Дыра

Глава 1

Я очнулся от того, что у меня раскалывалась голова. Пахло мокрым цементом, мочой и дорогим одеколоном, который я сам купил в дьюти-фри три дня назад. Вот только пахло им из Дыры посреди пола.

Я лежал на спине. Потолок был слишком близко. Напротив меня, прислонившись спиной к серой стене, сидел мужик. Лет под пятьдесят, лицо серое, как этот чертов бетон, на щеке трехдневная щетина, а в зубах — незажженный окурок. Он смотрел на меня так, словно я был куском дерьма, который швейцар забыл убрать из вестибюля дорогого отеля.

— Очухался, пижон? — хриплым голосом спросил он. Его связки явно сожрал дешевый табак или крик.

— Где я?.. Где мои часы? — Я дернул рукой. Запястье было голым. Мой золотой «Ролекс», за который я пахал полгода на гребаных криптобиржах, исчез. Остался только красный след от ремешка.

— Твои часы сейчас либо на руке у парня с первого уровня, либо их сожрали те уроды, что привезли тебя в лифте, — мужик сплюнул окурок на пол. — Меня зовут Билл. Бывший бухгалтер. Теперь — профессиональный бездельник тридцать восьмого уровня. Добро пожаловать в Дыру, Марк.

— Откуда ты знаешь мое имя?

— У тебя на рубашке монограмма, придурок. И ты звал какую-то Ирину последние два часа, пока бредил. Забудь. Ирина сейчас трахается с кем-то, у кого есть деньги, а твои деньги теперь принадлежат Дыре.

Вдруг сверху раздался тяжелый, металлический скрежет. Словно огромный товарный поезд тормозил прямо над нашими головами. Билл мгновенно вскочил, его глаза сузились, а пальцы сжались в кулаки. В нем проснулся зверь — голодный, злой зверь, который слишком долго сидел в клетке.

— Шевелись, Марк, — прорычал Билл, подбегая к краю квадратного отверстия в полу. — Платформа идет. На тридцать восьмом еще можно урвать кусок цивилизации, если ты умеешь толкаться локтями.

Я подошел и заглянул вниз. Сверху медленно опускалась огромная бетонная плита. На ней царил хаос. Среди полусъеденных бараньих ножек, разбитых бутылок виски и размазанного торта лежали пачки стодолларовых купюр, залитые супом, пара туфель от Гуччи, айфон с треснувшим экраном и тяжелый стальной кастет.

— Деньги! — крикнул я, потянувшись к пачке.

Билл с размаху ударил меня по руке.

— Идиот! Деньгами ты здесь задницу подтирать будешь! Бери кастет и вон ту бутылку джина, пока они не уехали вниз!

Билл заорал, но было поздно. Жадность — это не то, что рождается внутри Дыры. Это то, с чем ты сюда приходишь. Мои пальцы уже вцепились в мокрую, пахнущую жирным мясным соусом пачку стодолларовых купюр. Розовый соус «тысяча островов» стекал по портрету Бенджамина Франклина. На воле за эти бумажки я бы купил три вагона шлюх и заправил свой «Мерседес» до конца дней.

— Моё, — прохрипел я, прижимая грязные баксы к груди.

Билл сплюнул, резко перегнулся через край платформы и схватил кастет. Вторую руку он запустил в груду объедков и выудил оттуда наполовину полную бутылку теплого джина «Бифитер». Платформа вздрогнула. Металлическая махина простояла в нашей камере ровно две минуты и с тяжелым вздохом двинулась вниз, на тридцать девятый уровень. Она увозила объедки, разбитый айфон и туфли Гуччи, которые больше никто никогда не наденет.

Я стоял посреди камеры, тяжело дыша. Моя белая шелковая рубашка за пятьсот баксов была испачкана жиром. В руках я держал десять тысяч долларов. Они были настоящими. Они пахли типографской краской и тухлой утиной грудкой.

— Ну и что ты с ними сделаешь, финансист? — Билл сел на пол, прислонившись к стене, и сорвал зубами пробку с бутылки джина. Он сделал три больших глотка. Его кадык дернулся. — Купишь мне чашечку эспрессо? Или, может, снимешь нам номер с видом на океан?

— Заткнись, — огрызнулся я. Мои колени дрожали. — Завтра лифт пойдет обратно. Или придут охранники. Я откуплюсь. У каждого человека есть цена. Тех парней, что меня заперли... Артура и эту суку Лауру... я найду. Я дам местной охране эти деньги, они выпустят меня.

Артур был моим партнером три года. Мы делили один офис, пили один виски и спали... ну, как оказалось, Лаура спала со мной только ради того, чтобы подписать доверенности. Они разыграли всё как по нотам. Фальшивое похищение, подпись на ликвидацию фонда, а потом — удар электрошокером в затылок на подземной парковке.

Билл посмотрел на меня с глубокой, искренней жалостью. Так смотрят на бродячую собаку, которую через минуту переедет грузовик.

— Сюда не спускаются охранники, Марк, — тихо сказал Билл. — Здесь нет надзирателей. Система автоматическая. Тебя заперли не ради выкупа. Тебя убрали. А твои бумажки... Слышишь?

Снизу, из Дыры, с тридцать девятого уровня, раздался истошный, визгливый крик. Там кто-то дрался. Слышались глухие удары мяса о бетон и тяжелое дыхание.

— На тридцать девятом сидят двое бывших портовых грузчиков, — Билл сделал еще глоток джина. — Платформа пришла к ним без кастета, который забрал я, и без нормальной еды. Зато они видели, как ты зажал пачку баксов. Через месяц, когда нас перераспределят, мы можем оказаться внизу. И если те парни окажутся выше нас... они вспомнят твой Франклин. И они заставят тебя его сожрать. Сухим. Без соуса.

Я посмотрел на пачку в своих руках. Вдруг она показалась мне невероятно тяжелой. Мокрый шелест купюр теперь звучал как смертный приговор.

Ночь в Дыре не наступает потому, что солнце садится за горизонт. Здесь нет горизонта. Здесь есть только электрический свет — мертвенно-белый, неоновый, бьющий по глазам из длинных ламп, замурованных в потолок под бронированное стекло. Этот свет не гаснет никогда. Он плавит мозги, превращая сутки в один бесконечный, размазанный по серой стене день.

Я сидел на полу, прижавшись спиной к углу камеры. Мои пальцы все еще сжимали пачку стодолларовых купюр. Розовый соус уже высох, покрыв бумагу жесткой, глянцевой коркой. Пальцы пахли кислым томатом и чесноком. Живот скрутило спазмом — резким, злым, как укус бездомной собаки. Я не ел ничего с тех пор, как Лаура принесла мне тот чертов кофе в термосе на нашей последней встрече. «Выпей, милый, ты слишком много работаешь», — сказала она тогда. И улыбнулась своими идеальными винирами. Сука.

Билл лежал на своем матрасе — тонком куске серого поролона, обтянутом грубой брезентовой тканью. Бутылка «Бифитера» была пуста больше чем наполовину. Билл не пьянел. Алкоголь просто делал его лицо еще более серым, а взгляд — неподвижным, словно у дохлой рыбы на прилавке. Кастет лежал у него на груди, поблескивая тяжелыми стальными кольцами в свете неона.

— Спрячь это дерьмо, Марк, — не открывая глаз, глухо произнес Билл. — Твой шелест мешает мне думать о том, как сильно я хочу трахаться.

— Куда я их спрячу? — мой голос прозвучал тонко и жалко. В этой камере вообще всё казалось маленьким и жалким, кроме стен. — Здесь ничего нет. Только этот гребаный пол и две койки.

— Засунь себе в задницу. Или выброси в Дыру. Деньги на тридцать восьмом уровне — это как дырявый гондон. Вроде и вещь, а толку никакого.

Я промолчал. Я не мог их выбросить. Десять тысяч долларов. В моем мире это были не просто бумажки — это были недели котировок, звонков, криков в трубку, литры пота и две закрытые сделки по коммерческой недвижимости в Нью-Джерси. Выбросить их означало признать, что вся моя жизнь до этого момента была пустышкой.

Вдруг стены камеры вздрогнули. Послышался тихий, нарастающий гул, похожий на работу гигантского трансформатора. Воздух в камере мгновенно стал тяжелым. Лампы на потолке сменили цвет — белый неон погас, и вместо него вспыхнул зловещий, ярко-алый свет.

Я вскочил. От стен повеяло жаром, словно мы внезапно оказались внутри духовки, которую кто-то включил на полную мощность.

— Что происходит?! — закричал я, хватаясь за воротник рубашки. Ткань уже взмокла от пота. — Пожар?! Билл, вставай, мы сейчас сгорим!

Билл даже не пошевелился. Он медленно открыл один глаз и посмотрел на меня с ленивым презрением.

— Ты что-то оставил, пижон.

— Что? О чем ты?

— Правило номер один, — Билл сел на матрасе, кастет со звоном упал на бетон. — Система не любит, когда люди пытаются делать запасы. На Платформе должно оставаться всё, что ты не сожрал или не выпил прямо сейчас. Если ты утаил еду, комнату разогревают до тех пор, пока ты не превратишься в кусок прожаренного стейка. На нижних уровнях, говорят, ее охлаждают до минуса сорока. Но суть одна — ты сдохнешь.

— Но я ничего не брал из еды! — я заметался по камере. Стены уже жгли ладони через ткань. — Я взял только джин! Но бутылка у тебя! И кастет!

— Джин — это выпивка, его можно. Кастет — инструмент. Оглянись, придурок. Что у тебя в руках?

Я посмотрел на свою правую руку. Пачка баксов.

— Это же не еда! — заорал я, чувствуя, как пот заливает глаза. Воздух становился раскаленным, дышать было тяжело, легкие обжигало при каждом вздохе. — Это гребаные деньги! Бумага!

— Система считает иначе, — Билл поднялся, его лицо лоснилось от пота. — На них налип соус. Мясной соус, Марк. Для автомата на самом верху твои зеленые бумажки — это просто грязная тарелка, которую ты решил припрятать под подушкой. Выбрасывай. Живо. Иначе через пять минут твои мозги закипят прямо в черепушке.

Я подбежал к квадратной Дыре в центре пола. Внизу, на тридцать девятом уровне, тоже горел алый свет. Оттуда пахло гарью и тяжелым, немытым человеческим телом. Я заглянул вниз. Два силуэта — те самые портовые грузчики, о которых говорил Билл — стояли прямо под Дырой, задрав головы вверх. Их лица, иссеченные шрамами и залитые потом, выглядели в багровом свете как морды чертей из старых религиозных брошюр.

— Эй, наверху! — крикнул один из них. Его голос был похож на треск ломающихся досок. — Бросайте жратву, если у вас что-то есть! Мы тут дохнем!

— Бросай, Марк, — Билл встал у меня за спиной. Я чувствовал жар, исходящий от его тела, и запах перегара. — Или я сам тебя туда столкну вместе с твоим Франклином.

Мои пальцы разжались. Это было физически больно, словно у меня вырывали кусок живого мяса из груди. Пачка стодолларовых купюр, покрытая сухой корочкой соуса, полетела вниз, переворачиваясь в багровом воздухе.

— Лови, сука! — крикнул я в пустоту.

Купюры не успели долететь до пола тридцать девятого уровня. Один из грузчиков — огромный негр с разорванным ухом — поймал пачку прямо на лету, словно это был футбольный мяч. Он прижал ее к груди, ожидав чего-то мягкого и съедобного, но тут же понял, что это бумага.

— Что это за дерьмо?! — взревел он, разрывая бумажную ленту, скреплявшую пачку. Зеленые стодолларовые листы посыпались на пол его камеры, кружась, как осенние листья. — Бумага?! Ты издеваешься над нами, ублюдок?! Нам нужна еда! Курица! Мясо! Вода! Зачем мне это?!

Второй грузчик — приземистый, плотный латинос с татуировками на шее — бросился на колени и стал жадно хватать купюры.

— Это деньги, Педро! Это настоящие баксы! Здесь тысячи! — кричал он, заталкивая грязные бумажки в карманы своих старых джинсов.

— И что ты на них купишь, Карлос?! — Педро с размаху ударил своего напарника ногой в лицо. Звук удара — тяжелый, влажный хруст ломающегося носа — долетел до нашего уровня с абсолютной четкостью. — Ты купишь мне кусок хлеба?! Ты купишь мне свободу?! Мы сдохнем здесь через неделю!

Карлос покатился по полу, пачкая кровью зеленые банкноты. Педро накинулся на него сверху, вбивая кулаки в его лицо снова и снова. Они дрались посреди кучи денег, которые на воле могли бы спасти их семьи от нищеты, а здесь стали лишь поводом для того, чтобы выпустить кишки друг другу.

В тот же миг гул прекратился. Алый свет на потолке моргнул и снова сменился холодным, мертвенно-белым неоном. Стены начали медленно остывать. Система была удовлетворена — излишки «еды» покинули камеру номер тридцать восемь.

Я обессиленно опустился на колени у края Дыры, глядя на то, как внизу один человек методично забивает до смерти другого из-за пачки бесполезной бумаги.

