Горизонт 26 ЗОВ (первая часть)

Горизонт 26 ЗОВ

Горизонт 26

Зов

Упал, растянулся на твердом насте, тут же замело мелкой, холодной, острой, как иглы, поземкой. Снег набивался в глаза, забивал ноздри, было тяжело дышать, было очень холодно, а самое жуткое, он уже не чувствовал, как тает на коже его, на лице, снег.

С трудом поднялся, шатало от усталости, от холода. Тело одновременно и горело болью и становилось каким-то ватным, будто переставал он чувствовать ноющие стылостью руки, ноги, лицо, щеки… Смахнул снег со слипшихся век, проморгался, пялясь в этот непрекращающийся белый день, и снова побрел вперед.

Вперед, по далекому, по бескрайнему снегу заполярья, по смерзшемуся насту северного полюса. Самолет – их самолет, лежал в трех перевалах пути назад. Сколько именно прошло времени – сложно было определить, часы разбились при крушении, когда всех их метало, бросало по салону. По ощущениям же – будто три дня прошло. Сначала было легко останавливаться на ночевки, хватало еще сил на то, чтобы вырыть нору, заползти туда, как-то там скрутиться калачиком и немного, хотя бы малость, отдохнуть, вздремнуть чуток. Теперь сил уже ни на что не оставалось. Только идти. И если, если только он решит сделать привал – это будет последнее его решение. Он больше не проснется. Пока это еще понималось разумом, но это только пока. С каждым снежным перевалом, с каждым шагом, все сильнее и сильнее просило его изнутри, шептало: «Ляг, отдохни, заройся, поспи». Глаза смыкались, прячась от ослепляющего всего этого белого вокруг: белое солнце, белый снег – все тут кругом бело, как чистый, слепящий лист.

Споткнулся о свои заплетающиеся ноги, покатился вниз по высокому снежному бархану, ниже, и ниже. Крутило, но он отдыхал в этом вращении, его убаюкивал скат, падение, и он почти засыпал тогда, когда останавливалось его движение, не чувствуя уже ни холода, ни боли – ничего не чувствовал, кроме одного – спать, очень хотелось спать. Все стало безразлично, все стало мертво, все как было, так и осталось бело.

Открыл глаза, сморгнул и снова закрыл. Это показалось. Этого нет. Не отвлекайся, просто спи. Но… Снова открыл глаза – в белой расщелине перед ним, меж высоких снежных холмов, громоздилось геометрически верная, но такая не подходящая для всего этого плавного, обветренного вокруг, конструкция. Высокое, в три этажа, с высокой же мачтой антенны, здание. Заснеженное, заметенное едва ли не по самые окна первого этажа, безжизненное: ни тропок натоптанных, ни каких еще там одиноких следов – ничего. Разве что чуть в сторонке от входа, из под снега, из под сугроба, рогато выглядывал рулем снегоход.

Выбрался из снежной перины, что засыпала его, кое как, уже не понятно на чем держась, где находя силы, поднялся и, заставляя себя, пошел вперед. Уже у самой двери, упал на колени, попытался ухватиться за ручку, распахнуть дверь на себя –потянул… Она чуть подалась и встала. Смерть… Попытался стучать, удары толстых, обледенелых шубенок о дверь были слабыми, неслышными в визге завывающего ветра, а потом понял – снег перед дверью мешает.

Медленно, заставляя себя, превозмогая, кое-как раскидал, наломал наст, что намело на пороге, снова потянул ручку – дверь пошла, распахивая за собой темноту помещения. Со свету там был только непроницаемый, черный мрак. Он кое как втиснулся в открывшуюся щель, ужом вполз во внутрь, захлопнул дверь, закрыл глаза. Тут не было ветра, тут было не так обжигающе холодно, тут было не так страшно как там – умирать на белизне черным, отвратительно не подходящим к снежному полотнищу, пятном. И знать: не пройдет и пяти минут – его занесет снегом, холодной острой поземкой, и уже ничего и никогда не будет напоминать о нем, о Сергее, разве что холмик едва заметный в этой бесконечной, свистящей белизне.

***

«Спи, спи, тепло, хорошо, спи, спи навсегда» - будто нашептывал кто, тихо, легким бархатом касалось сознание нечто чужое, непривычное, будто пытаясь его окутать этим шепотом, спокойствием. Он вздрогнул, открыл глаза. Тут было, конечно же, много лучше чем на улице, но все одно – холодно, еще немного и все, он бы уснул, уснул бы и не проснулся, став ледяным изваянием при входе в это непонятное строение.

Поднялся, тяжело было распрямляться, будто его подморозило, сковало коркой льда по всему телу. Встал медленно, опираясь о стену, побрел к двери предбанника этого, открыл, вошел.

Тут, внутри, уже были окна, светило, лило солнце свои лучи в пыльную здоровую комнату, освещая камин, диван, шкафы, что стояли у стен, уставленные книгами, рядом с окном, в кадке, приютилось замороженное до лакового блеска какое-то растение. С первого взгляда чувствовалось, что подойди к нему, возьми за длинный острый лист, потяни, и отколется он блестким ледяным осколком.

Сергей, споткнулся об невысокий, незаметный пуфик у дивана, ухнулся около камина, глянул по сторонам. Тут нашлись спички, рядом лежала кипа каких-то драных справочников, распечаток, а вот дров – не было. Присмотрелся – под симпатичной кованной решеткой камина проглядывались торчащие вверх трубки. Газовый камин. Где и что как включать – не знал, поэтому просто намял бумаг, запалил их спичкой, пламя взялось хорошо, быстро пожирая белые плотные листы, он стал подбрасывать еще и еще, протянул руки к огню. Пальцы ныли, болели изнутри, но это была очень хорошая боль – он чувствовал тепло, и хоть едва слезы из глаз не текли, но он все жался все ближе и ближе к огню. И уже лицо стало болеть, стало чувствовать, и это было прекрасно.

Когда морозная сонливость стала покидать его тело, и куртка намокла от холодных ручейков стаявшего снега, он встал, побрел на поиски тех, кто тут должен был быть, да еще и неплохо было бы найти тут кухню – с отступлением холода, пришел и голод.

Вышел в длинный коридор, на стенах фотографии в рамках, окно светится извечным белым холодным светом, на улице завывает ветер, бросает в стекло мелким крошевом мерзлым, пара дверей по стене, и приоткрытая дверь в конце коридора.

- Эй, люди! – подал Сергей голос, вышло сипло, тихо.

Открыл первую дверь – заглянул. Койка, пара фотографий над ней, простенький шкаф, закрытый ноутбук на столе. Все чисто, все прибрано. Заглянул в следующую: все один в один, только ноут чуть вкось лежит, рядом открытая тетрадь, ручка тут же, и фотографий над койкой нет. Вышел в ту дверь, что в конце коридора. Лестница вверх, лестница вниз. Подошел, глянул вверх – несколько пролетов, потолок, глянул вниз – лестница уходила далеко, глубоко, словно в шахту – это был явно не просто подвал.

- Эй! – крикнул вверх, - Есть тут кто? – крикнул вниз.

Тишина, только ветер за окном воет протяжно, тоскливо.

Пошел дальше, вперед, за поворотом мощная железная дверь. Дернул – заперто, ломиться не стал. Снова к лестнице, взгляд вверх, взгляд вниз. Вниз не хотелось, хватаясь за перила, стал взбираться вверх, ноги еще плохо слушались, да и снова – стал подмерзать, строение было выморожено, давно и сильно. При каждом шаге вырывался у него изо рта паром выдох.

Поднялся вверх, там разбегающийся в стороны коридор, и можно было бы туда, но еще один взгляд вверх, а там дверь большая, тяжелая, железная и надпись на ней «Radio room» - радиорубка.

