Экскурсия

Глава 1

1

Автобус был старым «Неопланом» с кондиционером, который работал по настроению, и Питер Ворквуд сидел на первом сиденье справа, потому что оттуда было видно дорогу, а когда видишь дорогу, меньше укачивает. Так ему говорил отец. Отца не было уже одиннадцать лет, а совет остался, и вот такие мелочи, думал Питер, и есть то, что от человека остаётся. Не дом, не деньги. Совет про переднее сиденье. Банально, но жизнь.

Дорога петляла по дну долины уже третий час. Слева поднимались склоны, заросшие елями такими тёмными, что зелень в них казалась чёрной. Справа в ущелье шумела река. Последнюю деревню они проехали давно — пять домов, магазин с вывеской «MIXT» и старуха на лавке, которая посмотрела на автобус так, будто он был её грядущим катафалком. Потом уже не было ничего. Ни бензоколонки, ни рекламного щита, ни даже придорожного креста, а крестов в этих краях много, Питер насчитал за день штук тридцать.

Телефон показывал «Нет сети» с двух часов дня.

На коленях у него лежала книжка в мягкой обложке — «Замки Трансильвании и Восточных Карпат», куплена в аэропорту за девять евро, потому что Джек, его начальник и владелец агентства «Джек Трэвел» (два человека в штате, включая самого Джека), сбросил ему маршрут за сутки до вылета. Замок Моров в брошюре агентства был отмечен как «эксклюзивная ночёвка в аутентичном интерьере». В книжке за девять евро ему было отведено полторы страницы.

Питер читал их уже в четвёртый раз, и ему не нравилось, как они написаны.

Не то чтобы там было что-то страшное. Заложен в 1492 году князем Виштаром Мором, порубежным воеводой. Крепость на границе княжеств. Осады, пожары, турки, австрийцы. Обычная история. Но автор — какой-то доктор Йонеску — писал так, словно ему надо было скорее закончить абзац и перейти к следующему замку. Ни легенд, ни анекдотов, ни даже привидения, которое в туристических книжках обязано быть в каждом замке, как минибар в номере. И одна вещь, которую Питер заметил только на третьем прочтении: в каждом поколении упоминался один владелец. Один. Не «род разросся», не «младшая ветвь», не «вдова продала». Виштар. Потом Раду Мор. Потом Виштар. Потом Юрк. Как будто у них там сотни лет была очередь из одного человека.

Последнее предложение сообщало, что замок «по сей день принадлежит потомку рода, графу Юрку Мору, престарелому», — и всё. Питер прикинул по датам: если этот Юрк — тот самый, что упомянут в связи с ремонтом крыши в тысяча девятьсот каком-то, ему должно быть сильно за восемьдесят.

На развороте была репродукция гравюры. Князь Виштар в плаще, длинное сухое лицо, и глаза, которые гравёр то ли не умел рисовать, то ли не захотел, — два светлых пятна. Питер закрыл книгу.

Это просто плохая гравюра, Пит.

Ну да. Просто плохая гравюра.

Сзади, в салоне, кто-то смеялся. Билл Хендерсон, тридцать восемь лет, страховой агент из Огайо, рассказывал анекдот, который Питер слышал уже трижды за поездку, и Джон Марш, тот, что с ножом, — Питер видел нож в аэропорту, когда тот выкладывал вещи на досмотре, здоровенный охотничий «Бак», и объяснял таможеннику, что «мало ли, горы», — смеялся так, будто слышал впервые. Дженнифер Коул читала на «Киндле». Остальные девять дремали, жевали, смотрели в окна. Двенадцать человек, не считая водителя. Водителя звали Штефан, он не говорил по-английски и за три дня произнёс, кажется, слов пятнадцать.

Дорога пошла в гору. Мотор загудел натужно, «Неоплан» покряхтел, как старик, встающий с кресла, и вдруг лес расступился.

— Господи, — сказал кто-то сзади.

