Домовой

Перед заселением

"В этом доме водится всякая тварь", – предупреждал нас брюзгливый хозяин, пока мы с моей женой осматривали его дом для аренды. Милли поежилась от такой новости, очевидно, представив, как она, хрупкая, аккуратная девушка, вместо того, чтобы заниматься своими картинами, выводит полчища тараканов и клопов из щелей между застарелыми досками. Я же принял расслабленный, если не сказать, довольный, вид. И вот почему. С того самого момента, как я увидел арендную плату за двухэтажный дом с мансардной крышей и уютной лоджией, я не переставал гадать, что же в нем не так. Ржавые трубы? Незаконные перепланировки? Слабая проводка? Я скептически прикидывал возможные убытки всю дорогу, пока мы ехали по назначенному адресу, да так увлекся расчетами, что чуть не пропустил поворот.

Но вот мы здесь и – какое облегчение! – выясняется, что дело всего лишь в парочке крошечных насекомых.

Тараканы? Серьёзно? Я вырос в доме, где они были полноценными членами семьи. У нас даже был старожил — я называл его Дедушкой. Так что, когда хозяин предупредил нас о тварях, я чуть не расхохотался ему в лицо.

С виду дом был безупречен: фасад, отделанный камнем, дарил ощущение надежности и безопасности, резьба на карнизе придавала дому винтажный шарм. Финальным аккордом экстерьера стал аккуратно обвивающий южную стену здания плющ. В таком доме наши вермонтские морозы будут нам не страшны.

Внутри нас ждал простор и уют. Бежевая штукатурка, высокие потолки, встроенные шкафы и винтажная мебель. Комнаты на обоих этажах были чистыми и ухоженными. Милли уже приметила себе уютную угловую комнату на втором этаже с видом на горы – там она разложит свои бесчисленные холсты, арсенал кистей и целую охапку альбомов для рисования.

– А в центре мы поставим мольберт, – сказала жена, до сих пор не веря, что у нее будет собственный кабинет для творчества.

Я тоже не остался без рабочего уголка – просторный кабинет на первом этаже с письменным столом, главенствующим в центре комнаты, и уютным кожаным диванчиком у окна – то, что нужно для уединения и работы над моими готическими романами.

На втором этаже имелась уютная спальня с большой кроватью и упругим матрасом. Может быть, здесь нам наконец удастся зачать ребенка? Я уже сбился со счета, сколько месяцев мы тщетно пытались посеять зернышко. Столько нервов потрачено впустую! Теперь же, переезжая со старого места, мы начинали новую главу нашей совместной жизни, и это вселяло оптимизм и надежду.

Но в каждой бочке меда есть ложка дегтя. Так и в нашем доме имелись места не столь приятные для посещения. В заброшенном состоянии, по признанию самого хозяина, пребывали чердак со старинным хламом и подвал, ключом от которого не располагал даже сам владелец.

– Я никогда не бывал в подвале и вам не советую. Поверьте на слово, делать там нечего.

Тем не менее, мы с женой были весьма очарованы домом, так что без особых раздумий подписали документ об аренде на несколько месяцев вперед, и не прошло и недели, как мы въехали.

Я закупил инсектицидов впрок. Забавно, но они нам так и не понадобились – за те дни, что мы провели в этом сумасшедшем доме, мы не встретили ни одного жука, клопа или таракана. И тем не менее, нельзя сказать, что хозяин нас обманул.

День 1

Если бы мне платили каждый раз, как я вляпывался в неприятности благодаря своему пытливому, любопытному нраву, мы бы уже стали миллионерами. В этот раз неприятности прятались в одном из шкафчиков письменного стола, который стоял в присвоенном мною рабочем кабинете.

Стол сразу привлек мое внимание. Этот массивный дубовый антиквариат выделялся своим характером и индивидуальностью на фоне остальных предметов интерьера в комнате.

Лакированная коньячного оттенка столешница, резная царга с лесными мотивами, увесистые фигурные ножки, увенчанные резными фиалами, и четыре выдвижных ящика по бокам – по два с каждой стороны. Не иначе как в прошлом он принадлежал знаменитому писателю или какому-нибудь аристократу викторианской эпохи.

И вот утром в первый день нашего переезда, после завтрака с женой на балконе, я зашел в кабинет и заглянул в эти ящички, надеясь найти там что-то ценное из былых времен.

Сначала ожидания мои были жестоко обмануты. Два ящика справа оказались абсолютно пусты. Верхний же слева был доверху забит ржавыми инструментами, вроде тех, что пылились без толку у меня в гараже возле старого дома. И только нижний ящик слева был заперт на ключ.

Ключа нигде не было, но на вид замок казался хлипким. Вооружившись плоской отверткой из верхнего ящика, я без особых надежд принялся ковырять замок. Тот поддался и – вуаля! – я услышал характерный щелчок штифтов.

