Хороший день

Глава 1

Утро среды ничем не выделялось средь других серых будней. По обычаю, ранний звонок будильника прервал тишину и заставил продрать слипшиеся глаза. Ещё десять минут ушло на попытки догнать ускользающий сон, но он таял быстро, как пар изо рта на лютом морозе. Горячей воды не было уже добрых несколько лет, и приходилось принимать холодный душ, но к этому он давно уж привык. Стандартный завтрак состоял из стакана киселя с тремя бутербродами. Последний бутерброд Иван доедал уже в коридоре, накидывая на плечи черный кожаный плащ. Внизу его ожидал служебный автомобиль, бестолковый подчиненный, прокуренный, как коптильня, салон и полчаса нудной дороги на работу, в Управление №9. Двери шумно захлопнулись за его спиной, пережеванная колбаса с хлебом провалились в нутро. Спешным шагом он спустился по лестнице и, отворив двери подъезда, оказался на улице. Прогорклый дым папирос тянулся с машины аж до крыльца. За рулем старенькой черной буханки сидел упитанный детина с крестьянским лицом и жадно пускал густой папиросный дым из открытого окна.

‒ Здоров, Петруха!‒ усевшись на переднее сиденье, поздоровался Иван.

‒ Доброе утро шеф,‒ ответил водитель.

‒ Давно ждешь?

‒ Минут десять, может,‒ почесал макушку Петруха и тут же добавил:‒ А может, и тридцать. Я-то не считал… Вот дядя-то мой, он у меня в Центральном Управлении служит…

‒ Ты уже рассказывал о дяде своем,‒ перебил водителя Иван.

‒ Наверное,‒ промычал Петруха,‒ всего-то не упомнишь.

‒ Ну, поехали тогда,‒ кивнул Иван.‒ Что стоять-то.

Петруха сделал две глубоких затяжки, одну за одной, выбросил окурок с окна и нажал на педаль. Несколько минут ехали в абсолютном безмолвии, в которое вмешивался только стук разбитой ходовой автомобиля.

‒ Шеф, надо бы как-то нашего бегемотика в мастерскую загнать,‒ нарушил молчание Петруха.

‒ Бюджета нет,‒ буркнул Иван.‒ Каждая копейка сейчас на счету.

‒ Так, может, без бюджета-то этого,‒ пожал плечами Петруха.‒ Приедем нежданно-негаданно, корочки покажем и срок поставим, чтоб к вечеру не тарабанило ничего!

‒ Нельзя так, Петруха,‒ вздохнул Иван.‒ Нельзя.

‒ Эт чего же нельзя?!

‒ Закон!..‒ начал говорить Иван, но тут же запнулся и тихо добавил:‒ Правила таковы.

‒ А дядя мой говорит, что правила эти для вас, для меня… в общем, для хороших людей, а не для гниды этой треклятой!

‒ Наше дело маленькое. Есть приказ ‒ делаем.

‒ И то верно,‒ глупо похихикал Петруха.

‒ А на ремонт машины напишем ходатайство… Может, что и выгорит.

Иван грузно вздохнул, облокотился лбом о стекло и упер усталые глаза за окно: пасмурное утро, усланная глубокими ямами дорога, разбросанный на тротуарах мусор… Длинные столбы вдоль дороги покрывались толстым слоем коррозии. Бесконечные провода заслоняли серое небо, подобно тюремным решеткам. Окна домов были заколочены прогнившими досками. Три черных ворона пили воду из лужи. Худенькая черная кошка тащила в зубах жирную крысу. Машина въехала в яму: Иван аж подпрыгнул, ударившись головой о раму. Подчиненный зло ухмыльнулся. Навстречу катил черный воронок, лениво переминаясь с боку на бок. Петруха посигналил ему и нажал на педаль газа.

‒ Не гнал бы ты так,‒ сказал Иван.‒ Дорога вся в ямах.

‒ Раньше к работе приступим ‒ больше успеем!‒ восторженно сказал Петруха и добавил:‒ Дядя так всегда говорит.

Иван вновь отвернулся к окну и постарался вернуться в утренний сон. Он почти не помнил его, однако один образ все же врезался в память. Этот образ приходил к нему во сне совсем неожиданно, но почти каждую неделю, на протяжении последних нескольких лет. Образ его сына Платона, с которым он не виделся уже целых пять лет, с тех самых пор, как не стало жены. «Как же давно это было!‒ стал вспоминать он.‒ Вроде прошла целая вечность, как будто все происходило совсем в другой жизни: жена, сынишка, пикники на природе, вечерами настольные игры, горячая вода текла с крана, на завтрак ели яичницу… глазунью! Что я упустил в этой жизни? Почему сын решил переехать… переехать в какой-то мелкий городишко со столицы?! Все это случилось тогда… в тот проклятый февральский день, когда забрали жену. Но когда она успела предать нашу родину… Когда?!»