Солнце садилось за хребтом, и в этом красном, тяжёлом свете над долиной стоял замок. Он не был красивым. Питер видел много замков — Джек возил людей по Европе восемь лет, и Питер работал на него шесть, — и замки бывают красивые, бывают живописные, бывают отреставрированные до состояния торгового центра. Этот был никакой. Он был просто огромный, серый и очень старый, и он стоял на скале так, будто скала была его частью, а не наоборот.

Ни в одном окне не отражался закат. Питер отметил это, как отмечают номер машины, — и сразу забыл.

Он взял микрофон, постучал по нему — фонит, как всегда, — и сказал голосом, которым говорил такие вещи шесть лет:

— Дамы и господа, мы въезжаем во владения рода Моров. Замок построен в 1492 году и почти всю свою жизнь служил пограничной крепостью. Построил его князь Виштар Мор, первый из рода. Много сражений видели эти стены на своём веку, как и его хозяева. Сегодня мы ночуем здесь, у каждого будет отдельная комната. Завтра после экскурсии едем дальше по долине, к вечеру будем в Брашове, где есть, — он сделал паузу, как делал всегда, — горячая вода.

Сзади захлопали. Билл крикнул: «И бар!» Питер улыбнулся в микрофон.

И подумал, сам не зная почему: зря я взялся за эту поездку.

2

Во дворе было темно и сыро, как в подвале, и пахло тоже как в подвале: мокрым камнем и ещё чем-то, сладковатым, что Питер сначала принял за гнилые яблоки. Стены поднимались так высоко, что небо превратилось в узкую полоску, уже синюю. Штефан заглушил мотор, открыл двери и остался сидеть за рулём. Питер жестами спросил: идёшь? Штефан покачал головой и похлопал по сиденью. Он спит в автобусе. Всегда. У него там всё.

— Ладно, — сказал Питер.

Двери замка были высотой в два человеческих роста, а то и больше. На каждой створке из чёрного металла были отлиты какие-то барельефы. Билл сказал: «Гаргульи», — и полез фотографировать на телефон, но вспышка вырвала из темноты только фрагмент — крыло, но не птичье, и лицо, но не человеческое, — и он опустил телефон и больше не снимал.

На двери висело кольцо. Здоровенное, чугунное, отполированное ладонями до блеска. Джон постучал им, приговаривая: «Хозяева, открывайте, туристы приехали!» — и звук ушёл внутрь, в камень, и не возвращался так долго, что все успели переглянуться.

Потом створка открылась.

Старик, стоявший на пороге, был худой, маленький, с лицом, похожим на печёное яблоко, но держался он прямо, как отставной сержант. На нём был смокинг — настоящий, старый, с атласными лацканами — и белый шёлковый шарф, замотанный вокруг шеи в два оборота. Вечер был тёплый, градусов двадцать. Питер посмотрел на этот шарф и подумал: у него что-то с горлом. Такие мысли приходят сами, и он тут же устыдился.

Старик оглядел всех тринадцать по очереди, будто пересчитывая, и сказал хриплым, скрипучим, почти без акцента, голосом:

— Я слуга графа Мора. Граф просил проводить вас к ужину. Он присоединится вскоре. Добро пожаловать в старину.

— Спасибо, — сказал Питер, потому что кто-то должен был что-то сказать.

Через час они сидели в зале размером с баскетбольную площадку. По обе стороны горели два камина, и всё равно было холодно — тепло просто не доходило до середины, где стоял стол. По стенам висело оружие. Мечи, алебарды, какие-то кривые ножи, и всё это было вычищено, смазано, без единого пятнышка ржавчины. Питер, глядя на это, поймал себя на мысли, что так выглядит оружие, которым пользуются, а не которым украшают. Слуга принёс еду — жаркое, хлеб, красное вино в графине — и встал у стены. Сам не ел.

Группа галдела. Билл открыл дьюти-фри-бутылку «Джек Дэниэлс» — «для сугрева, в этом холодильнике» — и пустил по кругу. Кто-то фотографировал алебарды. Джен спросила, есть ли вайфай, и все засмеялись, и она тоже.

