Элеонора

Глава 1

Элеонора родилась в четыре утра, когда даже коридоры роддома затихают в ожидании очередного бешеного дня. Потом при выписке Роман скажет, что дочь будет «сумеречным существом, поскольку родилась между ночью и днём», и станет улыбаться этой фразе, как будто придумал идеальную шутку. Алиса же, держа на руках красное сморщенное тельце весом в три двести, не думала ни о каких границах между ночью и днём, а думала только об одном: вот она, моя дочка.

Через три недели мир в доме обрёл строгий ритм. Роман, возвращаясь с работы, первым делом шёл мыть руки, а потом весь вечер посвящал дочери. Носил на руках, укачивал и разговаривал с ней, давая возможность жене отдохнуть. Когда он был на работе, Алиса умудрялась есть суп одной рукой, второй придерживая малышку у груди. А их небольшая квартирка пропахла молоком и порошком для детского белья.

Единственным местом для прогулок с коляской был парк в пятнадцати минутах ходьбы от дома. Небольшой пруд, аккуратные дорожки и лавочки под пушистыми клёнами, где так приятно посидеть, пока ребёнок спит в коляске. Алиса приходила сюда почти каждый день, выбирая время, когда солнце ещё не было злым. Элеонора засыпала уже по пути, укачанная шагами и усыплённая шелестом колёс по асфальту.

В тот день всё было как обычно. В парке было тихо, и только лёгкий ветерок пускал по глади пруда мелкую рябь. Алиса села на свою любимую лавочку, третью от входа, и пристроила коляску в тени от старого клёна. На соседней лавочке пожилой мужчина кормил голубей семечками из газетного кулька. Алиса достала телефон, чтобы посмотреть, не написал ли Роман.

Шагов она не слышала. Просто в какой-то момент боковым зрением уловила, что кто-то стоит рядом с коляской, и подняла голову.

Старушка была невысокая, сухонькая, в вязаной кофте непонятного мышиного цвета. Лицо у неё было, как у всех пожилых женщин: морщинистое, ничем не примечательное и, на первый взгляд, доброе. Такое лицо можно увидеть в любой очереди, в поликлинике и через час забыть. Именно поэтому потом, вспоминая эту встречу снова и снова, Алиса не сможет восстановить в памяти ни одной чёткой детали: ни цвет глаз, ни форму носа – ничего. Только общее впечатление: маленькая, серенькая, безобидная.

– Какая хорошенькая девочка, – сказала старушка, глядя в коляску. – Спокойная. Это хорошо.

– Спасибо, – машинально ответила Алиса, слегка напрягшись не потому, что почувствовала угрозу, а просто из обычной материнской настороженности к незнакомцам, которые без спроса заглядывают в чужие коляски.

– Элеонора, – произнесла нараспев старушка. Сказала, как будто прочитала имя на табличке. – Красивое…

Алиса застыла. Рука непроизвольно сильнее сжала ручку коляски.

– Откуда вы знаете?

Старушка впервые за всё время подняла взгляд на Алису, как будто только её заметив, и улыбнулась ей.

– Такое имя не спрячешь, – сказала она. – Оно само себя называет.

Алиса не нашлась что ответить, поскольку не совсем поняла, что имела в виду её собеседница, а у воспитанных людей есть встроенный тормоз, который не позволяет переспрашивать странности вслух, и Алиса промолчала, только крепче взялась за ручку коляски, готовая в любой момент сорваться с места.

Но старушка уже, казалось, потеряла всякий интерес к Алисе. Она деловито рылась в своей холщовой сумке, висевшей у неё на плече. Сумка была старая, потёртая, с деревянными ручками, отполированными до блеска за годы использования. Такую можно купить только на блошином рынке, либо найти в старой антресоли. Покопавшись в бездонных недрах, она достала что-то маленькое и протянула Алисе. На старой сморщенной ладони лежал плотный вощёный шнур, сантиметров двадцати длиной, на который были нанизаны деревянные кубики. Они были тёплого медового цвета и размером с игральную кость. Все кубики были гладко отшлифованы до блеска, будто мастер задался целью сделать из дерева зеркало. На каждой грани были нанесены буквы. Сделано было небрежно: буквы отличались друг от друга, и сразу было видно, что работа ручная. Алиса не сразу разобрала слово, поскольку кубики легли на ладонь вперемешку, но уже через пару секунд мозг сложил буквы в слово:

Э – Л – Е – О – Н – О – Р – А

– Зубки резаться начнут – самое то будет, – произнесла старушка, как профессиональный консультант в детском магазине. – Дерево хорошее, дёсны не поранит. И имя её... Пусть своих грызёт, а не чужих.

Было что-то неправильное в этой фразе, но Алиса не успела поймать мысль, потому что старушка уже вложила зубочесалку ей в руку и с неожиданно сильной хваткой сжала её пальцы вокруг подарка.

– Пока зубки растут – обязательно нужна. Как последний вылезет – сама решишь, что делать.

– Сколько я вам должна… – Алиса начала рассеянно подниматься с лавочки, всё ещё придерживая одной рукой коляску.

Но старушки уже не было.

Она не ушла, не убежала. Просто в тот момент, пока Алиса переводила взгляд на коляску и обратно, проверить, не проснулась ли от их голосов Элеонора – старушка исчезла. Её не было ни у пруда, ни у соседних лавочек. Мужчина по-прежнему кормил голубей из кулька, и Алиса, повернувшись к нему, спросила, не видел ли он, куда пошла бабушка в серой кофте.

– Какую бабушку? – немного странно посмотрел он на неё. – Тут никого не было, кроме нас с вами. Я уж час, как сижу.

Алиса ещё раз оглядела аллею, берег у пруда и посмотрела на свою руку. Зубочесалка с именем дочери оставалась единственным, что напоминало о встрече со старушкой.

Элеонора завозилась, просыпаясь, и Алиса, быстро сунув подарок в карман ветровки, будто пряча его от дочери, покатила коляску к выходу из парка.

Вечером, когда она рассказывала об этом мужу, вся история уже не звучала так тревожно, как казалась ей изначально. Просто забавный случай: эксцентричная старушка и самодельная игрушка. Роман повертел подарок в руках, одобрительно кивнул.