Дрожащей рукой потянул за ручку ящика – тот неохотно пополз вперед и наконец явил на свет свое таинственное содержимое.

Как известно – кто ищет, тот всегда найдет. Вот и я нашел артефакт. В дубовом ящике лежала изношенная тетрадь с обложкой из натуральной кожи. Большим пальцем я быстро пролистнул страницы – толстая книженция!

Огонек азарта блеснул в моих глазах. Чутье подсказывало, что я нашел нечто уникальное. Конечно, это мог быть какой-нибудь справочник телефонных номеров или записи измерений расхода воды, но я все же надеялся, что в журнале сокрыта некая тайна. Под замком не держат бытовые отчеты или номера пиццерий.

Я только решился заглянуть внутрь книги, как услышал звон дверного звонка. Выругавшись сквозь зубы, я швырнул тетрадь обратно в ящик и закрыл его.

Выскочил в гостиную и встретил Милли – та уже спускалась по лестнице в своем фартуке для творчества, надетом поверх легкого синего платьица. Из зажатой в руке кисти капала краска, на щеке вдоль скулы красовалась темная полоска. Оторванная от живописи, она, как и я пребывала в недоумении – кто же мог нагрянуть в столь ранний час? Может быть владелец дома, мистер Уильямс?

Когда я открыл дверь, на пороге оказалась супружеская пара средних лет. Высокий, подтянутый мужчина широко улыбался, а его стройная светловолосая жена, ничуть не уступавшая мужу в росте, держала в руке бутылку шампанского. Как оригинально!

С преувеличенным восторгом они поприветствовали нас и представились. Оказалось, это наши соседи слева, Хантер и Руби.

Мы предложили соседям войти, и они с радостью приняли наше приглашение.

Пока я откупоривал бутылку шампанского, наши новые знакомые наперебой трещали о своем, а теперь и нашем, районе. Снабжали нас информацией, где пекут лучшую сдобу, где можно хорошо поужинать, а где – совершать утренние прогулки. Все это время они были чрезвычайно милы и обходительны. И хотя в начале знакомства Милли чувствовала некоторую неловкость, к середине беседы ее беспокойство заметно утихло.

А причиной тому, как мне кажется, стали щедрые комплименты, расточаемые Хантером моей жене в ходе разговора. Он не сводил глаз с раскрасневшегося лица Милли, без конца твердил, какая у нее утонченная фигура, плавные движения и красивые руки. Вдобавок он оказался большим ценителем живописи и поинтересовался, будет ли ему дозволено взглянуть на ее работы.

Я видел, что такое внимание льстило моей жене, хотя она и прятала польщенность за смущенной улыбкой.

Я ненароком вспомнил, как отец смотрел на мать, когда к ней подкатывал ухажер. Мать ухаживания отвергала, но все равно вечером получала по полной. Я поклялся, что никогда не стану таким, потому держал себя в руках и вежливо улыбался.

Странно, что Хантер делал такие комплименты при своей жене. При этом Руби никак не реагировала на это. Только с достоинством улыбалась и потягивала шампанское.

В остальном беседа прошла гладко и крайне любезно. Хантер приглашал меня на рыбалку, а Руби предложила посидеть вчетвером на выходных в баре. Милли согласилась, а я поправил ее, что нам нужно сперва свериться с расписанием. Спустя час мы наконец-то выпроводили соседей.

Я спросил Милли, что она думает о них.

– Они довольно милые, не так ли, Джей?

Я поинтересовался, не заметила ли она неуместного внимания со стороны Хантера, за что она шутливо нарекла меня ревнивцем и стала уверять, что комплименты соседа – банальная вежливость.

– Ты видел ее жену? Ее спортивная фигура и формы и рядом не стояли с моей худобой, – заявила она с добродушной прямотой, в которой не было и тени зависти.

В ответ я состроил кислое лицо. Это было так на неё похоже – хвалить всех, кроме себя. Трудно было не согласиться, что Руби – девушка эффектная. Однако, на мой взгляд, Милли со своей кукольной фигурой и большими детскими глазами, даже запачканная в краске, ей ничуть не проигрывала.

Я попытался выбросить из головы ситуацию с соседями и решил пройтись вдоль окрестностей. Вернувшись, я сел за работу в своем новом кабинете, где целые два часа пытался выдавить из себя новую главу для моего романа, устроившись за тем самым винтажным столом.

К вечеру у меня разболелась голова, потому пришлось бросить писанину. Я плеснул в стакан коньяка и откинулся на спинку стула. Мой взгляд упал на нижний левый шкафчик – он был слегка приоткрыт. Мне вдруг подумалось, что я спятил. Тот самый выдвижной ящик, в котором пряталась моя находка, выступал на дюйм вперед. Я точно помнил – когда раздался звонок в дверь, я закрыл его полностью.