Пошел выше, без особой на то надежды толкнул дверь радиорубки, и та – открылась. Внутри было снежно, холодно, ветрено. Одно окно было распахнуто, под ним уже намело сугроб, все заледенело кругом. Сергей бросился к окну, попытался закрыть – не пошло, рукой смахнул снег с рамы, снова захлопнул – получилось. Закрыл. Тут же смолк ярый ветер. Глянул по сторонам.

Была тут и койка, и стол, и холодильник закрытый, и даже газовый инфракрасный обогреватель умостился рядом с койкой. Сергей упал перед ним на колени, отер иней с редуктора, глянул на давление – баллон почти полный. Открыл подачу газа, щелкнул пьезоэлементом, и устроился поудобнее на стылой, чуть подернутой снегом койке. Тепло было не сильное, но щедрое, припекающее. Сам не заметил, как сначала задремал, а после и вовсе – уснул, свесилась его голова на грудь, разжались кулаки, расслабился.

***

И снова воет ветер, и снова окно распахнуто, и снова холодно до чертиков, до острой режущей боли в пальцах, в лицо бьет снежное крошево, и чувство, что уже вот-вот он околеет. Соскочил, глаза слиплись, ударился ногой обо что-то, к окну, пальцы ищут распахнутую створку…

Стоп…

Он остановился, проморгался, сердце громыхало в груди, руки тряслись. Взглянул на них – розовые, не замерзшие, и окно – окно перед ним закрыто, на полу валяется газовый баллон от обогревателя, слава богу не соскочил тоненький резиновый шланг с него. Все хорошо. Койка уже мокрая вся от растаявшего снега, и вообще – потеплело в радиорубке, дышалось легко, не морозно. Распахнул куртку, скинул, остался в свитере с высоким горлом. Почувствовал, как от него отвратительно воняет потом, псиной какой-то, кислятиной прет…

К холодильнику, открыл: сыр, консервы, мясо какое-то, типа прессованного – жить можно.

Достал сыр, уселся за радиостанцию, нажал на кнопку включения, прокатил верньером по всей полосе вслушиваясь в шипение эфира. Тихо, никто не переговаривается, не ловились никакие радиостанции – ни-че-го.

Ладно, раз оно работает, значит потом можно будет выйти на связь, а теперь – отогреться, отожраться, отоспаться.

Сергей перетряхнул койку, скинул с нее пропитанное влагой от растаявшего снега одеяло, оставил сухое покрывало. Через голову стянул с себя пропитанный потом свитер, стянул теплые синтепоновые штаны, а послесдернул с вешалки в углу здоровенный пуховик, попытался улечься с ним поудобнее, накрыться им – не хватало, то грудь до половины голая, то ноги на виду. В радиорубке уже было не холодно, но еще не тепло – мерз.

Тогда полез в шкафы, их было два у стены. Открыл первый: пустые плечики вешалок, два чемодана внизу, какой-то прибор со смотанным комком проводов – ничего подходящего. Распахнул второй шкаф, вещи тут висели богато, весь низ тоже заставлен чемоданами, комками какой-то скрученной одежды. Сергей раздвинул густо висящие на вешалке комбезы, пуховики, какие-то здоровые зипуны и тут же отпрянул, стыдно ухнулся на задницу.

Там, в шкафу, в его уголочке, заваленное тряпьем, заставленное чемоданами, закиданное не пойми чем – приютилось тело. Скрюченное, обхватившее руками колени, - мертвое тело.

- Эй, вы… вы живы? Я… - Сергей сглотнул подступившую к горлу тошноту, ему тут же припомнилось как там, на месте крушения их самолета, в точно такой же позе, скукожился старенький профессор, которого пробило насквозь непонятной, длинной железякой. Пропороло, и он так же, обхватив колени, сначала сидел и громко сипел, а вокруг него ширилась, полнилась кровавая лужа, а после – после все. Так и тут.

Поднялся, шагнул к шкафу, выдохнул и снова отодвинул одежду, выкинул прочь наваленное перед телом тряпье, отступил назад. Перед ним была девушка. Мертвая, белая, промороженная, видимо погибла, когда тут уже было холодно, иначе уже бы разбухла, почернела, а так – будто только-только померла. Лица не видно, уткнулась в колени, волосы растрепались, только бровь одну да закрытый глаз над рукой, над коленями видно.

Сделал несколько вдохов, выдохов, и снова к телу. Вытянул ее из шкафа, она была как монолит, закоченела. Он кое как, с хрустом отвратным опустил ее руки, чтобы не заслоняли лица, посмотрел на нее. Испуганная, на лице намерз лед – наверное ревела перед смертью, глаза закрыты. Молодая, может и тридцати еще нет, красивая, хоть и сейчас, в маске смерти, лицо ее искажено ужасом, так и не расслабилась, не осунулась в смертном покое. Ран на ней нет, крови нет, он даже попытался приподнять ее за подбородок, чтобы взглянуть на шею – может задушили? Нет, и там все чисто. Будто просто умерла, просто умерла от ужаса, или замерзла.

Обшарил карманы ее куртки, теплых штанов, достал длинненький поблескивающий хромированным корпусом мп3 диктофон, связку каких-то ключей, электронную карточку. Все больше ничего у нее с собой не было. На карточке значилось: «Джулия Мосби», ниже приписка «пресса» - и фотография, где эта самая девушка, эта самая Мосби улыбается, и такая на фотографии живая, такая яркая. Репортер, непонятно как занесенная в эти злые северные края, и непонятно от чего погибшая.

- Бедняжка, - он хотел было провести ладонью по ее волосам, но ему вдруг стало страшно, испугался не понять чего, и руку убрал.

Уселся за радиостанцию, накинул наушники, пробежал по 433 частоте. Шипение, помехи, хрипы – никого, ничего. Все время он повторял: «SOS, SOS, SOS» - пусто на гражданском, общепринятом диапазоне. Никто не ответил, никто не ворвался в радиоэфир, не протянулся к нему голосом откуда-то из заснеженных далей. Прокрутил верньер до 446, чем черт не шутит, может неподалеку обнаружится какая российская станция, а это уже родная частота для гражданской связи.

- Сос, сос, сос… - повторял он снова и снова, медленно, неторопливо, проворачивая верньер, надеясь услышать в завываниях помех хоть кого-то, хоть что-то, кто ему скажет, подтвердит, что он не один, не один он тут, среди снегов, среди льдов, в этом непрекращающемся ветре стонущем за окном. А ветер ли? Стон…

Резко обернулся, уставился на Джулию. Она сидела все так же, в той же позе, в какой он ее и оставил, все так же неподалеку от шкафа, голова чуть на бок, чтобы можно было увидеть шею, когда искал следы удушения. И конечно же она была окончательно и бесповоротна мертва, как и минуту назад, но вот было ощущение у него, что что-то в ней изменилось, что-то стало не так с нею.

Снова заунывно запел свою песню за окном ветер, и Сергей вздрогнул, настолько сильным было ощущение, что это она – Джулия, через сомкнутые губы, тихонько-тихонько скулит, и еще чуть, распахнутся ее глаза, еще чуть и ее закоченевшие руки расцепятся, оживут…

Снял наушники, подошел к телу, сказал тихо:

- Прости меня, пожалуйста, - а после подхватил подмышки и волоком дотащил до двери, распахнул ее, тут же почувствовал стылый холод вымерзшей станции, и вытащил тело за дверь. Притулил Джулию к стене, будто она там и сидела, снова вошел в радиорубку, закрыл за собою дверь. Ему так хотелось, так надеялось, что будет тут какой-нибудь замок, да хотя бы щеколда, но изнутри ничем запереться нельзя было. Тогда он подпер ручку двери стулом, и снова уселся за радиостанцию. Стало немного полегче, не так страшно.

