Это все мое

Дом

Я вспоминаю свое детство с большим теплом. Это был большой дом, с няней, прислугой и родителями.

Отец пах сигарами, а мать какими-то духами, которые я ненавижу по сей день. Они появлялись в моей жизни как праздник — крайне редко, с большой помпезностью и всегда очень некстати.

Прислуги было немного, но на все задачи в доме хватало. У нас был повар, садовник, управляющий и уборщица.

Сара появилась, когда мне было три года. Я не помню, как ее нанимали. Просто в какой-то из дней я проснулся, а рядом с моей кроватью сидела молодая девушка и спросила, что я буду на завтрак: омлет или кашу. Я выбрал омлет и выбирал с тех пор каждый день именно его.

Она очень юная девушка около 16 лет с необыкновенными янтарными глазами. Этот амбер дарит мне свет, как будто я блуждающий корабль, а она спокойный маяк. У Сары густые, волнистые, антрацитовые волосы, которые она всегда собирает в пучок. Таковы правила дома.

Одевается няня в простые платья из дешевого материала. Для меня они самые прекрасные, потому что на фоне наших интерьеров ее скромность выглядит вызывающе.

Она двигается удивительно тихо, стараясь не потревожить даже самую скрипучую половицу огромного особняка, но в каждом шаге и взмахе рук я вижу грацию и внутреннюю силу.

Моя няня, Сара, стала моим теплом и истинным домом.

Формирование моей долговременной памяти началось именно с Сары.

Мне около четырех или пяти лет, у меня хворь с температурой. Точно помню, что родители уехали на какой-то прием по случаю повышения отца. Со мной рядом только Сара, она гладит мой лоб прохладным компрессом и поит сладким чаем с вишней.

— Сара, не бросай меня, пожалуйста, — вяло мямлю я.

— Я здесь, мой милый, я никуда не уйду, — отвечает она. — Я буду всегда с тобой.

— Всегда-всегда?

— Всегда-всегда.

И я поверил ей, прекрасно понимая, что это была ложь.

Школа

Меня отправили в школу в шесть лет, прекрасно помню то свежее утро. Отец уже уехал на биржу на новеньком кабриолете. Матушка отдыхала в спальне после своих вечерних посиделок с бокалом (а скорее всего с бутылкой) бренди. Обычно она приходила в себя ближе к обеду, в этот день не стала изменять своим привычкам.

Сара провожает меня до ворот. Она протягивает мне сверток с печеньем, которое испекла для меня. Оно пахнет корицей, очень вкусно.

Помню, как она присаживается, чтобы быть со мной на одном уровне, и ласково поправляет белый воротничок моей формы:

— Ты у меня самый умный мальчик на всем белом свете, Адам.

Это неправда, я не такой: ни самый, и уж тем более не умный, это я знаю наверняка. Но ее теплота и эти слова становятся тем топливом, на котором я живу.

В школе меня сочли странным, учителя назвали «замкнутым, но способным». Другие дети сторонились, или это я сторонился их? Они шумные, громкие и бессмысленные. Не понимаю, зачем меня просят завести друзей? Как я могу стать друзьями с этими животными? Это значило бы оскорбление всего человеческого вида. У меня уже был друг, который ждал меня дома. Сара.

Но один мальчик все-таки привязался ко мне, его зовут Эрик. Мы ходим вместе в столовую, играем на переменах. Не помню содержательных бесед, помню, только его бестактный вопрос:

— У тебя есть родители?

— Разумеется, у меня есть и папа, и мама.

— Тогда почему из школы тебя не встречает никто из них?

— Потому что у меня есть Сара.

— И кто такая эта САРА?

— Это... — я задумался и потому не мог долго ответить. — Она моя.

Да, она «Моя» и никак иначе. Для скупого слова «няня» она не подходит, она больше. Но и в кровном родстве, как с матерью-алкоголичкой, я с ней не состою.

Родители

Мне было восемь, когда я стал замечать, что родителям на меня плевать. НЕТ! Они не были такими занятыми, чтобы не успевать со мной поговорить или провести время. Они этого просто не хотели. Думаю, они и меня не хотели.

Не подумайте, в семье не было физического насилия. Что вы! Такое претит аристократам. Для меня выбрали более привычную форму наказания в нашем обществе — безразличие, холод, равнодушие. Отец за обедом мог забыть мое имя, а мать иногда не замечала меня, находясь со мной в одной комнате. Хорошо, что были документы, подтверждающие наше родство, а то доказать иначе это было невозможно.