— Видишь? — тихо сказал Билл, садясь обратно на свой матрас и делая очередной глоток джина. — Жадность — это забавная штука, Марк. Наверху она строит небоскребы и покупает яхты. А здесь она просто сокращает поголовье. Добро пожаловать в реальный мир.

Прошло три дня. Или четыре. Я сбился со счета, потому что сон в Дыре — это не отдых, это просто короткие промежутки беспамятства, когда ты отключаешься от истощения, а просыпаешься от собственного крика.

Каждый день в одно и то же время — если слово «время» вообще применимо к этому бетонному гробу — сверху раздавался скрежет, и Платформа опускалась в нашу камеру. Тридцать восьмой уровень — это не дно, но и далеко не вершина. Это то, что на воле называют «нижним средним классом». Сюда долетали объедки, которые люди сверху не успели сожрать или раздавить ногами.

На четвертый день Платформа привезла нам кости от свиных ребрышек, испачканные серым пеплом от сигарет (какой-то ублюдок на тридцатом уровне использовал блюдо как пепельницу), половину размякшего батона, плавающую в луже прокисшего пива, и... одну целую, нераспечатанную банку консервированных ананасов. Сладких, в сиропе. На банке была яркая желтая этикетка с картинкой тропического острова и пальмы. Эта пальма выглядела здесь как издевательство, как привет из другой галактики, где существуют солнце, трава и женщины, которые не пахнут цементной пылью.

Но у банки не было кольца. Это была старая, толстая жестянка, для которой нужен был консервный нож. Или что-то очень острое.

Билл молча забрал батон и три свиных ребра. Он грыз кости с монотонным, страшным хрустом, аккуратно слизывая остатки жира и костного мозга. Его зубы были желтыми и крепкими, как у старого пса.

— Ананасы твои, — сказал он, кивнув на жестянку. — Можешь поцеловать ее на ночь. Или попробовать прокусить.

Я взял банку в руки. Она была тяжелой и холодной. Внутри приятно булькал сироп. Мой рот мгновенно наполнился слюной. На воле я ненавидел ананасы — у меня от них всегда чесался язык, и я предпочитал заказывать стейк рибай средней прожарки с бокалом каберне. Сейчас я был готов отдать свой левый глаз за то, чтобы вскрыть эту жестянку.

— Билл, у тебя есть кастет, — я подошел к нему. — Попробуй пробить им крышку. Ну же. Половина сиропа твоя.

Билл перестал грызть кость. Он посмотрел на меня своими мертвыми глазами, затем перевел взгляд на кастет, лежащий рядом на полу.

— Мой кастет сделан из силумина, парень. Это дешевый сплав. Если я буду бить им по стальной крышке, он треснет или погнется. Кастет — это моя жизнь. Если завтра нас скинут на сотый уровень, и мой сокамерник решит, что у меня слишком пухлые щеки, этот кастет — единственное, что удержит его зубы на расстоянии от моей глотки. Я не стану портить инструмент ради твоего компота.

— Но мы же подохнем с голоду! — я сорвался на крик. Мой голос эхом отскочил от стен. — Этот батон пахнет блевотиной! Мне нужны калории! У тебя есть джин, ты сыт! Помоги мне!

Билл медленно поднялся. Он был не выше меня, но его плечи, широкие и сутулые от многолетней работы за конторкой и драк в дешевых барах, казались огромными в этой тесной коробке. Он подошел вплотную, так что я почувствовал его тяжелое дыхание.

— Слушай меня сюда, Марк, — тихо, почти шепотом сказал он, и этот шепот испугал меня сильнее, чем крик негра на тридцать девятом уровне. — Ты думаешь, что ты всё еще на бирже. Ты думаешь, что мы с тобой партнеры, которые делят долю в бизнесе. Так вот: здесь нет партнеров. Здесь есть тот, у кого есть оружие, и тот, кто просит. Я не твой друг. Я твой сокамерник. Если ты хочешь вскрыть эту банку — три ее о бетон. День за днем. Час за часом. Протри в ней дыру, если у тебя хватит терпения. А если будешь орать на меня — я выбью тебе оставшиеся зубы и заберу твою банку просто потому, что мне не нравится твоя рожа.

Он повернулся ко мне спиной и лег на свой матрас, укрывшись старым пиджаком.

Я остался стоять посреди камеры. В руке была банка ананасов. Металл казался ледяным. Я сел в углу, перевернул жестянку дном вниз и прижал ее к полу.

«Вжих. Вжих. Вжих.»

Звук железа, трущегося о шершавый серый цемент, заполнил камеру. Это был звук моей новой жизни. Звук человека, который когда-то ворочал миллионами, а теперь стирал пальцы в кровь, чтобы добыть каплю сладкой воды из жестяной коробки. На воле Артур и Лаура, наверное, сейчас пили шампанское в моем пентхаусе на Манхэттене. Они думали, что уничтожили меня. Но каждый раз, когда банка скрежетала по бетону, я представлял, как этот металл вгрызается в их сытые, холеные глотки.

«Вжих. Вжих. Вжих.»

Из Дыры снизу больше не доносилось криков. Педро убил Карлоса. Теперь там жила тишина — тяжелая, сытая тишина человека, который остался один на один с кучей бесполезной бумаги и трупом своего единственного товарища.

Металл поддавался неохотно. Сталь тридцатых годов, толстая, покрытая слоем технического олова, сопротивлялась серому бетону Дыры с тупым, визгливым упорством. К концу первого часа мои ладони превратились в сплошную мозоль. Кожа на подушечках пальцев истончилась, сквозь нее проступила сукровица, смешавшаяся с серой цементной пылью. Банка оставляла на полу ровный, матовый след, окруженный крошечными фракциями сточенного железа.

«Вжих. Вжих. Вжих.»

Билл лежал лицом к стене. Его спина, обтянутая грязной рубашкой с остатками бухгалтерских подтяжек, мерно вздымалась. Он не спал. Я знал, что он слушает этот звук. В Дыре любой монотонный шум становится хронометром твоей деградации. Если ты слышишь, как сосед скребет металл — значит, он еще не сдох. Значит, у него еще есть силы чего-то хотеть. А пока человек чего-то хочет, он опасен.

— Хватит, — бросил Билл, не оборачиваясь. — Ты натрешь столько стальной стружки, что сироп превратится в яд. Завтра продолжишь.

— Нет, — процедил я сквозь зубы. Мой собственный голос показался мне чужим. Он стал сухим, надтреснутым, словно я неделю пил только соленую воду. — Если я остановлюсь, я сдохну прямо в этом углу. Я чувствую, как у меня желудок сжимается до размеров кулака.

— Твой желудок еще не знает, что такое настоящий сжатый кулак, парень. Поверь мне на слово. Когда я сидел на сто сороковом, мы с моим прошлым напарником, толстым дантистом из Бостона, три дня спорили, чья очередь грызть шнурки от его ботинок. На четвертый день он попытался зарезать меня моей же расческой. Пришлось объяснить ему, что зубы нужнее для бухгалтерии, чем для хирургии.

Я не ответил. Я продолжал тереть. На исходе третьего часа пальцы окончательно онемели. Вдруг раздался тонкий, едва слышный свист. Воздух из банки — сжатый, законсервированный хрен знает сколько месяцев назад на каком-то подпольном заводе — вырвался наружу. По камере мгновенно разнесся густой, приторно-сладкий аромат консервированного ананаса. Этот запах был настолько чужеродным среди цемента и мочи, что Билл мгновенно сел на матрасе. Его ноздри расширились, как у гончей, почуявшей кровь.

Из узкой щели на бортике жестянки показалась капля желтого, липкого сиропа. Я поднес банку к губам и слизнул ее. Это было чистое безумие. Сахар мгновенно ударил в голову, вызвав легкое головокружение и резкий выброс слюны.

— Ну что там? — Билл медленно поднялся, его рука как бы невзначай легла на кастет. В его глазах больше не было жалости. Там была чистая, незамутненная жадность хищника, который видит добычу на чужой территории.

— Почти готово, — я перевернул банку и с силой надавил пальцами на донышко. Скрежещущий кусок жести с хрустом провалился внутрь, обнажив волокнистые, идеально круглые желтые шайбы фруктов, плавающие в прозрачном соке.

Я замер. В этот момент я держал в руках самое большое богатство на тридцать восьмом уровне. Больше никаких акций. Никаких биткоинов. Никаких пентхаусов. Только шесть колец ананаса.

Билл подошел ближе. Его тень упала на меня, заслонив холодный неоновый свет. Он протянул свою огромную, покрытую пигментными пятнами руку с обломанными ногтями.

— Половина моя, Марк. Мы договаривались. За информацию. За то, что я не дал тебе сгореть, когда ты припрятал свои зеленые бумажки.

— Мы не договаривались, Билл, — я поднял глаза, и в моем взгляде он увидел то, чего, возможно, не ожидал — холодную злобу человека, у которого отобрали всё, кроме этой чертовой банки. — Ты отказался помогать. Ты берег свой силуминовый кастет. Ты сказал, что здесь нет партнеров. Ты сам установил правила игры.

Билл сузил глаза. Его пальцы сжались, костяшки побелели под стальными кольцами кастета.

— Ты думаешь, ты самый умный здесь, финансист? Я могу забрать эту банку вместе с твоими пальцами. И система даже не моргнет. Ей плевать, кто сожрет эти ананасы — ты или я.

— Попробуй, — я медленно встал, прижимая банку к груди. Мои ноги дрожали от слабости, но внутри горела глухая, первобытная ярость. — Но если ты дернешься, я вылью весь сироп в Дыру. Прямо на голову Педро. Ты получишь только пустую жестянку и труп сокамерника, с которым тебе сидеть еще три недели до распределения.

Ты готов рискнуть тремя кольцами ананаса ради того, чтобы проверить, блефую я или нет?

Мы стояли друг против друга секунду. Две. Минуту. В Дыре время растягивается, как резина. Я слышал, как в стене монотонно капает вода — где-то за обшивкой, недоступная для нас. Наконец, Билл медленно разжал кулак. На его губах появилась кривая, уродливая усмешка, обнажившая гнилые коренные зубы.

— А у тебя есть зубы, парень, — тихо сказал он, отступая на шаг назад. — На бирже тебя, видать, учили держать лицо при плохой карте. Ладно. Три кольца мне, три — тебе. Сироп делим на глаз. Идет?

— Идет, — я кивнул, не ослабляя хватки. — Но доставать буду я. По очереди.

Мы сели на пол у края Дыры, как два бродячих пса у помойного ведра. Я запустил грязные пальцы в банку, выудил первое скользкое кольцо и бросил его на ладонь Биллу. Он тут же запихал его в рот целиком. Сок потек по его небритому подбородку, капая на воротник рубашки. Он жевал с закрытыми глазами, и на его лице в этот момент было написано такое блаженство, какого я не видел ни у одного миллионера, подписывающего контракт на миллиард долларов.

Я взял свое кольцо. Оно было сладким, с легким металлическим привкусом от сточенного железа, но это была самая лучшая еда в моей жизни. Мы разделили банку до последней капли. Билл даже вылизал жестянку изнутри, рискуя порезать язык об острые края.

Когда всё закончилось, мы снова разошлись по своим углам. Атмосфера изменилась. Напряжение не исчезло — оно просто затаилось, как змея под камнем. Мы оба понимали: первый раунд пройден, но впереди еще двадцать пять дней до конца месяца. И Платформа с каждым днем будет привозить всё меньше.

На десятый день нашего пребывания на тридцать восьмом уровне Платформа пришла пустой.

То есть, на ней не было вообще ничего, кроме трех разбитых бутылок из-под дешевого портвейна и огромной, полусгнившей головы свиньи, из которой вытекли глаза. Кто-то на верхних уровнях — вероятно, суки с первого по десятый — устроил там грандиозную пьянку. Они не просто сожрали всё мясо, они изрезали Платформу ножами, оставив на бетонной плите глубокие борозды, и помочились прямо на остатки хлеба.

Билл подошел к плите, посмотрел на свиную голову, потрогал пальцем серый, заветренный пятачок и глухо выругался.

— Двадцать первый уровень. Там сейчас сидят три бывших десантника. Их заперли за контрабанду оружия. Эти ублюдки сжирают всё, что движется, а что не могут сожрать — портят, чтобы нижним ничего не досталось. Жадность ради жадности. Сволочи.

Я сидел на своей койке, обхватив колени руками. Мой шелковый костюм превратился в серые лохмотья. За эти десять дней я похудел килограммов на семь. Ребра выпирали сквозь ткань рубашки, как прутья старой клетки. Голод больше не был острым — он превратился в тупую, ноющую боль в глубине живота, которая лишала способности думать о чем-то, кроме еды.

— Билл, — позвал я. — А что происходит в конце месяца? Как работает это перераспределение?

Билл сел на пол, достал из кармана свою единственную пластиковую расческу с одним зубцом и начал задумчиво ковырять ею в ногтях.

— В конце тридцатого дня сверху пускают газ. Сладкий такой, пахнет миндалем. Ты засыпаешь за пару минут. А просыпаешься уже в другой камере. Твой матрас едет с тобой, твои личные вещи — тоже. Но уровень... Уровень определяет автомат. Компьютер на самом верху высчитывает какую-то свою гребаную статистику. Кто-то говорит, что это чистый рандом. Кто-то — что они смотрят, сколько ты сожрал в прошлом месяце. Если сожрал много — тебя кидают вниз, чтобы сбалансировать систему. Если голодал — могут поднять. Но я в это не верю. Дыра не знает справедливости. Дыра знает только геометрию. Есть верх, есть низ.