Снова надел наушник, снова микрофон к лицу, снова прогнал по диапазону, повторяя как мантру: «SOS, SOS, SOS» - снова не услышал ничего. Посмотрел на брошенные на столе находки: мп3 диктофон, карточку, ключи. Взял диктофон, экранчик его был темен, рычажок включения на «ON» - значит разряжен. Мертв.

Глянул на ноутбук что стоял на столе рядом. Открыл его. Нажал на включение – лампочка даже не загорелась. Стал перетряхивать ящики – вот и зарядка, достал, включил в розетку, к ноуту подключил.

- Меня слышно? – хрипато, через помехи, донеслось из наушников, на русском языке, - Кто орал сос? Кто орал сос?

- Я, - Сергей бросился к рации, нацепил торопливо наушники, - я орал. Друг, как я рад тебя слышать! Как рад!

- Ты кто?

- Сергей.

- Что у тебя?

- У меня тут… у меня тут мертвая девушка и выстуженная станция какая-то.

- Какая станция? Какие координаты? Название и…

- Я ничего не знаю. Я… мы… мы разбились, упал самолет, я один остался. Остальные – всё… Все погибли. Думал замерзну – вышел на станцию, тут все замерзло, вымерзло всё. Станция здоровая. Три этажа. Радиорубка наверху – на третьем этаже. У них даже камин есть! Все по высшему разряду. И еще это, - он припомнил, - у них тут куча подземных этажей… наверное… я пока не спускался, только заглянул, там лестница вниз далеко идет.

- Ладно, что у тебя за труп?

- Девушка, зовут, - короткий взгляд на карточку на столе, - Джулия Мосби, репортер – пресса.

- Убили? Что?

- Я не знаю. Ран – не видно было, крови нет, шеютолько посмотрел – не задушили. Больше ничего не знаю, не умею – не медик. На станции – никого. Я орал. У них тут все выстужено. Дубак. Кое-как отогрелся.

- Держись, Серега, сейчас свяжусь, поспрашиваю, может кто знает такую станцию. Как ты говоришь? Три этажа, глубинные разработки. Похоже они там, Сергей, бурят что-то. Я узнаю. Ты держись. Если можешь – полазь там, может название найдешь, может живого кого-то. Если ты мне их старшего назовешь – будет вообще праздник! Сразу определимся. Сергей, слышишь?

- Да, слышу-слышу, - кивал он радостно, утирал непрошенные слезы, что катились по его заросшему, обветренному лицу, - конечно слышу.

- Я буду тут. Выходи на связь, как что узнаешь. Ничего не узнаешь, захочешь поговорить – я всегда тут, но если ты поможешь, подскажешь, будет только лучше. Сергей! Слышишь! Найдешь что, будет легче тебя найти! Это важно!

- Я всё понял. Я понял. Я…

- Тогда пока отбой. Как что – стучись, я тебя жду.

- Хорошо, хорошо, - кивнул сам себе Сергей, снял наушники, глянул по сторонам. Взгляд упал на ноутбук, стоящий на зарядке. Снова нажал на кнопку включения, на этот раз загорелся диод у кнопки, послышалось едва различимое шуршание кулера, пикнул бипер. Вспыхнул экран, пошла загрузка, Сергей ждал. Щелкнул мышкой, на экране раскрылось окно для введения пароля.

- Твою мать, - тихо выругался он. Попробовал ввести четыре ноля, потом четыре единицы – не подошло ни то ни другое. Потом вскочил, торопливо стал рыскать по всем шкафам, по всем тумбочкам, по всем ящикам столов, вскрывал чемоданы, выбрасывал из них вещи на пол. Все больше простые – обыденные, как то рубашки, футболки, штаны, нижнее белье, носки, обувь – все это летело в общую кучу. Но ничего не попадалось такого, за что бы можно было уцепиться, как специально, даже нашивок никаких не было ни на комбезах, ни на мощных, теплых алясках – нигде. И никаких записей, никаких бумажек, ни дневников, ни даже записных книжек. Он даже койку отодвинул, заглянул за нее, но нет – и там ничего не увидел, разве что тройник удлинителя.

Он уселся в кучу тряпья посреди комнаты, подтянул к себе свитер толстой вязки, натянул на себя, выбрал теплые штаны от комбинезона, влез в них, унты высокие на ноги натянул теплые, после аляску с капюшоном подбитым мехом, такую же, как и свитер, крупной вязки выбрал шапку, натянул, теплые толстенные перчатки. Оделся. Сразу стало жарко, даже чуть душно.

- Можно идти, - сказал сам себе, добавил, - нужно идти.

Встал, подошел к двери, замер на секунду, ведь там, буквально за стенкой, буквально у косяка, пригорюнилась мертвая Джулия, всё такая же, с закрытыми глазами, недвижная, с лицом, перекошенным от ужаса. Страшно. Уже на выходе взял со стола диктофон, карточку, ключи - сунул все в карман аляски.

Вышел, глянул в сторону Джулии. Она сидела как и должна была сидеть, и этот легкий поворот ее головы, то, как он сам ее развернул, был каким-то будто вопрошающим, застывшим, остановившимся движением. Будто сейчас откроет глаза, спросит: «Ну? Что там? Как дела?».

Закрыл за собой дверь. После, на всякий случай, вдруг пропустил что-то, расстегнул кое как ее куртку, обшарил внутренние карманы. Ничего. Торопливо сбежал вниз по лестнице. Второй этаж, зеркало напротив лестницы, коридор в обе стороны. Шел, заглядывая во все комнаты подряд. Все больше жилые помещения: кровати, столы, шкафы, в одной из комнат даже висела настоящая картина написанная маслом – рассвет в заснеженных горах. Наверное сам жилец и написал полотно. Но нигде ничего информативного и никого.

На всякий случай он проверял и шкафы, но трупов спрятанных больше не было. Шесть комнат, значит на втором этаже было шесть жильцов. В конце коридора душ и туалет. В другом конце коридора – мертвый зеленый уголок. Он выглядел волшебно, ярко, зеленые краски поражали своей сочностью, но он был мертв, застывший лаково. Сергей подошел к тоненькой веточке вьюнка, что взбиралась вверх по натянутым для этого нитям, прикоснулся и, с легким, едва слышным на фоне завывания ветра за окном, звуком веточка треснула, осыпалась промерзшим, холодным крошевом на пол, разбилась – отлетела пара листочков в сторону. Лед, стекло.

Ниже, на первый этаж. Глянул по сторонам. Прошел к закрытой двери. Попинал – безрезультатно. А после – ниже. Ступени лестничных пролетов спускались и спускались все ниже и ниже, стоило только спуститься туда, где еще было темно, над головой вспыхивал свет, и снова можно было идти. И вот – дверь. Огромная, железная, мощная, рядом панель для ввода пароля, только вот пароль он, конечно же – не знал. Все же для успокоения совести оттарабанил на клавишах четыре цифры, что заполнили весь экранчик – нет, не подходит.

Хотел уже было уходить, когда сбоку увидел прорезь, как раньше были в магазинах, где надо было проводить магнитной лентой карты. Достал карту Джулии, провел, панель пиликнула, загорелась зеленым светом. Он взялся за ручку, потянул такую тяжелую на вид дверь на себя и она пошла. Плавно, легко, будто не весила этак под центнер. За ней, тут же, на полу, он увидел мертвеца, что лежал прямо у дверей, вытянувшись во весь свой рост, выпростав вперед одну руку, а под ним была кровь. Замерзшая, черная, чуть поблескивающая. На спине у мертвеца зияли раны пулевых отверстий.