Я сразу же подумал о Милли, но тут же одернул себя: с того момента, как я вышел из кабинета, и в течение всего вечера, пока мы принимали гостей, жена находилась рядом. Соседи тоже не отлучались ни на миг. Никого другого в доме быть не могло, а в шаловливых привидений я не верил. Выходит, я сам захлопнул ящик до упора — стукнул по нему с такой силой, что он ударился о заднюю стенку и слегка отскочил назад. Такое объяснение меня вполне удовлетворило.

Я приоткрыл шкаф, изнутри показалась коричневая обложка тетради. Тетрадь на месте. Значит, все в порядке. Я вытащил книженцию – пальцы слегка прилипали к обитой кожей обложке – и положил перед собой на стол.

Завороженный, я смотрел на книгу, не решаясь открыть ее.

И все же, быть может, мое беспокойство напрасно? Наверняка тетрадь была пуста.

Что ж, пора было это проверить.

Я подцепил подушечкой указательного пальца край обложки и откинул ее. На пожелтевшей странице на середине листа была выведена фраза на латыни: "Nulla dies sine lineā", что означало "Ни дня без строчки". Я перелистнул страницу и заметил оборванные края. На первом же сохранившемся листе начиналась, или, скорее, продолжалась, запись.

Вся страница была исписана неровным почерком. Буквы плясали, строки где-то пропускались, где-то напротив, перекрывали друг друга. Складывалось впечатление, будто писавший сильно торопился.

Я начал читать, слово за словом расшифровывая заковыристый почерк. И вскоре, одолеваемый ужасом и страхом, я не мог оторваться от чтения, с каждой страницей все больше и больше погружаясь в мысли незнакомого мне человека.

"27 августа.

Солнце сегодня ужасно пекло, как будто хотело прожечь дыру в единственном окошке моей мрачной комнаты своим обжигающим лучом.

Они завтракали на балконе. Он читал газету, она что-то говорила про новую выставку. А он все кивал, глядя куда-то вдаль рассеянным взглядом – делал вид, что слушал. Но я-то знаю, куда были направлены его мысли. Думает о работе или о суете, связанной с переездом.. Такая глупость, когда рядом сидит она в лавандовом платье. Ее волосами играет ветер, а глаза в обрамлении длинных ресниц смотрят только на него.

Он раздражен, но не подает виду. Ее болтовня его отвлекает. Он громко втыкает вилку в лепешку, тарелка издает противный скрип... А мне хочется также вонзить эту вилку в его руку.."

Какое совпадение! Мы с Милли как раз сегодня завтракали на балконе.. Или это действительно про нас?

Я продолжил читать.

"..Он исправился. Он наконец заметил ее, обратил внимание на то, что действительно важно. А всего-то нужен был для этого второй петух в курятнике.

Как он смотрел на него. На того, кто хотел его жену. Ни на минуту не сомневаюсь, что в голове его рождались тысяча способов разделаться с ним. Он действительно мог бы убить его. Но ему не позволяет закон. Хорошо, что я свободен от него. Здесь, в этом доме, я – закон.

Он подавляет ярость. Не могу его винить. Сосед – человек жалкий. Я давно наблюдал за ним. Бывал возле его дома и слушал его разговоры. Сегодня сосед назначал свидание с другой женщиной. Он не любит свою жену, не полюбит и Эмилию. Если тот не прекратит соваться к ней, я уберу его. Чтобы Джейдену не пришлось марать руки. Она принадлежит ему. В то время, как мне принадлежат они оба".

На этом запись обрывалась. Дальше дневник был пуст.

Я сидел оцепенев, не в силах пошевелиться, и вглядывался в прочитанные строки вновь и вновь. Это не может быть правдой! До боли в глазах я рассматривал корявые буквы, надеясь, что неправильно расшифровал прочитанное, но слова лишь сильнее въедались в мозг.

Мы с женой действительно завтракали этим утром на балконе. А днем кто-то наблюдал за нами, пока мы принимали гостей. Похоже, этот человек следит за нами и ведет дневник с первого дня нашего переезда. Хуже того, он, судя по всему, испытывает болезненную симпатию к новым обитателям этого дома, то есть ко мне – Джейдену Смиту, и к моей жене, Милли... Эмилии, как он назвал ее (я же никогда не зову ее полным именем).

Наверняка автор дневника слышал все, что происходило здесь. Слышал, как мы осматривали дом, называли свои имена владельцу. Он наблюдал за нами, когда мы принимали гостей. К тому же, судя по записям, он может незаметно выходить и входить в дом. Он бродит возле соседского коттеджа, подслушивает его.

Но кто он? Третий жилец в доме? И зачем этот человек пишет дневник?

