И в среду была пустота

51 час до трагедии

Поезд затормозил задолго до прибытия на станцию и плавно подплывал к платформе, издавая протяжный скрип. Когда он затих, стук колёс сменился свистом, который подсказывал пассажирам, что они остановились на очередной захолустной станции на пути в блистательную Столицу. Никого данный факт не заинтересовал. Из поезда вышел один человек, да и тот — инспектор, о чём издалека сигнализировали его сияющие голубые одежды. Посеревший от времени камень платформы на фоне его плаща казался ещё более невзрачным, тусклым и затхлым.

Поправив капюшон, служака двинулся к вокзалу — когда–то шедевру модернизма, случайно затесавшемуся среди покосившихся деревянных домиков. Его построили во времена, когда Империя лоббировала «реновацию» — теперь же громоздкое здание освещало путникам дорогу, подобно маяку посреди бурного океана, напоминая, что впереди людей ждёт настоящая цивилизация. Страшное же — оно здесь и скоро останется позади.

На большом пне, где уже появилась трещина, сидел станционный смотритель — Валерий Юлианович. Он опирался на ружьё, которое не выпускал из рук ни на секунду, и наблюдал за пришельцем исподлобья, из–за чего его лицо окончательно скрадывалось в причудливую тень, расползающуюся от носа. Редкая борода, запутавшаяся и жёсткая, делала старика похожим на карикатурного лесного духа. Вот он, наш герой, разжёвывает табак, давно потерявший свой насыщенный вкус.

Когда инспектор подошёл к смотрителю, Юлианыч поднялся со своего места и отсалютовал как полагается; юноша протянул правую руку в перчатке, замотанную до самого локтя, однако, не получив ожидаемой реакции, спрятал её за спину. Смотритель красноречиво подождал, когда гость представится:

— Инспектор Маттей Дендрич — к вашим услугам, — пришелец поклонился, — Валерий Юнианович, пройдёмте со мной. — старик остался сидеть на месте, даже когда его новый знакомый развернулся на каблуках в полной уверенности, что за ним последуют. — Похоже, мы не совсем понимаем друг друга. Пожалуйста, проинспектируйте поезд как можно скорее — мы и так опаздываем.

— Вы же инспектор — вы и инспектируйте, — отозвался Юлианыч, продолжая медленно, как травоядное животное, двигать челюстями; когда дело было кончено, он выплюнул комок в стоящее рядом ведро. Звук получился такой звонкий, что разнёсся по округе, и собаки, спящие за вокзалом, залаяли. Маттей поморщился, отводя лицо. — Шуток вы не понимаете.

— Вы правы, не понимаю, — инспектор улыбнулся, обнажая белоснежные зубы. Кажется, они светились в утреннем полумраке. — Всё же позвольте мне вас снова поторопить. Дело срочное.

Дорожный смотритель кивнул и пошёл к голове поезда, поскрипывая старыми ботинками. Сопровождающий учтиво последовал за ним, цокая по плитке каблуками.

В первом вагоне их встретил знакомый Валерию запах сигарет, смешанный с женскими духами; в просторном салоне сидели люди. Когда старик проходил мимо, один из пассажиров, тоже пожилой человек, кутавшийся в синий плащ смотрителя, почтительно склонил перед ним голову и натянул дежурную улыбку; странная пара белобрысых молодых людей напряглась, прижимаясь друг к другу; дети смотрели вслед непонятному субъекту, а взрослые наоборот — отводили взгляд.

Во втором, третьем и четвёртом вагоне ситуация повторилась. Пятый оказался пустым — в шестом, наконец, показалось мясо. Маттей провёл смотрителя сквозь ряды холодильников, в которых хранились отдельно тела и головы. Юлианыч иногда останавливался, чтобы взглянуть на них — вот и сейчас он решил уделить особое внимание мраморной ручке, кокетливо торчащей из приоткрытой дверцы. Один ноготь у неё был сломан, под остальными забилась грязь. Запястья было таким тоненьким, что бирка казалась громаднее него. Валерий подошёл поближе, посмотрел дату упаковки и причину смерти: «Н.Л., 01.06.1ХХХ, задохнулась». Затем он прошёлся вдоль стройных рядов оборудования, гудящего на все лады. Инспектором вёл его с уверенностью экскурсовода, указывая то на один ряд холодильников, то на другой.

— Вы закончили, Валерий Юлианович? — поинтересовался учтиво Маттей, остановившись у дверей в противоположной части вагона. Когда старик кивнул, они вместе пошли дальше.

Седьмой и восьмой вагон ничем друг от друга не отличались, кроме количества камер, поставленных друг на друга; в девятом их ждали новые пассажиры.

Едва открылась автоматическая дверь, Валерий крепко зажмурился, оттягивая миг встречи с тем, чего боялся сам. Такие места звались сторожами не иначе как «питомники», ведь в них перевозили Сородичей — тех несчастных, чья плоть срослась неправильно.

Маттей не впечатлялся, безмолвно, как тень, скользя впереди смотрителя. Его светлые одеяния не давали забыть, что даже в кромешной темноте остаётся капелька света. Пройдя до середины выгона, инспектор развернулся к сопровождаемому:

— С вашего позволения, я вернусь к пассажирам. Был рад познакомиться, Валерий Юлианович, — мужчина раскланялся, прежде чем двинуться обратно — в тёплое лоно кабины, полной настоящих людей. Юлианычу же был один маршрут — вперёд, продираться сквозь причудливые куски мяса, по ошибке сросшиеся как гуманоиды.

Работа сторожа — добраться до хвоста поезда и нажать на кнопку, позволяя двинуться дальше; это будет означать, что всё в порядке. Но с тех пор, как Валерий заступил на службу, он понял только то, что мир давно сошёл с ума и порядок, знакомый ему с детства, не имеет никакого отношения к порядку реальному.

Окна последнего вагона, как водится, запломбировали, и освещался он только диодной лентой, висящей под потолком. Её слабого света не хватало, чтобы понять, как выглядят Сородичи, прикованные к своим местам; свет слепил их, заставляя шипеть, перешёптываться, всхлипывать. Они ощущали страх — точно такой же, какой вёл старика, оказавшегося один на один с неизведанным и непонятным ему.

Большая красная кнопка светилась в темноте, требуя к себе особого внимания; её поглаживала сухая девичья ладонь. Когда смотритель подошёл поближе, то заметил, что она вполне обыкновенная — только светло–розовый лак на ногтях потрескался, обнажая прилипшие к плоти комья земли. Стоило смотрителю подойти поближе, как рука схватила его за грудки.

— Ишь ты, какая наглая, — Юлианыч усмехнулся. — Давненько таких не видел.

Существо подалось навстречу, показывая своё лицо — бугристую костяную маску, усеянную десятками маленьких глаз, сквозь которые можно разглядеть причудливую систему пульсирующих и набухающих сосудов. Зная, что за ней наблюдают, особа слегка склонила голову на бок. Рукой, на котором красовались восемь пальцев–иголочек, она указала на запястье левой руки: её сковывал браслет... Нет, не браслет, наручник. Под ним расползалась красная полоса крови.