Сергей сглотнул, перешагнул через порог, нагнулся над мертвецом. Закоченевший, давно тут лежит, лужа крови промерзла насквозь, да и сам мертвец смерзся в монолит. Попытался перевернуть тело – ничего не получилось, пристыл к полу на своей крови.

Дальше двинулся осторожно. Длинный коридор, холодные лампы дневного освещения над головой вспыхивали с тихим щелчком по мере его движения вперед. Первая дверь в стене коридора, подошел ближе – распахнута во внутрь, заглянул и тут же отпрянул назад. За столом, спиной к нему сидел кто-то.

Сергей снова выглянул, сидящий о чем то задумался, голова чуть склонена на бок, горит настольная лампа желтым светом, и тишина. Ни звука, ни движения. Может окликнуть? Позвать? Но тот, тот мертвец при входе. Кто его застрелил? Тут выбор не богатый. Проскользнуть мимо и оставить его у себя за спиной? Опасно…

Надо решаться, надо решаться… Он достал брелок с ключами из кармана, перехватил его покрепче, чтобы была хоть какая-то тяжесть в руке, в кулаке, чтобы удар был сильнее и, стараясь не шуметь, шагнул в темную комнату, где горела лишь настольная лампа. Бесшумно не получилось. Шаркнула громко ткань аляски, да еще и под ногу попалась какая то склянка, откатилась в сторону оглушительно позвякивая, Сергей уже было собрался броситься вперед, но… Сидящий даже не шелохнулся. Не двинулся с места, не обернулся.

Подошел, положил руку ему на плечо, чуть толкнул, и сидящий стал заваливаться. Только тут, вблизи, он заметил, что все горло, свитер сидящего – залиты черной кровью, и он тоже был таким же монолитным, таким же смерзшимся, как и тот – в коридоре.

Тело упало каменной куклой на пол, и смотрелось оно теперь так глупо, так нелепо в своей сидящей, задумчивой позе лежа на полу. Комично, страшно, жутко. Глаза приоткрыты, стеклянно смотрят куда-то под руки.

Над тем, почему, как погиб этот – голову ломать не надо. Располосованное горло, кровь, в руке, той, что раньше лежала на столе – нож. И нож этот в крови. Склонился над телом, попытался взять маленький перочинный ножичек из окоченелой руки, пальцы мертвеца, хоть и выглядели расслабленным, охватили его накрепко, как бы смешно это не прозвучало – мертвой хваткой. Глянул на стол, там открытая тетрадь, в ней записи на английском, тоже все заляпано кровью, а еще… на углу стола, за лампой, за границей ее света, тускло поблескивает что-то. Что-то…

Протянул руку, взял – пистолет. Глок. Черный, тяжелый, предохранитель снят. Вот значит из чего расстреляли того – убегавшего. В коридоре, за спиной, что-то зашумело, будто кто-то прошел в синтепоновой куртке, и шаги…

Сергей резко обернулся, выставив перед собой пистолет, и нет – никого не увидел, ничего не заметил. Наскоро схватил со стола тетрадь, сунул за отворот своей аляски, едва ли не бегом бросился к коридору, взгляд в одну сторону, в другую – никого нет. Все нормально. Уже шагнул обратно к столу мертвеца, и вдруг понял – никого нет! И тела нет у дверей! Снова бросился назад, выглянул – нет, лежит на месте. Но он мог бы поклясться, что вот только что, когда он в первый раз выглядывал, смотрел – там не было этого пристывшего к полу тела. Не было и все тут!

- Нет-нет-нет. Спокойно, все нормально, просто тебе показалось. Просто тебе во всех этих звуках, в этом ветре показалось… Каком… каком ветре? – только сейчас он понял, что до сих пор, как и там, наверху слышит шелест, легкие завывания холодной вьюги. Или же нет… или не такой звук? Будто плачет кто в отдалении, тихо подвывает.

Сунул пистолет в карман, хлопнул по выключателю у косяка двери, вспыхнул свет, озаряя комнату. Стеллажи вдоль стен, все больше пустые, пара столов, верстак, на верстаке широким веером пластиковые карточки, такие же как и у Джулии – карты доступа. В углу, из-за верстака, к которому протянулся по полу кровавый след, выглядывают ноги в унтах. Подошел туда, глянул – еще один мертвец, аккуратная дырочка в голове, прямо промеж бровей – точно в лоб прилетело. Убили, а потом, вот, зачем то сюда, за верстак оттащили. Зачем?

Глянул на веер карт доступа. Девять штук. Трое – вот они, трое уже есть, еще шестеро где-то здесь, где-то в тоннелях этих, коридорах нижних. И только Джулия смогла уйти, убежать наверх. Хотя… Может и не только Джулия, все же там закрытая, запертая дверь на первом этаже. Запертая дверь без кодового замка, значит просто ключ, а у кого может быть этот самый ключ? У главного. Будем полагать, что главный тут – это тот, кто сидел за столом, писал там что-то. У него был пистолет, и если он не заграбастал его в драке, то все это – его царство... царство смерти.

Все же сел на корточки рядом с мертвецом за верстаком, обшарил его карманы торопливо. Ничего не значимая мелочевка. Флешка еще вот есть. Что на ней? Потом будем разбираться – в карман к себе, а в остальном. Пачка сигарет – не надо, зажигалка, зажигалка – это дело, тоже в карман, пара карамелек. Теперь к главному на полу. Его перетряс подетальнее. Даже во внутренних карманах его куртки пошарился – пустой. Выдвинул ящик стола- вот и связка ключей, несколько проводов для зарадяника, - все себе.

Только обернулся, и отпрянул, выставил перед собой пистолет, едва не нажал на курок, шаг назад, оступился о тело, упал. В проеме двери были, силуэты, будто заглядывают разом трое или четверо, но стоило только выпустить из поля зрения, упасть и снова уставиться туда же – все истлело, просто выход, просто дверной проем, и нет тут никого. Голову повернул, уставился в глаза мертвеца, взгляд Сергея скользнули на распаханное ножом горло – глубоко резал, и на вид, будто не один раз полоснул, а истово, раз за разом кромсал себя. Зачем же так? Или в первый раз не глубоко… нет – все раны глубокие, страшные.

Снова в глаза мертвеца, и те… закрыты. Только что были чуть приоткрыты, а теперь – закрыты.

Отпрянул от тела, соскочил с пола.

- Нет-нет-нет… - торопливо зашептал себе под нос, уже не тратя время ни на что, пошел прочь, стараясь не оглядываться, но нет – пару раз оглянулся, и вот, уже выходя, уже снова бросив взгляд назад, увидел, что комната вновь темна, и вновь кто-то сидит за столом в свете настольной лампы. Моргнул – нет, все нормально. Мертвец на полу, все залито светом, все как и должно было быть.

***

Сергей сидел наверху, в радиорубке. Радиостанция молчала, не смотря на то, что он пытался выйти на связь. Тишина. Рядом на зарядке диктофон, подошел один из шнурков, что подобрал там, внизу, в ящике стола. Дверь – подперта стулом, но то и дело поглядывал в ту сторону. В радиорубке было тепло, хорошо, и вроде бы… вроде бы должно было быть безопасно.

Перед ним на столе открытая тетрадка. Записи начальника станции.

«Позавчера прошли отметку в 13 000 метров. Сразу смутил красный цвет керна. До этого – были жилы, но цвет был не столь интенсивный. Анализ – железо, но большое обогащение оксидами, так же содержание прочих смесей, как кварц, плагиоклазы – пошли резко в минус, а в плюс: натрий, кальций, магний, хлориды, неорганические фосфаты, медь. Гленн посмеялся, когда увидел результаты, сказал, что случилось глобальное событие и мы сейчас смотрим на анализ крови земли матушки. Это было бы смешно – если бы так сильно не походило на правду. Отметили проход горизонта 13 000 метров.

