Этюд в зеркале

Глава 1

Мне пожелали хорошего отдыха на плохом английском, после чего дверь номера наконец захлопнулась. Хочется просто разуться и упасть на кровать, не снимая одежды. Всё-таки утомительно летать в одиночку, да ещё с двумя пересадками.

Посреди номера — три внушительных размеров сумки с бумагой, карандашами, акварелью и прочими рисовальными приблудами. Когда ты человек творческой профессии, отдых практически не отделим от работы. У меня есть неделя на то, чтобы отрисовать замок во всех видах и ракурсах, и, если останется время, подумать о выставке в конце лета. Ангелина Сергеевна любезно предложила мне поучаствовать. Отказываться было бы невежливо.

Я открываю дверь на балкон. Вот и он — виновник десятичасового перелёта. Закатное солнце играет по остроконечным башенкам всеми оттенками рыжего, превращая замок в ожившую иллюстрацию к средневековой сказке. Я просто обязана это зарисовать.

Умоляя освещение продержаться ещё минут пятнадцать, я быстро достаю бумагу, акварель, кисти и мчу в ванную за водой. Креплю лист к фанерке, тащу всё на балкон, изящно обвитый каким-то ползучим растением. На карандашный рисунок нет времени — нужно писать сразу цветом.

Пока подбираю основной тон для черепицы, картинка тускнеет на глазах. В спешке шлёпаю умбру из акварельного набора сразу на лист, не смешивая предварительно с тоном. Пятно растекается, и на моих глазах вырастает в отвратительную бурую кляксу. Этюд испорчен.

Возвращаюсь внутрь, снимаю незаконченный рисунок с фанерки и бросаю его на стол. Можно было бы сразу в мусорку, но контейнера для бумаги здесь нет. Сомневаюсь, что в отеле сортируют отходы. Подавляю желание порвать лист на мелкие кусочки. Вдох — выдох. Художник — и без того не слишком экологичная профессия. Придётся использовать лист ещё раз и, возможно, увезти домой.

На стене висит зеркало в мой рост, заляпанное какими-то мутными разводами. Я пытаюсь протереть его полотенцем, но разводов становится только больше. Нахожу на столе телефон и телефонную книгу с номерами бара, ресторана и администратора. Снимаю трубку. Не работает. Это уже слишком для самого дорогого номера в отеле.

Конечно, можно было взять подешевле. Три месяца назад Надя начала ныть по поводу цен на билеты, тянула время и слилась в последний момент. Подруга, называется. Впрочем, я не удивлена: сколько лет общаемся, каждый раз одно и то же. Короче, в двухместном номере не было необходимости, но шикарный вид на замок с балкона – то, что заставило меня сохранить бронь. Ни на какие экскурсии я, конечно, не успеваю. Все семь дней придётся усиленно рисовать.

А сейчас пора ужинать. Беру маленький скетчбук с маркерами для пятиминутных зарисовок и спускаюсь вниз. На ресепшене никого нет, так что поругаться на голодный желудок не получится. Следует отдать должное раздолбайству предусмотрительности администратора.

Ресторанчик оказывается почти пустым. По углам сидят две парочки: молодая, переругиваясь вполголоса, и престарелая – молча. Старушка с молочного оттенка локонами блаженно потягивает горячий напиток. Пар клубится, перекликаясь с завитками её волос. Стараюсь не пялиться.

На шведском столе выбираю рагу из фасоли в желто-зелёной гамме и ростбиф средней прожарки. На самом деле, больше люблю велл-дан, но готовый стейк выглядит не так эстетично. Добавляю к ужину стакан вишнёвого сока: оттенки красного в стекле смотрятся всегда выигрышно. Пока усаживаюсь за столик и достаю маркеры, пожилая парочка начинает собираться. Придётся ограничиться натюрмортом.

Заканчиваю набросок примерно за десять минут, фотографирую и выкладываю на свою страничку с короткой подписью "ужин мечты".

Тем временем натюрморт успевает остыть до комнатной температуры. Пока давлюсь холодной фасолью, пост набирает двадцать четыре лайка и три стикера в комментариях (от подставщицы Нади и парочки однокурсниц).

Внимательно рассматриваю набросок ещё раз. Неплохо по композиции, но цветовая гамма слишком пестрит. Поднимаюсь в номер и понимаю, что опять забыла поругаться с администратором. Возвращаться обратно нет ни сил, ни желания.

Наконец я в кровати. Заснуть не получается – дурацкая фасоль не лезет из головы. Полистаю-ка перед сном теорию цвета.