Вдруг снизу, с тридцать девятого уровня, донесся звук, который заставил нас обоих вздрогнуть. Это был не крик. Это был тихий, жуткий смех. Педро, оставшийся в живых после драки за мои деньги, сходил с ума. За последние пять дней к нему на платформе не спустилось ни крошки съедобного. Всё уничтожали десантники на двадцать первом.

— Эй, Марк! — позвал Педро снизу. Его голос теперь звучал как шелест сухих листьев. — Слышишь меня, пижон? Твой напарник еще не сдох?

Я подошел к Дыре, стараясь не смотреть вниз. Но любопытство — это тоже разновидность жадности, жадности до чужого несчастья, которая позволяет тебе чувствовать себя чуть лучше. Я заглянул.

Педро сидел посреди своей камеры. Труп Карлоса лежал в углу, накрытый матрасом, но оттуда уже шел тяжелый, сладковатый запах разложения, который поднимался вверх, в нашу камеру. Вокруг Педро ровными рядами были разложены стодолларовые купюры. Он аккуратно расправил каждую банкноту, очистил их от засохшего соуса и выложил из них огромный правильный круг.

— Смотри, Марк! — Педро поднял голову. Его глаза дико блестели в белом свете неона. В руках он держал одну из купюр. — Я сегодня завтракал Франклином! Он немного жестковат, но если разжевать его с водой... О, вода! Воды нет. Но если долго сосать бумагу, во рту появляется вкус хлопка. Ты знал, что американские деньги делают из хлопка и льна? Это почти как салат, Марк! Чистая клетчатка! Хочешь, я поделюсь с тобой? Дай мне твою рубашку, и я брошу тебе триста долларов! Купишь себе домик в Техасе, когда выйдешь!

— Он спятил, — тихо сказал я, пятясь назад. — Он жрет деньги.

— Он не спятил, — Билл даже не поднял головы. — Он просто адаптируется. Через три дня газ сделает свое дело. Если его кинут на сотый уровень, он начнет жрать Карлоса. А если поднимут на первый — он захлебнется собственной блевотиной от черной икры. Система любит такие шутки.

Я лег на свой поролоновый матрас и закрыл глаза. В моей голове крутилась одна и та же сцена. Подземная парковка. Артур держит в руках кейс с моими документами. Лаура стоит рядом, на ней то самое красное пальто, которое я подарил ей на годовщину нашего... нашего фальшивого знакомства.

«Извини, Марк, — говорит Артур, улыбаясь своей широкой, открытой улыбкой парня из хорошей семьи. — Ничего личного. Просто рынок стал слишком тесным для двоих. А ты слишком много думаешь о своей доле».

И затем — вспышка боли в затылке.

Я сжал кулаки так, что ногти вонзились в ладони. Я должен выжить. Я обязан пройти этот месяц. Я должен увидеть, что находится на верхних уровнях Дыры. Если эта система построена на жадности, значит, я смогу понять ее алгоритм. Я найду способ подняться. Даже если для этого мне придется сожрать Билла, Педро и всех десантников с двадцать первого уровня.

Время потеряло всякий смысл. Мы с Биллом почти не разговаривали. Каждый экономил дыхание и калории. Платформа приходила разграбленной каждый день. Мы собирали капли жидкости с разбитых бутылок, обгладывали свиные кости до состояния белого мела, протирая ими десны, чтобы заглушить цингу. Мои зубы начали шататься. Каждое утро я проверял их языком, со страхом ожидая, когда первый из них останется в руке.

Билл превратился в тень. Его пиджак висел на нем, как на пугале. Но кастет он не выпускал ни на секунду. Он спал, засунув пальцы в стальные кольца. Это была его единственная связь с реальностью. Его капитал.

В один из дней — я понял это по тому, как тяжело и хрипло стал дышать Педро на нижнем этаже — под потолком раздался тихий щелчок. Вытяжные решетки, которые до этого лишь слабо гудели, выплеснули в камеру струю густого, белого пара.

По комнате поплыл резкий, концентрированный запах горького миндаля. Он был настолько сильным, что закололо в носу.

— Ну вот и всё, пижон, — Билл медленно опустился на свой матрас. Его глаза начали закрываться. — Первый месяц позади. Надеюсь, твои гребаные боги на самом верху выпишут нам чек на приличный этаж. Если очкнешься ниже сотого... помни, что я тебе говорил про хрящи.

— Билл... — я попытался сделать вдох, но голова мгновенно налилась свинцом. Ноги подкосились, и я рухнул на цементный пол прямо возле Дыры.

Перед тем как окончательно провалиться в темноту, я заглянул вниз. Педро на тридцать девятом уровне лежал посреди своего круга из стодолларовых купюр. Белый пар медленно опускался на него, укрывая зеленые бумажки и человеческое тело пушистым, смертоносным одеялом. Он улыбался. Он умер или уснул с абсолютным убеждением, что он — самый богатый человек в этом бетонном колодце.

А потом свет погас. Совсем.

Я проснулся от дикого, невыносимого холода.

Мое тело колотило так, словно я лежал на голом льду. Я попытался пошевелить рукой, но суставы заклинило от стужи. Я открыл глаза. Вокруг был всё тот же серый бетон. Всё та же квадратная Дыра посередине. Но свет... Свет больше не был белым неоном. Он был тусклым, грязно-синим, похожим на свет в морге или в промышленном холодильнике для мяса.

Из моего рта при каждом выдохе вырывались густые клубы белого пара. Стена, к которой я прижимался, была покрыта тонкой, искрящейся коркой инея.

Я резко повернул голову вправо. Койка Билла была пуста. Его матраса не было. Билла перераспределили в другое место. Или на другой уровень. Я остался один.

Рядом со мной, на покрытом инеем полу, лежал новый матрас. На нем, свернувшись калачиком и прижав колени к подбородку, лежал человек. Это была женщина. На ней было старое, грязно-розовое шелковое платье, некогда дорогое, но теперь превратившееся в лохмотья. Ее плечи мелко дрожали от холода. Длинные, темные волосы были спутаны и покрыты инеем.

Я медленно, преодолевая сопротивление замерзших мышц, поднялся на локтях и посмотрел на стену над ее головой. На бетоне черной краской был выведен номер уровня.

142.

Сто сорок второй уровень. Самый низ. Туда, куда Платформа доходит абсолютно, стерильно пустой. Где нет ни еды, ни выпивки, ни костей, ни даже сигаретного пепла. Только холод, бетон и двое голодных людей.

Женщина медленно повернула голову в мою сторону. Ее лицо было бледным, почти прозрачным, а огромные темные глаза смотрели на меня с холодной, расчетливой пустотой. Она посмотрела на мою шелковую рубашку, на мои худые руки, а затем ее взгляд опустился на мои карманы.

— У тебя есть что-нибудь съедобное, парень? — ее голос прозвучал как хруст льда под сапогом. — Если нет, то у нас проблема. Потому что я не ела последние две недели. А на сто сорок втором уровне люди долго не живут, если они не умеют делиться... собой.

Ее звали Вера. В прошлой жизни она была не просто чиновницей, она руководила департаментом по распределению земельных участков в пригороде столицы. Это была женщина, которая одним росчерком дорогой перьевой ручки могла превратить кусок болота в элитный коттеджный поселок, заработав на этом пару миллионов долларов за утро. Теперь ее дорогое кольцо с бриллиантом в два карата сидело на истощенном, посиневшем от холода пальце, а шелковое платье стоимостью в годовой бюджет провинциальной школы было покрыто пятнами от чужой крови и серой цементной пылью.

— Здесь нет отопления, Марк, — Вера даже не поднялась с матраса. Она лежала, свернувшись в тугой узел, пытаясь сохранить каждую каплю тепла своего тела. — На сто сорок втором уровне Система тестирует нашу способность к термодинамике. Если мы будем спать отдельно, мы околеем к утру. Твой матрас тоньше моего. Тащи его сюда. Будем стелить один на другой.

Я стоял посреди камеры, и мои зубы выстукивали безумный, рваный ритм. Холод на сто сорок втором уровне был осязаемым. Он не просто щипал за щеки — он проникал под кожу, замораживал кровь в жилах и заставлял мысли двигаться медленно, словно они застряли в мазуте. Стены камеры были покрыты слоем инея, который в синем свете ламп отливал мертвенным блеском.

— Ты думаешь, я полезу к тебе в постель? — я попытался сказать это твердо, но голос сорвался на жалкий писк.

— Не льсти себе, финансист, — Вера хрипло закашлялась. — Мне плевать на твои мужские достоинства, если они вообще у тебя остались после месяца голодовки. Это чистая математика. Два человеческих тела выделяют больше тепла, чем одно. Если мы замерзнем, завтра Платформа привезет два свежих куска мяса для тех, кто сидит на сто сорок третьем. Двигай свой зад, пока я не передумала.

Я посмотрел на свой поролоновый матрас, потом на Веру. Она была права. Жадность на сто сорок втором уровне сжалась до одной-единственной ценности — до температуры тела. Здесь не было места для гордости, брезгливости или морали.

Я перетащил свой матрас к ее стене, положил его поверх ее брезентового ложа. Мы легли спина к спине, укрывшись моим старым пиджаком и остатками ее шелковой накидки. Ее спина была жесткой, как доска, и ледяной. Первые полчаса нас обоих колотило так, что матрасы под нами ходили ходуном. Но постепенно, миллиметр за миллиметром, между нашими лопатками образовалась тонкая зона тепла. Это было грязное, вынужденное тепло двух запертых в клетке хищников, но оно спасало от смерти.

— Вера, — тихо позвал я в темноту (хотя синий свет не гас). — Как ты сюда попала? За землю?

— За жадность, Марк, — ее голос прозвучал глухо. — Мои партнеры решили, что тридцать процентов отката — это слишком много для одной женщины. Они нашли парней, которые занимаются «очисткой рынка». Меня взяли прямо на подземной парковке моего ведомства. Скрутили, вкололи что-то... и вот я здесь. Уже три месяца.

— Три месяца? — я приподнялся на локте. — И как ты выжила на нижних уровнях?

— В первый месяц я была на двенадцатом, — она не повернулась ко мне. — Там я жрала ананасы, фазанов и пила шампанское. Во второй месяц меня скинули на восемьдесят пятый. Там пришлось драться за кости с бывшим учителем географии. Я сломала ему ключицу его же собственной тростью, которую он притащил с воли. А теперь я здесь. И если завтра Платформа придет пустой... нам придется решать, кто из нас станет ужином.

Я снова лег на матрас. Запах миндаля, который усыпил меня на тридцать восьмом уровне, теперь казался мне запахом рая. Там, наверху, Билл, возможно, сейчас сидел на десятом этаже и выковыривал мясо из зубов. А я лежал в обнимку с замерзающей чиновницей, слушая, как внизу, на 143-м уровне, кто-то монотонно и страшно воет от голода.

На следующее утро — если это можно было назвать утром — скрежет Платформы прозвучал особенно зловеще. Металлическая плита опускалась сверху медленно, словно нехотя. На сто сорок второй уровень она прибывала уже в самом конце своего пути.

Мы с Верой одновременно вскочили и подошли к краю Дыры. Синий свет заливал бетонную плиту, которая медленно остановилась в нашей камере.

Еды не было. Никакой. Ни единой крошки хлеба, ни одной обглоданной кости, ни даже капли соуса. Все 141 уровень над нами отработали на совесть. Люди сверху сожрали всё, что могло быть переварено человеческим желудком. Они вылизали тарелки, сожрали салфетки и пластиковые стаканчики.

Но Платформа не была абсолютно пустой. Посередине огромной бетонной плиты, среди луж грязной воды и чьих-то плевков, лежали три предмета, которые никак не сочетались с понятием голода.

1.Тяжелое зимнее пальто из натуральной волчьей шерсти. Оно было огромным, густым и невероятно теплым на вид. Настоящая роскошь для этого ледяного ада. Но на воротнике пальто виднелся бурый след от запекшейся крови, а в районе груди ткань была разорвана ножом.

2.Пачка чистой, белой бумаги формата А4 и шариковая ручка. На воле этот набор стоил пару долларов. Здесь, среди серого бетона, эти ослепительно белые листы выглядели как инопланетный артефакт.

3.Золотые швейцарские часы «Patek Philippe». Они лежали в луже грязной воды, их секундная стрелка мерно и равнодушно отсчитывала секунды. Кто-то на верхних уровнях выбросил их или уронил, посчитав бесполезным хламом.

Мы с Верой замерли у края. Две минуты. Система давала нам ровно сто двадцать секунд, чтобы сделать выбор. Жадность материальная против жадности физиологической.

Вера сделала шаг вперед. Ее глаза вспыхнули тем самым блеском, с которым она, должно быть, подписывала документы на передачу под застройку заповедных лесов. Но она потянулась не к часам. И не к бумаге.

Она схватила волчье пальто.