Это осознание подтолкнуло меня к решению: если они не хотели меня, то и я их не хочу.

Я и раньше ощутил этот ледяной осадок, но теперь он оформился в мысль, а мысль привела к действиям. Уже не было интересно ждать мотора машины отца на подъездной дороге к гаражу. Уже не хотелось, чтобы мать заглянула в комнату перед моим отходом ко сну.

Эта дверь была закрыта, замурована и опечатана. Без лишних эмоций, сцен и скандалов. К чему они? Их бы все равно никто не услышал.

Они мне были ни к чему, ведь была Сара. Она и есть мой дом и тепло. Все прочее — лишь дешевые декорации.

Платок

Мне десять лет и я впервые ощущаю как по моим внутренностям разливается едкая кислота. Она прожигает так сильно, что мои ладони становятся влажными. Вырезает в мозгу жгучие отметины, вместо былых воспоминаний. Ревность способна сделать из абсолютно здорового человека параноика.

Сара стоит во дворе и разговаривает с садовником. Помню как живо она хохочет и ласково дотрагивается до его плеча. Зачем она дарит ему эту улыбку, что дарит только мне? Чем эта макака может ее так рассмешить? Неужели кому-то приятно трогать это духовное убожество?

Я вижу их через окно кабинета, во мне закипает такая ярость, которой не было раньше никогда. Пришлось взять нож для писем, плотно схватить его ладонью и резко выдернуть. Физическая боль отвлекает от душевных мук, хоть и не надолго. Я выскакиваю за дверь и говорю ей:

— Сара, ты нужна мне, подойди пожалуйста.

— Адам, я буду через минуту, хорошо? — Она смотрит на меня и ждет подтверждения.

Я вытягиваю вперед пульсирующую руку и слегка удивляюсь обилию крови на ладони.

— Адам! Святые угодники! Что стряслось? — Взволновано щебечет она, срываясь с места.

— Кажется, я слегка поранился, Сара… — Отвечаю я, не глядя в ее глаза цвета сосновой смолы на солнце. Я смотрю только на убогого садовника: что за ничтожный червь, ошибка природы, пресмыкающееся.

Она осматривает руку, бросает садовнику извинения даже не глядя и идет со мной. Я крепко держу ее чистой рукой и увожу прочь.

В итоге, физическая боль принесла мне удовлетворение. Это стало одним из якорей.

Тем же вечером, когда она укладывает меня спать, я спрашиваю:

— Сара, скажи мне, ты меня любишь?

— Конечно же, Адам, — отвечает она. — Ты — мой самый любимый мальчик. Я обожаю тебя больше всех!

— А вот если я, например, умру… Скажи, ты будешь горевать? Ты будешь плакать?

— Что ты такое говоришь, малыш! — Она притягивает меня к своей груди и тепло обнимает. — Даже не думай об этом! Ты всем нам очень дорог и ты проживешь долгую и счастливую жизнь!

— Нет, скажи, ты будешь плакать?

— Конечно, Адам, — тихо произносит она. — Если такое случится, то я буду горевать всю свою жизнь.

Я киваю, находясь в ее объятиях, и мне вдруг становится легче и теплее. Я ощущаю это тепло теперь будто всем телом, а не только в груди, где бьется сердце. А когда Сара уходит, то становится больно.

Мне хочется сделать что-то для Сары, какой-то подарок, какую-то глупость и нелепицу… Я хочу подарить ей птицу. Птицы всегда напоминают мне о ней. Такие же хрупкие и легкие, двигаются так же бесшумно, как и она перемещается по дому.

Первые несколько были пойманы не так ловко, как я планировал. Они умерли, так легко и просто… Я просто хлопнул ладонью, а в руках уже лежала мертвая птаха. Удивительно, как просто подарить смерть, вместо жизни… Глупо дарить мертвых птиц, пришлось спрятать их в подвале. Там все равно никто никогда не бывал.

Набралось довольно много мертвых птичек, прежде, чем я поймал живую. Но и той в итоге была свернута шея. Не понимаю почему, просто было так захватывающе отнимать маленькую птичью жизнь. Количество якорей пополнилось.

Подарка не получилось, однако скопилась коллекция мертвых стрижей в подвале. Глупость, конечно же, я не собирался их показывать Саре.