Вылезти из-под одеяла равносильно подвигу. Температура в номере сильно ниже привычной домашней. Быстро нахожу книгу, раскидывая по полу содержимое сумки, и забираюсь обратно в тепло. Включаю прикроватную лампу и открываю тринадцатую страницу.

Я рисую с самого детства. Родители всегда поощряли моё увлечение: оплачивали курсы, нанимали репетиторов. Оба – хорошие юристы, но в искусстве разбираются плохо (хотя много общаются с людьми из этой сферы), поэтому оценить мои успехи могут только со слов преподавателей.

Я всегда прилежно училась, следовала правилам, копировала за учителями – меня хвалили. Но ничего особенного в моих работах нет и не было.

Странно, как некоторые умудряются пропускать пары, не зная ничего из истории искусств, до утра устраивают гулянки в общаге и вылетают оттуда со скандалом; потом приходят через неделю на волоске от отчисления и огрызком карандаша, подобранным около мусорки, рисуют виноградную кисть так, что она чуть ли не вываливается из листа.

Все репетиторы, с которыми я занималась, говорили, что свой стиль нужно собирать по крупицам, ориентируясь на то, что нравится или хорошо получается. Но на вопрос, а что же у меня получается лучше всего, давали очень расплывчатые ответы.

Впрочем, сильные стороны есть у всех. Меня всегда привлекала строгость линий и устойчивость архитектурных форм. Их время течет по-другому, не так, как у живых предметов, они презрительно взирают на нашу мимолётность с высоты своего пребывания. Как замок, ради которого я сюда приехала.

Возникает желание ещё раз взглянуть на испорченный этюд. Момент сказочного освещения упущен, но может удастся спасти рисунок, заштриховав кляксу?

Глаза слипаются, но я кладу книгу на тумбочку, откидываю одеяло и встаю.

Подходя к столу, с ужасом обнаруживаю, что мой рисунок покрыт каплями чёрной туши! Провожу пальцем: следы совсем свежие. Что-то капает мне на голову. Я поднимаю глаза. По потолку расходится огромная трещина, и чёрная тушь капает прямо оттуда.

Я открываю глаза. Видимо, задремала за книгой.

— Могу я попросить вас мне помочь?

На краю моей кровати сидит та самая старушка, которую я встретила сегодня в кафе. Она одета в белое кружевное платье в пол с рукавами-фонариками и объёмным воротником, полностью закрывающим шею. Платье совсем лёгкое, возможно, это сорочка.

— Вы знаете русский?

Я почему-то уверена, что она иностранка.

— Какой угодно, милочка. Вы поможете мне? - старушка говорит спокойно и без акцента.

— Да, конечно. Что нужно сделать?

— Закончить один портрет. До рассвета.

— Ой, только не акварелью, — сразу пугаюсь я. — Акварелью не получится.

— Да нет, маслом. Ничего сложного, он почти дописан.

— Извините, я не брала с собой масляные краски.

— Все материалы предоставлю.

— Хорошо, давайте попробуем.

— Следуй за мной.

Старушка поднимается и подходит к зеркалу. Мутные разводы исчезли — оно блестит как новенькое, но почему-то отражает не мою комнату, а мрачный каменный коридор, освещённый факелами. Наверное, поэтому работники отеля замаскировали его разводами.

Старушка слегка нагибается и проходит внутрь зеркала. Я повторяю за ней.

И вот мы уже идём по прохладному коридору из серо-синего камня. Потолок сложно разглядеть: он теряется высоко вверху. Слегка потрескивают и искрят факелы. Кажется, что они висят невысоко, но вытянув руку, я не могу дотянуться ни до одного. Старушка идёт впереди, не оглядываясь.

— А почему предыдущий художник не закончил портрет? — спрашиваю я.

— Он умер.

Да, действительно, многие художники умирают, не успевая закончить свои картины.

Стены коридора расступаются, и мы выходим в большую круглую залу с массивными колоннами и гигантскими арочными окнами. Потолок по-прежнему пропадает в тёмной высоте, но на уровне глаз достаточно светло. В зале нет факелов, зато очень много свечей. У меня так и не получается понять, как они крепятся, выглядит, будто огоньки парят в воздухе. Впрочем, это не важно. Посреди залы стоит мольберт. Вокруг него разложено множество красок, кувшинов с кистями, баночек (скорее всего, с растворителем) и целых три палитры в разных оттенках.

Я восторженно подбегаю к холсту. Портрет старушки в белом платье-сорочке не дописан совсем чуть-чуть: остались глаза, пара крупных локонов, губы и воротник.