— Моё! — прорычала она, прижимая тяжелый, пахнущий псиной мех к своей груди. Ткань пальто была жесткой, но это была защита от холода. Чистая, абсолютная ценность.

Я посмотрел на оставшиеся предметы. Часы? Зачем мне швейцарские часы на 142-м уровне? Чтобы точно знать, в какую минуту у меня остановится сердце от голода? Я шагнул на Платформу и схватил пачку бумаги и ручку.

— Ты идиот, Марк, — Вера уже закуталась в пальто. Оно было ей велико, она выглядела в нем как уродливый, пушистый зверь, но ее зубы наконец-то перестали стучать. — Бумагой ты не согреешься. И сожрать ее не сможешь, как тот придурок с тридцать девятого.

— Посмотрим, — процедил я, возвращаясь в свой угол.

Платформа вздрогнула и поползла вниз, увозя в темноту 143-го уровня золотые часы «Patek Philippe» стоимостью в пятьдесят тысяч долларов. Через минуту снизу раздался дикий, яростный крик. Там сидели двое. И они увидели золото. Они не увидели еды, они не получили тепла, но они увидели символ богатства из прошлой жизни. Снизу донесся глухой удар, крик боли и тяжелый хруст. Золото продолжало убивать людей даже на самом дне цивилизации.

Я сел в своем углу, положив пачку бумаги на колени. Ручка была дешевой, с синей пастой. Пальцы едва слушались от холода, но внутри меня внезапно проснулся Марк-финансист. Парень, который умел делать деньги из воздуха, используя лишь чужую глупость и жадность.

— Что ты собираешься делать с этими листами? — Вера сидела напротив, укутавшись в волчий мех. Ей было тепло, и это делало ее высокомерной. Она смотрела на меня, как на покойника, который зачем-то решил написать завещание.

— Я собираюсь составить договор, Вера, — я вытащил первый лист. Бумага была шершавой и приятно пахла деревом. — Мы с тобой сидим на 142-м уровне. Нам нужно продержаться здесь еще двадцать пять дней. Без еды мы сдохнем через две недели. Пальто спасет тебя от холода, но не от голода.

— И что? Ты предложишь мне купить у тебя эти листы за кусок моего воротника?

— Нет. Давай включим мозги. В конце месяца будет перераспределение. Вероятность того, что один из нас попадет наверх, велика. Дыра постоянно тасует колоду. Тот, кто окажется наверху — на первом, пятом или десятом уровне — получит доступ к избытку еды. К деликатесам, вину, чистой воде.

— И какая связь между первым уровнем и твоей макулатурой?

— Связь юридическая, — я приставил ручку к бумаге. — Мы напишем контракт. Тот из нас, кто в следующем месяце окажется выше, обязуется оставлять на Платформе фиксированную долю еды для того, кто остался внизу. Мы закрепим это на бумаге. С подписями. С указанием долей. Обязательство по поставкам ресурсов. Если я буду на первом уровне, я обязуюсь не трогать определенные блюда, помечать их нашей меткой и спускать вниз, к тебе. Если ты окажешься наверху — ты сделаешь то же самое для меня.

Вера прищурилась. В ее глазах промелькнула тень уважения — холодного, профессионального уважения бюрократа к хорошей схеме.

— Дыра — это хаос, Марк. Здесь не работают законы. Твоя бумага — это просто мусор. Что удержит меня от того, чтобы сожрать всё в одиночку, если я окажусь на первом уровне, а ты будешь подыхать здесь?

— Твоя собственная жадность, Вера, — я улыбнулся, и моя потрескавшаяся губа лопнула, пустив тонкую струйку крови. — Этот контракт будет долгосрочным. Система тасует нас каждый месяц. Если ты кинешь меня в следующем месяце, где гарантия, что через два месяца мы снова не окажемся в одной камере? Но уже в других ролях? На рынке выигрывает тот, кто умеет играть вдолгую. Мы создаем первый в истории Дыры синдикат. Синдикат по распределению ресурсов.

Вера молчала долго. Она смотрела на белые листы, потом на свои посиневшие пальцы. Идея упорядочить этот бетонный кошмар с помощью бюрократии и контрактов манила её. Это возвращало ей чувство контроля. Чувство власти, которое у нее отобрали снаружи.

— Пиши, — наконец сказала она, придвигаясь ближе. — Пункт первый: Тот, кто на верху, оставляет не менее двадцати процентов от общего объема белковой пищи. Пункт второй: Алкоголь и чистая вода делятся в пропорции пятьдесят на пятьдесят...

Мы провели следующие три часа, составляя самый безумный юридический документ в истории человечества. Мы прописывали штрафы, форс-мажоры (что делать, если уровень между нами заблокируют десантники), методы маркировки еды (мы решили царапать на тарелках букву «ВМ» — Вера/Марк).

Когда контракт был готов на трех листах, мы оба расписались. Я проколол палец скрепкой от ручки и поставил кровяной отпечаток рядом со своей подписью. Вера сделала то же самое.

Мы заключили сделку с дьяволом в ледяной комнате 142. Теперь у нас был план. Оставалось самое сложное — не сдохнуть от голода до того, как Система пустит в камеру сладкий миндальный газ.

Прошло две недели. Контракт лежал под моим матрасом, как высшая ценность. Но бумага не могла накормить.

Голод превратил мое тело в обтянутый кожей скелет. Глаза провалились, десны постоянно кровоточили. Вера держалась чуть лучше благодаря волчьему пальто, но и она начала сдавать. Ее некогда холеное лицо превратилось в маску обтянутого кожей черепа. Мы больше не разговаривали о контрактах. Мы лежали спина к спине, согревая друг друга, и единственным звуком в камере был скрежет Платформы, которая каждый день приходила стерильно, издевательски пустой.

На шестнадцатый день Платформа привезла тело.

Это был Педро с тридцать девятого уровня. Его, видимо, скинули вниз при каком-то промежуточном перераспределении, или он просто свалился в Дыру, пытаясь поймать уезжающую плиту. Он был мертв уже несколько дней. Его тело окоченело от холода сто сорок второго уровня, превратившись в твердый, ледяной манекен. Из его карманов всё еще торчали зеленые стодолларовые купюры, покрытые инеем.

Платформа остановилась. Две минуты.

Я посмотрел на Веру. Вера посмотрела на меня. В ее глазах не было ужаса. В них была чистая, животная жадность голода. Она медленно поднялась, ее волчье пальто зашуршало по бетону.

— Марк... — тихо сказала она. Ее голос дрожал. — В нашем контракте... ничего не написано про форс-мажорные источники белка.

— Нет, — я тоже поднялся. Мои ноги подкашивались. — Не написано.

— Нам нужно продержаться еще десять дней, — она сделала шаг к Платформе. — Если мы не возьмем это... мы не доживем до распределения. Контракт станет недействительным из-за смерти обеих сторон. Это... это просто ресурс. Как те ананасы.

Я посмотрел на труп Педро. На его Франклинов, которые так и не смогли купить ему кусок хлеба. Жадность привела его на воле к преступлению, жадность заставила его убить напарника, и теперь его собственное тело стало последним товаром на рынке Дыры.

Я подошел к Платформе, наклонился и вытащил из кармана Педро пачку стодолларовых купюр. Они были жесткими, как картон. Я швырнул их в Дыру, вниз, на 143-й уровень.

— Забирайте свои деньги, ублюдки! — закричал я в пустоту.

А затем я повернулся к Вере. В моих руках был стальной кастет Билла — я нашел его под матрасом, когда Билла забрали. Билл забыл его или оставил мне как наследство. Я покрепче зажал сталь в кулаке.

— Половина моя, Вера, — сказал я, делая шаг к трупу. — Мы делим всё строго по контракту. Пятьдесят на пятьдесят.

Когда я открыл глаза, я не сразу понял, что произошло. Моя спина лежала не на ледяном бетоне сто сорок второго, а на настоящем, упругом матрасе, застеленном белоснежной хрустящей простыней. В глаза больше не бил синий морг или мертвенный неон — потолок здесь заливал мягкий, теплый желтоватый свет, имитирующий солнце в дорогом отеле. Стены были идеально отмыты от грязи, а в углу камере стоял даже небольшой фаянсовый умывальник, из крана которого текла — я проверил это первым делом, шатаясь от слабости — чистая, прозрачная вода. Без вкуса ржавчины. Без привкуса хлорки.

Я припал к крану губами, жадно глотая воду. Она казалась мне жидким золотом. Мой желудок, уменьшившийся за месяц на сто сорок втором до размеров кулака, судорожно сжался, принимая влагу.

— Не пей слишком быстро, финансист. С непривычки вывернет наружу, и испортишь мне ковер, — раздался хриплый, до боли знакомый голос из угла.

Я резко обернулся, вытирая мокрый подбородок рукавом. Моя рубашка была заменена на чистую серую робу из плотного хлопка.

В углу камеры, в настоящем кресле-мешке, сидел Билл. Но это был уже не тот серый, полудохлый бухгалтер с тридцать восьмого уровня. Он поправился. Его щеки округлились, на них появился здоровый, сытый румянец. На нем были чистые брюки, свежая футболка, а на запястье... на его левом запястье небрежно поблескивали те самые золотые часы «Patek Philippe», которые я месяц назад сбросил с платформы на сто сорок втором уровне. Он аккуратно подпиливал ногти пилочкой. Моего кастета у него не было. На десятом уровне оружие было не нужно — здесь правила сытость.

— Билл? — прохрипел я, делая шаг назад. — Ты... как ты здесь оказался?

— Система любит профессионалов, Марк, — Билл криво усмехнулся, не прерывая своего занятия. — В прошлом месяце я попал на четвертый уровень. Там я встретил нужных людей. Мы организовали Комитет десяти. Мы контролируем распределение ресурсов на первых двадцати этажах. Жрать нужно уметь, парень. Если ты набиваешь брюхо, как свинья, на первом уровне, то до десятого доезжают одни кости. Мы ввели квоты. Культурное потребление. Каждый берет ровно столько, сколько нужно для поддержания веса. Взамен — мы гарантируем порядок.

— Порядок? — я вспомнил Педро. Вспомнил Веру. — А как же те, кто внизу? До них ведь вообще ничего не доходит! На сто сорок втором люди жрут друг друга, Билл!

— Нижние уровни — это не моя проблема, Марк, — Билл отложил пилочку и посмотрел на меня холодным, сытым взглядом топ-менеджера крупной корпорации. — Это издержки системы. Естественный отбор. Рынок очищается от неэффективных элементов. Ты ведь сам был финансистом, ты должен понимать. Если мы начнем отправлять еду вниз в ущерб верхним, начнется хаос здесь. А хаос наверху разрушит всю Дыру. Так что сиди тихо, ешь свою долю и радуйся, что тебе выпал счастливый билет.

В этот момент сверху раздался знакомый металлический скрежет. Платформа опускалась на десятый уровень.

Я подошел к краю. Плита была огромной, чистой и ломилась от изобилия. Здесь были запеченные поросята с румяной корочкой, огромные чаши с пастой под трюфельным соусом, горы свежих фруктов, ананасы (настоящие, уже нарезанные, без всяких банок), бутылки дорогого французского вина и свежеиспеченный хлеб, от которого шел умопомрачительный аромат. Платформа была заполнена едой примерно на восемьдесят процентов. Верхние девять уровней оставили после себя идеальный порядок — тарелки были аккуратно сдвинуты, никакого мусора, никаких плевков. Чистая корпоративная культура потребления.

— У тебя есть десять минут, — Билл поднялся, взял с края платформы бутылку «Шато Марго» и чистый бокал. — Наш лимит на человека — триста граммов белка, сто граммов углеводов и один бокал вина. Не вздумай прятать еду в камере. Ты знаешь правило: комната превратится в духовку. Камеры десятого уровня нагреваются до двухсот градусов за тридцать секунд. Система не прощает нарушений контракта.

Контракт. При этом слове у меня внутри словно щелкнул тумблер.

В моем кармане робы что-то хрустнуло. Я запустил туда руку и пальцы наткнулись на сложенный вчетверо, жесткий лист бумаги. Контракт с Верой. Тот самый, написанный синей ручкой и скрепленный нашими кровавыми отпечатками на 142-м уровне. Система перенесла его вместе со мной, как личную вещь.

Вера сейчас на сотом уровне. Сто первый, девяносто девятый — неважно. На сотый уровень Платформа приходит такой же пустой, как и на сто сорок второй. Там сейчас ледяной ад или удушающая жара, и она сидит там в своем волчьем пальто, умирая от голода. И она ждет. Она ждет, что наш синдикат сработает.

«На рынке выигрывает тот, кто умеет играть вдолгую», — вспомнил я свои собственные слова.

Я посмотрел на Билла, который с наслаждением смаковал вино, и понял: если я стану таким как он, я труп. Интеллектуальный, сытый труп в золотых часах. Мне нужно было обмануть Систему. Мне нужно было обмануть Билла. И мне нужно было доставить еду на сотый уровень, не превратив при этом десятую камеру в крематорий.

Прятать еду в камере нельзя — датчики веса или объема в стенах и полу мгновенно фиксируют контрабанду, как только Платформа уезжает вниз. Если на плите утаили хотя бы кусок сыра, комната начинает раскаляться.