Спустя полгода мне приходит в голову мысль взять у Сары что-то на память. Ведь она не всегда со мной рядом: ночью, в школе, во время моих дополнительных занятий в секциях и музыкальной школе. Я не знаю как она к этому отнесется, а потому беру без спроса ее платок. Да, правильней будет сказать «краду» и мне не стыдно.

Он такой маленький, розовый, из настоящего шелка, отделан вышивкой по краям. Такой же легкий, теплый и мягкий как Сара. Я задерживаю дыхание, прикладываю платок к носу, а потом вдыхаю со всей силой и нежностью. Он пахнет корицей и яблоками, он пахнет лавандой, он пахнет ею, он пахнет домом.

Теперь это мое, никто не имеет права это отнять. Еще один якорь.

Стыд

Мне двенадцать лет и я начинаю осознавать, что моя любовь к Саре выросла и трансформировалась. Раньше я любил ее как что-то домашнее, потом как друга, который поддержит. Но теперь рядом с ней моя душа купается в теплом море.

Было несколько моментов, когда я взглянул на Сару непривычным взглядом.

Однажды зимой она наклонилась, чтобы поправить мне одеяло. И ее прядь коснулась моей щеки.

Весной она вышла из душа в халате с мокрой головой и я увидел ее тонкую шею.

Я понимаю это, когда просыпаюсь и замечаю, что мое тело живет отдельно от меня. Это случилось само: стало тяжелым и чужим, я лежу и боюсь шевельнуться. Мне так стыдно, хотя я не сделал ничего такого. Кажется, что если я встану, то все сразу поймут, что я какой-то неправильный.

Преодолев притяжение, я захожу в ванную комнату, надежно закрываю за собой дверь. Конечно, у меня есть знания со школы о гормонах и половом созревании, но теперь это перешло из теории в практику.

Когда Сара рядом, я не могу думать ни о чем другом. Она говорит мне про стрижку, про омлет, про уроки — а я смотрю на ее руки, на наклон ее головы, на ее щиколотки. Чем дольше я смотрю, тем быстрее внутри поднимается что-то теплое. Хочется и быть рядом, и бежать от нее прочь в поле с визгом. Не понимаю, что мне нужно.

Этим же вечером она сидит рядом со мной на кровати и читает книгу. А я просто любуюсь ее подбородком, губами, ресницами. Она так близко, что я чувствую запах ее кожи, который смешан с корицей и лавандой. Корица от выпечки, лаванда из-за чистой одежды, а она — так беззастенчиво пахнет самой собой. Я закрываю глаза и машинально произношу:

— Сара, сделай мне одолжение?

— Какое одолжение, мой сладкий?

— Полежи, пожалуйста, рядом со мной. Просто побудь рядом.

— Адам, мне кажется, что это неуместно…

— Сара, мы же друзья? Что здесь может быть неуместно? Мы просто полежим рядом.

— Что же… — Она крепко задумалась, не нарушает ли какой-то дистанции или субординации. — Хорошо, давай полежим недолго…

У меня внутри взрываются тысячи салютов, поют хоры и танцуют балерины, так счастлив я заполучить ее в постели рядом с собой. Я кладу руку на ее волосы и медленно проникаю в них пальцами. Тело моментально реагирует. Я открываю глаза и встречаюсь взглядом с Сарой. Она либо не знает, либо делает вид, что не заметила, потому что нежно целует меня в лоб и поднимается с кровати.

Мне кажется, будто я слегка надломил ее стену, будто она поддалась. Наступает ночь и все мысли только о ее руках, о ее спине, о ее лице, о ее фигуре и волосах. Я трогаю себя, хоть и не хочу, ненавижу себя за это. Но как иначе? Делаю все быстро, рвано, будто краду. Кладу платок на лицо и опустошаюсь. Мне так гадко и мерзко от своих действий, а потому обещаю себе, что больше никогда этого не сделаю. Лгу сам себе, конечно же, это не последний раз.

Проверка границ

Мне тринадцать и я начинаю проверять границы дозволенного, это выглядит невинно. Например, я подхожу сзади, когда она моет посуду и кладу подбородок ей на плечо.

— Адам, что с тобой? Ты чего? — смеется она. — Ты стал тяжелым.

— Ничего, все в порядке, Сара, просто хочу посмотреть как ты моешь посуду.

Конечно, она уже привыкла, что я прилипаю, все детство прилипал. Понятно, что я хотел получить тепло от кого-то. Теперь я прикасаюсь, потому что хочу большего. Нужно проверить: сколько я могу получить?