Оглядевшись, не заметил ли кто, Валерий осторожно взял руку незнакомки в свою. Он знал, насколько это может быть опасно, но не чувствовал никакой угрозы; его бессловесно просили о помощи. И помочь было его долгом.

Когда инспекция окончилась, старик вышел из поезда. Он наблюдал, как махина отдаляется, растворяясь в утренней дымке, и только свист механизмов, шорох и стук колёс издалека ещё напоминали о том, что в деревеньку заглянули новые люди. Спустя полчаса смотритель, убедившись, что ни один Сородич не вырвался, пошёл обратно к вокзалу, который давно стал его домом.

49 часов до трагедии

Смотритель давно не появлялся в своей сторожке, предпочитая спать прямо на вокзале. Местные сюда не приходили, им без надобности выбираться с окраины, чужие практически не забирались — красота! Постоянными соратниками Валерия стали тишина и покой — что ещё надо в столь почтенном возрасте?

Просторный холл вокзала, украшенный мозаикой с пола до потолка, встретил самозванного хозяина скрипом половиц и пением ветра под крышей. Давно пора заняться починкой здания, но сам старик давно уже не в силах, а просить особо и некого: деревенька последовательно вымирала, превращаясь в придаток к станции–призраку, каких на теле Родины красовалось достаточно много.

Под арочным сводом разнеслось протяжное эхо — это собаки, привлечённые теплом, делали подкоп у ветхой западной стены и пробирались в жилище Юлианыча; сторож подошёл к колонне, где висели на манер колоколов несколько банок, и постучал по ним. Псины заскулили и засуетились, как бы вылезти обратно через скромную нору.

И так — каждый день.

Каждый проклятый день Юлианыча был похож на предыдущий: с утра он обходил вокзал, затем завтракал в бывшей кассовой зоне, слушая новости по «Первому Социалистическому», после гулял по округе до самого вечера. Раз в два дня приходил поезд, который необходимо проинспектировать, раз в неделю откуда–то материализовывались городские детишки, заблудившиеся в лесу или просящие проводить их до старой часовни. Проводить — это всегда пожалуйста! Но с момента визита предыдущих гостей минуло уже три недели и надежда, что вот–вот заглянут новые собеседники, таяла на глазах.

В описанный день Валерию нездоровилось — сказывалось приближение осени: ломило кости, в голове сгущался туман, опьяняла цветущая вигилька... Лучше бы её вообще не открыли, думал смотритель, тогда вообще всё можно было бы списывать на старую–добрую старость.

Впав в странную апатию, свойственную его возрасту, Юлианыч покрутил ручку радио, ни на что особо не надеясь. Шипящий диктор с «Первого Социалистического» сообщил: «Прошёл двести пятьдесят шестой подпольный съезд Народного совета. На нём обсудили...» Спустя полминуты шипения его перебил звонкий девичий голосок с «Музыкальной революции»: «Ах, если бы умчаться!.. Ах, если бы умчаться!.. Умчаться бы на крайний север, где звёздам легко загораться!..» С этими словами радио продолжило выплёвывать помехи, перемежая их отдельными словами: «Роман. Евгений. Георгий. Георгин. Надувная лодка. Суперпродложение. Южный фронт». Постучав по корпусу радио как следует, старик не добился внятного эффекта, продолжив слушать монотонное перечисление несвязанных слов. Он подозревал, что попал на так называемое «радио последнего дня», но ни таинственная находка, ни «последний день» его не интересовали — только то, что там с двести пятьдесят шестым подпольным съездом Народного совета.

В коридоре послышалось шуршание и звон: это банка, висящая на растяжке, внезапно покатилась по коридору. Валерий тут же схватил ружьё, проверил, что оно заряжено боевыми, и прижался к дверному косяку, по–армейски осторожно выглянув в холл. Там, смачно ругаясь, его ждал нежданный посетитель: молодой человек с густыми каштановыми волосами, далеко посаженными глазами и круглым лицом, покрытым редким юношеским пушком. Заметив, что за ним наблюдают, незнакомец вскинул руки, закричав на весь вокзал:

— Ёшкин–матрёшкин!.. Я всё расскажу! Всё–всё, клянусь! Э–э... даже то, что не знаю — всё расскажу!

Юлианыч повесил ружьё за спину и вышел в зал. Он погладил бороду, задумавшись на мгновение. Теперь смотритель видел, кто к нему забрался — городской мальчишка, ни на секунду не выпускающий из рук телефон. Даже вскинув руки, чтобы сдаться неизвестной опасности, он продолжал сжимать маленькую коробочку, обвешанную брелоками, как талисманами.

— Десять лет не слышал, чтобы кто–то так ругался. «Ёшкин–матрёшкин»! Скажешь тоже, — старик опёрся на дверной косяк. — Ты кто такой будешь?

— Лёня Бобров, — промямлил мальчишка, — вообще–то Леонард Прокопьевич Бобров, если хотите знать. Имя выбирала мама, я тут ни при чём! Что вы так на меня смотрите? Ну да, вымазался я, пока по долам и весям скакал. С кем не бывает. Дороги–то у вас нет!

— Во–первых, руки опусти, Лёня. Во–вторых — сколько тебе лет? — после этих слов смотрителя Лёня медленно опустил руки, разблокировал телефон и уставился в него, как будто это имело какой–то смысл:

— Двадцать семь мне, — задумчиво отрапортовал мужчина в теле мальчишки. — Я сейчас вам паспорт покажу, если что.

— Молодо выглядишь, — Юлианыч присел на одну из лавок, и Лёня так же. — Паспорт нужно с собой бумажный носить.

— Началось!.. — гость закатил глаза, заблокировал телефон и спрятал его во внутренний карман куртки. — Послушай, дед, ты вообще кто такой? Я станционного смотрителя ищу, который к часовне водит. Знаешь такого?

— Знаю, — «дед» усмехнулся, — он перед тобой.

Лёня многозначительно кивнул, раздумывая, что ему делать с полученной информацией. Валерий же, продолжая потешаться, обратился к нему, не давая и слова вставить:

— Как же ты планировал рассказать того, чего не знаешь?

— Так я придумаю! — ответили ему. — Слушай, ты зачем пушку на меня наставил?

— Какая это тебе пушка! Это «СИ–70», — сторож печально вздохнул. — Ты в армии не служил, малёк?

— Не служил, ваша честь, — кивнул Лёня. — Но если ты обещаешь меня не убивать и к часовне сопроводить — я хоть завтра в добровольцы запишусь!

— Ты уж постарайся, поутруждай себя. Не так уж и плохо в армии.

— Это мы ещё посмотрим. Вот в «Новом журнале» пишут... — судя по самодовольному виду Боброва, он собирался прочитать лекцию, скомпилировав мнение десяти топовых обозревателей этого своего «Журнала». Юлианыч перебил его:

— Что за «Новая портянка» такая? Ты б лучше настоящую журналистику послушал, как раньше! Вот, например, «Первый Социалистический» есть, — старик понял, что его слова ни к чему хорошему не приведут, и махнул на Лёню рукой. — Да что вас, молодых, учить — только портить. Сами с усами.