– Неплохо, кстати, сделано. Натуральное дерево, – сказал он и повесил зубочесалку на край люльки рядом с погремушками и плюшевым мишкой.

***

Первые зубки начали резаться уже в четыре с половиной месяца. У Элеоноры поднялась температура, покраснели дёсны, появилась капризность по вечерам. Температура поднялась до тридцати семи, и сама прошла через пару дней. Ничего такого, чего не проходят все родители малышей.

– Рано, – сказала педиатр на осмотре. – Но в пределах нормы. Организм сам решает, когда готов.

Однажды вечером, когда дочь в очередной раз тянула кулачки в рот и хныкала, Роман снял с края кроватки зубочесалку, ту саму, что подарила старушка, и просто, без особых церемоний, протянул малышке.

– На, погрызи это, а не свои руки.

Элеонора вцепилась в шнурок цепкими пальчиками, тут же потянула кубики ко рту, и с явным удовольствием начала жамкать дёснами по гладкому дереву. Алиса, сидевшая рядом на кресле с чашкой чаю, невольно улыбнулась – до того умилительно это выглядело. Из кроватки доносилось сосредоточенное сопение и стук кубиков друг об друга.

– Видимо, ей нравится, – сказал Роман.

– Наверняка. Дерево приятное, сандал, судя по всему. Та бабуля знала, что дарить, – Алиса поднялась, подошла к дочке и легонько подёргала шнурок, убеждаясь, что узелки крепко завязаны.

В тот вечер Элеонора грызла зубочесалку почти всё время, то отвлекаясь на погремушки, то, снова возвращаясь к деревянным кубикам на шнурке. Уснула она раньше обычного, и Алиса, укладывая её в кроватку, повесила зубочесалку обратно на бортик. Все последующие дни эта вещица стала любимой игрушкой Элеоноры, которую она практически не выпускала из рук.

***

Ночную тишину нарушил виброзвонок телефона. Он надрывался на тумбочке, и Алиса побыстрее схватила его, чтобы не разбудить дочку и мужа. Звонила мама, и явно не с хорошими новостями. В час ночи люди не звонят просто поболтать.

– Алис… – голос у матери был странный, как будто придушенный. – Бабушка умерла…

Первые несколько секунд Алиса просто молчала, поскольку мозг отказывался в это поверить и не мог склеить эти два слова во что-то осмысленное. Бабушка Элеонора. Та самая, в честь кого они назвали дочь. Она жила в деревне рядом с городом и была ещё вполне бодрой семидесятидвухлетней женщиной. Буквально неделю назад была у них в гостях, нянчилась с внучкой и рассказывала, как та похожа на неё в детстве. Никаких жалоб от неё не было: ни на сердце, ни на давление. Ничего, из-за чего стоило бы насторожиться.

– Как умерла? – Алиса села на край кровати, разбудив этим движением мужа.

– Во сне. Соседка не смогла до неё дозвониться. На стук и крики не отвечала. Вызвали участкового, зашли в дом… Врачи говорят: «сердце». Просто сердце. Ночью… Во сне… Тихо… Не мучалась.

Дальше она разговаривала, как будто в прострации. Организационные вопросы, которые решались на автопилоте: кому сообщить, кто и куда едет и что нужно сделать. Пока она разговаривала, муж уже проснулся и сел рядом, молча обнимая её за плечи.

***

Простились с бабушкой через четыре дня. В пасмурную среду, под тем особым моросящим дождём, который бывает только в дни похорон: не сильный, не проливной, просто постоянная мелкая морось. Алиса стояла у могилы и держала на руках Элеонору, укутанную в тёплый комбинезон, и думала о том, что дочка не запомнит прабабушку, в честь которой её назвали.

Домой они вернулись поздно вечером, уставшие настолько, что не было сил даже приготовить ужин. Роман заказал доставку из ближайшей пиццерии. Молча поели, и Алиса пошла укладывать Элю спать. Проверяя, всё ли в порядке в кроватке, она машинально поправила игрушки на бортике кроватки: плюшевый мишка, жираф, погремушки, зубочесалка.

В этот момент её подсознание зацепилось за какую-то нестыковку. Она проверила всё ещё раз. То, что цепляло, нашлось на третьем круге проверки. На шнурке зубочесалки висело семь кубиков. Должно быть восемь.

Сначала она решила, что шнурок развязался и кубик куда-то завалился. Она минут пятнадцать ползала по полу детской с включённым на телефоне фонариком, заглядывая под мебель, перетряхивая пелёнки и постельное бельё. Роман пришёл через двадцать минут, когда понял, что жена слишком долго не возвращается, и присоединился к поискам. Впрочем, без особого энтузиазма.

– Да найдётся он, – бормотал он негромко, чтоб не разбудить спящую дочку. – Это деревянный кубик, а не иголка.

Кубик не нашёлся. Ни в детской, ни в гостиной, ни в одном из кармашков одежды, которую надевали в этот день на Элеонору.

Алиса вертела в руках зубочесалку и медленно, одну за другой читала оставшиеся на шнурке буквы:

– Л … Е … О … Н … О … Р … А.

Первая буква отсутствовала. Не было буквы «Э». И самое странное, что узелок на шнурке был завязан, так что кубик не мог слететь сам.

Она сидела на полу в гостиной не двигаясь. Где-то глубоко внутри начала складываться мысль, настолько абсурдная и невозможная, что она гнала её от себя. Мысль о том, что бабушку звали Элеонора и на кубике исчезла буква «Э».

«Ну это же глупо, – думала она. – Просто глупо. Бабушке было семьдесят два года. Люди умирают и раньше. Кубик потерялся. У детей много чего теряется из игрушек».

Вернувшийся из кухни с двумя кружками чая Роман так и застал её на полу, в раздумьях, с зубочесалкой в руках.

***

Роман не верил в мистику, не верил в гороскопы. Чёрная кошка для него была просто кошкой в тёмном окрасе. И менять своё мировоззрение из-за пропавшего кубика он не собирался. Он работал инженером, и мир для него состоял из причин и следствий, из вещей, которые можно взвесить, измерить и объяснить. Именно поэтому он два дня потратил на то, чтобы методично разобрать ситуацию по пунктам.