Машина вновь въехала в яму, прервав воспоминания Ивана. В этот раз колдобина оказалась больше прежней, и головой о раму ударились оба пассажира.

‒ Вот же блядство!‒ потирая макушку стал ругаться Петруха.‒ Да будь моя воля, я бы руки отрубил им! Со всех бы спросил за такие-то дороги. Сволочи треклятые, мудаки вороватые! Ничего святого-то нет у них! Надо будет дяде доложить об этом…

Иван снова постарался окунуться в счастливое прошлое, вспомнить утренний сон, хоть краешком ложки черпнуть воспоминаний, хоть на секунду увидеть лицо Платона, но в голове было пусто, как в пересохшем колодце. Петруха продолжала ругаться, перебивая его мысли в зародыше, и Иван включил радио: «Верховное Вече планирует переброску дополнительных резервов на усиление Западной границы. В последнее время количество предателей, пытающихся покинуть нашу великую Родину, усилилось в разы. Наши доблестные пограничники каждый день ловят сотни предателей. Однако этого мало, так как, по данным Центрального Управления нашу великую Родину ежедневно и незаконно пытаются покинуть тысячи наших сограждан,‒ диктор закашлялся и тут же поправился:‒ Тысячи предателей нашей великой Родины!»

Когда их буханка заехала внутрь ворот Управления№9, там царила стандартная рабочая суета: кофе, сигареты, разговоры, папки, протоколы, шумиха. Следом за ними в те же ворота заехал черный воронок. Он со скрипом остановился у дальней стены. Хлопнули двери кабины, водитель отворил створки кузова, и наружу стали выходить люди. Их исхудавшие тела чем-то походили на ржавые столбы, заменившие деревья. Глаза людей равнодушно смотрели в серый асфальт, а тела безропотно двигались каждому отдаваемому приказу. Двое молодых людей завершали эту мрачную вереницу. Это были парень и девушка возрастом не более двадцати пяти, возможно, студенты. Они держались отдельно от остальных людей, и глаза их растерянно бегали из стороны в сторону в поисках каких-то ответов. Молоденькая девица двигалась неуклюже из-за выпирающего вперед живота.

‒ Во время-то приехали!‒ хлопнул в ладоши Петруха и, потирая ладоши, добавил:‒ Ох, на славу сегодня потрудимся! Ох, на славу!

Кто-то из стоящих в стороне громко крикнул надзирателям воронка:

‒ Сколько сегодня?

‒ Тридцать три!‒ прокричал в ответ один надзиратель.

‒ Молодцы! Так держать!‒ сразу несколько человек прокричали в ответ.

‒ Да где там,‒ махнул рукой один из надзирателей.‒ Соседний район, пятьдесят четыре предателя взял.

‒ А я считаю, все равно молодцы!‒ сказал Петруха.‒ Это же только за ночную-то смену, днем ещё нагонят.

‒ Нагонят, нагонят,‒ безучастно буркнул стоящий рядом.

‒ Новый указ с утра вышел, не слыхали ещё?‒ спросил второй из стоящих рядом.

‒ Что за указ?‒ спросил Иван.

‒ Денег в казне нет. Уборщиков сократили, теперь нам убирать предстоит.

‒ Вот блядство!‒ выругался Иван.

‒ А,‒ махнул рукой Петруха,‒ не беспокойтесь, шеф ‒ прорвемся!

Череда глухих выстрелов раздалась в высоких застенках. Петруха воодушевленно вздохнул, достал портсигар, вытряхнул папиросу, закурил, сделал пару затяжек и мечтательно произнес:

‒ Хороший сегодня день!

Когда Иван поднялся в свой кабинет, то на столе его лежала толстая кипа папок с делами. Все их предстояло разобрать за сегодня: изучить материалы, составить обвинение, вынести приговор, привести его в исполнение. Когда-то давно все было совсем по-другому. Он ещё помнил те времена, когда каждый такой процесс занимал целые месяцы, а бывало и годы. Однако недостача денег в казне привела к массовым сокращениям, и, как следствие, все приходилось делать на скорую руку. Работа эта была более машинальной, ведь результат каждого дела мог быть только один ‒виновен. Все сводилось к простым подписям, к синим закорючкам на каждой странице дела. С этим он справлялся до обеда. После они шли с Петрухой в столовку, и он неизменно заказывал большую тарелку борща, гречку с маслом, ломтик черного хлеба и чашку компота. Иван переложил папки вправо от себя, достал одну из-под самого низа и, не вникая в детали, начал рисовать свои подписи одну за одной, без разбора и даже не читая ни единого слова. Спустя три папки он устало вздохнул, откинулся на спинку деревянного стула, посидел так минуту-другую, а после достал со шкафчика граненый стакан да початую бутылку самогона. В дверь постучали, и, не дожидаясь ответа, они отворились.