— Верно, — мальчишка нахмурился, стараясь придать своему виду претенциозную уверенность. — Так ты, значит, Валер Юлианыч. У меня к тебе вопрос. Ты как понял, что я в часовню иду?

— Факты сопоставил. Потом ты сам сказал, — достав из внутреннего кармана бушлата кисет, старик высыпал на ладонь немного табака и, понюхав его, тут же отправил в рот. Его юный знакомый поморщился, словно это ему выпала такая пытка, затем постарался как–то сгладить обстановку, улыбнувшись.

— Леонард Прокопьевич, — обратился смотритель, — не твои ли вещи стоят в углу?

— Мои. А что? — Лёня прищурился и моментально поменял выражение лица с деланно–дружелюбного на напряжённо–агрессивное. Оба посмотрели на гигантский рюкзак, из которого торчали изолированные провода, несколько бутылок из–под лимонада и пистолет. Валерий усмехнулся своим мыслями, после чего побрёл обратно в кассовую зону, где продолжало шуршать радио. Бобров кинулся за ним. — Да что не так с моими вещами?! И ты отведёшь меня или нет?

— Отведу, — крикнул сторож, чей голос эхом разнёсся под сводами вокзала, — только деньги вперёд.

— Зачем тебе в этой глуши деньги! — мальчишка издал звук раненого медведя. — Ла–адно, будут тебе деньги! Картой или кодом можно?

— Чем–чем?

— Картой. Кодом. Пф, действительно, и куда я попал. Дай угадаю: только наличкой! И банка в вашем захолустье тоже нет? — Лёня достал телефон и принялся тыкать в него, разыскивая ближайший банкомат. Всё без толку.

— Экий ты наблюдательный, — Юлианыч подкрутил радио, чтобы оно шуршало немного погромче. Гость продолжал возмущаться, размахивая руками:

— Славно, славно! И где же мне наличку взять? Схожу у белочек попрошу. У тех самых, которых ты пугаешь, развешивая повсюду банки!

— Собак пугаю. Белки здесь не бегают, — с назидательным смирением сообщил смотритель. Тогда мальчишка театрально вздохнул и показательно заломил руки:

— Смысл один — часовни мне не видать!

Валерий выглянул из кассовой зоны, наблюдая, как нелепо сбилась куртка незнакомца, когда тот съехал вниз по лавочке. Сейчас он напоминал воробья. В молодости сторожа таких называли «подстреленными», если не похуже. Сообщать об этом Валерий, однако, не стал:

— Чего ж это не видать? Пошли, провожу тебя. Через два дня поезд придёт, там наличку выменяешь.

Лёня мрачно хмыкнул:

— Так, а откуда у вас такие сведения, что я до послезавтра задержусь?

— От нас два пути — через лес, за компанию с волками, или на поезде. Ты какой выберешь?

— Убедил. Поезд так поезд, — Бобров вскочил на ноги, натянув куртку обратно. Теперь его лицо озаряла широкая улыбка. — Веди давай, старичок!

45 часов до трагедии

На долину опустился плотный туман. Когда Валерий вместе со своим новым знакомым выходили с вокзала, они заметили лишь очертания деревеньки; кое–где паслись, мерно пережёвывая траву, козы и коровы. Вдалеке заржала лошадь.

Из ближайшего дома, отворив ставни, выглянула соседка. Они со сторожем обменялись парой дежурных фраз: «Как ты, Юлианыч?» — «Живой!» — «И я живая». Посмеявшись, старики распрощались.

Тем временем Лёня закатил глаза, надеясь, что не будет таким, когда состарится, достал телефон и принялся снимать себя и окружающие сорняки, которые принимал за часть леса:

— Привет–привет! С вами ваш лучший друг Лёня и его новый приятель — какой–то стрёмный мужик из глуши! Мужика не покажу, он своего согласия не давал. Зато посмотрите на местные виды. Ва–а–ау! Здесь просто супер, вам придётся поверить мне на слово!

Дождавшись, пока Бобров наиграется, Юлианыч пошёл вперёд по узкой тропинке, которая вела в лес. Поначалу горизонт хорошо просматривался, то и дело встречались пни; вскоре вокзал и деревенька пропали в непроглядной серости. Путников окружил плотный массив деревьев, которые стояли так близко друг к другу, словно их изобразил художник, только приступающий к теме перспективы. Покуда смотритель и его гость шли, не было никаких сомнений, что за ними наблюдают, и Валерий знал, кто это был, но поклялся себе никогда никому о том не рассказывать; Лёня, в отличие от многих других путников, тоже это чувствовал.

— Жутковатое место, — поёжился Бобров. — Слушай, старый, а волки тут водятся? — дождавшись, пока сторож кивнёт, путник с самым напряжённым видом схватился за голову. — Класс! Ты же меня защитишь, да? Вижу, ты опять кивнул. Мне стало немного легче!

Чащи сменялись полянками; полянки — кругами из золы, что насыпали суеверные местные. Лёня, поняв, что чёрные полосы здесь не просто так, достал телефон и стал фотографировать.

— Не отвлекайся от дороги — волков проморгаешь, — посоветовал проводник и тихо добавил: «или чего похуже».

— Да куда уж хуже! Мистика какая–то начинается, — громко, чтобы слышал весь лес, деревня и, возможно, поезд в сутках езды от них, возмутился Бобров.

— Зачем ты в часовню идёшь, раз мистику не любишь? — заподозрил неладное Валерий. Он резко остановился, обернувшись к собеседнику. Теперь, стоя лицом к лицу с мальчишкой, он понял, что его смущало: тот не выглядел как турист. А туристов старожил повидал немало. Вкупе с гигантским рюкзаком, что перевешивал несчастного путешественника, создавалось ощущение мучительной недосказанности. — Что в поклаже у тебя, соколик?

— Не всё ли тебе равно, что у меня в «поклаже»? А, ладно! Я исследую... Как бы сказать... паранормальную активность! Мне сказали, что тут как раз такое место, чтобы что–нибудь этакое открыть!

— «Этакое», значит. Врёшь и не краснеешь, — Юлианыч резко развернулся лицом к лесу. Он знал, что тайное всегда становится явным — особенно когда подозрительный субъект заводит шарманку «как–я–могу–тебе–соврать». Под крики, неловкий смех и пыхтение от тяжести ноши эти двое продолжили свой путь.

42 часа до трагедии

Часовню строили в то же время, что и вокзал, поэтому она представляла собой маленькое, но высокое здание с выдающейся апсидой. Круглый купол венчал знак атома, а мозаики, уже изрядно осыпавшиеся без должного ухода, рассказывали историю физики как науки. Лёня не обратил на них никакого внимания — а ведь туристы обычно ради таких фото приходят! — и поспешил к воротам, запертым на гигантский амбарный замок. Поняв, что так просто они не поддадутся, мальчишка скинул с себя рюкзак, размял затёкшие мышцы и плюхнулся на землю, ожидая, что ему откроют.