– Смотри, – начал он разговор, вечером после ужина, разложив на столе свой блокнот. – Первое: бабушке было семьдесят два, и в таком возрасте люди умирают от сердечной недостаточности каждый день. Поверь, это статистика, а не мистика. Второе: маловероятно, но кубик мог сломаться и слететь где угодно, и завязанный шнурок – это не показатель. Третье: совпадение имени и буквы – это просто совпадение. Наука такая есть – теория вероятности.

Алиса слушала Романа и кивала, соглашаясь с его доводами, но при этом чувствовала, что внутри зреет холодное, необъяснимое несогласие, которое не поддавалось логическим рассуждениям Романа, поскольку само по себе не было логичным. Это было что-то на грани интуиции, возможно, то самое материнское чутьё, над которым Роман иногда беззлобно подшучивал. И сейчас это чутьё настойчиво твердило ей, что дело не в статистике. Но в этот вечер она не стала спорить и позволила мужу привести его доводы.

Вечерами Элеонора продолжала капризничать – режущиеся зубки давали о себе знать, но зубочесалку ей больше не давали. Оставшиеся семь кубиков Алиса с Романом убрали на верхнюю полку антресоли, в коробке из-под обуви. Вместо зубочесалки ребёнку подсунули обычные силиконовые прорезыватели, обнаруженные в комоде, то ли купленные, то ли подаренные.

Жизнь после смерти бабушки начала потихоньку вкатываться в привычную колею. Роман съездил в трёхдневную командировку. Алиса сводила Элю на плановый осмотр. Приходили родители Романа и убеждали, что пора возить ребёнка на дачу, на свежий воздух. В общем, дни были заполнены обычными, скучными бытовыми заботами, за которыми так легко забыть о деревянных кубиках на шнурке, лежащих в коробке на антресоли.

***

Это случилось в субботу. Алиса спустила Элю на пол детской, а сама отлучилась на десять минут в ванную. Роман сидел в соседней комнате за ноутбуком, уверенный, что дочь спокойно играет на ковре с мягкими игрушками. Когда, замотанная в полотенце, Алиса вышла из ванной, до её слуха донёсся знакомый звук. Стук деревянных кубиков друг о друга. Звук, услышав который уже никогда не спутаешь ни с чем. Заглянув в детскую, она увидела Элю, сидящую на ковре в окружении мягких игрушек и счастливо посасывающую кубики на шнурке.

– Роман! – голос прозвучал резче, чем она планировала. – Откуда она у неё?

Муж зашёл в детскую и с недоумением посмотрел сначала на дочку, потом на жену.

– Я не давал. Клянусь. Она, наверное, сама…

– Она не может залезть на антресоль. Ей всего шесть месяцев.

После этой фразы оба посмотрели на девочку, которая, ничего не подозревая, продолжала невозмутимо грызть буковки, стуча кубиками друг о друга с тихим, почти музыкальным звуком.

Проверили коробку на антресоли. Пустая. Крышка на месте. Всё выглядело так, как будто никто её не открывал.

В тот вечер, когда Элю уложили спать, а зубочесалку снова спрятали, теперь уже в закрывающийся на ключ ящик комода, Алиса устроилась на кухне и начала методично обзванивать родственников. Объяснять напрямую, что «звонит узнать все ли живы и всё ли в порядке» было бы безумием. Поэтому звонила под предлогом «как дела, соскучилась». Звонила по всем знакомым и родственникам, стараясь охватить всех людей с именами, совпадающими с оставшимися буквами: Л, Е, О, Н, О, Р, А.

Из родственников с именами на букву «Л» у них была лишь тётя Лена – сестра Романа. Жила она в другом городе и ответила бодрым голосом. Пожаловалась на пробки в городе и пригласила их к себе в гости с малышкой.

На букву «Е» – двоюродный брат Романа – Евгений и крёстная Эли, она же сестра Алисы – Елена. Первый сначала не отвечал на звонки, но через два часа перезвонил сам. Оказалось, что сейчас он на рыбалке в Астрахани и телефон практически не ловит сеть. Живой и весёлый, предлагал приехать к нему. Крёстная, тоже была жива и здорова. Очень удивилась, но звонку обрадовалась.

Зато на букву «О» приходилось аж четверо родственников. Мать Романа – Ольга, крёстный Эли и родной брат Романа – Олег, двоюродные сёстры Алисы – Оксана и Ольга. Все были приятно удивлены её звонку, но сказали, что у них всё нормально.

На «Н» – только отец Романа – Николай. Про него они аккуратно спросили ещё у Ольги.

И наконец на «Р» и «А» были только они с мужем.

К счастью или по воле случая маму Алисы звали Кристина, а отец умер, когда ей не было ещё и трёх лет. Из близких родных у Романа была ещё сестра Инга. Вспомнили они и нескольких близких друзей с подходящими под буквы именами, но их решили не тревожить, ограничившись лишь родственниками.

Закончив обзванивать родственников, Алиса некоторое время сидела с блокнотом, в котором ровным каллиграфическим почерком были выписаны в столбик буквы, а напротив – имена. Смотрелось это, как список гостей на свадьбу. Или как расстрельный список подумала она и тут же отогнала эту мысль подальше. Все живы, все здоровы, а она сидит с этим дурацким списком и выдумывает чёрт-те что.

Роман, пришедший на кухню выпить воды, посмотрел ей через плечо на список и долго молчал. Потом сел напротив и подпёр голову руками. Так он делал всегда, когда дела не клеились.

– Я в это не верю, – произнёс он.

– Знаю.

– Но я знаю тебя. И понимаю, что названивать всем родственникам просто так ты не стала бы. А значит – тебе страшно. А мне не нравится, когда тебе страшно. – Он накрыл её ладонь своею и почувствовал, насколько та холодна. – Давай так. Даже если есть минимальная вероятность, что всё это не совпадение – надо подстраховаться. Пусть лежит в комоде. Эле давать её не будем. Ключ от ящика пусть побудет у меня.

Он принёс из прихожей ключи от квартиры и прицепил к связке маленький латунный ключик от комода. После чего связку положил в карман домашних брюк и прихлопнул по карману рукой сверху, как делают, проверяя, на месте ли кошелёк.

– Спать тоже будешь в штанах? – попыталась пошутить Алиса.

Шутка не получилась, и оба это поняли. Лёжа в кровати, они ещё долго смотрели в потолок ни о чём не думая. Штаны Роман скрутил и положил себе под подушку.

