Голос из пустоты

Глава 1

Бестелесный плаваю в пустоте. Покой. Уравновешенность мыслей и действий. Отсутствие каких-либо течений. Ни времени. Ни жизни. Как вдруг мой бессмысленный дрейф получил серию импульсов извне.

— Такого. Мы. Ещё. Не. Делали.

Голос доносился откуда-то издалека. Казалось, ещё вечность назад я не мог разобрать ни слова – лишь сонм звуков терзал мой слух. Теперь же отдельные слова резонировали, отражаясь от невидимых стен, и затихали, поглощенные моим сознанием. Неразборчивое бормотание обрело смысл.

— Мы ещё не делали... такого.

Звук снова разорвал тишину, обтекавшую меня со всех сторон. Словно она была потоком, ведущим своё начало из небытия, и в нем же находящим свой конец. Разрозненные слова слились в единую фразу, которая закручивалась вокруг, становясь с каждой буквой всё более осязаемой. Меня словно поглотило живое желе, наполненное смыслом.

— Ещё не делали… такого мы…

Продолжая парить в пустоте, не касаясь ничего материального, меня настигло осознание. Мысли одна за другой потекли сквозь меня. Только звук голоса, ставший теперь густой патокой смысла, опоясывал меня. Слово в конце предложения — замыкающее, как я его прозвал, — становилось началом следующего.

— Не делали… такого мы ещё…

Слова шли друг за другом и снова достигали замыкающего, которое становилось началом. И так по кругу. Заинтригованный, я отдал всё внимание этому процессу и позволил голосу стать прозрачным — перестал замечать, как сам звук рождается в голове. Осознание того, что фраза больше не повторяется, а я сам прокручиваю её, наслаждаясь густым контекстом, заставило всё моё естество стенать и мысленно тянуться к её источнику. Источник будто удалялся от меня по мере моего к нему стремлению. И оставался безучастным к моим попыткам.

— Такого… мы… ещё… не… делали…

Всё тише становилось звучание. Ещё повторение и оно исчезнет насовсем. Не останется даже эха. Мне нужно что-то ответить на фразу. Разомкнуть её собственным вовлечением: только так можно вызвать реакцию. А за реакцией последует повторение желанного звука. Но что я могу сделать в этой пустоте? Любое движение тонет в пучине полного отречения от всего материального. Делаю рывок вперед, – и тону в самом себе. Как муха в киселе: усилия вязнут, не родившись. Так снова и снова.

Отчаяние с солоноватым привкусом заполняет рот и хочет провалиться дальше в гортань. Меня осеняет: «Как я мог забыть о собственной способности говорить?»

Собрав остатки воли, я напрягаю связки, но мой рот не издает ни звука. Сначала я хотел сказать: «Мне не понятно, повторите, в чём смысл?» Фраза как будто была не моей. Не свойственной мне. Навязанной каким-то чужим воспоминанием. Она осталась внутри. Я её проглотил. Вместе со всем содержимым моего рта: губами и зубами, языком с нёбом и даже частью гортани. Внутрь вслед за ними тянутся холодные путы отчаяния. И теперь, чтобы высказаться, мне потребуется закричать, выплюнув его без остатка. Чтобы вернуть. Себя.

Без возможности обозначить своё присутствие, привлечь хоть как-то внимание, я чувствую себя неполноценным. Не самим собой. Но всё-таки чувствую. А значит, мой рот вернулся ко мне вместе со всем содержимым. Будто и не пропадал.

Метаморфозы терзают меня, играя с чувствами, причиняя едкую душевную боль. К горлу подступает комок, глаза наполняются слезами. Словно через край переполненной плотины они проливаются, минуя ресницы. Но я не ощущаю влаги от них на щеках. Это всего лишь фантомы – отголоски минувшего. Теперь я знаю, что мои слёзные каналы иссушены. Они не способны дать и капли эмоциональной разрядки. Дорого же пришлось заплатить за это знание. Неразрешенным остался вопрос:

Как мне быть, если я хочу, чтобы меня заметили и дали пищу моему внутреннему я, но что-то извне или изнутри глушит любые мои попытки?