Валерий достал связку ключей — по одному на каждое помещение в часовне и вокзале; пока он искал нужный, Бобров, уронив голову на сложенные руки, вопрошал:

— Часто, значит, сюда людей водишь? Много денег приносит такое хобби, наверное? Хотя зачем деньги в лесной глуши, а? В городе–то понятно, кружки какие–нибудь есть для пенсионеров, секции там. Тут? Пф, не знаю, не знаю. Так вот, ты сюда дней десять назад случайно девушку не водил?

— В моём–то возрасте, соколик? — поинтересовался сторож, чувствуя, как сердце пропускает удар. Вот именно: он водил — как быка водят за кольцо. Она вырывалась, кричала, сопротивлялась, но что ему было до того. Видела, что не стоит видеть, и поплатилась за это. Из размышлений Юлианыча вернуло к жизни саркастичное «Ха. Ха. Ха», сопровождаемое жидкими аплодисментами.

— Очень смешно, — Лёня громко втянул носом воздух. — Вспоминай давай. Встаёшь ты такой с кровати. Приходит девушка. Красивая девушка, такое уточнять надо. Блондинка. У неё рюкзак был точно такой же, как у меня. Я ищу её.

— Что с ней? — спросил сторож, зная ответ. Она пальцами цеплялась за эту самую дверь и случайно сломала один ноготь. Браслет так сильно впился ей в кожу, что оставил глубокую тёмно–розовую борозду, через которую выступили красные капли.

Борозду... На руке... Борозду...

— ..короче, пропала она, — закончил свой многословный рассказ, который Юлианыч пропустил мимо ушей, Лёня. Он смотрел на своего проводника глазами, полными искреннего переживания. Точно так же смотрела тогда и она. — Ты вспомнил чего–нибудь?

— Нет, не вспомнил, — покачал головой смотритель, после чего открыл амбарный замок. Тот грузно упал на пыльную дорожку, некогда мощёную, сейчас покрывшуюся толстым слоем грязи.

— Я подниму, — участливо сообщил Бобров. Он поднял замок, взвесил его в руке и продел через стальную петлю. — Внушительная штука. Такой и убить можно. Судя по её состоянию, ей кого–то и убили, — хотя молодец усмехался, Валерий не был счастлив услышать такие слова. — Чего ты напрягся, дед? Пошли давай.

— Что меня поражает в вашем поколении, так это панибратство, — пробурчал Юлианыч в бороду, спрятав ключи обратно во внутренний карман. В ответ он услышал лишь «Чего–чего? Не слышно тебя!», разносящееся под сводом купола старой часовни и многократно умножающееся в её тишине.

Внутри их ждал большой холл, разделённый колоннами на восемь пределов. Каждый из них украшала мозаика в голубых, бордовых или жёлтых тонах; на дальней стене, наиболее хорошо сохранившейся, проглядывали очертания трёх массивных фигур в окружении маленьких поклоняющихся людей. Лёня ходил вокруг, фотографируя себя и мозаики да приговаривая: «Круто! Очень круто!». Любопытство завело его к массивной железной двери, ведущей в западную часть часовни. Такая же стояла и в восточной — но там за покосившимися полотнищами можно было разглядеть хранящийся садовый инвентарь, никакого интереса для молодого человека не представляющий.

Безуспешно подёргав ручку, Бобров отошёл на несколько шагов и сфотографировал артефакт уходящей эпохи. Он вернулся к своим вещам, оставленным прямо в центре грандиозной залы, и снова осмотрелся. Его честной реакцией было совершенно простое «ва–а–ау», которое у старика отчего–то вызывало усиленное раздражение.

— Что, экскурсии не будет? — спросил «турист», хлопая длинными ресницами, точно младенец, ожидающий внимания матери.

— Часовня древнее меня, — глубокомысленно начал старик. — Это всё, что о ней нужно знать. Когда я приехал, её уже не использовали по назначению. Так, хранили инвентарь, прятались от волков. Был у нас охотник такой, Никита Юрьич, он хотел её под перевалочный пункт переоборудовать. Не сложилось, нарисовались власти и давай — культурное наследие то, культурное наследие сё. Потом и Никита Юрьич, пусть ему там хорошо будет, помер. Вот и стоит здание неприкаянное.

— У тебя поэтический склад ума, папаша, — Лёня поёжился, — слово «неприкаянный» отлично подходит. Здесь энергетика какая–то... тяжёлая.

— Какая такая энергетика? — Валерий достал кисет и закинул в рот очередной ком табака. Бобров продолжил делать пассы руками, приговаривая:

— Энергетика — типа... атмосфера, да.

— Так бы и сказал — атмосфера. Энергетика, сынок, это про другое, — провожающий достал из своей скромной поклажи складной стул, разложил его и принялся ждать, пока юный натуралист сделает то, зачем пришёл.

— Я не буду оправдываться. Сказал как сказал! — огрызнулся Лёня и зарылся в свои вещи. Оттуда он достал несколько приборов разного размера, сцепленных между собой проводами, и стал раскладывать в разных углах часовни. Старик некоторое время безучастно наблюдал за этим, однако не выдержал, когда Бобров подошёл к запертой двери:

— Это ещё что, разорви тебя Матерь, такое?

— Я ж говорил: замеры паранормальщины делаю, — мальчишка тут же бросил провода на землю, словно его застукали за чем–то постыдным. — Послушай, Валер Юлианыч! Мои исследования касаются, ну, типа... Той Стороны... или, короче, не важно чего. Ты можешь идти, а я тут пока пооткисаю, идёт?

— Не идёт, — воспротивился смотритель. — Сколько времени тебе нужно?

— Часов сорок... — стушевался Лёня.

— Будешь столько времени на приборы глазеть? — натуралист угукнул, чем ещё больше разозлил Юлианыча. — Ты за кого меня принимаешь? Они ж не работают!

— Как!? — поначалу Бобров изобразил искреннее изумление, а затем, поняв, что его раскусили, стал жевать губы. Когда он решился вновь заговорить, то голос его стал тихим и забитым. — Нет, они работают. Просто с переменным успехом. Блин, Валер Юлианыч, да поверьте же мне наконец! Юля говорила, что всё так и должно быть!

— Кто такая Юля? Подружка твоя?

— Да. Она пропала здесь. Перестала выходить на связь десять дней назад, — Бобров поднял взгляд на старика. — Скажи, что ты тут ни при чём...

— Ты прав, ни при чём, — Юлианыч погладил бороду, раздумывая, как ему поступить. — Оставаться здесь ночью опасно. Кругом дикие звери, к тому же ты сам не знаешь, что может пойти не так. Давай оставим твои приборы и вернёмся на станцию. Утром посмотрим, работают они или нет.

— Работают! И я никуда от них не отойду! — упёрся Лёня. — Вдруг Юля вернётся или я узнаю, что с ней случилось! Одно из двух.