— А где мистер Мор? — спросил Питер у слуги.

— Граф будет сию секунду.

И он был.

Питер потом много раз пытался вспомнить, как открылись двери в дальнем конце зала. Не вспомнил. Он помнил только, что вдруг стало холодно — не так, как было, а по-настоящему, как будто открыли морозильник, — и что пламя в обоих каминах пригнулось, а свечи на столе легли на бок, но тут же выпрямились. И что по спине у него прошло что-то вроде тока. Не страх. Страх — это когда понимаешь. А это было раньше, чем можешь понять.

Хозяин был высокий. Очень высокий и очень прямой, ничем не похожий на своего сморщенного слугу. На нём был красный плащ до пола — не халат, не накидка, именно плащ, — и выглядел он в нём не как ряженый, а как человек, который надевает это каждый день и не видит в этом ничего смешного. Лицо длинное, сухое, кожа как пергамент.

Дракула, подумал Питер. Бела Лугоши. Кристофер Ли.

И тут же — второй мыслью, сзади, потише:

Я его видел.

Где? Питер не знал. Книга в мягкой обложке лежала в сумке в его комнате, и он о ней не подумал. Тогда — не подумал.

— Юрк Мор, — сказал хозяин и слегка склонил голову. — Прошу вас.

Он сел во главе стола. К еде не притронулся, к вину тоже. И весь ужин говорил с одним Питером, так, будто остальных двенадцати не существовало.

— Скажите, мистер Ворквуд. Неужели в самом деле люди сейчас так хотят посещать подобные места?

— Как видите, — сказал Питер. — Люди любят всё историческое, старинное. А ещё больше любят пожить в замке, повисеть на каком-нибудь памятнике и выложить фотографию.

Граф засмеялся — беззвучно, одними губами.

— В моё время люди были другими. Многие хотели совершить что-то такое, чтобы их запомнили надолго.

— Не волнуйтесь, ваша светлость, таких и сейчас хватает. Только вот стремления у них, как бы сказать… основаны на вещах не очень хороших.

— Да таких, — сказал Мор и посмотрел куда-то поверх свечей, поверх стола, поверх Питера, — и в моё время было немало.

Питер хотел спросить: в какое время? Старику за восемьдесят, значит, «его время» — это, ну, пятидесятые. Что там было в пятидесятых в этих забытых местах? Ладно. Но вопрос почему-то не вышел. Он застрял где-то в горле, и Питер запил его вином.

3

После ужина слуга разводил всех по комнатам. Питера он повёл последним. Вверх по лестнице, потом по коридору, потом ещё по одному, и Питер только на третьем повороте сообразил, что они давно никого не встречают. Остальных расселили где-то внизу, он слышал, как хлопали двери, как Билл кричал Джону «спокойной ночи, упырь!». Здесь не хлопало ничего.

— Мистер Ворквуд, — сказал старик у двери. — У камина лежат дрова, можете разжечь. Но ночью из комнаты не выходите. Заблудитесь. Электричества, как вы понимаете, нет, а свечу задует первый сквозняк. И что вы будете делать в лабиринте, в полной темноте? Я вас предупредил. Всё необходимое в комнате есть. Понадобится что-то — потяните за шнур, я приду.

— Спасибо, я понял, — сказал Питер и повернулся осмотреть комнату. И, ещё поворачиваясь, спросил: — А почему здесь нет окон?

Никто не ответил.

Коридор за открытой дверью был пуст. Совсем. И шагов по нему не удалялось — Питер стоял и слушал секунд десять, специально, — ни одного шага.

— Странный тип, — сказал он вслух и задвинул засов.

Комната была большая и холодная. Каменные стены, каменный пол, ковёр, от которого пахло пылью. Камин по пояс, а над ним на двух кованых крюках висел меч — двуручный, длиной с Питера, — и Питер посмотрел на него и подумал, что это, наверное, самый дорогой предмет из всего, что он видел в своей жизни, и что он висит тут просто так, над камином, как календарь. Две свечи у кровати. Кровать с балдахином, и балдахин истлевший, в дырах.