Но Систему создавали люди. А любую систему, созданную людьми, можно просчитать.

Я сел перед Платформой и начал жадно есть. Белок. Мне нужно было вернуть силы. Я рвал зубами нежное утиное мясо, глотал сочные куски ветчины, закусывая их спелым виноградом. Билл удовлетворенно кивал, глядя на меня. Он видел во мне правильного потребителя, который принимает новые правила игры.

Но пока я жевал, мои глаза сканировали Платформу. Бетонная плита толщиной в полметра. По углам — тяжелые стальные цепи, уходящие вверх, в темноту. Платформа останавливается в каждой камере ровно на десять минут, а затем датчики на самой плите фиксируют оставшийся вес и передают сигнал на движение вниз.

«Если еда покидает Платформу и остается в камере — включается нагрев. А что, если еда НЕ покинет Платформу, но при этом будет скрыта от глаз тех, кто сидит на уровнях с 11 по 99?» — эта мысль обожгла меня сильнее, чем раскаленный бетон сто сорока второго.

Мне нужно было спрятать еду на самой Платформе. Так, чтобы десантники на 21-м уровне или Комитеты на средних этажах не заметили её и не сожрали по пути.

Я посмотрел на огромную, глубокую супницу из тяжелого фарфора, в которой плавали остатки густого, жирного бульона с фрикадельками. Супница была закрыта массивной фарфоровой крышкой. Вокруг нее стояли пустые, чистые салатницы, которые вернули верхние уровни.

— Билл, — сказал я, вытирая рот салфеткой. — Культурное потребление, говоришь? А куда вы деваете отходы? Ну, кости, пустые бутылки?

— Всё остается на платформе, — Билл пригубил вино. — Нижние уровни используют бутылки как оружие или тару для воды, если до них долетает. Нам плевать. Главное — не держать еду у себя в комнате после отхода лифта.

— Отлично.

До конца стоянки оставалось три минуты. Билл отвернулся к умывальнику, чтобы сполоснуть свой бокал. Он был слишком сыт, чтобы быть бдительным. Сытость делает людей ленивыми. Жадность на десятом уровне превратилась в жадность до комфорта, а комфорт отучает контролировать детали.

Я действовал мгновенно. Мои руки, натренированные годами быстрой работы с ценными бумагами и подписями, двигались со скоростью змеи.

Я взял пустую, глубокую стальную миску из-под салата. Быстро набросал на ее дно самые калорийные, долго не портящиеся куски пищи: три больших куска запеченной свинины, две целые головки твердого сыра, обернутые в вощеную бумагу, и целый батон плотного ржаного хлеба. Это был чистый концентрат жизни. Хватит на неделю для одного человека.

Затем я взял ту самую фарфоровую супницу с остатками жирного бульона. Я вылил бульон прямо на бетонную плиту Платформы, создав видимость того, что супницу просто случайно опрокинули во время обеда. Жирная жижа растеклась по бетону, пачкая тарелки.

Я перевернул стальную миску с едой вверх дном, накрыв ею спрятанные куски мяса и сыра. Сверху, прямо на донышко миски, я водрузил тяжелую супницу, а вокруг набросал грязных салфеток, свиных костей и осколков разбитого стакана, который я специально грохнул о край плиты.

Со стороны это выглядело как куча отвратительного, жирного мусора. Объедки, перевернутая посуда, грязные салфетки — то, к чему брезгливые люди на пятнадцатом, тридцатом или пятидесятом уровнях даже не прикоснутся. Они будут искать чистые куски, целые фрукты, бутылки. Никто не станет ковыряться в куче жирного месива под грязной миской, опасаясь порезать руки об осколки или испачкаться в чужих помоях.

Но Вера... Вера знала нашу метку.

Я вытащил из кармана ручку, которую сохранил с прошлого месяца. Быстро, пока Билл стоял спиной, я просунул руку под грязные салфетки и на боку стальной миски жирным синим цветом вывел две буквы: ВМ.

Вера/Марк. Наш синдикат.

Платформа вздрогнула. Десять минут истекли. Металлическая плита со скрежетом двинулась вниз, увозя в темноту мою кучу мусора, внутри которой билось сердце нашего контракта.

Я заглянул в Дыру. Платформа уходила всё ниже, превращаясь в маленькую светящуюся точку. Моя комната не нагрелась. Лампы продолжали гореть мягким желтым светом. Система не зафиксировала кражу, потому что еда не осталась в камере номер десять. Вес Платформы уменьшился ровно на то количество граммов, которое я сожрал сам. С точки зрения компьютера, всё было в рамках статистической погрешности.

— Что ты там высматриваешь? — Билл подошел сзади, вытирая руки чистым махровым полотенцем. — Скучаешь по нижним этажам?

— Нет, Билл, — я повернулся к нему и улыбнулся. Мои зубы больше не шатались, внутри меня перекатывалось тепло от хорошего ужина. — Я просто смотрю, как работает свободный рынок.

Прошло шесть дней. Каждый день я повторял одну и ту же операцию. Билл уходил в свои мысли или читал старые журналы, которые Комитет доставал с верхних этажей за взятки, а я формировал «пакет акций» для сотого уровня.

Я собирал самые плотные, калорийные куски, упаковывал их в фольгу или вощеную бумагу и прятал под кучей грязной посуды, маркируя сталь буквами ВМ. Это была ювелирная работа. Если бы кто-то на тридцатом или пятидесятом уровнях разгадал мою схему, Вере приехала бы пустая посуда. Но человеческая жадность поверхностна. Люди на средних уровнях хватали то, что лежало на виду — целые куски, бутылки, блестящие обертки. До грязного месива в центре плиты, засыпанного костями и осколками, у них не доходили руки. Им было брезгливо. Брезгливость — это роскошь средних уровней. На сотом уровне брезгливости не существует.

На седьмой день Платформа вернулась обратно сверху. Она всегда шла наверх пустой и чистой — специальный моечный комплекс на нулевом этаже очищал бетонную плиту до стерильного состояния перед новым циклом.

Но в этот раз, когда Платформа остановилась в нашей камере на пути вверх, я увидел кое-что на её бетонной поверхности.

Плита была вымыта, но в самом центре, прямо на сером бетоне, кто-то оставил глубокие, рваные царапины. Очевидно, использовался обломок стальной ложки или острый край кости.

Я подошел ближе и заглянул под ноги. На бетоне были выцарапаны три слова. Крупными, неровными буквами:

КОНТРАКТ ВЫПОЛНЕН. ЖДУ.

И чуть ниже — маленький, засохший бурый мазок. Кровь. Та самая кровь из отпечатка пальца, которой мы скрепляли наш договор.

Вера была жива. Моя посылка дошла. Синдикат «Марк и Вера» работал вопреки Системе, вопреки Комитету десяти и вопреки здравому смыслу.

— Что это за грязь на платформе? — Билл недовольно поморщился, глядя на царапины. — Опять дикари снизу портят государственное имущество. Надо будет передать на первый уровень, чтобы в следующем месяце увеличили квоты на наказания.

— Это не грязь, Билл, — тихо сказал я, возвращаясь к своей койке. — Это отчетность. Наш баланс сошелся.

Я лег на чистую простыню и закрыл глаза. До конца месяца оставалось две недели. Я знал, что Система скоро снова перемешает нас. Я мог оказаться на первом уровне, а мог снова упасть на сто сороковой. Но теперь мне было плевать на алгоритмы автомата. Я нашел уязвимость в этой бетонной машине жадности. Я научился передавать ценности через ад.

И когда я выйду отсюда — а я обязательно выйду, потому что теперь у меня была цель — Артур и Лаура поймут, что самая страшная жадность рождается не в офисах на Манхэттене. Она рождается на самом дне бетонного колодца, где люди учатся жрать контракты вместе с человеческим мясом.

Сытость — самый коварный наркотик Дыры. Она проникает под кожу незаметно, расслабляет мышцы, которые еще неделю назад были натянуты как струны, и заставляет тебя верить, что синий лед сто сорок второго уровня был просто затянувшимся дурным сном. К концу второй недели на десятом этаже я поймал себя на том, что по утрам подолгу стою перед фаянсовым умывальником, разглядывая в зеркале свое лицо. Кожа на щеках разгладилась, синяки под глазами пожелтели и исчезли. Я снова становился похож на человека, который знает вкус хорошего стейка и умеет отличать «Шато Марго» от дешёвого пойла.

Но каждую ночь, когда неоновое солнце Дыры сменяло цвет на приглушенный янтарный, в моем кармане шуршал контракт. Лист А4, испачканный бурой кровью.

— Ты слишком много думаешь, Марк, — Билл сидел в своем кресле-мешке, лениво перелистывая грязный автомобильный журнал трехлетней давности. — На десятом уровне вредно много думать. От этого портится пищеварение. Посмотри на меня. Я весил шестьдесят килограммов, когда Комитет вытащил меня с тридцать восьмого. Сейчас я вешу восемьдесят. Мои показатели идеальны. Автомат наверху видит, что я полезный элемент системы. Я поддерживаю порядок.

— А в чем заключается твой порядок, Билл? — я подошел к краю Дыры. Платформа должна была прийти через пять минут. Мои пальцы уже привычно чесались, готовые к ежедневной сортировке контрабанды. — В том, чтобы делить утку по линейке, пока на сотом уровне люди грызут собственные ногти?

— В том, чтобы Дыра не превратилась в братскую могилу за один день, — Билл захлопнул журнал и посмотрел на меня с неожиданной строгостью. Его сытые брыли затряслись. — Если первый уровень сожрет всё, второй сдохнет. Если второй сдохнет, третий не получит ничего. Мы — плотина, Марк. Мы сдерживаем животную жадность тех, кто дорвался до кормушки. Мы заставляем их оставлять еду. Да, до низа не доходит. Но низ никогда и не был частью экономической модели. Они — пассив. Отработанный материал.

Вверху заскрежетало. Тяжелая цепь натянулась, и Платформа медленно опустилась в нашу камеру.

Сегодня на ней был пир. Видимо, на первом уровне сменились жильцы, и новые хозяева жизни еще не успели сойти с ума от избытка. На бетонной плите стояли огромные подносы с запеченной рыбой, истекающей прозрачным жиром, чаши со спелым инжиром и пирамиды свежих, хрустящих круассанов.

Я мгновенно опустился на колени у края плиты. Билл лениво поднялся, держа в руке свой бокал.

Мои руки действовали на автомате. Кусок лосося — в рот, проглотить почти не жуя. Второй кусок — крупный, жирный, с плотной кожей — завернуть в чистую вощеную бумагу, которую я стащил вчера из-под нарезки сыра. Две головки камамбера. Полбуханки белого хлеба.

Я потянулся к большой пустой супнице, чтобы накрыть свой тайник, как вдруг тяжелый кожаный туфель Билла с размаху опустился на мою кисть.

Металл часов «Patek Philippe» на его запястье холодно блеснул в желтом свете.

— Попался, финансист, — тихо, почти ласково сказал Билл. Он нажал на мою руку сильнее, и я почувствовал, как бетонная крошка въедается в мои зажившие пальцы. — Ты думал, я слепой? Ты думал, старый бухгалтер не умеет сводить дебет с кредитом?

— Билл, убери ногу, — процедил я, чувствуя, как внутри закипает старая, голодная злоба сто сорок второго уровня.

— Шесть дней, Марк. Шесть дней подряд вес Платформы на выходе из нашей камеры уменьшается ровно на три килограмма больше, чем положено по твоей квоте. Сначала я думал, что у тебя глисты. Или что ты просто жрешь как не в себя после голодовки. Но вчера я проверил корзину для грязной посуды перед отправкой. Ты прячешь еду. Ты маркируешь сталь. ВМ. Что это значит, Марк? Внутренний маркетинг? Венчурный менеджмент?

Он наклонился, не снимая ноги с моей руки, залез под грязную салфетку и вытащил мой сверток с лососем и камамбером.

— Билл, это не для меня, — я попытался вырвать руку, но он держал крепко. Сытость вернула ему силу крупного, тяжелого мужчины. — На сотом уровне сидит Вера. У нас контракт. Если мы не передадим еду, она сдохнет.

— Вера? Та сука из земельного комитета? — Билл громко расхохотался. — Ты возишь контрабанду для чиновницы, которая на воле удавила бы тебя за копейку? Ты идиот, Марк. Контракты в Дыре не стоят бумаги, на которой они написаны. Ты нарушаешь правила Комитета. Если датчики на одиннадцатом уровне зафиксируют, что еда уходит в промышленных масштабах мимо квот, нас обоих скинут вниз при следующем распределении. Или комната нагреется прямо сейчас.

— Комната не нагреется! — заорал я. — Еда остается НА ПЛАТФОРМЕ! Система считает её отходами! Вес не меняется в камере!

— Мне плевать, что считает компьютер! — Билл резко оттолкнул меня ногой, так что я отлетел к умывальнику. Он поднял сверток и швырнул его в угол нашей камеры. — Комитет не прощает самодеятельности. На десятом уровне мы живем по правилам. Никакой еды внизу. Никаких синдикатов. Ты будешь жрать то, что дают, и закрывать свой рот.