***

Проснулись они от того, что услышать в ночи не планировали. Стоявшая на прикроватной тумбе радионяня, обычно выдававшая лишь шорохи и посапывание дочери, сейчас транслировала совершенно другие звуки. Негромкий хруст. Так хрустит сахар на зубах, так грызут леденец, стараясь, чтобы никто не услышал.

Часы на полке светились красными цифрами – 3:12.

Алиса оказалась в детской раньше, чем осознала, что проснулась. В свете тусклого ночника кроватка казалась маленьким аквариумом. Элеонора не спала, а лежала на спине и смотрела куда-то в угол. Не плакала, не разговаривала, а сосредоточено что-то жевала. В руке же был зажат шнурок с кубиками.

– Эля – свой голос даже Алине показался чужим. – Зайка, отдай.

Она схватилась за шнурок и потянула. Пальчики, которые ещё вчера едва удерживали погремушку, вцепились в него так, что Алиса испугалась причинить дочери вред. Эля перевела взгляд на мать и в нём не было ни испуга, ни детской обиды. Только почти взрослое спокойствие и терпение, с которым смотрят на человека, который мешает и послать его куда подальше нельзя.

Пальцы разжались и зубочесалка оказалась в руках у Алисы.

– Рома! – закричала Алиса. – Быстрее.

Муж влетел в комнату, на ходу натягивая футболку. Алиса уже держала дочь вниз лицом и пыталась пальцем залезть ей в рот. Эля закашлялась, захныкала, и наконец разразилась возмущённым плачем. На подбородке и на губах светилась мелкая золотистая пыль.

– Она его проглотила! – голос у Алисы срывался. – Он застрянет. Надо срочно к врачу. Рома… Господи… Она же задохнётся…

– Тихо. Дай посмотрю.

Роман долго светил фонариком на телефоне в раскрытый рот дочки, прислушивался к её дыханию.

– Во рту ничего нет. Только пыль. Она его… – он не договорил.

– Сгрызла, – закончила за мужа Алиса.

На шнурке, который по-прежнему болтался у неё в руке висело всего шесть кубиков: Е – О – Н – О – Р – А. Узелки, как и раньше, были крепко завязаны. В этот момент Алиса вспомнила, что в первый раз, когда пропала буква «Э» в кроватке также обнаружилась щепотка золотой пыли. Тогда она просто смахнула её, не придав этому значения.

Роман сходил в их спальню и принёс связку ключей. Отпер комод. Ящик был пуст.

– Ключ всё время был у меня, – прошептал он. Я спал на нём. Алис, это невозможно.

До утра они так и просидели в детской. Роман, привалившись спиной к стене, покачивал кроватку. Эля крепко спала. А Алиса смотрела на неё и считала вдохи, как считают секунды перед чем-то страшным. «Три двенадцать» почему-то отложилось у неё в голове.

Телефон зазвонил в 6:50. Роман поднёс трубку к уху и некоторое время слушал.

– Мам, – сказал он негромко, боясь разбудить ребёнка. – Ещё раз…. Что с Леной?

***

Лена была старшей сестрой Романа и жила в Рязани с мужем и пятилетним сыном Тимкой и была из тех людей, которые, как только входят в комнату, в той становится ярче и теплее. Яркие шарфы и громкий смех всегда сопровождали её по жизни. Не Елена, а именно Лена, так отец, мечтавший о сыне, и не желавший выдумывать лишнего, записал её в ЗАГСе так, как планировал звать по жизни. На их свадьбе она пляса босиком, а потом подарила свой шарф «на счастье и, чтоб не мёрзла». Этот шарф висел в прихожей, и Алиса иногда надевала его на улицу. Ей было тридцать шесть, и буквально две недели назад она звонила и хвасталась, что сдала ГТО.

Муж проснулся в начале седьмого на работу и сначала решил, что она спит. Не смог её добудиться. Лена лежала на боку, подложив руку под голову, и выглядела совершенно спокойной и умиротворённой. Приехавший врач констатировал смерть:

– Около трёх. Не мучалась. У молодых и здоровых тоже бывает, – не понятно, о чём сказал он.

Роман опустил руку с телефоном и задрал голову к потолку, чтоб не заплакать. Потом посмотрел на жену взглядом человека, у которого только что выбили пол из-под ног, и тихо проговорил:

– Она же бегала. Каждое утро. Была здорова. Алис… Как так?

Затем немного помолчал и совершенно другим голосом произнёс:

– Около трёх.

– Три двенадцать, – прошептала Алиса.

***

Весь следующий день шнурок с кубиками пролежал в кармане Романовой куртки. Он не снимал её даже дома, будто боясь, что шнурок убежит. Вечером, когда Эля уснула, они попросили соседку Валентину Ивановну приглядеть за ней «им на часок по срочному делу». Они поехали за город, к старому мосту через небольшую речку. Роман в детстве ловил там с друзьями пескарей и прекрасно знал те места.

Ночь была безлунная и лёгкий ветерок в приоткрытое окно машины приносил запах прелой листвы. Алиса сидела в машине и смотрела, как Роман в свете фар стоит у перил. Маленький, сутулый. На фоне чёрного неба. И поймала себя на мысли, что сейчас любит этого человека даже сильнее, чем в день свадьбы.

Роман размахнулся и швырнул зубочесалку в воду. Та, вращаясь, улетела в темноту и снизу послышался тихий всплеск. Роман еще пару минут постоял у перил и вернулся в машину.

– Всё, – выдохнул он. – Всё.

– Всё, – повторила Алиса, не веря этому слову, но взяла мужа за руку. Домой они ехали молча и каждый думал о своём.

***

Лену хоронили на третий день. Народу пришло много. Алиса запомнила тяжёлый запах лилий, любимых цветов Лены, и маленького Тимку, который держал отца за руку и всё спрашивал, почему мама не открывает глаза, раз просто спит. Отец не отвечал, и лишь когда подошёл прощаться, у него вырвался звук, который потом Алисе снился ещё долго: короткий, придушенный хрип, как будто человека ударили под дых.