Я закрыл книгу, взял ее за край кончиками пальцев, словно она была раскаленной и могла обжечь, и сунул обратно в ящик.

Мне не хотелось находиться в этом кабинете. И хотя опасным казался теперь весь дом, все же именно эта комната, которую я сделал своим кабинетом, была логовом таинственного незнакомца, живущего в этих стенах, поскольку дневник его находился именно здесь.

А впрочем могло быть и такое, что в доме имеется целая сеть потайных ходов, проходящая через все комнаты. В таком случае нужно было срочно съезжать отсюда.

Я встал из-за стола и направился наверх, чтобы убедиться, что с женой все в порядке.

Милли лежала на шелковых простынях и слушала радио. По моей спине прокатилась волна облегчения.

– Наконец-то ты закончил. Джей, сколько раз я просила тебя не работать допоздна?

Я ничего не ответил, разделся, лег рядом и поцеловал ее. В ее присутствии мои тревоги отступают.

Кому мог помешать этот незнакомец? Ничего плохого он в дневнике не писал. "Она принадлежит ему". Не похоже, что автор этих строк претендовал на мою Милли или хотел причинить ей зло. Разве что грозился убрать соседа и воткнуть мне вилку в руку, но и то, и другое я как-нибудь переживу.

Разумеется, я рассуждал об этом с юмором. Кто бы он ни был – привидение, домовой или бродяга, прокравшийся в дом без ведома владельца – он не представлял для нас опасности. Он защищал нас и, хоть и угрожал Хантеру расправой, все же вряд ли способен одолеть такого крупного и высокого мужчину, как наш сосед. Если домовой живет в четырех стенах потайной комнаты дома, скудно питается и редко бывает на солнце, то, наверняка, был сморщенным безобидным стариком.

Но Милли об этом знать не обязательно. Она будет беспокоиться. Я расскажу ей обо всем, только если в дневнике увижу что-то по-настоящему пугающее. Тогда мы сразу же уедем.

Признаюсь, сперва я струхнул. Мне хотелось взять жену в охапку и смотаться из этого дома куда подальше. Но хорошенько поразмыслив, я решил, что это не лучшая идея. У нас просто не было денег, аренда за дом выплачена на несколько месяцев вперед, и если мы не хотели ночевать на вокзале, о побеге можно было забыть.

"В этом доме водится всякая дичь"..

Владелец все же что-то подозревал о наличии постороннего существа в доме. Завтра я задумал переговорить с Уильямсом.

Успокоившись, я закрыл глаза и устроился на боку. Мимолетной искрой в полудреме перед глазами сверкнули строчки из дневника.

"А мне хочется также вонзить эту вилку в его руку."

Я перевернулся и обнял Милли, уткнувшись в ее волосы. Медово-цветочный запах ее шампуня убаюкал меня и я уснул.

День 2

С первыми лучами солнца я выскользнул из кровати и набрал номер нашего старика-арендодателя. Расхаживая по злополучному кабинету взад-вперед (это было единственное место в доме, куда жена не могла войти без стука), я около минуты слушал длинные гудки. Наконец Уильямс взял трубку.

– Черта-с два, кому я понадобился в такую рань? – пробурчал он.

Я сказал, что дело срочное и нам нужно встретиться, чтобы все обсудить. Сказал, что это касается его дома.

– Если ты насчет подтекающей трубы водопровода, это поправимо, Джейден. Хомут и прокладку можешь поискать на чердаке, там хранится ящик с инструментами.

Я заверил его, что водопровод в порядке, а для себя сделал пометку все же проверить трубы в доме. Но дальше старик не стал меня слушать.

– Если это все, то с твоего разрешения, я вернусь в постель, – проворчал он и положил трубку.

Ясно было одно – мистер Уильямс избегал разговора со мной. После этого разговора я еще сильнее укрепился в мысли о том, что владелец знает больше, чем хочет показать.

Посреди комнаты я застыл с телефонной трубкой в руке. Появилось стойкое ощущение, как будто стены наблюдают за мной. Я развернулся, оглядел комнату, нарушая тишину шарканьем ботинок, и медленно огляделся. Затем подошел к столу и достал дневник – прикасаться к нему было неприятно.

Новых записей там не оказалось. Зато старые проступали на пожелтевших листах чуть ли не отчетливее, чем вчера. Слова так отпечатались в моем мозге, что я мог воспроизвести их по памяти. Извивающиеся завитки корявого почерка издевались надо мной: буквы "о" казались следящими за мной глазками, а об острые кончики в буквах "р" можно было порезаться.

Я отвел глаза от записей и обратил внимание на разорванные края в начале книги. Насчитал около двадцати вырванных листов. Но почему они вырваны? Мне пришло в голову, что предыдущие "главы" были посвящены тем, кто снимал дом до нас. И где они сейчас? Съехали? Сбежали?