— Упёртый ты через чур, — усмехнулся в бороду провожатый, — будь по–твоему. Учти, я предупреждал тебя, что будет опасно. Запирать тебя не стану — с тобой посижу. Интересно, что ты сделать с гнилыми железками пытаешься.

— Правда? Ты останетешься здесь, со мной? Несмотря на наши разногласия, Валер Юлианыч, я рад это слышать! Как будто папа вернулся, вот такое ощущение, — Бобров прижался к западной двери спиной и съехал по ней, задевая замок, который жалобно скрипнул, чем напугал натуралиста. Лёня выглядел так, словно нечто паранормальное уже случилось.

— Костёр надо развести, — Валерий выплюнул табак прямо на пол часовни, которая по праву считалась историческим наследием. Мальчишка вновь поморщился, с трудом сдерживаясь, чтобы не рассориться окончательно, и вместо этого поделился оптимизмом:

— Да не–е–ет, вряд ли будет настолько холодно.

40 часов до трагедии

Выспренное «капец!» Боброва разнеслось под сводами часовни. Он ходил кругами, потирая запястья. На одном из них красовался браслет — точно такой же, как на руке той девушки. Она пыталась сопротивляться, хватаясь за камни, и под её ногтями оставались комья земли. Но всё это — дело минувших дней, сейчас же Валерий был вынужден сидеть с мальчишкой–переростком, который не знал, что в средней полосе может быть холодно. Об этом он, собственно, и сообщил во всеуслышание:

— Холодно, блин!

— Мысленными «блинами» не согреешься. Повторяю, костёр нужен, — Юлианыч выплюнул очередной ком, потерявший вкус, цвет и запах табака. — Иди, пособирай пока хворост, палки, всё, что горит.

— Погоди, дед, ты чего, на смерть меня отправляешь?! С волками я что делать буду?

Постучав по карманам бушлата, сторож достал две вещи, о чём тут же сообщил Лёне:

— Держи. Вот фонарик и ультразвуковой отпугиватель. Пользоваться мгновенно научишься, раз с техникой на короткой ноге.

Бобров помялся, но вещи взял, после чего выскользнул из часовни. Снова стало так тихо, словно никого там и не было; лишь смотритель слушал собственное дыхание, тяжёлое и мерное. Он то сжимал пальцы в кулак, то снова разжимал их. Ему всё казалось, что в его руках снова эти белобрысые волосы струятся, как вода, выскальзывая. Девушка кричит — и даже взирающие с фресок позабытые создатели человечества не отвечают на её мольбы.

38 часов до трагедии

Когда Лёня вернулся, он выглядел изрядно уставшим. В одной руке посыльный сжимал большой пакет, полный веток и прочего скарба, а в другой — отпугиватель. Фонарика при нём не было. Мальчишка молча подошёл к своему рюкзаку и принялся копаться в нём, оставив скромную ношу старику, который на знакомом ему месте принялся разводить костёр. Обоюдное молчание прервалось, когда Валерий услышал щелчок у себя над ухом. Старик, не меняя выражения, сделал замечание:

— Ты с предохранителя не снял.

Ещё один щелчок.

— Давай покажу, как надо, — Лёня не успел понять, что произошло, но старик с проворностью бывалого вояки ударил его по запястью и отобрал пистолет. — Чай не в игрушки играешь! — теперь дуло пистолета смотрело прямо на горе–стрелка.

Лёня медленно поднял руки. Лицо его превратилось в неподвижную маску непонимания. В мыслях он наверняка повторял: «Это сон. Это сон. Это сон...»

— Я... Я нашёл руку... — запинаясь, попытался объяснится Бобров. — Это ведь вы сделали, да? Убили Юлю?..

— Какую руку? Покажи её. Не удивлюсь, если ты принял за неё ветку, — смотритель спрятал пистолет к себе в бушлат и подтянул поближе ружьё, вернувшись к кострищу. — Скажешь тоже.

— Э–это правда рука! Я тебе не лгу, дед, ты чего!..

— Сколько раз за этот день ты мне «не лгал», а? — Юлианыч даже не думал поддаваться на очевидную провокацию и продолжал наблюдать за цирком. Он краем глаза заметил шевеление у запертой двери, что за спиной Лёни — и рефлекторно сглотнул горькую слюну.

— Твоя взяла, — Бобров фыркнул, неохотно признавая поражение. Он заметил, как переменилось лицо старика, и взглядом проследил за ним; повернув голову, мальчишка увидел ту самую западную дверь и почти разочарованно вздохнул. — Что ты там увидел — замок?! Я его не трогал, честно–честно! Понимаю, что ты мне не веришь...

— Покажи уже руку, — настоял провожатый, присаживаясь на свой складной стул. Валерий выглядел слегка более напряжённым, чем обычно, ведь в ушах стоял последний крик этой «Юлии».

Лёня подошёл к пакету с ветками и поискал там «руку»; когда он нашёл искомое, то замешкался, сомневаясь в своих обвинениях, и всё же поднёс её обвинителю, как собака хозяину приносит тапки:

— Вот.

Сторож вздохнул и взял из обмякших пальцев предмет, едва напоминающий чью–то руку. Уж в этом–то Валерий был эксперт — в костях: сколько собак выдрессировал, а сколько отогнал!.. Но Лёня не был собакой и ждать не любил, поэтому пришлось ему ответить:

— И правда кость. Ну, умница! Только невозможно вот так понять, кому она принадлежала — следы зубов видишь? Погрызли её.

— А–а, — глубокомысленно протянул начинающий паранормальный эксперт.

— Головой подумай, Лёня: выгодно ли было бы мне здесь кого–то убивать? Поезда, вокзал да часовня — всё, что у меня есть. Ещё вы, туристы — всё. Повторяю, всё! — старожил постучал обломком кости по голове, за что удостоился шипящего шёпота: «Ну и жуть...» — Пищу к размышлению я тебе дал, дальше сам как–то справишься.

Покивав, Бобров попытался забрать кость из цепких пальцев смотрителя, но тот схватил его за запястье:

— Жаль мне Юльку твою, искренне жаль. Только ни вернуть тебе её, ни помочь распутать это дело я не могу. Хочешь — зови милицию, я им скажу то же, что и тебе.

После этого пальцы разжались, и Лёня забрал кость. Он положил её ни куда бы то ни было, а сразу во внутренний карман куртки:

— Прости, дед, что наехал. Больше не повторится.

— Ты уж постарайся, добрый молодец, — погладив бороду, Юлианыч кивнул своим мыслям. Он помнил, что они с пропавшей тоже сидели вот так — только она всё же уговорила его уйти.

На следующее утро смотритель её не обнаружил.

34 часа до трагедии

Солнце в этих местах быстро укрывалось за горами, поэтому ночь наступала рано. Вскорости после того, как путники зашли в часовню, долину накрыла тень. Густой туман никуда не ушёл — и лес стал по–настоящему жутким.

В самой часовне разгорался огонь, копотью оседая на и без того видавших виды мозаиках; серый цвет дополнял проплешины в сюжете, пожирая детали и стирая их из народной памяти. Уже было не различить, что за великаны там изображены и почему люди им поклоняются.