Со следующего дня все стало плохо. Повысилась общая тревожность. Я не обратил на это внимания, плохую службу сослужила война в Ираке. С тех пор у меня всегда было чувство, что за мной наблюдают, что где-то, что-то происходит. Поэтому и стал во главе экспедиции. Паранойя – хорошая вещь, если ты ответственен за людей. Но тут – я не почувствовал этого накала градуса,для меня – это было нормальное состояние. Не почувствовал того, что случился с людьми»

В стекло постучали, Сергей вскинул голову, уставился в окно, там, само собой, никого. Ветер бросил что-то тяжелое, может сорвало с крыши ледышку и бросило в стекло? Может… Он уже было снова опустил взгляд на страницы тетради, и тут, за дверью, послышался мягкий удар, стук, и снова стук, будто то ли когтями процокало по полу, или же тихонечко кто постучал в дверь, едва-едва, на грани слышимости.

- Я… - подал голо Сергей, тут же в мыслях обругал себя последними словами, за то что вот так, просто, раскрылся, продолжил, - Сейчас, теплое накину!

Как и говорил – накинул аляску, но не это главное – хватанул со стола глок, и направился к двери. Прислушался, тишина, хотя нет, едва различимый шорох, будто по полу волочат что-то или синтепоновая одежда шуршит. Убрал стул, распахнул дверь.

Никого, ничего. Холодно, пар при выдохе изо рта. Шаг вперед, споткнулся, упал, растянулся на полу, из руки рыбкой юркнул глок, покатился от него по полу до края площадки, до перил, скользнул под ними, и загромыхал там, внизу по ступеням.

Сергей глянул назад, не вставая. Перегородив выход, упав на бок, на полу скукожилось тело Джулии. Соскользнула, упала, вот и звук. Только… Только лицо у нее теперь стало спокойнее: пропала гримаса ужаса, и, наверное от того что упала, приоткрылся один глаз. И теперь, с этим поворотом ее головы, с этим спокойствием на лице, выглядело все так, будто она с ним заигрывает, подмигивает ему одним глазом. Да еще и уголок губы вверх пошел, потянулся, этакая улыбочка-ухмылочка вышла.

Сергей поднялся, отодвинул Джулию в сторону, закрыл дверь, и потом пошел к перилам, глянул вниз – глока не было видно. Ускакал, похоже, едва ли не до первого этажа по ступеням. А может и ниже, может и туда, на минусовые этажи улетел.

Быстренько побежал вниз по ступеням, вглядываясь, всматриваясь. Нет, нет, нет…

Уже выскочил на первый этаж – у лестницы пусто, ниже, в туда, где мертвецы, идти не хотелось. Взгляд в сторону – вон он, на углу,у поворота к той самой двери, что закрыта. Как только так отскочить умудрился?

Сделал шаг к нему, к пистолету, нагнулся, из кармана, звякнув, выпала тяжелая связка ключей, что он взял внизу, в ящике стола.

- Это мы сейчас и проверим? – сказал себе под нос, поднял и пистолет, и ключи, шагнул к двери.

Замочная скважина обнаружилась под ровненькой, под цвет самой двери, накладкой. Стоило ее только в сторону сдвинуть, увидел большую замочную скважину под большой, бородатый ключ, такой на связке был только один. Но увидел он еще и то, что рядом с замочной скважиной, был тоненький потек крови, и еще – вокруг скважины наледенело, застудило холодным инеем. Холодным даже по меркам промороженного помещения.

Вставил ключ, провернул дважды, потянул дверь на себя. Она пошла нехотя, со скрипом, чуть рывками, и он увидел хранилище кернов. Холодильник. По логике тут должны были быть аккуратно уложенные в ящики керны, все должно было лежать по стеллажам в должном порядке по горизонтам, с цветовыми отметками на ящиках. Да, тут должно было быть холодно до дикого мороза, дабы ничего не растаяло, не потекло, не изменило структуры добытого материала. И эта дикая стужа - единственное, что тут было правильным . В остальном…

Горел холодный синеватый свет. Стеллажи были повалены, ящики разбиты, керны круглым крошевом раскатились по полу, а на этом самом полу, лежали тела – шесть тел, шесть мертвецов. А один из них так и вовсе был какой-то… как будто переломанная, изжованная кукла. Тряпкой он лежал поверх остальных. Выглядел так, словно не осталось в нем ни единой целой кости.

Сергей постоял в створе, после перешагнул порог, склонился над первым телом. Дородный бородач, лицо заиндевевшее, глаза распахнуты, на губах застывшая улыбка. Достал из кармана карточки, что подобрал с верстака, нашел нужную – Глен, тот самый, что пошутил про кровь земли.

Он аккуратно перевернул следующего, тоже нашел по карточкам – Митч, третье тело – Эмма. И остальные: труп-карточка, труп-карточка - вот и собралась вся партия экспедиции. Кто их сюда перетащил? Надо полагать, что Рональд, тот самый, который сидел за столом.

Как погибли? Двое с пулевыми, у одного перерезаны вены на руках, а то измолотое тело, с перекошенным лицом – Ларри, похоже ухнулся с большой высоты, или достали его из под какого-то страшного завала.

Сергей вышел из холодильника, закрыл за собою дверь, пошел к лестнице, к радиорубке своей пошел, но услышал внизу грохот, будто что-то упало.

- Не… - помотал головой, - Я туда не пойду. Не-не.

И он быстро побежал вверх по лестнице, к себе, и уже почти выскочив на третий этаж замер. Джулия сидела в той же горестной позе у дверей, как он ее и оставил. Оставил в первый раз! В первый раз он ее так усадил! А потом, сейчас, он только отодвинул ее в сторону. Только в сторону отодвинул и она должна была лежать на боку!

Не удержался, выхватил пистолет, наставил на нее, вскрикнул:

- Я буду стрелять! – повторил на английском, - I will shoot!

Джулия, само собой не сдвинулась, сидела как сидела, только этот ее наклон головы, подмигивание это ее с улыбочкой. Будто надсмехалась над ним.

Он выстрелил. Выстрелил ей в грудь. Тело мотнуло легонько, и оно медленно-медленно стало заваливаться на бок. Ни крови, ничего, никакого движения. Просто падение замороженного трупа.

- Да пошли вы все нахрен! – сунул пистолет в карман, быстро шагнул к ней, развернул спиной к себе, ухватил за подмышки и потащил вниз. Тело Джулии стучало о ступеньки как ледяная глыба, обернутая в ткань, звук был такой же – твердый, чуть приглушенный, да и ощущения именно человеческого тела – не было. Ледяная глыба, и никак иначе.

Притащил к морозильнику, затащил во внутрь, снова захлопнул дверь, закрыл, к лестнице. Долгий взгляд вниз. Надо ли? Надо ли… Пока не пропала решимость, застучал подошвами унт о ступени.

Все было как в тумане. В горячке. Он слышал какие-то звуки, ему казалось, что за ним наблюдают, казалось, что мертвецы будто посмеиваясь над ним едва заметно меняют свои позы. Но не обращал на это внимания. Первого пинками кое-как отбил от пола, поволок за шкирку наверх, закинул в морозильник. Второго – Рональда, тащил за подмышки, третьего, что был за верстаком, вытянул за ноги. Он был весь вытянутый, совсем не гнулся, будто длинный ствол дерева. И его наверх. И его в морозильник.