"Их сожрал Домовой. Не сошлись характерами.."

Минуту я боролся с желанием разорвать книгу в клочья. Мне хотелось растоптать ее, сжечь на заднем дворе, лишь бы больше не видеть этого проклятого дневника. Но это было глупо. Книга могла нам пригодиться. Уничтожить ее – все равно, что закрыть глаза и уши и притвориться, что все в порядке , что мы вовсе не живем с психопатом под одной крышей.

Я захлопнул книгу и убрал в ящик.

Следующей моей остановкой был чердак. Но, как оказалось, не сегодня. Стоило мне подняться наверх, как навстречу мне выскочила Милли в ночной сорочке. Она завязывала волосы в хвост на ходу.

– Ах, вот ты где! Где ты все время пропадаешь? Мне так одиноко просыпаться одной.

Где-то под ребрами засверлило чувство вины. Конечно, все что я делал было для нашей безопасности, а вовсе не потому что мне приспичило поиграть в детектива. К тому же, тот, кто прятался в этом доме, не одобрял моего пренебрежения к любимой.

Пришлось отложить поход на чердак и вместо этого составить жене компанию за завтраком.

Милли рассказывала мне о своей новой картине, пока жарила омлет. Я смотрел на неё и пытался не думать о дневнике. О том, что кто-то стоял над нашей кроватью, пока мы спали. Это не выходило у меня из головы, но я улыбался, кивал, делал вид, что слушаю.

Мы сели за стол друг напротив друга. Я смотрел на свою прелестную жену через ромашки, которые стояли в вазе между нами. Ее лицо в обрамлении лепестков было самым красивым из всего, что я видел. А она смотрела на меня с любовью. Если она узнает, что я скрываю от нее дневник, она здорово разозлится. А я хотел сохранить этот взгляд во что бы то ни стало.

Я встал, подошёл сзади и обнял её.

— Завтрак съеден, хорошим мальчикам полагается десерт.

Она засмеялась, но я заметил, что ее смех был чуть наигранным. Как будто она тоже что-то чувствовала. Чувствовала, что мы в доме не одни.

Я подхватил жену на руки и в очередной раз восхитился миниатюрностью ее фигуры. Покружил ее на руках, затем потащил в спальню.

Впервые после переезда мы занялись любовью. Ощущения были странными. Я никак не мог прогнать мысль, что кто-то за нами наблюдает. Да и Милли, казалось, вела себя тише обычного.

Потом, когда я лежал на спине и смотрел в потолок, она сказала:

— Кстати, Джей, у тебя нет планов на вечер?

– Мы куда-то идем?

– Звонил Хантер и приглашал выбраться куда-нибудь парами. Они с Руби хотят сводить нас в бар, где наливают отличное пиво, и где можно потанцевать.

Я почувствовал, как желчь подбирается к горлу. Пиво я любил, танцы – тоже, а вот Хантера терпеть не мог.

– Дай ему шанс, – попросила жена, заметив мое хмурое лицо. – Вот увидишь, ты был слишком строг и придирчив к нему. А если он и правда придурок, поверь, я сразу поставлю его на место и напомню, что мне нужен только ты.

Милли притянула меня к себе и нежно поцеловала в губы.

– Ну, пожалуйста.

Милли продолжала целовать меня, пока я не сдался.

Это означало, что вылазка на чердак на сегодня отменяется. Меня не прельщала перспектива обсыпаться пылью с ног до головы и идти на двойное свидание в безобразном виде.

"Боялся проиграть Хантеру", – усмехнулся внутренний голос.

Соседи нас не обманули – заведение оказалось отличным. Как только мы зашли, в нос ударил дурманящий запах хмеля и жареных закусок. Ряды деревянных столиков освещали желтые светильники, свет от неоновых фонарей плясал на танцевальной площадке. На кирпичной стене позади барной стойки гордо красовалась эмблема с якорем и надписью "Бар Веселая Бухта".

– Здесь начинается веселье, – заявила Руби.

Одета она была в вызывающее черное платье, которое обтягивало ее пышную грудь, а снизу едва прикрывало бедра.

– Судя по лицам некоторых посетителей, началось оно около недели назад и все не может закончиться.

За этот вечер нам удалось поближе узнать наших соседей. И если о Руби мы узнали по ее рассказам о себе, то о Хантере говорило его молчание и глупая не сходящая с лица улыбка. Быть может, во мне говорило чувство ревности, но я не без удовольствия отметил, что кроме этой улыбки и атлетической фигуры, предложить ему было нечего.