И ни одного окна. Ни настоящего, ни заложенного. Он специально обошёл стены и пощупал. Комнату строили без окон с самого начала.

— Хоть бы протопили, — бормотал он, ломая спички. — Триста евро за ночь. За что мы платим?

Телефон показывал «Нет сети» и семь процентов батареи. Он выключил его совсем — пусть будет фонарик на утро.

Огонь разгорёлся. Питер разделся, лёг, накрылся всем, что было, и попытался ни о чём не думать. Не получалось. Лицо Мора стояло перед ним, и книга за девять евро стояла перед ним, и он никак не мог сложить одно с другим, а сложить было очень просто, и именно поэтому он не складывал.

Это просто плохая гравюра.

Он уснул.

Его разбудил крик.

Крик шёл издалека, откуда-то из глубины здания, из-под него, и был он такой высокий и такой долгий, что Питер сел в кровати прежде, чем проснулся. Так не кричат от испуга. От испуга кричат коротко. Так кричат, когда уже всё равно, кто услышит.

Камин прогорел до углей. Питер сидел и слушал. Тишина. Он подумал: кто-то из группы напился и упал с лестницы. Подумал: Билл. Билл с этим своим «Джеком Дэниэлсом» вполне мог.

Крик повторился.

— Так, — сказал Питер.

Ночью из комнаты не выходите.

Он отвечал за этих людей. Джек платил ему за то, чтобы он отвечал за этих людей. И если Билл сломал ногу на лестнице, Питер не мог сидеть тут и ждать утра, потому что старик в шарфе сказал «не выходите». Это, чёрт возьми, не тюрьма.

— И не заблужусь я тут, — сказал он вслух, и голос прозвучал тонко и жалко, как голос мальчишки, который говорит «я не боюсь» в тёмной комнате.

Он оделся, взял канделябр с двумя свечами, отодвинул засов и вышел.

4

Коридор был длинный. Питер шёл и злился — на Джека, на брошюру, на «аутентичный интерьер», на себя, — и злость была нужна, он это понимал, злость — это как радио в машине ночью на пустой дороге, лишь бы что-то звучало. Вот приеду и выскажу ему. Какого чёрта я должен бегать по ночам по коридорам за триста евро…

И только сейчас, на ходу, он понял то, что заметил ещё вечером и отложил: слуга поселил его одного. В самом дальнем крыле. Специально.

Снова крик — ближе.

Если это шутка, Билл, ты не досчитаешься зубов.

Впереди забрезжил свет — тусклый, синеватый, — и оттуда же, из глубины, потянуло сквозняком. Сквозняк усилился, ударил в лицо, и обе свечи погасли разом, прежде чем Питер успел прикрыть их ладонью.

И стало тихо.

Он потом пытался объяснить это Джен, и не смог. Это была не обычная тишина. В городе тишины не бывает, всегда что-то гудит: холодильник, трансформатор, машина за три квартала. Здесь не было ничего. Тишина давила на уши, как вода на глубине, и от неё их ломило, по-настоящему, физически. В такой тишине человек думает, что оглох, и только сделав шаг и услышав его, понимает, что нет. То же самое со зрением в полной темноте. И если бы не синее пятно впереди, Питер решил бы, что ослеп и оглох одновременно, — и, может быть, был бы даже рад, потому что тогда ничего этого не было бы.

Он пошёл на свет, ведя ладонью по стене. Камень был мокрый, холодный и местами покрыт чем-то мягким, о чём он решил не думать. Свет приближался, но что его даёт — было непонятно. И вдруг, за резким поворотом, Питер оказался в коридоре с окнами.

Их было много, узких, высоких, и в них лилась луна. Полная, огромная, белая, какой в городе не бывает. Внизу, во дворе, стоял «Неоплан» — маленький, нелепый, единственная нормальная вещь на километры вокруг. Питер прижался лбом к стеклу. В автобусе было темно. Штефан спит. Конечно, спит. Где-то далеко в лесу завыли волки — тонко, потом гуще, потом хором, — и Питер подумал, что в жизни не слышал, как воют волки, только в кино, и что в кино это звучит совсем не так. В кино это не звучит как плач.