Закрыл дверь. Подергал для надежности. Отвесил по ней пару пинков. Глухой звук, хороший звук – дверь толстая, надежная. И пусть они, все они – лежат там вместе. Пусть будет отгорожен мир живых от мира мертвых.

***

Залез с ногами на койку, инфракрасный обогреватель заливал его теплом, в одной руке тетрадь, в другой сендвич из холодильника. Глаза торопливо бежали по строчкам:

«Началось вчера. Еще ночью можно было понять, что что-то идет не так. Я проснулся от кошмара, давно такого у меня не было. Утром в буровой размотало Ларри. Глен был с ним рядом, когда это случилось. Отпаивал Глена виски, пока тот не назюзюкался в край, так, что уже нормально говорить не мог, и только после я смог из него вытянуть хоть что-то.

Сказал, что Ларри говорил о Викки, своей подружке. Подружке, которой уже давно нет на этом свете. Признавался ей в любви и все крутился около шахты. Он нам про эту Викки прожужжал все уши раньше. Говорил, что вот какая бывает любовь и бывает она такая только раз. А Джулия, это репортерша, привезли недавно, смеялась, говорила, как смотрит его жена на такую любовь из прошлого. Викки его погибла – упала со скалы. А тут, Глен говорит, что он разговаривал так, будто она его зовет что ли. Хотел уже наверх его отправить, отвернулся ну вот только-только, смотрит, а Ларри уже на перилах и… Вниз. Как его размотало… это жутко было. Мы его достали. Я приказал оттащить его в холодильник. Только… Какие из них помощники. Кое как вместе с пьяным Гленом утащили в морозильник для кернов. Сделал запрос на базу, сообщил о смерти, а они молчат. Они теперь всегда молчат. Как раз с тех пор как мы прошли горизонт 13 000 – они молчат»

Сергей читал, глаза слипались, слишком многое выпало на сегодняшний день, на сегодняшние события. И он уснул, так этого и не заметив. Ему что-то снилось, он кричал во сне, он слышал как хрустят кости, видел кровь, разорванное мясо, лязгали клинки, тянулись к нему тонкие, худые грязные руки с изломанными ногтями, с оборванными в мясо пальцами.

Он проснулся резко, страшно, с криком. Хрустело, трещало так, будто над ним разрывали напополам человека, было жарко как в аду, все тело пылало, а белизна так ударила в глаза, что в первые мгновения ему подумалось, что ослеп.

Нет – нормально. Инфракрасный обогреватель его согрел до испарины, иссушил, свет – это извечный, полугодовой день заполярья, что бьет по глазам, льется сквозь окна и слепит. А хруст – это из наушников, помехи и голос сквозь них.

- Сергей. Сергей? Слышишь?

Он соскочил, отбросив в сторону тетрадь, уселся на стул у радиостанции, затараторил в ответ:

- Тут все мертвы! Все! На базе было десять человек, включая репортершу Джулию. Их главный – Рональд, у него, похоже, снесло крышу. Многих он застрелил сам. Как минимум четыре трупа с пулевыми. У них тут вообще непонятно что творилось! Один кинулся в буровую шахту, это был первый кто у них погиб. Эй? Меня слышно? А?

- Да, слышно.

- Тут вообще все странно. Страшно. У меня галлюцинации были. Я не уверен. Может это просто от страха. Может от переохлаждения. То, что я…

- Ты что-то видел?

- Нет, конкретно ничего не видел. Так. Что-то слышалось, что-то ну краем глаза только. Конкретно не видел. Но ощущение. У меня постоянное чувство, что…

- Хорошо. Мы уже идем за тобой.

- Это замечательно! Вы где? Вы скоро? Как вы узнали…

Захрипела радиостанция, и сквозь ее треск, завывания, послышался жуткий, словно из преисподней голос:

- Мы идем за тобой…

И все, и связь оборвалась.

- Уже идут, это хорошо. Осталось только дождаться, - сам для себя сказал Сергей, просто так спокойнее, гораздо спокойнее становится, если слышишь человеческий голос. Уже как будто не один, уже, будто, есть кто-то рядом.

Поднял с пола тетрадь, что упала неподалеку от обогревателя. Ее листы от недолгого, но яростного тепла уже немного покоробились, иссохлись, бумага пожелтела. Положил тетрадь на стол. Пока еще ничего не было понятно, но, по мнению Сергея, у бывшего вояки, у Рональда, что то переклинило в голове, и это стало точкой отсчета. Возможно так повлияла смерть того первого парня – Ларри, страшное кровавое зрелище, что-то ему напомнило из того военного времени, а там – там уже пистолет, там стрельба и кровь. И все завертелось. Это, кстати, и объясняет то, в каком виде он нашел Джулию – в шкафу. Испуганную, спрятавшуюся, с лицом перекошенным от страха. Наверное он заглядывал сюда, искал ее, а в руке сжимал свой чертов глок…

Глок был тяжелый, рука мерзла, пальцы будто захолодели на его черном теле, словно примерзли к нему. Он шел вверх по лестнице, поднимался медленно и неторопливо, голова в одну сторону, в другую, он не вслушивался, но слышал всё, любой звук, любой самый едва слышный выдох – он бы всё это услышал. Но была тишина, если не брать в расчет песни снега за окном, такие сладкие песни, что нашептывают такие приятные вещи, но его работа здесь была еще не окончена. Он не помнил, зачем он идет наверх, он не помнил, что он делал только что, откуда он идет – будто бы он только-только появился здесь из небытия, явился из тьмы прямо тут на ступенях, и у него есть какая-то цель… Какая? Он поднялся на второй этаж. Там, прямо напротив лестницы – висит высокое зеркало, и в нем он увидел себя – Рональда. Лицо окропленное кровью, распахнутая куртка, в одной руке – нож, в другой пистолет, и полная, черная, бессмысленность в глазах.

Этим ножом он перережет себе потом горло. После того, как он найдет всех. Найдет их всех, и отнесет потом в морозильник. Только потом. Только… Надо подняться выше. Там, на третьем этаже – она. Она спряталась. Она трясется сейчас в шкафу.

«Нет» - отозвалась его, его – Сергея мысль в этом не понять откуда явившемся видении, - «Нельзя».

Все так же, смотря на себя в зеркало, не понимая, что это делает уже не он, не Рональд, а Сергей у него в голове, рука с пистолетом стала подниматься. Еще чуть и она упрется в висок, и тогда надо будет просто нажать на спусковой крючок, и можно уже не искать ту, что спряталась, можно…

Палец давил на спусковой крючок, тот поддавался нехотя, тяжело, а Рональд в зеркале улыбался, он радовался, что сейчас, через мгновение, его не станет, и он сможет отдохнуть, сможет уже никогда никуда не идти, и целую вечность слушать песни снега, что ярятся за окном. А там, наверху, Джулия. Она останется жива и…

- Она мертва, - сказал Сергей вслух, закричал, - она уже мертва!

И тут же все вокруг развалилось. Это он стоял напротив зеркала на втором этаже, это он сжимал в руке глок, и это себе в висок он упер его холодный ствол. И еще мгновение сопротивления, руку в сторону и грянул выстрел – пуля ушла в потолок, в ухе зазвенело от грохота.

- Что это… - сказал Сергей вслух, но не услышал себя, все еще звенело в ушах. Особенно в правом, - Я сошел с ума? – сказал он, но услышал своих слов только у себя в мыслях, внутри своей головы.

В зеркале он отражался в том виде, в котором был там, наверху: в свитере, в обычных штанах, теплые остались наверху, хорошо, что хоть не разулся – остался в унтах. Замерз он крепко, потому, вместо того, чтобы рассматривать себя в зеркале, задаваться глупым вопросом: сошел он с ума или нет, - Сергей бросился вверх по ступеням, уже привычно чуть отодвинул в сторону тело Джулии, заскочил в радиорубку, подставил стул под ручку двери, уселся напротив света инфракрасного обогревателя и стал ждать. Ждать – когда же он согреется.