Роман стоял у гроба с каменным лицом и лишь побелевшие костяшки пальцев, сжимавших цветы, выдавали его состояние. Рядом, обнявшись, стояли родители и брат с сестрой. Николай, высокий и сухой, с руками в мозолях от рубанка, и жена Ольга, ссутулившаяся и будто ставшая ниже ростом. Олег поддерживал мать с другой стороны, а сестра Инга держала на руках четырёхлетнюю Соню и успокаивая гладила дочку по спине, хотя та не плакала и смотрела на всё огромными тёмными глазами.

Алиса не слушала священника. Она пробегала глазами по родственникам и считала: Олег, Ольга, Николай. И так по кругу, вспоминая в том числе тех, кого нет рядом. Живые люди, и каждый из них мог быть буквой на шнурке. Она ненавидела себя за эти мысли, но ничего не могла поделать с собой.

Поминки устроили в маленьком, уютном кафе и разговор за столом, как всегда, бывает, потёк в сторону воспоминаний. Вспоминали как братья с сёстрами чудили, когда были маленькими. Вспоминали их проказы и реакцию родителей.

Все вокруг кивали. Тихо и виновато. Так, как кивают только на похоронах, когда боятся сказать лишнего или, что любое слово окажется ненужным. Алиса тоже кивала, но мыслями была не тут. Её не отпускали думы о буквах и именах. Эля сидевшая у неё на коленях, вдруг потянулась к Инге, и та подхватила её на руки.

– Ну иди, иди, – проворковала она. – Ух ты. Какая тяжёлая стала. И серьёзная. Мам смотри, прям вылитая Ленка.

Эля вцепилась в цепочку на шее у Инги и потянула в рот маленький серебряный крестик.

– Не тащи в рот всё подряд, – засмеялась та, отбирая крестик. – Хоть он освящённый, но не значит, что неопасный.

Алиса дёрнулась было отнять у дочери крестик, но Эля уже сама разжала пальчики и Инга, поцеловав девочку в макушку, вернула её матери.

***

Домой они вернулись затемно. Эля проспала всю дорогу, а когда они поднялись на свой этаж вдруг заплакала. Громко и безутешно. Сначала Алиса подумала, что та проголодалась, но потом поняла, что Эля смотрит на дверь и плачет.

В этот момент Роман справился с замком, распахнул дверь и включил свет в прихожей. На полу, от самого порога и до детской, тянулась цепочка мокрых маленьких следов. Будто маленький ребёнок недавно прошёл по полу в сырых носках.

В детскую Роман шагнул первым, и по тому, как он замер на пороге, Алиса сразу всё поняла.

Зубочесалка висела на бортике кроватки. Между кубиками запутались речные травинки и капли воды падали с них на пол у кроватки, как будто её только-только достали из реки.

Алиса прижимала к себе дочку, и та, увидев знакомую игрушку, сразу успокоилась. Будто её выключили. Потянулась руками к кроватке и улыбнулась.

– Убери, – прошипела Алиса. – Рома, убери это… немедленно!

Роман схватил зубочесалку, завернул в кухонное полотенце, сунул в кастрюлю, накрыл крышкой и придавил двухпудовой гирей, которую купил когда-то на распродаже, но так и не начал заниматься. Потом он схватил телефон и набрал номер двоюродного брата.

Гудки шли долго. Никто не отвечал. Наконец, трубка ожила ветром, плеском воды и весёлым голосом Евгения:

– Ромыч! Ты чего среди ночи? Мы тут на ночной клёв пошли. Я первый раз на таком, с ума сойти! А сколько раков…

– Женя, – перебил его Роман. – Слушай меня внимательно. Сейчас же вылезай из лодки или где ты там. Собирай вещи и домой первым поездом.

– Брат, держись. Я всё понимаю. Ленку я тоже любил. Всем сейчас непросто, –он тяжело вздохнул и веселье в голосе на минутку сменилось грустью. – Но я тут с мужиками. Всё будет нормуль. Не переживай! Утром наберу, жене и племяннице привет.

– Женя!

Но брат уже повесил трубку.

Алиса в это время дозвонилась до сестры и выяснила, что та находится у матери в гостях и у них всё хорошо. Она не стала пугать родных и просто в конце разговора попросила «быть аккуратнее».

***

Они сидели на кухне и чай в кружках давно остыл. Между ними стояла кастрюля с водружённой на неё гирей и радионяня. Слов было не нужно. Они оба чувствовали, что это произойдёт этой ночью. Радионяня молчала. А в 3:09 из неё раздался хруст.

Они бежали по коридору, как будто за ними гналась стая волков. Эля лежала в своей кроватке с открытыми глазами, спокойная и сосредоточенная, а свете ночника на её губах золотилась пыль. В кулачке она сжимала мокрый шнурок с пятью кубиками: О, Н, О, Р, А.

Роман схватил дочь на руки и не в силах сдерживать эмоции крепко прижал её к себе. К ним подошла Алиса и обняла обоих. Так они и простояли посреди детской несколько минут, боясь шелохнуться.

Полотенце в кастрюле оказалось абсолютно сухим и пустым. Как будто и не заворачивали в него мокрую игрушку.

В десять утра позвонила жена Евгения. Лодку нашли на рассвете. Пустую. Она дрейфовала посреди протоки. Самого Евгения водолазы нашли к обеду. Как потом рассказали друзья, он до последнего не хотел уходить, говорили, что пока будет клёв, он будет сидеть в лодке. И даже когда все поплыли на берег к костру – он остался.

Роман слушал этот рассказ, закрыв глаза.

– Я же просил его… просил, – повторял он, когда трубка замолчала. – Я же просил…

Алиса обнимала мужа за плечи и гнала от себя одну простую, но назойливую мысль: «главное не сестра». И следом за этой мыслью, мгновенно, пришёл стыд, от которого, как её показалось, покраснели даже уши и хорошо, что Роман этого не увидел.

***

После похорон двоюродного брата Роман решил поговорить с отцом. Правду ему он сказать не мог, но решил просто проконсультироваться. Николай Петрович сорок лет проработал на мебельной фабрике, а начинал на лесопилке, и через его руки прошло бесчисленное количество кубометров различного дерева.

Роман приехал к отцу в гараж, который тот превратил в столярную мастерскую. Запах стружки и олифы, сразу же напомнил ему детство, когда они вместе мастерили здесь скворечник. Пройдя к верстаку, он выложил шнурок с кубиками под настольную лампу.

– Посмотри, – попросил он. – Для Эли делали, не пойму, что за дерево. Можно ей такое в рот тянуть или нет?