Ещё крик. Теперь протяжный, с надрывом, и закончился он стоном, и это было так близко, что Питер понял, откуда.

Ну что ж, крикун, я уже рядом, подумал он — и всё ещё не понимал. Он пошёл в боковой коридор, уходивший от луны в черноту.

Темнота сгущалась. Потом впереди затеплился огонёк — жёлтый, живой, свеча, — и вместе с ним стали слышны стоны. Питер пригнулся и пошёл на цыпочках, как ходил в детстве мимо родительской спальни. Свет падал из приоткрытой двери. Стоны были совсем рядом, и к ним примешивался ещё один звук — короткий, влажный, ритмичный, — которому он не мог найти названия.

Он заглянул краем глаза.

— Боже мой, — прошептал он. — Что это?

Стены и пол были в крови. Не в брызгах — залиты, как будто кто-то вылил ведро. И в этой крови, вповалку, в пижамах и ночнушках, лежали шестеро. Он знал их всех. Он знал их имена, знал, кто где сидит в автобусе, знал, что у Мартинсонов годовщина, а Карен из Флориды покупала магнитики в каждом городе. А над ними, переступая аккуратно, как переступают лужи, ходил слуга с длинным кинжалом и коротко, деловито тыкал им в каждое тело — раз, раз, раз, — как повар проверяет, готово ли мясо.

Это и был тот звук.

Стонов больше не было.

Питер стоял и не мог сдвинуться. Старик опустился на колени возле Карен из Флориды, сдёрнул с шеи белый шарф — под ним, на серой коже, темнели две круглые старые ранки — и припал губами к её горлу. И Питер услышал, как он глотает.

— Вы что-то забыли, мистер Ворквуд?

Из темноты за слугой выступил Мор. Красный плащ был чёрным от крови, кровь была на лице и на руках, и когда он улыбнулся — а он улыбнулся, — Питер увидел клыки. Длинные, жёлтые, настоящие. Не накладные, не из магазина приколов. Настоящие.

И в эту секунду книга и лицо соединились. Гравёр не сумел передать глаз не потому, что плохо рисовал. Он передал их верно.

Слуга поднял голову от Карен. Из горла его вышел низкий ровный звук — так урчит собака над миской, если к ней подойти.

Секунду все трое стояли неподвижно, как на групповом снимке. Потом старик прыгнул.

Сердце Питера остановилось — он это почувствовал, буквально, как оно пропустило удар, — и если бы старик не споткнулся о ногу Мартинсона, кинжал вошёл бы Питеру в грудь по рукоять. А так старик грохнулся, кинжал звякнул о камень, и Питер, не думая, не решая, вообще ничего не делая головой, швырнул канделябр в лицо Мору и побежал.

Он никогда так не бегал. Никогда в жизни.

5

Он бежал в темноте, касаясь стен только для того, чтобы не влететь в поворот, а сзади неслись крики — уже не человеческие, не крики даже, а рёв, полный боли и такой ярости, что Питер понял: попал. Канделябр попал. Он вылетел в лунный коридор, пронёсся мимо окон, и сзади возник новый звук. Сухой, кожистый, размеренный. Как большой зонт, который раскрывают и закрывают. Раскрывают и закрывают.

Крылья.

Питер остановился на долю секунды — тело само остановилось, чтобы послушать, — и побежал дальше.

Лестница. Где лестница. Старик вёл его от лестницы по коридору — значит, назад, туда. Но ноги несли его не туда. Ноги несли его в единственное место, где он знал каждый угол, — в комнату без окон. Он влетел в неё, задвинул засов и привалился к двери спиной. Дышал. Камин ещё тлел, и в слабеющем свете над очагом тускло блестел меч.