Платформа вздрогнула. Время истекло. Металлическая плита поползла вниз. Стальная миска уехала пустой. Без букв ВМ. Без сыра. Без лосося. На сотом уровне Вера сегодня вечером заглянет в Дыру и найдет там только пустые тарелки и грязные салфетки.

Я стоял у умывальника, тяжело дыша. Моя чистая роба была испачкана жиром от рыбы. Билл спокойно вернулся в свое кресло, поднял бокал и сделал глоток.

— Не смотри на меня так, Марк, — сказал он, не глядя на меня. — Это бизнес. Ничего личного. Я просто защищаю свои активы. Мой актив — это место на десятом уровне. И я не позволю какому-то мелкому брокеру пустить его с молотка ради сентиментальных воспоминаний о бабе в волчьем пальто.

Я ничего не ответил. Я сел на свою койку, нащупал кастет под матрасом. Сталь была холодной и верной. Билл думал, что он победил, потому что у него были квоты, Комитет и золотые часы. Но он забыл главное правило рынка, которое сам же мне и озвучил на тридцать восьмом уровне: здесь есть тот, у кого есть оружие, и тот, кто просит.

И до конца месяца оставалось еще целых восемь дней.

Следующие три дня превратились в молчаливую войну нервов. Платформа приходила, Билл лично контролировал каждый мой шаг. Он стоял у края Дыры с кастетом (он забрал его у меня ночью, пока я спал, просто вытащив из-под матраса; сытость делает человека чутким, если речь идет о его безопасности).

Я ел свои триста граммов белка под его пристальным взглядом. Я видел, как Платформа уходит вниз, чистая, стерильная, без моих меток. И я физически чувствовал, как на сотом уровне Вера начинает замерзать и слабеть. Без подкормки человеческое тело в ледяном аду сгорает за пять суток. У нас оставалось совсем мало времени.

На четвертый день Билл совершил ошибку. Сытость всё-таки победила его осторожность.

Платформа привезла на десятый уровень несколько бутылок коллекционного виски «Macallan» пятидесятилетней выдержки. Для Билла, бывшего бухгалтера, который всю жизнь пил дешёвое пиво в барах для рабочего класса, это был предел мечтаний. Статус, воплощенный в жидком стекле. Он не просто выпил свою квоту — он налил себе второй бокал, потом третий.

— Это... это жизнь, Марк, — бормотал он, развалившись в кресле. Его глаза затуманились, галстук был ослаблен. — Видишь эти часы? Парни с четвертого уровня отдали их мне за то, что я правильно посчитал калории для их сектора. Справедливое распределение. Каждый получает по заслугам...

Он отключился примерно через час после ухода Платформы. Его тяжелое, жирное тело глубоко погрузилось в кресло-мешок, изо рта вырывался храп, похожий на работу старого дизельного генератора. Кастет лежал на его коленях, правая рука вяло прикрывала золотые часы.

Я медленно поднялся с койки. Мои шаги по чистому ковролину десятого уровня были абсолютно бесшумными.

Я подошел к нему. Запах дорогого виски и пота шел от его тела. Я протянул руку и аккуратно, миллиметр за миллиметром, снял кастет с его коленей. Билл даже не пошевелился. Он лишь чавкнул во сне и перевернулся на бок.

Я примерил кастет на свою правую руку. Силумин. Дешевый сплав, который Билл так берег. Пальцы легли в кольца идеально.

Затем я посмотрел на его левую руку. Золотые часы «Patek Philippe» мерно тикали. Каждая секунда здесь приближала Веру к смерти. Каждая секунда приближала меня к новому распределению, которое могло скинуть меня обратно на дно.

Я не стал снимать часы. Я поднял руку с кастетом и с размаху опустил ее на лицо Билла.

Звук был точно таким же, как на тридцать девятом уровне, когда Педро забивал Карлоса из-за пачки Франклинов. Тяжелый, влажный хруст ломающейся кости. Билл даже не успел закричать — он лишь хрюкнул, его глаза широко открылись, наполняясь кровью, и он попытался подняться.

— Квоты, Билл, — прошептал я, нанося второй удар в челюсть. — Рынок очищается от неэффективных элементов. Ты стал слишком ленивым для этой Дыры.

Через три минуты всё было кончено. Бывший бухгалтер Комитета десяти лежал на своем дорогом ковре, пачкая белоснежный ворс густой, темной кровью. Он был жив, но его челюсть была раздроблена, а из глаз текли слезы перемешанные с виски. Он смотрел на меня с ужасом, который я так часто видел у брокеров, потерявших все свои активы на утренних торгах.

Я снял с его руки золотые часы. Они были тяжелыми.

— Теперь я здесь управляющий директор, Билл, — я вытер кастет о его чистую футболку. — И мой первый указ — возобновление поставок по контракту «Марк-Вера».

Оставшиеся четыре дня до конца месяца я жил один. Билл лежал в углу камере на своем матрасе, обмотанный грязными простынями. Я не стал его убивать — живой сокамерник снижал вероятность того, что Система пришлет мне кого-то более опасного до конца цикла. Я делился с ним водой и давал ему размякший хлеб, который он мог сосать сквозь сломанные зубы. Он больше не спорил. Он выполнял квоту подчинения.

Каждый день Платформа уходила вниз с тройным запасом еды под стальной миской с синими буквами ВМ. Я заваливал тайник осколками бутылок от «Macallan» и жирными рыбьими головами так, что верхние слои среднего класса обходили мою кучу помоев за версту.

На тридцатый день Дыра затихла.

Мы оба знали, что произойдет через несколько часов. Сладкий миндальный газ уже скапливался в вентиляционных шахтах.

Я сидел у края Дыры, глядя на пустую бетонную плиту, которая остановилась в нашей камере на обратном пути вверх. Царапины Веры на бетоне были почти стерты моечным комплексом, но я всё равно видел их очертания. Мы выдержали этот месяц. Мы создали прецедент.

Вдруг из-под решетки вентиляции вырвалась первая струя белого пара. Запах горького миндаля мгновенно заполнил комнату.

Билл в углу закрыл глаза, его хриплое дыхание стало реже. Я вытащил из кармана контракт, свернул его и засунул глубоко под резинку трусов, чтобы Система точно перенесла его вместе со мной. Золотые часы «Patek Philippe» я зажал в левом кулаке. Кастет — в правом.

— Ну что, Вера... — прошептал я, чувствуя, как голова наливается свинцом, а ноги становятся ватными. — Посмотрим, куда забросит нас эта биржа в следующем месяце. Если я окажусь внизу... твоя очередь присылать мне лосося.

Свет погас. Белый неон растворился в темноте моего сознания.

Я проснулся от звука живой музыки. Где-то совсем рядом, буквально за стеной, кто-то виртуозно играл на рояле «Лунную сонату» Бетховена. Пахло дорогим сигарным дымом, хорошим кофе и парфюмом, который стоил больше, чем вся моя жизнь до Дыры. Запах «Chanel No. 5». Запах денег. Запах Лауры.

Я резко открыл глаза и сел.

Моя койка была сделана из красного дерева. На мне была не серая роба, а белоснежный махровый халат. Пол камеры был выложен настоящим мрамором, а вместо бетонных стен вокруг высились огромные панорамные окна, за которыми... за которыми была видна абсолютная, непроглядная темнота ночи, но внутри комнаты горели роскошные хрустальные люстры.

Я посмотрел на стену. Там, золотыми буквами на мраморе, был выбит номер уровня.

1.

Первый уровень. Самая вершина бетонного колодца. Место, откуда Платформа начинает свой путь, груженная тоннами еды, приготовленной лучшими шеф-поварами мира. Место, где живут те, кто управляет этим адом.

Я перевел взгляд на противоположную сторону камеры. Там, за круглым стеклянным столом, на котором стояла серебряная кофейница и два тонких фарфоровых бокала, сидели двое.

Мужчина в безупречном смокинге, с аккуратно уложенными волосами и легкой, едва заметной сединой на висках. И женщина в длинном вечернем платье из зеленого шелка, с бриллиантовым колье на шее.

Артур и Лаура.

Мои бизнес-партнеры. Мои похитители. Люди, которые переписали мои счета и сбросили меня на дно. Они сидели здесь, на первом уровне Дыры, и пили утренний эспрессо, словно мы находились в их пентхаусе на Пятой авеню.

— О, Марк, ты наконец-то проснулся, — Артур поднял свой бокал и мягко улыбнулся той самой открытой, честной улыбкой, которой он три года назад убеждал меня вложиться в акции строительного холдинга. — Мы ждали тебя. Система работает с абсолютной точностью. Твой показатель выживаемости и индекс жадности за два месяца составили идеальную пропорцию для первого уровня. Добро пожаловать в совет директоров, партнер.

Лаура повернулась ко мне, ее зеленые глаза блеснули в свете люстры. Она затянулась тонкой сигаретой и выпустила колечко дыма в сторону Дыры в центре мраморного пола.

— Ты отлично справился, дорогой, — тихо сказала она. — Твоя схема со стальной миской на десятом уровне... О, это было великолепно. Мы в аналитическом отделе на самом верху просто аплодировали стоя. Ты создал работающий хедж-фонд внутри замкнутой экосистемы. Нам нужны такие мозги, Марк. Нам очень нужны такие мозги, чтобы управлять этим проектом дальше.

Я медленно поднялся с постели. Моя левая рука всё еще сжимала золотые часы «Patek Philippe», которые я протащил с сотого уровня сквозь десятый. Контракт, написанный кровью, хрустел под моим халатом.

Вокруг нас было изобилие. На кухне за стеклянной перегородкой стояли повара в белых колпаках, выкладывая на огромную бетонную плиту Платформы свежих лобстеров, черную икру в серебряных ведерках и ящики с шампанским «Дом Периньон». Через десять минут эта плита уйдет вниз, чтобы средний класс под руководством Билла делил её по линейке, а нижние уровни жрали трупы своих сокамерников.

И всем этим хаосом управляли двое людей, стоявших передо мной.

— Это... это ваш проект? — мой голос был тихим, но в нем не было страха. В нем была холодная, расчетливая пустота человека, который прошел сто сорок второй уровень и выжил.

— Наш, Марк. Наш и еще нескольких крупных инвестиционных фондов, — Артур поднялся, подошел к панорамному окну и удовлетворенно посмотрел в темноту. — Дыра — это идеальная модель человеческого общества. Без прикрас. Без политики. Без религии. Чистая экономика, основанная на дефиците ресурсов и человеческой жадности. Мы изучаем, как ведут себя рынки в условиях экстремального сжатия капитала. И ты, мой друг, доказал, что даже на самом дне капитализм находит лазейку. Твой контракт с Верой — это шедевр. Кстати, как она? Надеюсь, лосось с десятого уровня пришелся ей по вкусу?

Я посмотрел в Дыру. Там, глубоко внизу, на сотом уровне, Вера сейчас ждала Платформу. Она не знала, что я здесь. Она не знала, что её «партнер» теперь сидит за одним столом с её палачами.

Жадность первого уровня предлагала мне всё: смокинг, черную икру, Лауру, миллионы на счетах и власть над этим бетонным колодцем. Мне нужно было просто сесть за стол, подписать отказ от старого контракта и стать частью Комитета управления.

Я запустил руку под халат, вытащил наш грязный, окровавленный лист бумаги формата А4 и положил его на стеклянный стол, прямо между серебряной кофейницей и бриллиантами Лауры.

— У меня открытая позиция по этому контракту, Артур, — сказал я, и мой взгляд заставил его улыбку слегка поблекнуть. — И я не привык закрывать сделки с убытком для моих вкладчиков.

— Марк, не будь дураком, — Лаура поморщилась, туша сигарету о фарфоровое блюдце. — Этот кусок грязной бумаги ничего не значит. Вера на сотом уровне. Ей осталось жить от силы пару недель, если Система решит сбросить её еще ниже. Ты на первом. Ты победил. Мы вернули тебе твой статус. Твои деньги на внешних счетах заблокированы, но мы разблокируем их завтра. Ты можешь выйти отсюда через верхний шлюз в любую минуту. Зачем тебе эта Дыра? Зачем тебе эти дикари снизу?

— Затем, Лаура, что на воле вы обыграли меня по вашим правилам, — я подошел к поварам, которые как раз заканчивали сервировку Платформы. Огромный запеченный осетр лежал в центре плиты, окруженный гарниром из спаржи. — Вы использовали доверенности, юристов, электрошокеры. Но здесь, внутри этой коробки, правила устанавливаю я. Я проверил эту систему. Она держится на одном — на том, что верхние уровни никогда не смотрят вниз. Они смотрят только на тарелку.

До отправки Платформы оставалось три минуты.

Повара испуганно отпрянули, когда я подошел к плите. Я был в белом халате, но мои руки, покрытые шрамами от стачивания банок и ударов кастетом, выдавали во мне зверя, который только что сбежал с бойни.

Я взял со стола Артура серебряный нож для мяса — длинный, острый, с тяжелой рукоятью.

— Марк, что ты делаешь? — Артур сделал шаг назад, его рука инстинктивно потянулась к карману смокинга, где, скорее всего, лежал пульт вызова охраны. — Охрана убьет тебя до того, как лифт тронется.