‒ Шеф, я здесь с дядей поговорил, он у меня в Центральном…‒ радостно сообщил вошедший в кабинет Петруха.

‒ Да знаю я, знаю,‒ сухо перебил подчиненного Иван.

‒ Так вот, мой-то дядя предлагает…‒ взволнованно начал Петруха.‒ Если нам убирать наши же приговоры, то и все их вещи ‒ наши по праву!

‒ Что же с них взять-то?.. Ведь мы последнее забираем ‒ их жизни.

‒ Последнее, да не последнее!‒ ухмыльнулся Петруха.‒ Вот даже по радио говорят, что у нас этот…‒ он запнулся и, почесывая макушку, стал приговаривать:‒ Ну как же его, как? Как там говорили-то?.. А, вспомнил! Де-фи-цит!

‒ Дефицит чего?‒ спросил Иван.

‒ Обуви, у нас дефицит обуви! Я буквально сегодня-то слышал с утра, пока вас ждал в машине.

‒ Да у нас дефицит всего, а обувь…

‒ Шеф, я уже и с дядей переговорил,‒ перебил Петруха.‒ Он идею одобрил и со сбытом обещал нам помочь. Трупам-то она все равно ни к чему.

‒ Ты хочешь обувь с трупов снимать?

‒ Ну да!‒ воскликнул Петруха.‒ Эх, заживем-то! Теперь гречку будем с подливой кушать, а вместо компота какао хлебать!

‒ Скажи ещё, что борщ с мясом будет,‒ усмехнулся Иван.

‒ Борщ с мясом-то мой дядя кушает. Но, думаю, скоро и мы заживем. Непременно заживем!‒ радостно потирая руки, сообщил подчиненный.‒ Ух, заживем-то!

‒ Ты не в частной лавочке трудишься, а Родине служишь!‒ ладонь Ивана громко опустилась на стол, изо рта вырвались слюни, дыхание участилось, глаза наполнились кровью.

Воцарилось молчание. Петруха стоял, склонив голову, и виновато смотрел в пол. Иван в задумчивости смотрел пред собою, но спустя полминуты лицо его подобрело, и более мягким тоном он молвил:

‒ Может, и прав ты. Какая им теперь разница… А дефицит есть дефицит,‒ косо через силу улыбнулся Иван.‒ Ладно, иди работай. Постараемся управиться до обеда.

‒ Эх, хороший сегодня день!‒ с этими словами Петруха вышел из кабинета.

Едва двери захлопнулись за спиной подчиненного, рука Ивана взяла бутылку, смело налила полстакана, и без лишних раздумий самогон канул в желудке. Бутылка с граненным стаканом отправились обратно в шкафчик стола. Ещё полминуты он смотрел в потолок, потом открыл папку с очередным делом, и глаза вновь прочли знакомые тезисы: «Попытка незаконного пересечения границы, нелояльность власти, измена ‒ предатель». Синяя ручка понеслась строчить новые подписи, страница за страницей, пытаясь не отстать от своего графика и закончить к обеду сию бумажную волокиту. Рука его работала полностью автономно, а сознание понеслось совершенно в другом направлении: «Когда деревья росли из земли, мир казался прекрасным. Хрупкие аккорды природы тянулись к свету, изгибаясь волнистыми линиями, раскидывали свои пышные ветви, наполняли воздух божественным запахом, о чем-то шептались с ветром… Потом наступала осень, мир пестрил желтыми красками, а я с матерью и отцом ходил по аллеи, пиная опавшие листья. Но вдруг оказалось, что деревья лишние на этой планете. Сама природа ‒ чуждая человеку идеология, ведь она сама по себе и никому не подчиняется, а значит, вполне может быть предателем. Все возмущались, когда пилили деревья, но никто не говорил в слух об этом. Боялся каждый. Когда последнее дерево в сквере спили, я расплакался, а мать утешала меня. Более сорока лет миновало с тех пор, но чем мешали деревья, я так и не понял… Платон же лишь слыхал о деревьях, разглядывал их на картинках, где-то читал о растущих с земли исполинах, но не видел в своей жизни ни единого древа, не слышал шум листьев, не вдыхал их аромат… Где же ты сейчас, сына? Где?»