Тепло постепенно выхолащивало из него холод, что, казалось, проморозил его до самых кишок, постепенно тело наливалось теплом, какой-то легкой истомой, глаза закрывались, наваливалась дрема, и вот уже сомкнулись веки, и вот уже почти-почти…

- Джулия, - в голос закричал он, соскочил, голову что-то дернуло вниз – наушники радиостанции! Он сидел за столом, не напротив обогревателя! Перед ним лежала тетрадь, в руке он сжимал все тот же глок. Это ему приснилось? Нет?

Скинул наушники, распахнул дверь, выглянул, взгляд в сторону – нет. Джулии нет. Он утащил Джулию в морозильник. Она там с остальными мертвецами. Они все там. Вместе со своим убийцей, с Рональдом, что сжимает в руке нож, которым распорол себе горло. Все там.

- Фу-у-ух… - выдохнул Сергей, закрыл дверь, шагнул к тетради и понял – чего-то не хватает. Стула, которым он подпирал ручку двери. Его нет рядом. Забыл подставить в прошлый раз? Наверное. Вон он, у холодильника стоит, под высоким оконцем, что почти под самым потолком.Зачем оно там? А, ясно – тянутся от него вниз провода, уложенные в кабель канал, и по стеночке, за койкой, к столу, на котором радиостанция. Провода от антенны.

- Все хорошо. Все хорошо. Они уже идут. Они идут за мной.

Уселся за стол, открыл тетрадь, она снова была закрыта. Последний разворот с записями, страницы окроплены кровью:

«Джулия ушла наверх. Я хочу верить в то, что она не слышит зов. Я должен ее защитить. Было бы хорошо, если бы я мог их всегда и ясно видеть, но так получается не всегда. Не знаю, вчера, может сегодня расстрелял Дрейка. Скорее всего Дрейка. Стрелял по звуку, я его не видел, я был у себя в Юте, светило солнце, я был в яблоневом саду. Гулял по тропинкам. Было жарко. Я знал, что все это неправда, зов обманывает меня. Я слушал. И я услышал. Всегда надо слушать, и всегда надо знать, то что ты видишь – это может быть не правдой. Если ты веришь, что это неправда – это проще. Я услышал шаги, и стрелял на звук. Им нужна Джулия, они хотят забрать всех.

То что было жарко - это тоже неправда. Я знаю, что замерзаю. Поэтому всегда, когда начинаю видеть, пытаюсь на себя надеть, все что найду. Только может это тоже обман. Я не знаю. Я знаю, что должен защитить Джулию – не позволить никому уйти наверх. А еще меня бесит экзема. Я весь шелушусь. Особенно бесят эти нарывы на шее. Чешутся. Смотрел в зеркало, все горло в гнойниках – дергают. Только этому нельзя верить. Я помню, что тут, внизу, у нас нет зеркал. Я это помню.

Только я разве еще внизу?

Пытался сегодня выходить на связь из радиорубки. Скоро приедет смена. Ларри в лазарете, он где-то поранился, все из-за своей этой любимой Викки. Как она сюда попала? Наверное приехала вместе с Джулией. Джулия же появилась недавно. Это я точно помню. Смазливая репортерша.

Я нашел нож. Сейчас пододвину зеркало – надо вскрыть гнойники, они давят мне на горло.

Меня только что вызывали. Говорят, что Джулия сумасшедшая. Ее надо поймать, изолировать. Что за глупость? Я же внизу. Радиорубка – наверху. Как я выходил на связь. Эта экзема на шее меня когда-нибудь доконает.

Глен пообещал что вскроет гнойники. Сейчас, только позову его. Зачем я все это пишу? За нами скоро приедут, и я поеду в свой яблоневый сад в Юту, к маме.»

На странице большой отпечаток кровавой ладони, буквы бегут прямо по этой крови, по этой пятерне:

«Я перерезал себе горло. Я теперь все вижу, как есть. Зов достал меня. Если это кто-то читает – не подходите к буровой. Это смерть. Если услышите зов – это всё. Дальше ничего не будет. Это конец.»

Оторвался от записей, поднял голову и уставился на всю сплошь оребренную уголками, швеллерами, буровую станцию, что была прямо перед ним, за перилами. Был в аляске, в теплых штанах, изо рта вырывался пар. Снизу, оттуда где должны были греметь механизмы, что вгрызались безмерно длинным буром в недра земли, не доносилось никакого механического звука, но там, внизу, будто что-то плакало, завывало. Тихо, но безмерно надрывно тянуло криком. Зов.

Это и есть зов.

Сергей отшатнулся от перил буровой станции. Шагнул назад, оглянулся. Как он оказался здесь? Точно. Он хотел убрать все трупы в морозильник и заодно посмотреть, на эту станцию, про которую написал Рональд. Да, все именно так.

Обернулся, увидел скрученное тело у пульта управления. Маленькое, замерзшее тело Джулии. Лицо спокойное, закрытые глаза, умиротворенная. Взял ее под мышки, потащил прочь от пульта, прочь от этой бесконечной, в тринадцать километров глубиной, буровой.

Несколько коридоров. Он их знал, как свои пять пальцев, он уже много тут ходил. Не раз. Обыскивал, искал, осматривал. Сколько он уже здесь – не мог припомнить. Но это ничего, за ним скоро придут. Они обещали.

Тащил тело по коридорам подземных этажей, вот и распахнутая дверь, глянул в сторону, в дверной проем – Рональд за столом сидит, дописывает свое послание ему, Сергею. Сгорбился, что-то быстро пишет на листах раскрытой тетради, но этого ему, Сергею не видно. Как у него не зябнут пальцы в таком холоде? Сейчас он поднимет руку с ножом, вот скорый росчерк, не видно, но Сергей знает – перерезал себе горло, и сейчас он всё поймет. За ним надо будет прийти позже, и тоже утащить в морозильник.

Он тащит Джулию вверх по ступеням, она легкая, почти невесомая, какая она, наверное, была симпатичная, живая, яркая при жизни.

Несколько лестничных пролетов, вот и дверь морозильника. Приложить тело к стене, достать ключи, открыть дверь, потянуть ее на себя…

Не идет. Дернул еще пару раз и только тут увидел, что дверь заколочена досками, забита, а на самой двери, на ее массивную железную плоть, приляпан вырванный из тетради листок, с огромными буквами, с надписью на русском языке:

«ПРОСНИСЬ!!!!!

ТЫ ТУТ УЖЕ БЫЛ!!!!!

ВСЕ МЕРТВЕЦЫ ТАМ!!!

БРОСЬ ТЕТРАДЬ! СЛУШАЙ ЗАПИСЬ!»

Сергей отступил от двери, руки затряслись, оглянулся. У стены нет тела. Нет Джулии. Она уже там, она внутри. И его пронзило холодом. Он в свитере. В легких штанах, он промерз, пальцы скрючены от холода.

Вверх, вверх – бежать.

Сергей взлетел на третий этаж, вбежал в распахнутую радиорубку. Все окна распахнуты, все занесло снегом. Он торопливо захлопнул окна. Уселся за радиостанцию.

- Меня слышно? Меня слышно? Вы здесь? Вы скоро?

Тишина. Бросил взгляд на дверь. Опять забыл подпереть стулом. Где он? Опять у холодильника, к нему. Почему он всегда здесь? У холодильника? Около этого высокого окошка, через сальники в котором протянуты провода для радиостанции.

- Ладно, потом, - шепчет себе под нос, хватает стул, подпирает дверь, усаживается за радиостанцию, говорит торопливо, напоминая сам себе, - Послушать запись, послушать запись.