Николай Петрович долго рассматривал поделку. Вертел шнурок в больших мозолистых руках. Даже достал лупу и острый нож, а потом аккуратно отрезал крошечную стружку с неприметного края. И лицо его становилось всё серьёзнее.

– Рома, – наконец сказал он. – Тут нет колец.

– Каких колец?

– Годовых. Нет, понимаешь? Без колец – это не дерево, но на ощупь оно. И в буквах волокна не рваные, будто их не вырезали, а они там были. Изначально.

Он положил шнурок с кубиками обратно на верстак и брезгливо вытер руки о фартук.

– А ещё…они тёплые, – тихо сказал он. – Дерево столько тепло не хранит. А они как будто только из рук. Не нравится мне эта хреновина, сынок. Не давайте её Эле. Незачем.

– Не даём.

Они ещё немного помолчали, каждый думал о чём-то своём. Потом Роман обнял отца, неловко, по-мужски. Хлопнул того по спине, чего не делал со школьных времён и пошёл к выходу. Уже в дверях гаража Роман обернулся:

– Пап. Береги маму.

– Берегу, – с недоумением в голосе ответил ему отец.

– И себя береги.

***

Для Романа и Алисы потянулись бесконечные выматывающие дни ожидания. Потом наступила и как-то незаметно пролетела зима. Эля уже не капризничала и не плакала по ночам. Дёсны затянулись. Она училась ползать, потом вставать, цепляясь за диван и в феврале сделала первый шаг. Роман играл с ней, ловил её, когда она падала. Смеялся и плакал одновременно, а Алиса снимала это на телефон. Ещё он купил оружейный сейф, прикрутил его на четыре болта к бетонной стене в кладовке и спрятал внутрь шнурок с пятью оставшимися кубиками. Код от сейфа он не сказал даже Алисе, а та и не просила.

Они почти поверили, что всё позади. Не потому, что перестали бояться, а просто устали. Страх нельзя носить в себе вечно. Они стали ходить в гости, по воскресеньям выбирались к родителям. В конце января к ним приезжали в гости Инга с мужем и маленькой Соней. Девочки долго возились на ковре с куклами, и Алиса ловила себя на мысли, что наконец то она спокойна.

Но в апреле, накануне своего дня рождения, дочь начала тянуть руки в рот и покраснели дёсны.

***

Мать Романа приехала накануне праздника, привезла огромную сумку пирожков и малиновое варенье. Алиса, увидев её в дверях вдруг, неожиданно для себя, обняла её так крепко, что свекровь охнула.

– Ну что ты, что ты, – Ольга гладила её по спине и от её рук пахло тестом и ванилью. – Худая вся. И круги под глазами. Не спишь совсем, наверное. Да и Ромка не лучше. Давай я с внучкой посижу, а вы сходите куда-нибудь, развейтесь.

– Мам, нет, – сказал роман слишком быстро.

– Почему? – удивилась она. – Я вас четверых вырастила, что я с одной не справлюсь, что ли?

– Эля капризничает. Дёсны. Не нужно.

Ольга молча смотрела на сына и в её тёмных глазах мелькнула обида.

– Ром, я дочь похоронила. Мне это нужно. Я хочу понянчиться с внучкой.

Алиса вздрогнула, а Роман отвернулся к окну. А уже через минуту Ольга прижимала внучку к груди, покачивала и тихонько пела. Ту самую колыбельную, про серенького волчонка, которую когда-то пела всем своим детям. Эля смотрела на бабушку снизу и вверх и улыбалась, показывая свои маленькие молочные зубки.

Ольга просидела с внучкой два часа. Алиса смотрела на них и ловила себя на мысли, что запоминает эту картину так, как запоминают то, что видят в последний раз. Уезжая, бабушка поцеловала внучку в лобик, а сына и невестку просто крепко обняла.

***

В ночь Роман с Алисой устроились в детской на надувном матрасе, оставили гореть ночник и условились, что спят по очереди. Алиса читала вслух какую-то детскую книжку про зайчика, не столько для Эли, сколько для себя, чтобы не уснуть. Роман лежал рядом и держал её за руку.

В 3:05 в кладовке тихо щёлкнул кодовый замок. Звук получился негромким: электронный писк, а затем сухой щелчок. Роман вскочил, но Алиса первой оказалась у кроватки. Эля лежала на спине и в ручках сжимала шнурок.

Роман принялся разжимать маленькие пальцы.

– Отпусти, – хрипел он. – Эля, отпусти, дочка.

Алиса схватила дочь под мышки, Роман тянул на себя шнурок. Они боялись сделать ребёнку больно и в то же время видели, что кубик с буквой «О» темнеет, впитывая влагу. Потом по поверхности пошли тончайшие трещины. Через мгновение раздался хруст и кубик рассыпался золотой пылью между розовыми дёснами. Эля причмокнула, облизала позолоченные губы и сладко зевнула.

– Нет, – тихо выдохнула Алиса. – Нет, нет, нет.

Эля разжала пальцы, не ожидавшие этого родители не смогли поймать зубочесалку и шнурок упал на матрас, на котором они недавно лежали. Осталось четыре буквы: Н, О, Р, А.

Они схватились за телефоны одновременно. Роман набирал мать: длинные гудки… ещё гудки. Не берёт трубку. Алиса дозвонилась до сестёр и сонные «Алиса, ты время видела?» и «Алё, что тебе не спится?» показались её лучшими фразами на свете. Пока Роман пытался дозвониться матери, Алиса набрала Олегу и выслушав очередное «что случилось, почему посреди ночи?» убедилась, что он жив.

– Мама не отвечает, – начинал паниковать Роман.

Он набрал отца.

– Папа. Пап, проверь маму. Проверь, пожалуйста.

– Да спит она, Рома, чего ты посреди ночи… – голос у отца был сонный и немного недовольный. – Она в зале спит, опять небось под сериал заснула.

Потом послышался недовольный вздох и шаги. Наступила долгая, оглушительная тишина, которую не замедлил занять стук сердца в ушах. А потом Алиса услышала в трубке голос Николая Петровича. Такого голоса она у него не слышала никогда. Тонкий, растерянный, почти детский:

– Оля!.. Оленька… Рома, она не дышит. Она холодная.