Лёня, уставший гулять по кругу в ожидании чуда какого–нибудь, изредка разговаривал со своим суровым проводником. В остальном он просто вертел ручки у приборов, приговаривая: «Блин! Зараза! Машу–в–кашу! Твоего ж!..» Устав от однообразных занятий, он продолжил разбирать гигантский рюкзак.

— Ты мне покажи, что ещё у тебя есть, милок. Смогу подсказать, в технике я не дурак, — попросил Юлианыч, который изо всех сил старался не задремать, что было совершенно не свойственно его возрасту: обычно старики жаловались на бессонницу.

— Да что ты поймёшь в паранормальных технологиях, дед — я сам в них ничего не понимаю, — вздыхал Лёня. Наконец, он расстелил лежак и достал банку пива. — Пить будешь?

— На работе не пью, — после этих слов воцарилась тишина. Подумав–подумав, Лёня нашёлся, как её разрушить:

— А–а! Тоже тема. Я б сам не пил, только скучно тут смертельно, — шмыгнув носом, мальчишка дёрнул банку за кольцо и поморщился от шипения, что разнеслось под сводами часовни. Мозаичные лики в танцующих языках пламени казались недовольными таким отношением со стороны гостей. Лёне было всё равно: он просто хотел выпить. Когда первая и вторая банка опустели, за ними последовали ещё несколько. Тогда у незваного гостя окончательно развязался язык. — Ра–а–аска–азывай. Служил где, Валер Юлианыч?

— Служил. На границе служил, когда ещё на пять лет призывали, — сторож втянул носом гарь и почувствовал, как щиплет лёгкие. Глаза тоже. По делом ему.

Следующий вопрос неуёмного спутника вытекал из предыдущего:

— Ну ты и древность! Какие войска?

— Стройбат, — Валерий не стеснялся своего призвания, но и не гордился им: стройка и стройка, чего бухтеть–то. Рассказывать о ней Лёне, правда, не спешил, слишком уж специфические обязанности у стройбата на границе.

— И палец там потерял? — Бобров продемонстрировал указательный палец правой руки. Очень уж хотелось ему показать, какой он внимательный — но старик не впечатлился:

— Не там. На лесопилке, где после армии работал.

— Занятно, — сделав ещё один глоток из банки, натуралист поставил её к остальным. Вид у мальчишки стал совсем расслабленный. Если бы кто хотел с ним что сделать — сделал бы, а тот и не заметил.

Провожатый решил, что пришло время разложить свой лежак. Смотреть в костёр, конечно, можно и сидя, но лёжа как–то удобнее и спокойнее, особенно когда сидел весь день, исполняя роль няньки. Едва Валерий удобно устроил старые кости, как тишина вновь сменилась вопросом:

— Чего в армии не остался, а?

Юлианыч пробурчал в бороду:

— Лёня, слушай сюда: язык у тебя больно длинный. Сам не спишь и мне не даёшь.

Такой ответ вполне удовлетворил не по возрасту большое любопытство и Бобров, обняв подушку, отвернулся к противоположной от костра стене:

— По–о–онял. Тогда всё, давай, покеда! Я на боковую.

— Давно пора, — резюмировал смотритель.

— Как скажешь, па–а–ап, — Лёня закряхтел, поворочался и спустя десять минут замолк. Если он и хотел задать ещё десяток вопросов, то решил проявить чудеса такта и милосердия к ушам слушающего.

30 часов до трагедии

Смотритель встретил её, эту Юлию, в лесу потерявшейся, но нисколько не растерянной; напротив, увидев незнакомого человека, она замахала руками, растянула губы в широкой, а главное искренней улыбке. Наскоро представившись, девушка попросила проводить её к часовне. Находить потерявшихся Юлианыч привык, видеть их такими счастливыми и собранными — нет, однако же сразу согласился. Вскоре они пришли на место. Расспросив старика обо всём и немножко больше, путница разложила свои приборы напротив каждого угла и встала аккурат в образовавшемся кругу.

— Что ты пытаешься тут найти? — спросил её провожатый.

— Правду! — засмеялась она. — Я мечтаю найти правду.

— Кто тебе сказал, что правда тут? — наивность девушки умиляла Валерия. Вскоре он понял, что наивностью назвал глупость:

— Сейчас в Сети активно форсят, что Та Сторона — не какая–то метафора смерти, прямо реальное место. И, конечно, есть особые точки в пространстве, где с ней можно соприкоснуться. Я решила проверить легенду и доказать, что она — чушь собачья!

— Ты уж определись: легенда всё ж или чушь собачья. В легендах иногда правды есть во–от столько, — сторож соединил указательный палец, на котором не было фаланги, и большой. Сначала Юлия растерялась, когда поняла — по часовне разлился смех:

— Да, вы правы. Что–то я заговариваться стала. Отдохнуть бы.

К его удивлению, увлечённая фанатка паранормальщины, так и не уточнившая, что значит «форситься», начала копаться в вещах в поисках лежака.

— Здесь, милочка, ты спать не будешь. Тёмное место это. Страшное.

— Вы про волков, что ли? Людей надо бояться, не волков, — Юлия продемонстрировала отпугиватель. Проверив, что он работает, она положила его на землю рядом с собой. — Или я чего–то не знаю?

— Определённо не знаешь, — Юлианыч кивнул своим мыслям. — Впрочем, воля твоя. Я вернусь утром, проведаю тебя, принесу чай и отведу обратно.

— Прекрасный план! — самопровозглашённая исследовательница активно закивала. — Заодно рассчитаемся. До завтра!

Валерий был уверен, что дошёл до «дома», попил чаю, поймав «Первый Социалистический», и лёг спать. Когда он вернулся, то сразу понял — что–то тут не так...

Сон–воспоминание прервался голосом Юлии: она тихонько шептала себе под нос слова задом наперёд, и нужно было приложить усилия, чтобы расслышать их: «Ончукс енм, хи идевирп, еигурд и тудуб, екяам мотэ ан яашвапорп, яавреп ым, илижулсаз, тюапутсоп кат отк, есв, алижулсаз, онченок? Алижулсаз отэ евзар ым». Звуки разносились под сводами, подобно заклинанию из полузабытых местных легенд, как топот оленей, которые здесь почитались в качестве сакральных животных. Они то усиливались, то затихали, смешиваясь с нарастающим шумом снаружи. Сначала Юлианычу казалось, что он слышит шелест шин по гравийке — но нет. Что–то приближалось к людям, стараясь быть замеченным.

Когда смотрителя глаза привыкли к темноте, он стал рассматривать мозаику; она шевелилась, ясно давая понять, что сонный морок не отпускает несчастного. Как бы он ни старался моргнуть — не мог, и со временем мелкие танцующие перед глазами пятнышки превратились в сонм неизвестных, но величественных фигур, окруживших молодую девушку. Её потрёпанная одежда красноречиво свидетельствовала о том, что охотник, играясь, долго волочил жертву по земле; грязь под её ногтями смешалась с кровью, капающей прямо на лицо сновидца.