Сдергивает с зарядки мп3 диктофон, пролистывает файлы записей до конца, включает последний.

Динамик в диктофоне хороший, слышно все прекрасно. Голос Джулии, надрывный, хриплый, всхлипывающий.

- Ничему не верить. Не верить. Джулия – не верь.

Долгая тишина.

- Да почему они так кричат? – ее надрывный крик, - Перестаньте! Прошу, умоляю, перестаньте. Пожалуйста…

Всхлипывания, долгие и нудные. И никого не слышно, кроме нее. Тишина.

- Они… они сказали, что придут за мной. Я думала, - долгий, всхлипывающий вдох, - Я думала, что это те, те которые там. Но Рональд, мне кажется, что Рональд их всех убил. А они… Они говорят… Они там ходят, там, снаружи.

Снова долгий всхлип, потом крик:

- Нет, мама, я знаю, что тебя нет. Ты умерла! Ты умерла! Тебя нет, - долгий вдох, - никого нет. Нет никого. Мне надо уйти. Скоро за мной придут. Всех остальных – забрали обманом. Зов забирает их обманом. А за мной придут. За мной придет. Кто-то… Я не знаю. Они все говорят, что он за мной придет.

Слышно рыдания, она пытается что-то говорить, но у нее не получается, слезы давят слова, не может ничего сказать, а потом.

- Нет, им нельзя верить. Если я не буду верить, тогда они ничего не смогут сделать. Они всегда обманывают. Всегда. Они даже не пытаются больше сделать мне так, что я не тут. Нет, я всегда теперь тут, в шкафу. Всегда. Я им не верю. Но только… Может это правда? Может за мной придет тот, кто может забрать и так? Даже если я не сама. Может…

Тишина. Ни всхлипа, ни звука, тишина полная. Долгая, а потом заполошный шепот:

- Я слышу шаги. Кто-то идет. Если это он? – дыхание ее срывается, - Если это он? Если… А-а-а-а-а!!! – дикий крик, от которого звенит в ушах, - Нет, не надо, пожалуйста! Не-е-ет! Пожалуйста…

И тишина. Едва слышный звук завывания ветра. Только не понятно. Там, на записи, или же тут, в радиорубке, или может изнутри – может это зов поет свои песни?

Сергей слушает тишину. Тихо, долго, но больше нет ни единого звука. Берет в руки диктофон, нажимает на клавишу ускоренной перемотки, ждет-ждет-ждет. Нет, больше нет звуков. Тишина до самого конца.

Хрипит рация, он быстро накидывает наушники на голову:

- Да, слушаю.

- Я близко, - голос сплетенный из множество воющих звуков, будто ветер шепчет ему на ухо, - Я иду…

Сбрасывает наушники. Хватает со стола пистолет. Зачем он ему? Бросает один короткий взгляд на дверь. Твою мать! Снова не подперта стулом. Снова смотрит в сторону холодильника – стул там, под окном. Похоже, что он там всегда и стоял. Взгляд на окно и только сейчас Сергей увидел, то, что провода – перерезаны, висит разлохмаченная изоляция, поблескивает на срезе медь. Так что это было, раз нет связи?

- Он идет! – Сергей вскакивает, шаг к стулу, чтобы подпереть дверь. Не поможет! Надо бежать! Дверь – не преграда.

Распахивает ее, бежит скоро вниз по ступеням. Надо бежать отсюда. Лучше умереть там, в снегах, на улице, чем тут. Вниз по лестнице. По ступеням. Зеркало на втором этаже отражает его перекошенное ужасом лицо. Когда он успел так обрасти? Сколько он уже здесь?

Ниже – сейчас будет первый этаж, но лестничные пролеты все вьются и вьются перед ним – он бежит к буровой. Как?! Когда он проскочил первый этаж?

Разворачивается – вверх по ступеням! Раз пролет, два пролет, и снова он стоит у дверей радиорубки.

- Не верить, никому не верить, и себе не верить.

Он закрывает глаза, делает первый шаг на ступеньку, и начинает считать:

- Раз, два, три… - спускается, не смотря по сторонам, ему кажется, что кругом кто-то шепчет, кто-то зовет его. Нет – не обманете, поворот, и снова по ступеням ниже.

- Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, - окончания пролета, развернуться, и дальше, осталось только два пролета. Только два.

Рядом слышны голоса, чья-то поступь доносится. Не открывая глаз, поднимает пистолет, жмет на спусковой крючок – выстрел в неизвестность. Грохот глушит голоса в голове, становится тише. Это хорошо.

Еще пролет.

Еще пролет.

Он на первом этаже. Сейчас надо идти прямо.

Не открывая глаз идет вперед. А сзади все громыхает. Тяжелая поступь откуда-то снизу, сзади, издали – это Он. Тот кто может просто забрать сам, без обмана. И тогда он, Сергей, умрет от ужаса, точно так же как умерла и Джулия. Надо идти. Как там было. Сейчас налево, и по коридору, главное не открывать глаза.

Спотыкается, но все же остается на ногах. Идет.

Сейчас зал. Зал с тем глупым камином газовым. Чувство, что кто-то хватает его за плечи, за руки, ему кричат в уши, его маленькая сестренка из далекого детства, кричит ему, просит его: «Останься, не бросай меня» - только ее уже нет. Она погибла, она утонула еще тогда, в далеком-далеком детстве.

Идти. Идти… Грохот шагов становится страшен, все трясется так, будто беснуется землетрясение с магнитудой в девять баллов. Не глядя стреляет назад. Пистолет дает осечки – вышли патроны. Хорошо. Идет. Его хватают за плечо так, что не двинуться уже, ревет кто-то огромный, страшный в ухо. Главное не смотреть на него, не смотреть.

И все же он открывает глаза. Он стоит прямо у провала в буровую шахту, под ним – бесконечная глубина, уходящего вниз шурфа. Откуда-то оттуда, снизу, ревет, надрывается Ад! Хочется развернуться и бежать, но нет! Нет!

- Не верь глазам своим, - орет он сам себе и делает шаг вперед, в пустоту.

И вываливается, вываливается на холодный белый снег снаружи станции. Он вышел. ВЫШЕЛ!

- Я вышел! – пытается он закричат, но из горла только легкий, едва слышный хрип.

Сергей поднялся на ноги и пошел вперед. Идти тяжело, ноги подкашиваются, холодно, ветер задувает, бьет ледяным огнем в лицо.

Надо идти. Идти. Идти.

Упал. Откуда-то издали слышит пока еще далекий, пока едва прорывающийся сквозь пургу, шум двигателя. Громче он становится, громче и вот уже…

Над ним склонился кто-то в красной куртке в капюшоне подбитом мехом, доброе бородатое лицо.

- Вы кто? – на английском.

- Сергей. Вы… вы пришли спасти?

- Мы смена. Наши не выходят на связь.

- Нет, туда нельзя. Нельзя, - он сипит, шепчет что-то, его не слышат.

Появляется еще один в такой же куртке.

- Кто это? Наш?

- Нет. Я не расслышал кто это. Не наш, в лицо не узнаю.

- Грузим. Поехали на станцию. Там разберемся.

Его берут за ноги, за руки, тащат в здоровый вездеход, поднимают, там, его принимают заботливые руки. Внутри тепло, теплее чем на снегу. Но они едут туда – на станцию.

- Нельзя. Нельзя на станцию, там Ад! – кричит, надрывается Сергей то на английском, то на русском.

- Что он шепчет? – говорит кто-то над ним.

- Не знаю, бредит, - отвечает мягкий женский голос.

И они едут. Едут обратно. Едут в Ад.