Роман сел на пол. Просто сел, как садится ребёнок, готовый расплакаться, потому что у него отобрали любимую игрушку. Телефон выпал из его рук и глухо ударился о ковёр. Алиса подхватила его, прижала к уху и услышала, как где-то далеко, на другом конце города, отец Романа повторяет: «Оленька, ну ты чего… Оленька…». Она сбросила вызов. Села рядом с мужем и обхватила его руками, а он смотрел на дочь, которая уже спала в своей кроватке с приоткрытым ртом и золотой пыльцой на подбородке.

***

Ольгу хоронили на третий день. Николай Петрович стоял у гроба и не плакал. Он гладил жену по руке и тихо что-то ей говорил, как разговаривают с человеком, который просто задремал и которого боятся разбудить. А когда Роман взял его за локоть, чтобы отвести в сторону, посмотрел на сына и сказал:

– Это ж надо… Мы вместе сорок лет… Рома, я не умею жить без неё. Я даже не знаю, где в доме соль лежит.

Он пережил её на девять дней.

Утром Алиса нашла в кроватке Эли зубочесалку. На шнурке висели три кубика: О, Р, А. На простынке она обнаружила кучку золотой пыли. Алиса не стала никому ничего говорить. Она села на пол и стала ждать. Телефон зазвонил в 7:40. Это был Олег, брат Романа.

– Ром, отца больше нет. В гараже. Нашли сидящем на табуретке за верстаком. Ром, он строгал лошадку для Эли. Деревянную. Даже закончить не успел, гриву не доделал.

После похорон отца он поехал в гараж и вернулся оттуда с огромной кувалдой в одной руке и деревянной лошадкой без гривы в другой. Не раздеваясь, зашёл в кладовку. Достал из сейфа шнурок с кубиками и пошёл на балкон. Там он бросил зубочесалку на пол и размахнулся кувалдой.

– Рома! Что ты делаешь?

Кувалда ударила по кубикам. Раз. Другой. Третий. От ударов по кубикам раскрошилась старая плитка на полу. Появились вмятины в бетоне. Сами кубики лежали гладкие, блестящие, без единой царапины.

– Оно не ломается, – сказал Роман. Его голос дал петуха и стал тонким, как у несовершеннолетнего мальчика. – Алис, оно не ломается. Я бью… А оно цело.

Он выронил кувалду и опустился на колени рядом. Жена обняла его, и он заплакал. Впервые с начала всей этой истории Роман не мог сдержать эмоции.

Чуть успокоившись, он поднял с пола, выроненную в запале деревянную лошадку и пошёл в детскую. Эля сидела на ковре и серьёзно, по-взрослому, смотрела на вошедшего отца. Роман присел перед ней на корточки и протянул ей деревянную игрушку, руки у него слегка подрагивали.

– Это тебе от деда, – сказал он мягко. – Он очень хотел успеть.

Дочка взяла лошадку обеими руками, прижала к щеке и вдруг впервые в жизни внятно и чётко произнесла:

– Деда.

Роман прикрыл лицо ладонями и ещё некоторое время просто молча сидел рядом с дочерью.

***

Лето для Романа и Алисы прошло как в тумане. Во время прогулок Эля бегала и собирала цветы и дарила их всем подряд. А Алиса сидела рядом на лавочке и при этом в голове у неё был только один отсчёт: Олег, Оксана, Ольга.

В ноябре, когда лёг первый снег, дёсны снова распухли. Это были первые признаки, как первые капли перед ливнем. Дальше были слюни, сопли, повышение температуры и ночные слёзы.

Роман принялся действовать ещё при первых признаках. Как умел, как инженер. Он уговорил брата лечь в кардиоцентр на обследование: «Ром, сначала Лена, потом мама и отец. Может с сердцем у нас что-то не то? Пожалуйста, ради меня». Алиса упросила Ольгу, которая ещё училась в институте, не ночевать одной в комнате в общаге, а временно переехать к матери, а Оксану – взять отпуск и уехать к родственникам в деревню. «Прошу. Не выходите по ночам. Не подходите к воде. Не затевайте ремонт». Они недоумевали, но соглашались «немного потерпеть».

Проверять сейф по утрам стало ритуалом в их семье. Сегодня Алиса подходила к нему с каким-то необычно щемящим чувством опасности. Руки у неё дрожали и код она смогла набрать только с третьей попытки. Шнурок лежал на полке, а в углу золотился крошечный холмик пыли. Она пересчитала кубики. Раз. Два. «Р» и «А».

– Рома! – голос сорвался. – Рома, сюда, скорее!

Он прибежал с зубной щёткой во рту и всё понял по её виду. Потом Роман сходил за дочкой в спальню и уже с ней вернулся к открытому сейфу. На губах у Эли блестела золотая пыль.

Они стояли перед открытым сейфом и просто молчали. Потом Роман, не выпуская зубной щётки из рук, схватил телефон и стал звонить брату. Олег ответил бодрым голосом и сразу начал жаловаться, как его достала больничная каша. Алиса позвонила сёстрам. Ольга ответила почти сразу: «Что за паника? Я на парах, всё нормально». Оксана: «Я на огороде, всё в норме».

Все были живы.

– Живы, – выдохнул Роман. Он смеялся и плакал одновременно. Обнимал Алису, Элю. И непрерывно повторял: – Живы. Алис, все живы. Может, оно закончилось… Может, сбилось что-то… Три из трёх. Все живы.

Алиса не смеялась. Она смотрела на два оставшихся кубика и чувствовала всё усиливающийся холод в груди.

Зазвонил телефон Романа. На экране высветилось: «Виталик». Звонил муж Инги. Он работал в полиции и на всех семейных праздниках вечно пропадал «на сутках».

Роман взял трубку, и по мере того, как он слушал, улыбка сползала с его лица.

– Что? Погоди. – сказал он. – Не понял. Повтори.

Он некоторое время слушал, а потом тихо сказал: «Выезжаем».

– Соня позвонила ему с маминого телефона десять минут назад, – начал он пересказывать, что услышал от Виталика. – Сказала: «Пап, мама спит и не просыпается. А ещё она холодная».

Алиса замерла в ступоре. Инга? Почему она? «И» не было на кубиках. Исчезла буква «О».