— Охрана не успеет, Артур. Система автоматическая, помнишь? Газ пускают раз в месяц. А пока Платформа идет вниз, лифт заблокирован для любых внешних вмешательств. Это ваша собственная безопасность, которую вы прописали в коде.

Я запрыгнул на бетонную плиту Платформы. Прямо посреди лобстеров, черной икры и ящиков с шампанским.

Я лег на живот, прижавшись к холодному бетону плиты. Моя левая рука намертво вцепилась в тяжелую стальную цепь, уходящую вверх. В правой руке я сжимал серебряный нож.

— Марк! Ты с ума сошел! Куда ты собрался?! — закричала Лаура, подбегая к краю Дыры. Ее зеленое шелковое платье заколыхалось. — Там внизу тебя сожрут живьем на первом же тридцатом уровне! Десантники разорвут твой халат на бинты!

— Не сожрут, Лаура, — я посмотрел на нее сверху вниз. — На тридцатом уровне сидят люди, которым Билл три недели недовешивал белок. Я везу им весь первый уровень. Всю вашу квоту. Весь ваш совет директоров. Я собираюсь провести принудительное слияние и поглощение всех этажей с первого по сотый.

В этот момент Платформа вздрогнула. Тяжелый металлический скрежет разорвал тишину первого уровня. Плита начала медленно опускаться в квадратное отверстие мраморного пола.

Артур стоял у края, его лицо стало бледным, как фаянс умывальника на десятом этаже. Он понял, что я делаю. Я не просто нарушал правила — я разрушал саму структуру эксперимента. Если еда с первого уровня уйдет вниз нетронутой, вся иерархия Дыры рухнет. Люди на тридцатом, пятидесятом и сотом уровнях увидят, что Система может давать избыток. Они перестанут убивать друг друга. Они начнут смотреть вверх.

— Марк! — крикнул Артур мне вслед, когда моя голова уже скрылась под уровнем мраморного пола первого этажа. — Ты не доедешь до сотого! Тебя убьют на двадцатом!

— Увидимся на общем собрании акционеров, ублюдки! — заорал я в ответ.

Мраморный блеск первого уровня исчез. Над моей головой снова сомкнулся серый, холодный, привычный бетон. Платформа уходила во тьму второго этажа, и ветер Дыры — тяжелый, пахнущий сыростью и грядущей кровью — забил мне легкие.

Второй уровень пролетел мимо, как чистый, испуганный сон. Там сидели двое лощёных парней, которые даже не прикоснулись к лобстерам. Они лишь испуганно вжались в углы своей чистой камеры, увидев человека в окровавленном махровом халате, распластавшегося на плите среди серебряных блюд с ножом в руке. На десятом уровне Билл, обмотанный грязными тряпками, выполз к краю Дыры на своем матрасе. Его сломанная челюсть отвисла, когда он увидел меня верхом на запечённом осетре. Он попытался что-то замычать, но я лишь швырнул ему целую запечённую курицу прямо в физиономию.

— Жри, бухгалтер! — крикнул я, уходя ниже. — Проведи аудит!

Но настоящий ад начался на двадцать первом.

Тяжёлый товарный скрежет. Платформа вздрогнула и замерла. Синий неоновый свет этого сектора был грязным, лампы разбиты, а стены исписаны матерными лозунгами. Воздух здесь был густым от запаха застарелого пота, пороховой гари и дешёвой махорки.

Навстречу лифту, тяжело дыша, шагнули три огромные фигуры. Бывшие десантники, контрабандисты, железные псы войны, которых Система заперла здесь за то, что они продали партию зенитных комплексов не той стороне. На них были остатки камуфляжных штанов, изодранные тельняшки, а их кулаки размером с пивную кружку были покрыты шрамами. В руках у старшего — рослого шведа с бритой головой по имени Торстен — был зажат заточенный стальной штырь от арматуры.

— Опачки, — Торстен оскалил желтые зубы, глядя на гору черной икры, бутылки «Дом Периньон» и меня. — Первый уровень прислал нам официанта? Да еще и в халатике. Слышь, Ганс, Юсуф, смотрите, какое тут изобилие. Сегодня у нас королевский ужин. А из этого пижона мы сделаем новую подстилку для матраса.

Ганс — приземистый, квадратный парень с татуировкой скорпиона на шее — сделал шаг к платформе, сжимая в руке тяжёлую половинку кирпича.

Я не стал вставать. Я продолжал сидеть на корточках в центре плиты, левой рукой держась за цепь, а правой лениво поигрывая серебряным ножом Артура. Я знал этих людей. Я работал с такими на воле — это были силовики из ЧВК, которые охраняли объекты моих клиентов. Они понимали только два языка: язык абсолютной силы и язык коммерческой выгоды.

— Стоять, десантура, — спокойно сказал я, и мой голос, закалённый холодом сто сорок второго уровня, прозвучал на удивление ровно. — Сделаете еще шаг — и я переверну этот ящик с шампанским, а икру размажу ногами по бетону. Вы получите помои. Как вчера. И как позавчера.

Торстен остановился. Его напарники тоже замерли. В их глазах зажглась опасная, голодная жадность. Они три недели жрали объедки, потому что Комитет десяти сверху урезал им паёк до минимума.

— Ты думаешь, ты успеешь, сука? — прорычал Ганс.

— Я финансист, парень, я умею считать секунды, — я поднял бутылку «Дом Периньон» стоимостью в три мои бывшие зарплаты и с размаху грохнул её о край цепи. Стекло брызнуло во все стороны, дорогое игристое вино залило спаржу. — Мне терять нечего. Меня зовут Марк. И я приехал с первого уровня не для того, чтобы кормить трёх голодных псов, которые умеют только кирпичами махать. Я приехал предложить вам сделку.

— Сделку? — Торстен сплюнул на пол. — В Дыре нет сделок. Здесь есть те, кто жрёт, и те, кого жрут.

— Это старая бизнес-модель, Торстен, — я медленно поднялся во весь рост. Белый халат был забрызган шампанским и утиным жиром, но сейчас я чувствовал себя так, словно стою на трибуне перед советом директоров Уолл-стрит. — Она обанкротилась. Вы сидите на двадцать первом уровне. Вы сильные, вы умеете убивать, вы держите в страхе весь средний сектор. Но что вы жрёте? Объедки! Вы доедаете то, что вам оставил Билл и его Комитет. Вы — шестёрки этой системы. Вам бросают кость, и вы рады перегрызть за неё глотку соседу. А Хозяева Дыры — Артур и Лаура — сидят на первом уровне, пьют кофе и смотрят на вас на экранах, как на крыс в банке. Они зарабатывают на вашей жадности миллионы.

Десантники переглянулись. Слова про Хозяев Дыры явно зацепили их за живое. Солдат ненавидят генералов, которые сидят в тылу, пока они гниют в окопах. Это универсальный закон любой войны.

— И что ты предлагаешь, умник? — Торстен опустил арматуру на пару сантиметров.

— Я предлагаю вам стать акционерами нового синдиката, — я указал ножом на Платформу. — Здесь еды на сто человек. Настоящей, калорийной еды. Белок, углеводы, дорогое бухло. Мы не будем жрать её здесь. Мы спускаемся вниз. До самого дна. По пути мы кормим каждый уровень, который согласится встать под наши знамёна. Тот, кто отказывается или пытается хапать лишнее — получает кастет в зубы или арматуру в бок. Мы доходим до сотого уровня. Там нас ждёт Вера — мой исполнительный директор. К сотому уровню у нас будет армия из пятидесяти голодных, злых и преданных нам ублюдков, которым мы дали жратву. А потом, когда в конце месяца Система пустит усыпляющий газ...

Я сделал паузу, и все три десантника подались вперед, ловя каждое мое слово.

— ...Мы не уснем, — тихо закончил я. — У меня в контракте прописаны технические шлюзы. Вера знает, где находятся вентиляционные коробы. Мы заблокируем подачу газа на нижних уровнях. А когда лифт пойдет обратно вверх пустой... мы поднимемся на нем. Все вместе. Пятьдесят вооруженных мужиков с десантным опытом. Мы ворвемся на первый уровень и вырежем тех, кто устроил этот эксперимент. Мы заберем их деньги, их шлюз и их жизнь.

В камере воцарилась тишина. Было слышно только, как с запечённого осетра на бетон капает жир.

— Рискованно, — подал голос Юсуф, молчаливый смуглый громила, который до этого вообще не двигался. — Если Система отключит лифт?

— Не отключит, — я шагнул к краю платформы и протянул Торстену огромный, сочный кусок запечённой свинины. — Лифт автоматический. Он запрограммирован возить плиту туда и обратно. Это физика, Юсуф. Они не могут остановить его, не сломав всю шахту. Ну так что, парни? Вы хотите всю жизнь доедать свиные хрящи за Биллом, или мы спустимся в этот ад и заберем банк целиком?

Торстен посмотрел на мясо в моих руках. Потом на своих парней. Его ноздри расширились. Жадность десантника — это не жадность к вещам. Это жадность к победе. К реваншу. К возможности нажать на курок и увидеть, как твой враг пачкает свои дорогие штаны.

Он с размаху вонзил свой стальной штырь прямо в тушу осетра, закрепляя его как боевой штандарт нашего нового синдиката.

— К черту Комитет, — прорычал Торстен, запрыгивая на Платформу. Его тяжёлые армейские ботинки глухо стукнули по бетону. — Ганс, Юсуф, грузитесь! Мы едем на юг. Марк, если ты нас наебал — я скормлю твои яйца бабе на сотом уровне.

— Договор дороже денег, капитан, — улыбнулся я, чувствуя, как Платформа под тяжестью четырех здоровых мужиков вздрогнула и начала свое великое, кровавое погружение в самую глубину бетонного колодца.

Спуск превратился в военную операцию. На тридцатом уровне Платформу попыталась атаковать толпа из пяти голодных оборванцев, вооруженных обломками пластиковых ложек и зубными щетками.

Ганс просто шагнул вперед и с размаху опустил свой кирпич на голову первому из них. Звук хрустнувшего черепа подействовал на остальных как ледяной душ.

— Слушать сюда, стадо! — заорал Торстен, перекрывая гул лифта. — Мы — Синдикат Первого Уровня! Еду не трогать! Каждый получает по одному круассану и куску рыбы! Кто потянется за вторым — останется без руки! Марк, выдавай пайки!

Я быстро нарезал лосося серебряным ножом Артура. Люди хватали еду дрожащими руками, плакали, целовали грязный бетон Платформы. Они не верили своим глазам. На тридцатый уровень пришла чистая, пахнущая цивилизацией еда. И привезли её не надзиратели, а мы.

— Вы теперь в нашей доле! — кричал я им, пока лифт уходил ниже. — В конце месяца, когда лифт пойдет наверх — будьте готовы! Нам понадобятся все, кто может держать в руках железку!

На сороковом уровне к нам присоединились еще двое — бывшие шахтеры, крепкие мужики, которые сообразили, что в одиночку им не выжить. Они запрыгнули на цепи, держась за металлические звенья, как обезьяны. Платформа становилась тяжелее. Бетонная плита скрипела, цепи натягивались до предела, но автомат наверху упорно продолжал спускать нас вниз согласно заложенной программе.

Мы распределяли ресурсы с хирургической точностью. Мы не давали людям наедаться — сытый солдат становится ленивым, как Билл. Мы давали им ровно столько калорий, сколько нужно, чтобы пробудить в них ярость. Ярость голодных людей, которые наконец-то поняли, КТО лишал их хлеба все эти месяцы.

— Пятьдесят второй уровень! — крикнул Ганс, сверяясь с номерами на стенах. — Холодрыга начинается!

Воздух резко изменился. Мягкое тепло верхних этажей сменилось ледяным, пронизывающим ветром. Стены покрылись инеем. Мой белый халат больше не спасал — я дрожал так, что едва мог держать нож. Юсуф молча снял с одного из убитых на сорок пятом этаже мародеров старую кожаную куртку и швырнул ее мне.

— Надень, финансист. Ты нам нужен живым. Без твоего контракта мы не найдем вентиляцию.

Я натянул куртку, пахнущую чужой смертью, и снова зажал в руке нож. Перед глазами стояли цифры. Счётчик уровней лихорадочно крутился назад: 60... 70... 80...

Еды на Платформе оставалось меньше трети. Осетр был обглодан до хребта, ящики с шампанским опустели — мы использовали бутылки как холодное оружие, разбивая донышки о цепи и раздавая «розочки» нашим новым рекрутам, которые висели на тросах над нашими головами. Нас было уже двенадцать человек на самой плите и еще около двадцати двигались параллельно на промежуточных этажах, ожидая нашего сигнала.

— Девяностый уровень! — проревел Торстен, вытирая кровь со своего штыря. На восемьдесят восьмом нам пришлось вырезать банду бывших портовых воров, которые попытались перевернуть плиту. — Марк! Твоя девка точно на сотом?! Если её там нет, у нас кончается топливо! Парни хотят жрать!

— Она там, Торстен! — крикнул я, стуча зубами от дикого холода. Синий свет морге заливал наши лица. — У нее волчье пальто! Вы узнаете её из тысячи! Она — наш единственный билет на волю!