Собеседником он был хуже некуда. Пока Руби с Милли без умолку болтали, словно давние подруги, мы с Хантером обменялись всего парой реплик. После первого стакана пива я забылся и начал рассказывать ему обо всем подряд, не скупясь на крепкие словечки. А он только улыбался и кивал – словно я был радиоведущим, а он – моим слушателем.

Зато танцевал он отменно: каждый раз, когда Хантер выходил на танцпол, толпа девчонок откуда ни возьмись оказывалась поблизости. В такие моменты Руби напрягалась и замолкала, так что Милли не могла развеселить ее, как бы ни старалась.

Мы же с женой отлично проводили время. Моя девочка в лиловом платьице без устали зажигала на танцполе. И хотя я не всегда мог составить ей компанию – она была на пять лет младше и явно энергичнее меня, – я с удовольствием смотрел, как она наслаждается музыкой, двигая бедрами в такт музыке. Она была неподражаема. Танцевала так, словно была создана для сцены.

В какой-то момент, когда Милли зажигала среди толпы, а Хантер затерялся в окружении девчонок, мы с Руби остались наедине. Мои глаза следили за движениями жены, мозг утопал в хмелю. Погруженная в свои мысли, Руби сидела напротив меня, спиной к танцующим.

Наконец я нарушил паузу.

– Ну и что у него: крутая тачка или большой член?

– Простите? – Руби слегка наклонилась ко мне, надеясь, что просто не расслышала фразу в потоке громкой музыки.

– Я всего лишь поинтересовался, по какой причине такая шикарная девушка терпит настолько поверхностного мужа.

Она помолчала, взбалтывая остатки напитка на дне бокала. Закусила губу и, к моему удивлению, бесстрастным голосом произнесла:

– Недвижимость. Дом достался Хантеру в наследство, так что при разводе он не подлежит разделу. А ведь ради него я когда-то отказалась от всего. А он...

– Оказался козлом?

– Да. Любовь слепа. Теперь я терплю его выходки, а он дает мне кров. Стоит мне только пискнуть, и жить я буду на вокзале.

– И только-то?

Она посмотрела на меня с укором и сообщила:

– Думаете, мне в радость жить с тем, кто меня ни во что не ставит? Поверьте, если бы я могла, я бы уже давно собрала вещи.

Мне стало жаль девушку. В современном мире, как ни крути, все сводится к деньгам. А цены на недвижимость были неподъемны. Именно потому мы с Милли и сняли дом по урезанной стоимости.

"В которой живет кто-то еще".

Я мотнул головой, прогоняя непрошеные мысли и собрался спросить, можем ли мы ей как-то помочь, как вдруг увидел быстро шагающую к столику Милли. Плечи опущены, губы дрожали, а на глазах блестели слезы. Она подошла и рваными движениями начала хватать со стула свои вещи – рубашку, сумочку и кошелек.

– Джейден, пойдем отсюда, – сказала она, избегая со мной зрительного контакта.

– Дорогая, что случилось? А ну-ка, посмотри на меня!

Я поднялся со стула, развернул жену к себе. Влажные дорожки блестели на ее щеках. Она смахнула слезы тыльной стороной ладони и выдохнула.

– Потом. Идем отсюда.

Руби тоже не на шутку встревожилась и начала расспрашивать Милли, искренне недоумевая, что же могло произойти с ней на танцполе, но та лишь одарила ее сочувствующим взглядом, и Руби отпрянула, осознав все без слов.

Как только мы вошли в дом, Милли упала ко мне на плечо и зарыдала.

– Джей, милый, он лапал меня, так настойчиво и бесцеремонно. Я такая дура! Джей, мне так стыдно! Он прижимался ко мне сзади. А я.. я.. ничего не сделала. Я думала, это ты! О, Джей, ты был прав. Какая же я дура, что я тебя не послушала.

– Подожди, кто "он"? О ком ты говоришь? – спросил я, хотя ответ был очевиден.

– Хантер!

Мы переместились на диван, где я обнимал и гладил по голове свою жену, словно маленькую девочку. Она была так искренне разочарована поступком Хантера.

Я осторожно спросил, не мог ли сосед сделать это ненамеренно. В конце концов, в полумраке он прижимался ко всем девушкам на танцполе. Нет, я не пытался его оправдать – мне лишь хотелось понять, не было ли это глупой случайностью. Такое казалось вполне вероятным, так как весь вечер Хантер вел себя подчеркнуто любезно.

– Джей, он все знал! – Милли резко отстранилась. – Когда я повернулась, он дико смотрел на меня и мерзко улыбался.

Жена почти успокоилась, а вот во мне волна гнева только начала закипать.

"Ни на минуту не сомневаюсь, что в голове его рождались тысяча способов разделаться с ним."

Время было позднее. Я отвел Милли наверх и уложил в постель, а сам спустился в гостиную и налил себе джина.

Стал расхаживать по залу, меряя шагами ковер, готовый перевернуть весь дом. И перевернул бы, если бы не боялся разбудить Милли.