Где-то поблизости раздался выстрел, следом ещё один, ещё и ещё… Всего их было семь. Иван отложил ручку в сторону, отодвинул папку, достал бутылку с граненным стаканом, но пить сразу не стал, а откинулся на спинку деревянного стула. Тот заскрипел. Иван встал с места, отодвинул стул в сторону, обошел его кругом, и задумался: «Сколько же ему лет?.. Ведь он сделан из дерева, полностью деревянный, а эти резные формы такие прекрасные… они совершенны. Выточенные узоры, геометрические пропорции, утонченные линии, округлые формы, идеальные углы и даже облезлая краска здесь к месту. А что сейчас?.. Все же делают из металла да камня: уродливое, жесткое, неудобное…»

Двери распахнулись без стука, и на пороге вновь возникла дурацкая улыбка Петрухи.

‒ Шеф, мы уже начали!‒ сообщил подчиненный.

‒ Слышал уже,‒ произнес Иван, продолжая рассматривать деревянный стул.

‒ Я вам ещё дел принес… Свежих! Тех предателей, которых с утра доставили,‒ протянул папки Петруха.

Небрежным жестом руки Иван указал место бумагам. Петруха зашел вглубь кабинета и положил несколько папок в самом центре стола.

‒ Дядя говорит, что до червонца за пару выручить можно,‒ потирая ладошки, сказал Петруха.

‒ Червонцу, говоришь…‒ задумчиво буркнул Иван.‒ А за что?

‒ Ну, за обувь-то! Я уже и варианты присмотрел. Там почти новенькая! Это в той-то партии предателей, которых с утра привезли.

‒ А-а-а.

‒ Ну, я побегу тогда, а вы-то пишите, шеф, пишите!

Двери шумно захлопнулись за спиной у Петрухи. Иван стоял средь кабинета, бесцельно смотря пред собой куда-то в угол, в пустоту и совершенно не понимая, почему он стоит. Всё позабылось: детство, деревья, стул, семья, сын. Он сел на свое рабочее место, взял ручку в руки и продолжил строчить. Спустя ещё несколько папок пальцы его вновь устали: ручка отправилась в сторону, отодвинулось дело, рука налила самогона, и тут же он его выпил. «А хорошо бы было борща с мясом поесть,‒ подумал Иван.‒ Да густого такого, как в детстве. Какое это мясо на вкус? Ведь и позабыл-то совсем. А ведь когда-то давно его было вдосталь. Сейчас одна колбаса, да и та непонятно из чего делается… какие-то продукты переработки, отвратительная резина с привкусом химии. Дефицит мяса в державе. И уже давно. Но если обувь можно продать, что пропадать-то телам…»‒ промелькнувшая мысль быстро вызвала отвращение. Он вновь встал со стула и нервно заходил взад-вперед. Раздался выстрел. Следом ещё один, ещё и ещё… В этот раз их было пять.

Когда он вновь уселся за рабочее место, то тут же схватил верхнее дело из тех новых, последних, что совсем недавно принес его подчиненный: «Дело № 10389. Измена Родине. Платон…»‒ едва прочтя имя, дрожащие руки открыли папку с бумагами. Прямо с первой страницы на него смотрели глаза его сына. Лицо его возмужало, длинные волосы заменила короткая стрижка, но взгляд был все тот же ‒ невинный ребенок ‒ его сын. Он долго смотрел на фотографию, ни в силах оторвать взор, ни двинуться с места, ни думая ни о чем другом, кроме как об утреннем сне, в котором промелькнуло лицо Платона. Раздался выстрел. Следом ещё один и ещё. В этот раз выстрела было три.

Судорожной рукой он вскрыл бутылку. Крышка упала на пол. «Да что же я делаю!‒ пронеслось в его голове.‒ Надо бежать, спасать!» Со всей злобы он швырнул бутылку о стену: стекла разлетелись вдребезги. Едкий шлейф самогона разнесся по комнате. Иван схватил папку и выбежал из кабинета.

Комната, где происходили расстрелы, находилась совсем близко, прямо напротив лестницы перед входом на третий этаж, в считанном десятке шагов от его кабинета. Возле этой комнаты стоял Петруха и, улыбаясь, потягивал папиросу. На шее его висела пара ботинок. Двери комнаты были настежь открыты.

‒ Этого не трогать,‒ бросил Иван.‒ Предстоит ещё допрос. Появились новые обстоятельства,‒ пытаясь не выдать волнения, Иван сунул папку Петрухе.

Подчиненный промолчал. Папка упала на пол. Иван влетел в комнату: полумрак проникал внутрь сквозь железную решетку окна. Холодный бетон был залит вязкой кровью. Подле стены лежало три трупа. Один был без обуви. Он тут же кинулся к стенке. Колени опустились в кровавую лужу, а трясущиеся руки стали переворачивать тела убиенных. Глаза третьего были открыты, и это было лицо его сына.

Вокруг стоял едкий запах металла, его разбавил смрад папирос, липкая кровь пристала к коленям. Сзади послышался скрип ботинок. Раздался голос Петрухи: «Все таки хороший-то сегодня денек!» Прогремел выстрел.