Питер сорвал его с крюков. Меч был тяжёлый, и эта тяжесть подействовала на него как глоток из бутылки Билла. Что-то в руках. Что-то настоящее.

Ты сходишь с ума, сказал внутренний голос. Тот, спокойный, который всегда говорит разумные вещи.

Нет, ответил Питер. Это не сумасшествие. Это просто так и есть.

Он отодвинул засов и вышел искать живых. Если они остались.

Тишина больше не ломила уши. Обычная тишина, ночная. И почему-то это было хуже.

Рука нащупала перила. Питер спустился на этаж — и услышал голоса. Живые голоса, за дверью, справа. Он бросился к ней и заколотил кулаком, а сзади, с лестницы, донеслись шаги. Медленные. Неторопливые. Шаги того, кто знает, что торопиться некуда. Питер развернулся к темноте, выставил меч и продолжал бить в дверь пяткой.

— Кто там?

— Это я, Питер! Откройте! Скорее!

Заскрипел засов. Он ввалился внутрь, захлопнул дверь и задвинул засов сам, потому что не доверял никому. Обернулся. Трое. Джон, Джен и Билл. На столе карты, бутылка «Джек Дэниэлс» (сколько их у него?), и три свечи.

— Питер, ты откуда? Ты весь… На тебе лица нет.

— Я был в левом крыле. — Он говорил и слышал себя со стороны. — Я видел. Мор и этот его старик. Они убивают людей. Они пьют кровь, понимаете? Вампиры. Настоящие. Шестерых уже. Там столько крови…

— Что? — сказал Джон. — Вампиры? Это как?

— А вот так! Не верил я в эту дрянь никогда — а она вот, пожалуйста!

— Питер, — сказала Джен тихо, тем голосом, каким говорят с человеком на карнизе. — Успокойся. Мы ничего не слышали. У меня погасли свечи, моя комната рядом, я пришла сюда, ребята играли, мы разговорились. Потом стук. И вот ты.

— Хорошо. Я спокоен. — Он не был. — Надо просто бежать отсюда.

— А меч откуда? — спросил Джон.

— В комнате висел. Над камином.

— А у меня почему не висит? — Билл хмыкнул. — Вдруг я тоже увижу вампира.

— Ты смеёшься надо мной? — Питер сам не заметил, как оказался у него перед лицом. — Иди. Выйди за дверь, я на тебя посмотрю!

— Э, э. Извини. Я пошутил.

Питер отступил. Сел на край кровати. Меч положил на колени.

— Мы должны держаться вместе, — сказал он. — Вот и всё.

— Кстати, — сказал Билл через минуту, уже без улыбки. — Почему тут нигде нет окон?

— Потому же. Эти твари не выносят солнца. Так в кино.

— Часы у кого-нибудь есть? — Билл посмотрел на телефон. Тот был мёртв. — Дождались бы утра. Утром проще.

— У меня, — сказала Джен и подняла запястье. — Но они… стоят.

Все посмотрели. Стрелки замерли без четверти двенадцать. Секундная не двигалась. Джен потрясла рукой, постучала по стеклу. Ничего.

— Батарейка, — сказал Джон.

Никто не ответил. У всех телефонов и часов села батарейка.

— Пойдём без часов, — сказал Питер. — Возьмите всё, чем можно ударить. Держимся вместе, ни шагу в сторону. И побольше огня. К выходу.

6

Джен отломала ножку от стула — Билл помог, стул был старый, треснул с первого удара. Билл взял канделябр, тяжёлый, бронзовый, пять рожков. Джон намотал на вторую ножку стула простыню, вылил на неё остатки «Джека» — Билл сказал: «Вот и пригодился», и никто не засмеялся, — и запалил от свечи, и в другую руку взял свой «Бак», над которым все смеялись в аэропорту.

— Спустимся и сразу к выходу, — сказал Питер у лестницы. — Шестерых я видел. Ещё двое где-то здесь. — Он не назвал имён; они все знали, кого не хватает. — Искать не можем. Выйдем во двор, там Штефан, там автобус. Дождёмся рассвета.