Когда гнев поулегся, я устало опустился на диван и принялся думать. Как мне следовало поступить? Поговорить с Хантером, нагрубить и пригрозить ему? Или пустить в ход кулаки и порядочно намять бока соседу (а если не проиграю его перекачанным мускулам, то за мордобой угожу в обезьянник)? А может, переехать отсюда, сбежать подальше, прихватив жену, как трусливый песик? Ни один из вариантов меня не радовал.

Мне вдруг вспомнилось, как мой пьяный в хлам отец проиграл не менее пьяную мамашу в карты. Всего на одну ночь, а воспоминаний –на всю жизнь.

Я должен был наказать Хантера, а заодно прекратить его попытки приставать к моей любимой. При одной только мысли, как он трогал ее, жилка на моем лбу набухала, а голова горела. Мне хотелось отрезать похотливую ручонку соседа и кое-что еще.

Что же мне делать? Как защитить честь жены? У кого бы спросить?

В этот миг я вспомнил о существовании третьей стороны – некоего зрителя, наблюдавшего за нами, словно за актерами на сцене, играющими шекспировскую драму.

"Истинно велик,

Кто не встревожен малою причиной,

Но вступит в ярый спор из-за былинки,

Когда задета честь."

Я поднялся с дивана и решительным шагом направился в кабинет.

В комнате повисла напряженная тишина, нарушаемая лишь тиканьем настенных часов. Атмосфера была гнетущей, даже воздух, казалось, был заряжен присутствием незнакомого существа.

Дверь захлопнулась. Медленно я прошел вглубь, словно боялся спугнуть затаившегося в темноте зверя. Дощатый пол эхом отзывался на мои шаги.

Я остановился перед письменным столом.

– Ну, что ты об этом думаешь? – вслух сказал я и удивился неестественности звучания моего голоса.

Потянулся к ящику, почти не сомневаясь, что найду там новую запись. Как гласила надпись на первой странице – "Ни дня без строчки".

Предчувствие не обмануло меня, и я, как ни странно, обрадовался. Сейчас я особенно нуждался в мыслях со стороны, в дельных советах.

С интересом я начал читать продолжение дневника.

"28 августа

Дом стал светлее. Распустился, словно цветок. Семейный очаг залечил мои раны. Иногда я закрываю глаза и представляю, будто я их сын, настоящий ребёнок в счастливой семье. И пусть такого не может быть – ведь я старше своей предполагаемой мамы, – и тем не менее, свет их любви озаряет мою душу.

Я стоял перед ними, пока они спали. Наблюдал за тем, как счастливы мои подопечные. Вглядывался в их лица почти час. Эмилия спала, он – нет. Только с рассветом мне пришлось скрыться.

Затем они ушли из дома и оставили меня одного. Это было кошмарно, но еще кошмарнее стало, когда они вернулись.

Эмилия, вся в слезах, рассказывала о том, как подонок-сосед домогался ее, пока муж был неподалеку. Как этот ублюдок посмел ранить тех, кто мне дорог? Как может этот негодяй рушить мое счастье?

Джейден метался по залу, как зверь в клетке, и ломал голову над тем, как ему быть. Я чувствовал его ярость почти физически. Как бы я хотел ему помочь. Я бы сделал все для них.

Скоро он зайдет в кабинет, а значит мне нужно торопи.. "

На этом запись заканчивалась.

Я был так тронут заботой домового о нас. Какой-то мужчина с рассуждениями по-детски наивными, и одновременно благородными и жестокими, сидел в потайной комнате кабинета и представлял себя нашим сыном, хотел помочь нам любой ценой. В этом, безусловно, крылось что-то жуткое, однако тогда мне казалось, что плюсы перевешивают недостатки.

Придя в себя, я еще раз перечитал написанное. Заметил, что в этот раз почерк был аккуратнее, поэтому мне удалось уловить некоторую особенность – наклон букв влево, как у левшей. Также подтвердилась достоверность моей предыдущей догадки насчет расположения его убежища: оно, несомненно, было где-то здесь, в кабинете. Он писал совсем недавно. Впрочем, из записи также стало ясно, что домовой выходит ночью и бродит по комнатам, чтобы любоваться нами.

Взгляд упал на последние строки.

"Как бы я хотел ему помочь. Я бы сделал все для них".

Я взял ручку. Пальцы замерли в миллиметрах над страницей. Завис, смутно соображая, что же спросить. Наконец я написал на листе простую фразу: "Что мне с ним сделать?"

Идиотский вопрос. Как будто я сам не знаю ответа. Я хотел, чтобы он сдох. Но написать такое — значит признаться в этом перед самим собой.