— Можешь приступать.

Мрак по правую руку от меня расступается, и оттуда выплывает трон с сидящей на нём старушкой. Ракурс и освещение – всё совпадает до мелочей с моментом, зафиксированном в портрете. На такое способна только профессиональная натурщица.

— У вас, должно быть, очень большой опыт позирования, — восхищаюсь я.

— Конечно, сто семьдесят лет практики, — улыбается старушка. — Хотите, добавим чайную чашку?

Я утвердительно киваю, и старушка достаёт из темноты чашку с дымящимся чаем. Пар клубится, повторяя изгибы её локонов молочного оттенка.

Я выбираю нужную палитру и, внимательно приглядываясь к натуре, намешиваю тёмно-карий, с ноткой синего, для глаз. Кладу мазок, и он моментально высыхает.

— Это не масло!

— Масло, масло, - спокойно отвечает старушка. – Просто на яичных желтках. Ещё не писали таким составом?

— Нет, впервые вижу.

— Краска быстро высыхает, но остаётся подвижной, как масло. Попробуйте.

Я провожу кистью ещё раз по тому же месту, и засохший мазок начинает двигаться.

— Ничего себе. Это ваши местные краски?

— Да, изготовлены по авторскому рецепту, – говорит старушка, причмокивая от удовольствия.

Мазки легко двигаются, отчего кажется, что холст танцует. Я прошу его быть спокойнее и выписываю чайный пар, добавляя немного завитков от себя. Сверяясь с натурой, замечаю, что старушка держит в руках большую спелую хурму вместо чашки.

— А я уже написала чашку.

— Ничего страшного, чай всё равно остыл.

Я добавляю в чашку рыжий рефлекс – от хурмы. И наконец перехожу к воротнику. Выбираю тонкую кисть, всего несколько волосков. Касаюсь холста. Не думала, что кружево дастся мне так легко. Рука сама собой кладёт нужные штрихи, как будто я не с натуры пишу, а обвожу нарисованное до меня.

Осталось добавить портрету лёгкую улыбку и блеска в глазах.

— Готово.

Из кружевных недр платья старушка достаёт часы на цепочке.

— Как раз время рассвета.

Я открываю глаза. В окно бьёт солнце – хорошая погодка для пленера.

Неделя пролетает незаметно. Я рисую замок запоем утром, днём и вечером. Хорошо, что всё-таки взяла с собой этюдный набор масляных красок (сунула в последний момент). Старушку в ресторане я больше не встретила: жаль, с удовольствием нарисовала бы её не только во сне.

В первое же утро я пожаловалась администратору на грязное зеркало и неработающий телефон. С любезной улыбочкой она прощебетала что-то про особый полирующий состав, который необходимо было подержать какое-то время, так и так, извините за доставленные неудобства. Когда я вернулась в номер, зеркало уже было чистым и как оказалось, самым обыкновенным.

Куда-то пропал мой первый испорченный этюд. Подозреваю, что уборщица спрятала или выбросила его в отместку за мою жалобу.

Десять часов утомительного перелёта, и вот наконец я дома. Задуманный в поездке сюжет просится на бумагу. Отдохнув пару дней, беру лист формата А1 и приступаю к работе. С правого края (восток) поднимается солнце, а с левого (запад) – глубокая ночь. Замок, как неизменный свидетель, отражает все превратности хода небесных светил. Что-то похожее на панорамную съёмку с суточной выдержкой, стилизованную под цветную гравюру.

Ангелина Сергеевна в восторге. Она настаивает, чтобы моя работа обязательно была на выставке и обещает оглушительный успех.

То ли я удачно попала в текущие тенденции, то ли мой "Замок" хорошо пропиарили, но он действительно получает много восторженных отзывов. И вот уже находится коллекционер, русскоязычный австриец, который покупает "Замок" за кругленькую сумму.

Очаровательная девушка-корреспондент в облегающем красном платье улыбается и предлагает ответить на несколько вопросов. Извиняюсь и прошу дать мне десять минут, чтобы собраться с мыслями.

Я прохожу в зал, где почти нет людей. Тут висят непопулярные работы. Каждая, пожалуй, достойна не меньшего внимания, чем моя – сложно сказать, почему они попали в немилость. Взять хотя бы этот портрет пожилой женщины с хурмой. Черты её лица кажутся мне смутно знакомыми.

— Время рассвета, — шепчет приятный голос за спиной.

Я оборачиваюсь. Но в зале нет никого, кроме меня.