Они пошли гуськом. Впереди Питер с мечом. За ним Джен. За ней Билл. Замыкал Джон с факелом.

Было совершенно тихо.

Внизу стало светлее. В окнах серело, и по стенам кое-где ещё горели свечи, оставленные с вечера, — короткие, оплывшие до огарков, как будто прошла не одна ночь, а несколько. Они миновали зал. Оба камина были мертвы, стол стоял неубранный — тарелки, графин, бокалы. Питер, проходя, скользнул взглядом по бокалам и заметил, что ни на одном нет следа от губ. Он не понял, что это значит. Он просто это увидел и пошёл дальше.

Они уже выходили в вестибюль, когда сзади раздался крик.

Короткий. Один. Джен обернулась и закричала сама. Питер обернулся.

На каменных плитах лежал факел. Он ещё горел. Ровно, спокойно, как свеча на столе. Джона и Билла не было. Не было вообще — ни звука, ни следа, ни двери рядом, куда их могли бы утащить. Пустой коридор, и это пламя, и всё.

Питер схватил Джен за руку и побежал.

Засов на входной двери был толщиной с его руку и весил, наверное, как он сам. Питер вцепился в него обеими руками, и Джен тоже, и он пошёл — со скрежетом, по сантиметру, — а сзади послышались шаги. Те самые. Неторопливые.

Засов вышел из скобы. Дверь подалась. Они вывалились во двор.

Небо над стенами было серым, и в сером уже проступало розовое. Скоро. Очень скоро. Автобус стоял там, где стоял. Дверь его была открыта, и в салоне было темно, и Питер увидел это, и увидел, что на нижней ступеньке что-то темнеет, размазанное, и не позволил себе понять что.

— К автобусу, Джен! Заводи! Ключи в замке, Штефан всегда оставляет!

Она побежала.

И тут из распахнутых дверей выскочил слуга.

Он был без шарфа. Шея его — серая, в тёмных пятнах — вытянулась вперёд, как у собаки, и в руке был тот же кинжал, и он не бежал даже, а нёсся, низко, боком, так, как не может двигаться человек.

Питер поднял меч.

Он не умел им пользоваться. Он никогда ничего не рубил, кроме дров на даче у тёщи, ещё в браке, когда тёща была. И он ударил так, как рубят дрова: сверху, с размаху, всем телом, с выдохом. Меч оказался в тысячу раз острее, чем он думал. Голова слетела с плеч, как крышка с кастрюли, и покатилась по камням. Из обрубка ударило — чёрное, густое, холодное, — и обдало Питера с головы до ног, и тело старика сделало ещё три шага, а потом сложилось и упало.

Питер стоял. Ему казалось, что он стоит час. Потом мотор автобуса чихнул и завёлся, и он побежал.

Джен сидела за рулём и плакала. Он оттолкнул её, сел сам, захлопнул двери, нашёл первую передачу — «Неоплан» был старый, механика, спасибо тебе, Штефан, спасибо, — и они тронулись, вильнули в воротах и покатились вниз, в долину. Питер посмотрел в зеркало. Над стенами всходило солнце, и в его свете замок становился тем, чем и был, — грудой серого камня на скале. Ничего больше.

Они ехали всё дальше и дальше. Джен плакала, Питер молчал и держал руль так, что белели костяшки, и оба думали, что всё позади. Оба.

Ни один из них не оглянулся на задние сиденья, где в узкой щели, за спинкой, сложив кожистые крылья и подвернув голову, дремало до темноты что-то большое, холодное и очень терпеливое.

Оно умело ждать.

Оно ждало с 1492 года.

***

Майк остановился у стеклянной двери турагентства «Джек Трэвел». На стекле, рядом с наклейкой «Мы принимаем Visa», висело свежее объявление, распечатанное на принтере:

«ТОЛЬКО У НАС! Экскурсия в средневековый замок у подножия Карпатских гор. Ночёвка в аутентичном интерьере. Количество мест ограничено».

Он подумал: почему бы и нет.

И вошёл.