Она не отталкивает меня, когда я обнимаю ее дольше, чем следует. Секунда, вторая, третья, четвертая, пятая… Она не считает, но считаю я.

Я отпускаю ее, запоминаю это. Я еще вернусь к этой границе.

Мне страстно необходимы ее прикосновения, а потому я делаю вид, что все происходит случайно. Например, проходя мимо, задеваю ее бедром, или касаюсь ее руки, когда могу. Держу пальцы на ее плечах дольше, чем следует. Либо она не замечает, либо притворяется.

Мне выпала удача «случайно» задеть ее грудь, когда она наклонилась. Я находился так близко к Саре, что когда она выпрямилась, моя рука оказалась прямо там. Держу ее на груди и смотрю ей прямо в глаза. Она замирает и отводит взгляд.

— Ой, — произношу я. — Извини, это вышло случайно.

— Эээ, ничего Адам, всякое случается, все в порядке, — тараторит она. — Ничего, все нормально.

Она быстро отворачивается и я вижу как ее шея становится пунцовой. Я запоминаю, это была граница, которую я пересек.

На удивление ничего не случилось: она не закричала, не убежала, просто сделала вид, что все нормально. Меня разрывает от восторга новых открытий! Она не остановит меня, будет просто прикидываться, что ничего не было.

Хочется знать, чем она дышит, когда ее нет рядом, а потому я захожу в ее комнату, пока Сары нет дома. Выучил ее расписание и теперь у меня есть некоторое время в ее обители.

Я люблю открывать ее шкаф и смотреть на ее вызывающе-скромный гардероб. Я уже говорил как он контрастировал с нашим поместьем. Раньше это казалось дерзким в одном смысле, теперь я вижу провокацию совсем в другом.

Прижимаю ее одежду к своему лицу, вдыхаю запах, стою так минуту или две. Какая же мягкая ее кофта, как свежо она пахнет. Кладу вещи обратно, аккуратно, чтобы не было видно следов моего проникновения.

В один из визитов я обратил внимание на комод, который обошел стороной. Я открываю эту сокровищницу, там лежит ее нижнее белье. Не буду говорить, что я с ним делал, не хочу об этом думать, но скажу лишь что после этого я сижу на полу и меня трясет. Вовсе не от стыда или от опустошения. Это что-то иное, это от того, что я сделал что-то запретное, чего никто не узнает. И она не узнает, потому что это мое.

Я кладу белье обратно, я заправляю кровать, я аккуратный, я выхожу, я не оставляю следов. Это якорь.

На следующее утро я нагло смотрю в ее чарующие глаза, она улыбается мне, потому что ничего не знает.

Я улыбаюсь ей в ответ. Ощущаю себя всемогущим.

Мне интересно знать о ней все, а потому я прощупываю почву дерзкими вопросами.

— Сара, скажи, а ты была в отношениях с парнем?

Она резко оборачивается и смотрит на меня удивленно.

— Что?

— Я про личную жизнь. Ты встречалась с парнем?

— Почему тебе интересна моя личная жизнь, Адам? Тебе понравилась девочка?

— Глупости, мне просто интересно знать про тебя.

Она держит паузу, наверняка решает, что ответить:

— Да, у меня был парень, еще давно.

— А сейчас ты с кем-то встречаешься? Может быть есть кто-то на примете?

— Сейчас нет.

Я киваю, как будто судья, услышавший правильный ответ, улыбка растекается, мне становится легко. А потом как заноза впивается «Был парень, еще давно». Это что, получается, ее кто-то трогал? Кто-то прикасался своим мерзким ртом к ее губам? Кто-то делал с ней то, о чем я только грезил?

Ну и жлоб, ненавижу его! Не знаю этого червя, но ненавижу изо всех сил.

— А почему у тебя сейчас нет отношений? — цежу я сквозь зубы.

— Видишь ли, у меня много работы, у меня есть ты.

— Я?

— Конечно, Адам, я ведь с тобой все время, у меня просто нет времени встречаться с парнями.

Я рассматриваю все ее лицо, от лба до подбородка и думаю: я причина по которой она одинока, я держу ее здесь и не даю уйти. Мне это нравится.

— Знаешь, Сара, тебе и не нужен никто, не стоит ни с кем встречаться, — говорю я.

— Вот оно как? — Она ухмыляется и поднимает бровь.