Ответа нет.

— Милый, мой хороший! Всё пройдет.

Эти слова — как манна с небес в моём мире уныния. Вокруг нет ничего, кроме этого голоса. Должно быть он принадлежит кому-то потрясающему. Ведь я купаюсь в переливах его звучания. Мелодичность дополняет смысл: я не всегда был таким, и моё состояние временно. Есть надежда.

Звуки голоса резонируют во мне, чаруют, увлекают смыслом. Я почти влюблен в эту мелодию, в даруемую надежду. Чем дольше я думаю об этом, тем сильнее кружится голова. То ли от предвкушения любимого голоса, то ли оттого, что хоровод мыслей стал таким плотным, что обратился в материю и начал укачивать. К горлу подкатила тошнота, голову пронзила боль. Она рассекла моё тело чуть ниже гортани на две части: верхнюю — деятельную, наблюдающую со стороны, и нижнюю — бездеятельную. Моя бездеятельная часть стала заключенным, помещенным в камеру сенсорной депривации. Покинутого всеми. Забытого. Отверженного.

— У моря, у синего моря...

Стоило мне вконец отчаяться, как милый сердцу голос донёс до меня пение ангела. Слова формировали образы: Пустоту заполнила водная гладь, резкая черта горизонта отделила море от неба. Пение продолжалось:

— Со мною ты рядом, со мною,

И солнце светит лишь для нас с тобой,

Целый день поёт прибой...

Мысли уносили меня в фантастический мир света и прибоя. Я позабыл о своих злоключениях во мраке. Голос вёл меня от образа к образу. Пронизанный чувством защищенности, я погрузился в приятный сон.

Сон этот, однако, не был вечным. Его бесцеремонно прервали песчинки песка, «перебегающие» по коже. Их присутствие разрушало идеальность иллюзии. Я постарался избавиться от них. Не тут-то было! Эти проныры возвращались на свои места каждый раз, когда я их стряхивал. Мне представилось, что они, словно муравьи, координируют свои действия против меня. Моё тело для них — целая вселенная. Стоило мне наделить их сознанием, как я стал разгадывать стратегию отдельных отрядов. Муравьишки-песчинки, будучи разоблаченными моим интеллектом, больше не могли мне досаждать.

Покончив с этими играми, я прислушался к ощущениям. Множество песчинок объединились в нечто жесткое. Моё тело лежало на чём-то. Прислушался и принюхался. Вокруг царила тишина, но сквозь неё пробивались негромкие голоса, скрипы и смутные отголоски знакомых когда-то в прошлой жизни запахов: плесени, человеческого пота, каменной пыли. Мысленно я стал рисовать людей вокруг. Они сидели и стояли, склоняясь надо мной. Где-то вдалеке, за раздвижными дверьми, кто-то подсматривал, а другой вёз что-то в вагонетке.

Воображение нарисовало мне залитый тусклым светом штрек, - ответвление от основной штольни. Быть может, я шахтёр, попавший под завал, надышавшийся каменной пыли, и лежащий теперь без чувств на сырой подстилке? Тогда нарисованная ранее обстановка с людьми становится осмысленной: вокруг столпились коллеги, братья по несчастью, их лиц не видно из-за мрака шахты. Но мне и не нужно их видеть, чтобы понять, что они думают. Меня, как и их, интересует: выживу ли я?

Однако больше моего здоровья их беспокоит собственное благополучие. Причина нашего бедствия — обвал основной штольни. Кто-то разбирает завал, другие отдыхают. Всем ясно: нельзя мешать друг другу и тратить драгоценный воздух. Вокруг много людей, я чувствую каждого. Фантазия разыгралась: я будто вспомнил всех по именам, хоть и видел лишь чумазые силуэты в свете единственной лампы. Несмотря на наше общее, удручающее положение, от их присутствия мне становилось хорошо на душе. Я проникался к ним любовью, как к самым родным. Мне захотелось разглядеть их.

Я размыкаю веки — и вижу залитое светом пространство. Глаза отказываются фокусироваться. В сознании всплывает: «Мы такого ещё не делали». Обилие света режет глаза, всё размыто, голова снова тяжелеет. Мысленно я хочу сбежать. Убраться прочь от этого света, обратно во тьму!