Металлический трос натянулся с жутким, пронзительным визгом. Платформа замедлила ход. На стене показалась огромная, намазанная серой грязью цифра.

100.

Лифт остановился.

Я бросился к краю плиты, вглядываясь в синий полумрак сотой камеры. На поролоновом матрасе, покрытом толстым слоем искрящегося инея, сидела фигура. Огромное, грязное волчье пальто. Длинные темные волосы, заиндевевшие от стужи. Она не двигалась. Она сидела, обняв колени, словно превратилась в ледяную статую.

— Вера! — заорал я, спрыгивая с платформы на скользкий цементный пол. — Вера, я вернулся! Контракт! Я привез лосося, Вера!

Фигура медленно, с трудом повернула голову. Ее лицо было белым, губы посинели, но когда ее огромные темные глаза сфокусировались на мне, на моей грязной кожаной куртке и на одиннадцати вооруженных головорезах за моей спиной, на её потрескавшихся губах появилась страшная, торжествующая усмешка бюрократа, который только что выиграл главное судебное дело в своей жизни.

— Ты... ты опоздал на тридцать минут, Марк, — её голос был похож на шелест замерзшей травы. — Налоговая отчетность... закрыта. Но я вижу... ты привел с собой новых инвесторов.

Она медленно поднялась, распахивая волчье пальто. Под ним, примотанный к ее талии остатками шелкового платья, поблескивал массивный стальной гаечный ключ — инструмент, который она выменяла на нижних этажах за золотые часы «Patek Philippe» у парня со 101-го уровня перед тем, как тот сдох.

— Отлично, парни, — Торстен запрыгнул в камеру вслед за мной, оценивающе глядя на Веру. — Баба с характером. Мне нравится. Марк, показывай, где эта чертова вентиляция. Воздух становится сладким. У нас мало времени.

Я принюхался. Из решеток на потолке сотого уровня медленно, едва заметно потянулся тонкий, пушистый струек белого пара. Запах горького миндаля.

Система начинала финальную зачистку этого месяца. Они думали, что усыпят нас, как обычно, чтобы перетасовать колоду. Но они не учли, что в этот раз на рынке Дыры появился синдикат, готовый играть против правил казино.

Запах миндаля усилился. Он больше не был тонким, как на тридцать восьмом уровне. Теперь он шёл густой, плотной волной, оседая на губах сладковатым, химическим привкусом. Это был не усыпляющий пар — Система мгновенно отреагировала на аномалию. Артур и его аналитики на первом этаже увидели через скрытые камеры, что Платформа заблокирована на сотом уровне толпой вооружённых мужчин, которые не собираются засыпать.

— Шлюз номер четыре! — Вера, пошатываясь от слабости, указала своим гаечным ключом на серую стальную панель в углу камеры, скрытую за ржавым листом обшивки. — Там проходит центральный вентиляционный коллектор. Если мы перекроем заслонку, газ пойдет обратно по трубам!

— Юсуф, Ганс, ломайте! — рявкнул Торстен.

Два гиганта бросились к стене. Тяжёлый стальной штырь арматуры с жутким скрежетом вонзился в зазор между бетоном и металлической панелью. Шахтёры со средних уровней навалились сзади. Мышцы на их спинах вздулись, грязная роба трещала по швам.

— Навались! — заорал Ганс, выплевывая кровавую слюну.

Металл поддался. С глухим, утробным звуком стальная панель вылетела наружу, обнажив гигантскую, диаметром в метр, трубу коллектора, внутри которой бешено вращались лопасти турбины. Оттуда с шипением валил белый туман.

— Торстен, забивай её! — крикнул я, прижимая контракт к груди.

Но Торстен не двигался. Он замер, принюхиваясь к воздуху, который внезапно потерял свой миндальный аромат. Теперь из вентиляции пахло по-другому — сухим, жгучим хлором, палёной резиной и чем-то кислым, от чего глаза мгновенно налились кровью, а в горле словно провернули раскалённое сверло.

— Это не усыпляющий газ, — тихо, со страшным спокойствием сказал швед. Его огромная рука, сжимавшая арматуру, мелко задрожала. — Это зарин. Или зоман. Боевой фосфорорганик. Они решили ликвидировать весь сектор. Всё наше слияние... они просто списывают нас со счетов, Марк. Проводят полную санацию.

— Нет! — закричал я, бросаясь к трубе. — Вера, где ручной клапан?! Мы можем перекрыть подачу?!

Вера упала на колени. Из ее носа медленно потекла тонкая струйка ярко-алой, пенистой крови. Её дыхание стало частым, рваным, со свистом. Боевой газ убивал мгновенно, разрушая нервную систему за секунды. Жадность Хозяев Дыры не знала компромиссов: когда актив становился токсичным и угрожал всей структуре, его просто уничтожали. Без жалости. Без аудита.

— Марк... — Вера подняла на меня свои огромные глаза, которые уже начали тускнеть, теряя свой живой, расчетливый блеск чиновницы. Она протянула мне руку, её пальцы судорожно сжались, оставляя на моем халате последний кровавый след. — Контракт... контракт аннулирован... из-за форс-мажора...

Она рухнула лицом на обледенелый бетон сто сотого уровня. Ее волчье пальто распахнулось, обнажив хрупкое, истощенное тело, которое больше не нуждалось ни в тепле, ни в еде. Вера умерла первой. Её сердце, измученное месяцем голода, не выдержало первого же вдоха боевой химии.

Ад заполнил сотую камеру с быстротой лесного пожара.

Ганс упал в судорогах прямо возле выломанной панели. Его тело выгнулось дугой, зубы с хрустом крошились, выбивая изо рта белую пену. Юсуф, огромный молчаливый громила, который прошёл три локальные войны на воле, попытался закрыть лицо остатками тельняшки, но химикат прожигал ткань, проникая сквозь поры кожи. Он рухнул на Платформу, ломая своими тяжёлыми костями серебряные блюда и давя остатки черной икры.

— Марк... уходи... — Торстен стоял, опершись на свой стальной штырь, как на костыль. Его глаза были полностью залиты кровью, он ничего не видел. Из его рта вырывался хриплый, свистящий кашель. — На лифт... жми на верхний шлюз... лифт пойдет пустой... успей...

Он рухнул навзничь, его тяжёлое тело глухо ударилось о бетонную плиту. Все двенадцать человек нашей гвардии, все шахтёры, десантники, мародёры со средних уровней — все они лежали вокруг Платформы вповалку. Огромная армия бунта, которую я собирал по крупицам, пробиваясь сквозь голод и бетон, была уничтожена одной кнопкой, нажатой на первом уровне.

Я стоял посреди этого морга, зажав рот и нос грязным рукавом кожаной куртки. Мои глаза невыносимо жгло, из них катились слезы, размывая синий свет камеры. Голова раскалывалась от дикой боли, лёгкие горели. Я выжил только потому, что стоял в самом дальнем углу от вентиляционной трубы, и куртка Юсуфа, пропитанная машинным маслом, немного задерживала ядовитые пары.

Но это были секунды. Мой личный тайм-менеджмент подходил к концу.

Сверху раздался тяжёлый, финальный скрежет. Платформа, завершив свою тридцатиминутную стоянку на пути вниз, вздрогнула. Автомат Системы зафиксировал, что на нижних уровнях больше нет живых потребителей — датчики веса на 101-м и ниже показывали абсолютный ноль. Лифт принял решение возвращаться на базу. На очистку. На первый уровень.

Плита медленно двинулась вверх, увозя с собой трупы Торстена, Юсуфа, Ганса и горы испорченной, залитой ядом и кровью еды.

Я сделал последний, отчаянный рывок. Мои замерзшие, онемевшие ноги подкосились, и я рухнул на Платформу прямо между телом Торстена и раздавленным осетром. Я вцепился пальцами в звенья тяжёлой стальной цепи. Мой кулак, в котором всё еще были зажаты золотые часы «Patek Philippe», побелел.

Лифт уходил вверх, покидая зону концентрации газа. Белый туман оставался внизу, медленно оседая на труп Веры в её волчьем пальто. На сотом уровне воцарилась вечная, стерильная тишина свободного от людей рынка.

Я лежал на Платформе, уткнувшись лицом в холодный бетон. Лифт шёл вверх с бешеной скоростью, пролетая этажи один за другим: 80... 60... 40...

Воздух становился чище. Свежий ветерок с верхних уровней сдувал остатки зарина с моей одежды. Я жадно хватал ртом воздух, кашляя до рвоты и выплевывая желчь. Мое тело было сломано, лицо разбито, одежда превратилась в грязные лохмотья, пахнущие смертью и дорогим парфюмом.

Я остался один. Из всей огромной цепочки поставок, из всего нашего синдиката выжил только я — Марк, мелкий брокер, которого когда-то кинули партнеры.

Платформа пролетела десятый уровень. Я мельком увидел пустую камеру — Билла там уже не было, Система забрала его труп или перераспределила остатки Комитета. Лифт шёл на самую вершину.

1.

Золотые буквы на мраморе вспыхнули перед моими глазами. Люстры из хрусталя заливали Платформу ярким, праздничным светом. Рояль за стеной больше не играл — там царила гробовая, испуганная тишина.

Платформа остановилась с мягким, едва слышным щелчком.

Артур и Лаура стояли у края мраморного шлюза. На Артуре всё еще был его безупречный смокинг, но бабочка была сбита набок, а в руке он судорожно сжимал маленький, изящный пистолет с перламутровой рукоятью. Лаура стояла позади него, её лицо под слоем дорогой пудры было серым, как цемент на сто сорок втором уровне. Они смотрели на Платформу. Они ждали увидеть гору трупов.

И они её увидели. Но среди этих трупов один медленно поднимался.

Я оперся на стальной штырь Торстена, который всё еще торчал из бетона. Мой белый махровый халат под кожаной курткой был полностью залит кровью десантников. Я шагнул с Платформы на их идеальный мраморный пол, оставляя за собой грязные, мокрые следы.

— Марк... — голос Артура дрогнул, он поднял пистолет, целясь мне в грудь. Его пальцы, никогда не знавшие ничего тяжелее ручки, тряслись. — Ты должен был умереть там. Аналитики сказали, что концентрация газа была стопроцентной. Никто не выживает при полной санации.

— Твои аналитики говно, Артур, — я сделал шаг вперед, волоча штырь по мрамору с противным, визгливым звуком. — Они считают только цифры. Они не учитывают объём воли к жизни. Они не знают, что такое настоящий голод.

Лаура сделала шаг назад, прижимая руку к бриллиантовому колье на шее.

— Марк, остановись... Мы отдадим тебе всё. Все деньги. Твою долю, долю Веры, долю Артура. Мы подпишем любые бумаги. Мы выведем тебя через верхний шлюз прямо сейчас. Ты снова будешь богатым. Ты будешь жить на Манхэттене. Забудь про эту Дыру! Это был просто бизнес-эксперимент!

Я остановился в двух шагах от Артура. Я посмотрел на стеклянный стол, где всё еще лежал наш контракт с Верой — грязный, испачканный кровью лист бумаги среди их серебряной посуды.

Затем я разжал левый кулак. На мраморный пол со звоном упали золотые часы «Patek Philippe». Их стекло треснуло, секундная стрелка замерла. Время Дыры остановилось.

— Вы так ничего и не поняли, — сказал я, поднимая стальной штырь Торстена. — На рынке больше нет денег. На рынке остался только один товар. И этот товар — вы.

Артур нажал на курок. Сухой, короткий щелчок выстрела разорвал тишину первого уровня. Пуля ударила мне в плечо, пробив кожу и застряв где-то в мышце, но я даже не почувствовал боли. Холод сто сорок второго уровня научил меня не замечать такие мелочи.

Я сделал последний шаг вперед и с размаху вонзил стальную арматуру десантников прямо в грудь Артура, пробивая его безупречный смокинг и его маленькое, жадное сердце. Он рухнул на стеклянный стол, разбивая серебряную кофейницу и заливая контракт своей чистой, сытой кровью.

Лаура закричала, падая на колени и закрывая голову руками. Она ждала удара. Она ждала, что я убью её так же, как Артура.

Но я не стал её убивать. Убивать её означало бы закрыть сделку. А я хотел оставить этот рынок открытым.

Я подошел к панорамному окну, за которым была темнота, нашел на стене массивный стальной рычаг с надписью «Emergency Exit / Общая эвакуация» и с силой потянул его вниз.

Где-то глубоко внизу, в самой шахте Дыры, раздался страшный, нарастающий гул. Тяжёлые герметичные заслонки на всех ста сорока двух уровнях одновременно начали со скрежетом открываться, впуская внутрь свежий, холодный воздух с воли. Проект «Дыра» прекратил свое существование. Рынок был полностью ликвидирован.

Я повернулся к Лауре, которая смотрела на меня с ужасом сквозь пальцы.

— Эксперимент окончен, Лаура, — сказал я, забирая со стола окровавленный лист нашего контракта. — Теперь иди вниз. И расскажи всем, кто остался в живых, сколько стоил их лосось.

Я шагнул в открывшийся шлюз верхнего уровня, оставляя за собой бетонный колодец, который навсегда отучил меня верить в цифры, но научил верить в людей, готовых делить ананасы поровну в самом сердце ада.