— Именно так, тебе и здесь хорошо, со мной. Нам не нужен никто.

Она смотрит на меня долго, а потом отворачивается. Я чувствую, что она рассердилась, но промолчала, не сказала мне: «не говори так», «я запрещаю тебе так думать». Просто приняла.

Это была граница, которую я пересек, а она снова сделала вид, что все нормально.

Я часто думаю о Саре по ночам: представляю как лежит в своей комнате, гадаю спит или нет, вдруг тоже думает обо мне. Порой меня так сильно тянет к ней, что я встаю, иду по коридору, останавливаюсь около ее двери, стою и слушаю как она дышит. Как ровно и глубоко ее дыхание во сне.

Моя рука лежит на дверной ручке ее комнаты. Не для того, чтобы открыть, а чтобы просто подержаться. Я представляю: что будет, если я открою; что будет, если войду; что, если я лягу рядом с ней…

Стою так минут пять или десять, а потом возвращаюсь к себе и смотрю в потолок. Придумываю, что сделаю завтра, какие границы я нарушу? Пока не знаю что, но я найду.

Всегда нахожу.

Сара замечает мое поведение и однажды говорит:

— Адам, мне кажется, что ты стал немного другим, понимаешь о чем я?

— Каким это другим? — Спрашиваю я, прекрасно осознавая о чем речь.

— Не знаю, мне кажется, что ты так быстро повзрослел. Будто бы стал слишком взрослым.

— Может быть, не вижу в этом ничего плохого. А ты?

— Это… нет, конечно, это не плохо… — она подбирает слово. — Это странно.

— Странно — это не плохо.

— Странно — это странно.

Она смотрит в мои глаза, пытаясь найти ответы. Я гляжу ей в ответ, не отвожу взгляд. Никогда не отвожу.

— Сара, ты же не боишься меня?

— Что? Нет-нет-нет, конечно нет. С чего тебе могло так показаться?

— Ты стала слегка нервничать, когда я рядом с тобой. Может быть, даже дергаться.

— Нет, Адам, тебе показалось, я не дергаюсь.

— Сара, я же не слепой, я вижу, что ты дергаешься.

Она молчит и смотрит на полотенце, потом начинает перебирать его пальцами. Говорит еле слышно и виновато:

— Адам, мне порой кажется, что ты слишком близко.

— Тебе это так неприятно?

— Ты меня неправильно понял, я не сказала «неприятно», я сказала «слишком близко».

— Разве это не одно и то же, Сара? — Неизвестно откуда мой голос стал строже.

— Нет, это совсем не одно и то же.

— Тогда объясни мне, в чем разница? — Давлю уже намеренно.

Она наконец поднимает на меня глаза с этого проклятого полотенца, смотрит и я вижу что-то, что не могу прочитать: жалость, страх, уязвимость? Что это?

— Сара. — Я делаю усилие, чтобы смягчить свой тон.

— Да, Адам?

— Ты меня любишь?

Она делает глубокий вдох с закрытыми глазами.

— Люблю, — отрезает она. — Но не так, как ты хочешь.

— Как я хочу?

— Ты знаешь.

Да, я знаю, она знает, мы оба стоим среди посудной лавки и не обращаем внимания на этого гигантского слона.

— Ну и что? Что теперь будет?

— Ничего, — отвечает она. — Как может что-то быть? Ты же ребенок.

— Мне тринадцать.

— Вот именно.

Я думаю: значит, она давно знает. Она знает, но не уходит. Она остается. Конечно, она говорит «ты ребенок», но она остается. Почему? Что ей мешает? Может некуда идти? Может ей нужна работа? Может нужны деньги? Может она тоже что-то чувствует ко мне?

У меня нет ответа на эти вопросы. Знаю, что она не уйдет, будет дальше делать вид, нехотя отстраняться, но не уйдет.

Я ощущаю как по моим венам разливается тихая и медленная власть. Это моя власть.

Ночью достаю платок, теперь он пахнет мной, а не ею. Это уже не важно, важно, что платок у меня, он мой.

Я улыбаюсь в темноте.

Мне тринадцать, а ей двадцать шесть.

Я подожду. Я умею ждать. Я умею хранить секреты. Я умею брать то, что хочу, и не оставлять следов.

Я позволю ей ошибаться, пусть думает, что я ребенок, что я вырасту и мои чувства пройдут или я забуду.

Я не забуду, я стану тем, кого она ждет, я стану тем, кто ее получит. Так или иначе.