Здесь не легче. Воображение рисует собратьев по несчастью. Каждый понимает, что спасатели могут не успеть. Дай Бог, хоть один уцелеет, чтобы передать наши последние слова. Мы расчищаем узкий лаз с одной целью — втолкнуть туда самого тощего и молодого. Чтобы хоть у него был шанс. Из последних сил передаем камни от завала. Тени от тусклой лампы бьются в конвульсиях на стенах. Лампу зажигают, только чтобы заглянуть в лаз. Батарейки нужно беречь. Время течёт медленно. Я смотрю на товарищей и понимаю: они молятся, чтобы умереть при свете, а не быть поглощенными тьмой. Их души не хотят остаться в этой тесной погребенной под толщей земли могиле. Это осознание приводит меня в ужас.

Открываю глаза и мычу что-то неразборчивое. Уши привыкли слышать, но другие ощущения только начинают возвращаться. Сжимаю пальцы в кулаки. Кажется, получается плохо. Они не слушаются. Как и язык.

Пока я лежу с открытыми глазами, мои легкие наполняются воздухом. Я ликую: меня не ждёт тихая смерть во тьме с киркой в руках. И тут же становится стыдно, что я дышу полной грудью, когда там мои товарищи задыхаются. Хочется плакать, и я чувствую, как влага заполняет пространство под веками, омывает пересохшие глаза. Будто кто-то отстранённый, не связанный со мной, тихо всхлипывает. Титаническим усилием мысли я разбираю в этом стоне собственный голос.

Неужели «сон» про горняков — не сон? Может быть так, что спасатели меня вытащили? Тогда, должно быть, меня привезли в больницу. Где я прохожу лечение и восстанавливаюсь после травм. Значит, я выжил. А может вместе со мною выжили и все мои, ставшие близкими друзьями, коллеги-горняки? Этот вопрос, даже оставленный без ответа, успокаивает. Я почти готов уснуть, как вдруг в поле зрения появляется кто-то. Вижу только очертания. Человек склоняется надо мной. Кажется, он спрашивает о моём самочувствии. Как бы я хотел выложить ему всё! Рассказать, как болит горло, попросить обезболивающего. Вместо этого — снова нечленораздельное мычание. Я пугаюсь.

Может, я никогда не восстановлюсь? Навсегда останусь таким. Быть может, сейчас врач, седовласый профессор, смотрит на скованное тело, которое никогда не станет прежним. Паралич. Если моё бытие в темноте можно было списать на кому, то теперь ужас заполняет сознание от одного слова: “паралич”. Глаза мои открыты, но почему я не могу видеть? Мокрые от слёз веки смыкаются сами собой. Лучше принять смерть в шахте, но человеком, чем до конца дней быть «овощем» на больничной койке. На большее мужества не хватает.

Прикосновение множества рук вырывает меня из забытья. Меня передают, поднимают. Пьянящий запах свежего воздуха. Не могу пошевелиться, тело сковывает отстраненная боль. Темнота отступает перед бескрайним светом дня. Меня поднимают на поверхность. От яркого солнца режет глаза. Вокруг суетятся люди. Я устал от боли, от воспоминаний о тесноте и темноте. Меня переполняют эмоции. Счастье от возможности вновь увидеть близких! Я живой!

Кто-то с красным крестом на одежде осматривает меня, говорит что-то, но я не слышу. Шок. Кто-то другой рукой закрывает мне глаза, и я погружаюсь во тьму. В отдалении слышу сирену. Звук постепенно нарастает. Наверное, меня несут к скорой. Нет сил открыть глаза. Позади, на фоне других шумов, прорывается грохот и скрежет камня. В душе что-то обрывается: шахта снова обрушилась. От мысли, что я единственный уцелевший, а все они остались там, холодное безумие открывает свою пасть. Стараясь сбежать от его цепких леденящих душу когтей, я проваливаюсь в пустоту. Лечу неопределенное время.

Выныриваю и слышу смутно знакомое:

— Такого. Мы. Ещё. Не. Делали.