Когда Юлия поняла, что на неё смотрят, то перестала шептать — она открыла рот в безмолвном крике, который так и не родился в её лёгких, разрываемых белыми руками. Эти руки вылезли из мясного нутра, а за ними и продолговатое туловище; только голова никак не могла пролезть сквозь врата рёбер. Тогда чудовище залезло обратно, стремясь разорвать горло и забрать себе её голову. Волосы сыпались с девушки клоками, а кости черепа расходились, поскрипывая, пока не образовали клетку — сквозь неё на Юлианыча посмотрели десятки знакомых глаз.

Когда чудовище приобрело знакомую форму, оно подъело остатки кожи, и ошмётки полетели прямо на спящих. Лёня только перевернулся на другой бок; старик, как ни старался, не смог издать ни звука — он вынужден наблюдать из своего тела, как из тюрьмы, за последними мгновениями той, что оставил в часовне на произвол судьбы. Если бы судьба, конечно, существовала...

Когда Валерий моргает — сразу проваливается в темноту; из неё выводит отчаянный крик Лёни:

— Это ещё что, вашу ж кашу, такое?!

Юлианыч с прытью, несвойственной старикам, вскакивает на ноги и устремляет взгляд на купол, где растекается свежее бордовое пятно. Бобров мечется по всей часовне, фотографируя его со всех сторон, при этом распихивая ботинками драгоценные приборы. Все они безмолвствуют.

— Нам надо бежать! Определённо надо бежать! — причитал мальчишка. — Выведи меня отсюда, прошу! Я никому, никому не расскажу, клянусь!

— С чего ты... — смотритель замолчал, когда скрипнула дверь. Они с Бобровым одновременно обернулись, чтобы посмотреть, не вошёл ли кто, и замерли, как гипсовые фигуры. Медленно поднявшись, Валерий взял лежащую рядом винтовку и медленно побрёл к выходу, где его, судя по длинной тени, уже ждали. Он всего на минуту обратился к Лёне. — Жди здесь. Если я не вернусь через десять минут — беги на северо–восток.

— У меня Сеть не ловит, где тут северо–восток?! — слова потонули в стуке крови, разносящемся в висках сторожа; он сделал пару шагов навстречу неизвестности, крепко зажмурившись и ожидая печального конца.

Однако никакого конца не случилось — напротив, Сородич, что ждала его в чаще леса, не выказывала никакой агрессии: она безмолвно парила расстоянии десяти сантиметров над землёй, напялив на себя вещи, которая украла у Юлии: юбку в складку, топ с одним рукавом и чулки. Её десятки глаз устремились на бывшего проводника.

Сородич сделала несколько шагов навстречу и протянула руки, точнее, одну руку — правая кисть у неё отсутствовала, — к своему избавителю.

— Хочешь назад, на Ту Сторону? — спросил Юлианыч. — Будет тебе Та Сторона. Я уведу мальчишку, потом вернусь к тебе. До тех пор — не высовывайся.

Закашлявшись, старик был готов вернуться внутрь часовни, как его огрели по голове, да ни чем–нибудь, а старым керосиновым фонарём. Последнее, что успел увидеть Юлианыч — красную жидкость, что плескалась на дне вместо керосина. Когда она вырвалась наружу, окатив нападавшего и жертву с ног до головы, оба почувствовали жжение. Бобров упал на землю и стал кататься по ней, визжа, как раненое животное; Сородич поспешила на помощь, но более собранный провожатый выставил руку вперёд, не давая ей приблизиться.

— Ты где его нашёл?.. Ты где его нашёл, я спрашиваю?! Ты спустился вниз?! — Валерий схватил Лёню за грудки, притягивая к себе. Он нависал над молодым человеком, не осознающим, что происходит, и полностью поддавшемуся панике; пощёчина, вторая и третья не позволили ему собраться с мыслями.

«Я умира–а–а–аю! — стонал Бобров, срываясь с крика на плач. — Убе–ей меня–я...»

Отряхнувшись, Юлианыч подошёл к осколкам фонаря и попробовал их соединить вместе. Красная жидкость не впитывалась, она образовывала из окружающей материи фигурки, которые, вопреки законам физики, тянулись вверх и к теплу ещё живых.

— Этот фонарь... Этот фонарь, Лёня... Я жизнь свою положил, чтобы этот фонарь защитить! Чтобы вот такие вот, которых вы, городские, не должны видеть, возвращались, куда им следует! — Валерий указал на Сородича. Она скрестила руки на груди, не решаясь сделать очередной шаг навстречу людям. — Теперь поздно... Поздно, поздно, поздно!

— Что со мной будет?! Что с нами будет? — истерика Боброва не прекращалась. Он попытался отнять руку от лица, что вышло у него с трудом: кожа, облитая красным веществом, слиплась, образовав перепонку. — Твою ж... Что... Что со мной такое?!

— Балда ты и балдой останешься! — махнул рукой Юлианыч. Он снял куртку и накинул на Лёню, к которому прикасался теперь исключительно через ткань. Мальчишка широко расставил пальцы на руках и конечности, из–за чего выглядел комично; стоило его коже соприкоснуться, как она мгновенно прилипала, преобразовывая конечности во что–то совсем иное. Несчастный упёр взгляд в Сородича перед ним — и тут же опустил его:

— Эт–то ещё что такое?.. Юля?!

— Больше нет. Она слиплась с кем–то иным. Путь для таких уродцев — только на Ту Сторону, но фонарь, который мог бы её проводить, ты разбил, — сторож сплюнул горькую слюну, попав в Лёню, которому уже было всё равно. Юлианыч сел на землю у ног своего молодого попутчика. — Предлагаю вернуться на станцию. Здесь больше нечего ловить. Поезд придёт — тогда и станет ясно, что нам делать.

15 часов до трагедии

Юлианыч засыпал, моргая, и просыпался, когда алый минерал, называемый Кровью Матери, проникал в его клетки и устраивал пожар под кожей. Но старик не мог дать слабину перед своим молодым спутником — тому было ещё хуже.

Лёня стоял посреди залы, раздевшись по пояс, и наблюдал, как то, что он считал инфекцией, расползалось по его телу, подобно червям, спрятавшимся в мясном нутре. Когда Бобров чувствовал, что засыпает, то прикусывал себе губу до крови или соединял пальцы, мучительно разрывая образовавшуюся перепонку и тем самым отрезвляя себя.

Они договорились, что придумают, как им поступить в сложившейся ситуации. Только Валерий знал, что дело — капут, ничего тут не попишешь; просто собирался с мыслями, чтобы донести то же самое до Лёни. Тот надежды вроде не терял, изредка даже улыбался своей новой–старой подружке — Сородичу, сидящей напротив него на большой коробке с консервами–лечо и играющей с йо–йо. Катушка то скользила вниз, то взмывала обратно вверх. Звук разрезал тишину невыносимым зудением, которое вызывало в мозгу странную щекотку.

Неужели начинается?..