– Ром, – прошептала она. – Это же неправильно, тут какая-то ошибка…

***

Ингу отпевали в маленькой церкви на окраине города, где в детстве её крестили. Алиса стояла у стены с Элей на руках и не чувствовала ног. Рядом с гробом, в чёрном платьице, которое ей купили наспех, стояла Соня. И никто из взрослых не знал, как объяснить ребёнку, что мама не проснётся. Соня держала за руку отца и время от времени тихо спрашивала: «Пап, а мама скоро проснётся?», и он отвечал: «Скоро солнышко, скоро», и с каждым ответом Алиса слышала, как ломается его голос.

Перед службой молодой священник подошёл к семье с блокнотом.

­ – Для отпевания мне надо знать крестильное имя усопшей, – мягко начал он. – Мирские имена мы не используем.

– Ольга, – сказал Виталик. – Она рассказывала, что бабка её тайком крестила. Ей и двух месяцев не было. Так и нарекла – Ольгой. В честь матери.

– Ольга, – кивнул священник и отошёл.

Алиса услышала этот разговор и будто кто-то ударил в колокол у неё над ухом. Она повернула голову к мужу и увидела, что Роман не менее удивлён и поражён. Мысли понеслись вскачь: Ольга, вторая «О» на кубиках, смерть пришла не по паспорту, а по душе.

***

Вернувшись с похорон, не сговариваясь, они полезли в документы. Своё свидетельство о крещении Роман нашёл в шкафу. На пожелтевшей бумаге значилось: «Роман». Алиса позвонила матери.

– Мам, привет. Как меня крестили?

– Что за вопросы на ночь глядя? – встревожилась мать. – Ну да, Алисы нет в православии.

Алиса не успела обрадоваться этой новости, как мать продолжила.

– Бабушка тебя крестила. Александрой назвала. Она настояла, а я и не спорила. Зачем тебе это, доченька?

– Так, – помолчав ответила Алиса. – Просто интересно.

Тут она ужаснулась пришедшей в голову мысли и решила уточнить.

– Скажи, а ты и Оксана? Двоюродная моя сестра.

– Ну меня записали, как Христина, а Оксанку, как Ксения.

Ещё немного поговорив, Алиса распрощалась с матерью и завершила звонок.

Она посмотрела на мужа и ничего не сказала. Тот, итак, всё слышал. Последний шанс не сработал. Всё сходилось. Роман и Александра. «Р» и «А».

***

Зима, весна и лето пролетели так, как идёт срок у пожизненно осужденных. Каждое утро они проверяли сейф, а каждый вечер Алиса осматривала ротик Эли в поисках покрасневших дёсен.

Эля росла. Научилась говорить несколько фраз и врать про съеденую кашу. Зубы у неё лезли тихо, без слёз и температуры. Один за другим. Словно спешили закончить какую-то работу в срок. В сентябре на плановом осмотре педиатр заглянула Эле в ротик и улыбнулась:

– Поздравляю. Весь комплект на месте. Можете выдохнуть, ничего больше не полезет.

– Да, – сказала Алиса. – Не полезет.

Она кивала словам доктора, а думала совершенно о другом. О двух кубиках на шнурке в домашнем сейфе и о том, что «можете выдохнуть» это не про их ситуацию.

Роман написал Эле письма, по одному на каждый день её рождения до восемнадцатилетия. Он сложил их в жестяную коробку из-под печения и на каждом конверте подписал: «Тебе пять», «Тебе четырнадцать», «Тебе восемнадцать». Алиса честно пыталась. Смогла написать три письма и больше не смогла. Она не знала, что можно написать ребёнку, которому не сможешь ничего сказать лично.

***

Они не знали почему. Просто почувствовали, что сегодня та самая ночь.

Роман и Алиса, обнявшись, сидели на полу в детской, на том самом надувном матрасе. Эля спала в своей кроватке, раскинув руки в стороны, как спят все дети, которым нечего бояться в этом мире, поскольку у них есть родители. У бортика лежала деревянная лошадка без гривы, с которой она не расставалась даже в кровати. Они принесли из сейфа зубочесалку и повесили её на бортик кровати, туда, где она висела в самый первый раз. Сегодня решили не прятаться от судьбы. В полумраке комнаты на ремешке тускло отсвечивали две буквы на кубиках: «Р» и «А».

– Помнишь лифт? – тихо спросил Роман.

– Конечно.

Они познакомились в застрявшем лифте. Десять минут в темноте они ждали пока их вытащат. За эти минуты он успел рассказать ей, что не любит тыкву, боится стоматологов, а она ему – что боится высоты. И когда включился свет и лифт поехал вниз – оба расстроились.

– Будь возможность всё начать с нуля, – сказал Роман. – Я бы всё равно в него вернулся бы. Даже если бы знал.

– Что знал?

– Всё. Про Лену, про маму. Отца. Ингу. Я бы всё равно поехал бы с тобой в лифте. Потому что у меня есть ты и она, – он кивнул на кроватку. – Я был таким счастливым, Алис, что иногда становилось страшно. Знаешь. Так хорошо, что не веришь. Вот и… получилось.

Алиса сидела, уткнувшись ему в плечо и по её щекам текли слёзы.

– Алис… Если я, – начал он.

– Замолчи.

– Послушай. Если останешься одна. Пожалуйста, живи. Не убивайся горем. Понимаю, что говорю глупости, но всё же.

Алиса плакала. Тихо и беззвучно.

– Я не буду тебя ни с кем делить, – ответила она. – Слышишь? Ни с кем. Даже после.

Он тихонько засмеялся, и в этом смехе было столько нежности, что никакие слова не были нужны.

Они крепко обнялись, как обнимались только в самые счастливые моменты своей жизни, и так и сидели, глядя на спящую дочь. Часы отсчитывали секунды. Секунды сменялись минутами.

2:58. 3:04. 3:09.

Эля во сне причмокнула и пошевелила губами, будто пробуя что-то на вкус.

Маленькая ладошка медленно раскрылась и снова сжалась. Алиса будто перестала дышать. Роман почувствовал, как жена превратилась в каменное изваяние.

– Она спит, – прошептал он. – Просто спит.

Сквозняк из форточки шевельнул шнурок и два деревянных кубика тихо стукнули дуг о друга.

3:12.

В радионяне что-то щёлкнуло. Не то помеха. Не то…