8 часов до трагедии

Время пришло, подсказывал Юлианычу внутренний голос. Смотритель медленно побрёл в залу, сцепив руки в замок — зная, что те слипнутся, не оставив ему выбора. Лёня продолжал стоять недвижимо, однако, увидев старика, его лицо преобразила искренняя улыбка, какая бывает у утопающего, увидевшего, наконец, соломинку.

Если бы Валерий и был соломинкой — то сломавшейся:

— Вот и всё, Лёня. Нечего больше охранять. Раньше я стерёг мир от зла — а теперь зло внутри нас самих.

Шмыгнув носом и сдержав очередной скулёж, пострадавший чуть наклонил голову к своему провожатому, тихим голосом спросив то, что его по–настоящему волновало:

— Да–а... Фигово. Но можно же что–то с этим сделать?

Бобров старался шевелить пальцами, по которым расползалась красная жидкость. Юлианыч усмехнулся его словам:

— Что? На лесопилку сходить?

— На лесопилку... То есть палец ты не просто так потерял?!

Новый смешок — ещё более безрадостный:

— Эх, Лёня! Иди уже. Потом обсудим. Если потом наступит...

— Валер Юлианыч... Я не пойду. Руки–ноги мне нужны ещё. Не знаю как... Я выживу. Вы обо мне не беспокойтесь.

— Вот и завыкал, наконец, — сторож откашлялся, тщательно скрывая следы крови на руках. — Есть один способ, о котором мне прошлый смотритель рассказывал. Придётся тебе, малец, потерпеть.

— Лишь бы без отрезания, — Лёня поднял голову к потолку. — Валер Юлианыч, всё расплывается...

— Какой ты впечатлительный, — Юлианыч занёс руку, чтобы похлопать товарища по несчастью по плечу — и не стал. Вместо этого он ушёл обратно в бывшую камеру хранения, сел на матрас и стал думать, сможет ли вернуть своему гостю надежду. Надежду, да... Исцелить он его не мог, даже если бы хотел пожертвовать собственной жизнью. Жизнью...

Мысль пролетела в голове со скоростью молнии. Схватив медицинские принадлежности из шкафа, Валерий порылся в них и нашёл полые иглы, а также длинный шнур. Ещё пару секунд назад он колебался, раздумывая, сколько стоит его жизнь — ведь как раз своей жизнью он и пожертвует, чтобы мальца спасти. Мальцу ведь жить и жить... при одном условии.

1 час до трагедии

Выглянув в коридор, Юлианыч заметил, что Лёня так и стоит, раскинув руки. Слёзы катятся по его лицу, оставляя на нём белёсые дорожки. Его кожа краснеет, потому что поднимается температура, и идёт пятнами — минерал прорастает внутри. Сородич подошла так близко, что едва не касалась своими глазами подбородка старого знакомого — то ли готовясь слиться с ним, то ли сочувствуя его горю.

— Вон пошла, пока чего не вышло!.. — зашумел сторож. Существо сделало пару шагов назад, плюхнулось обратно на ящик и стало наблюдать. Она что–то видела, чего не видел Валерий, но то уже не важно — смысл его нахождения здесь разбился вместе с лампой, и все оказались жертвами данного прискорбного обстоятельства.

— Не гоните её... Пожалуйста... Я теперь чувствую, что она говорит. Я слышу... — голос Лёни сорвался на истерической ноте, и отрезвило его только когда Юлианыч дёрнул его за плечо, затем накинул большую синюю куртку смотрителя, которая изрядно запылилась и полиняла. Она тёмным балахоном свисала с исхудавшего тела, бессильного в своём напряжении не шевелиться.

— Молодец, кого не надо — слышишь, кого надо — не слушаешь, — Валерий сел рядом с Сородичем, которая попыталась опустить то, что было головой, на его плечо; сторож отогнал её жестом. — Так вот, чтобы дебет с кредитом сошёлся — слушай сюда. Как прежде уже не будет, теперь ты не человек и не Сородич, не с Этой Стороны и не с Той. Ты чужой для всех. Придётся тебе прятаться, чтобы не сдали на опыты.

— Какие ещё опыты... — Лёня крепко зажмурился от того, что слёзы жгли ему глаза. — Пусть сдадут, лишь бы это закончилось...

— Закончится, я тебе обещаю, — Юлианыч закинул в рот очередную порцию табака и поднял тяжёлый взгляд на своего товарища по несчастью. — Плохую новость я тебе сказал, слушай хорошую: я перелью тебе свою кровь. Старожилы говорят, что это замедлит рост инфекции на годы.

— Я... — Лёня что–то хотел сказать, отказаться, предложить поразмышлять — и вместо всего прошептал: «Спасибо».

— Теперь вот что. Через несколько минут приедет поезд. Иди. Инспектор тебе всё расскажет. Смотри, чтобы никто не заподозрил ничего странного — иначе тебя ждёт участь хуже смерти.

Бобров прочистил горло, стараясь привести голос в порядок, и с усилием согнул руки в локтях, принимая более естественное для человека положение. Его мышцы затекли, усталость валила с ног — и всё же внутренний голос подсказывал, что надо делать, как ему велят. Здравый смысл действовал от обратного:

— Вы же шутите? Кхм, то есть не шутите, да?

— Да, да. Ступай!

Мальчишка, глотая слёзы, выбежал на улицу, где снова растопырил руки, надеясь, что никто не заметит.

Юлианыч, оставшись один, задрал рукав и свитер; по тонкой трубочке в небольшой пакет, подвешенный на пояс, стекала живая кровь. Сухие, тонкие вены старика лопнули, из–за чего на запястьях разлились сиреневые гематомы, напоминающие космос.

Откинувшись на спину, Валерий лёг на ящики, стараясь успокоить тарабанящее сердце. Сородич повернула к нему то, что было её лицом, и единственной рукой коснулась его сухой дрожащей руки. Устав сидеть, существо легло рядом; теперь они вместе наблюдали за тем, как качается под потолком на длинном проводе одинокая лампочка.

— Юленька, прости меня... — прошептал Валерий. — Если б я знал, то не оставил бы тебя одну.

«Мы прощаем тебя и завидуем тебе, — прозвучали десятки голосов, слившихся в один тоненький. — Ты уйдёшь на Ту Сторону, оставшись собой. Мы не знаем, как снова найти путь Туда...»

— Иди на Маяки, — из старческих губ вырвался кашель. — Иди на Свет...

«Видеть Эту Сторону — удел живых. Мы видим лишь материю, из которой Матерь слепила форму. Мы не видим идеи, которая стоит за материей. Всё стало таким абстрактным для нас... — Сородич наклонилась к лицу старика и коснулось тем, что похоже на нос, его губ. — Вот и нет тебя. Конец истории».

— Да... — предпринял последнее усилие старик. Его слабые руки достали смятый листок бумаги с рекомендациями по переливанию, написанными дрожащей рукой. — Теперь... я... вижу свет...

Лампочка заморгала, прежде чем погаснуть окончательно, погружая вокзал в полную темноту. До трагедии осталось восемь минут — поезд уже подъезжал к станции...