Не найдя больше слов, я закрыл книгу. Отправил ее в шкаф письменного стола, будто письмо в почтовый ящик. Посидел еще немного, допивая джин, пока не разболелась голова. Затем отправился спать.

Милли уже спала на своей половине кровати, свернувшись калачиком. На прикроватной тумбе лежала пара использованных салфеток и стоял стакан воды. Жена уснула прямо в лиловом платье, даже не потрудившись переодеться в ночную сорочку. Лицо ее было красным, дорожки слез на щеках еще не высохли.

Внутри меня снова разгорелся огонь ярости.

Я дал себе слово, что Хантер ответит. За все ответит.

Усмехнулся. На миг мне даже стало жаль соседа – его ненавидят и хотят сжить со свету как минимум четыре человека, включая нашего неназванного "сына" и его собственную жену. Что ж, пусть пожинает плоды своих действий.

Я лег в постель и вспомнил об оставленной мною записи. Идиот! Я мог спросить, что угодно: кто он, как его зовут, чем питается – но вместо этого, написал то, что и так знал.

"Что мне с ним сделать?" Ничего! Вот что! Это как раз тот случай, когда закон не может защитить права женщины, а самоуправство приведет только к конфликту и запятнанной репутации.

Обеспокоенный и уставший, я быстро уснул. Мне приснился бредовый сон. В нем Милли рожала, а я держал ее за руку. Когда ей вручили ребенка, она, растроганная, убаюкивала сверток на груди, по ее щекам текли слезы счастья. "Посмотри на него, Джей, он весь в тебя". Вне себя от радости я подошел к жене и младенцу, чтобы вглядеться в его лицо. Но вместо милого личика младенца на меня смотрело безобразное чудище с бледной кожей, глубокими морщинами и впалыми щеками. И в этом лице я действительно узнал.. себя..

Я проснулся в холодном поту, открыл глаза и попытался отдышаться.

Стояла глубокая ночь. Я вгляделся в темноту, ища глазами.. кого?.. До меня вдруг дошло, в какую опасную игру я ввязался. Этот парень, живущий в стенах, хоть и казался добрым малым, все же явно нуждался в помощи психиатров. Нужно было срочно рассказать о нем Милли и валить отсюда. Здесь, в спальне, лежа в глухой темноте, присутствие постороннего казалось неизбежным. И сам факт этого непрошеного присутствия – с добрыми намерениями или нет – пугал меня до чертиков.

"Я стоял перед ними, пока они спали. Наблюдал за тем, как счастливы мои подопечные. Вглядывался в их лица почти час."

Я лежал и не мог пошевелиться. Тело не слушалось. Я смотрел в потолок и считал трещины. Одну. Две. Три.

Хотелось закрыть глаза, лишь бы случайно не увидеть его. Не встретиться с ним лицом к лицу. Воображение рисовало жуткого монстра. Я представлял его уродливое лицо без глаз и длинные костлявые руки. Как они тянутся из темноты к моей шее. Существо, которое никогда не видело солнечного света. Один его вид свел бы меня с ума.

Оставалось надеяться, что Домовой сам не горит желанием показываться нам.

Но почему тогда я чувствовал его присутствие? Существо было где-то за стеной. Или за потолком. Если он выйдет, я закричу. Тогда тварь из подвала сама испугается и набросится на меня. И хотя этот чужак не хотел причинить нам зла, его рассудок был помутнен. Он способен на что угодно.

Как бы то ни было, я не мог заставить себя закрыть глаза – они сами шарили по комнате, выхватывая из темноты причудливые тени, зловещие силуэты.

Казалось, я пролежал так целую вечность. Но так и не встретился ни с каким чудовищем.

Милли мирно посапывала на своей половине кровати. Когда в окно проникли первые солнечные лучи, тени рассеялись, и я наконец смог вздохнуть полной грудью. С рассветом я уткнулся в волосы жены и уснул.

День 3

Проснувшись, первым делом я спустился вниз в кабинет и достал дневник. Без труда нашел нужную страницу. Моя фраза, написанная каллиграфическим почерком правши, выделялась на фоне каракуль Домового. Под моим вопросом появился короткий ответ: "Приведи его сюда".

Больше ничего. Я пролистнул дальше в надежде на хоть какое-то продолжение. Но впереди были только пустые строчки.

Взял ручку и черкнул ниже: "Что ты с ним сделаешь?" – и вновь отправил книгу в "почтовый ящик".

Дневной свет окутывал дом, придавая ему дружелюбную атмосферу обыденности. Страхи как рукой сняло. Я почти забыл о своем ночном кошмаре, смутно помнил лишь, как долго лежал в темноте, вглядываясь в тени, отчего теперь не выспался. Глупец! Стоило ли так бояться?

Заставил себя немного поработать, но вдохновение спало – текст печатался вяло, глава получилась сухой и безвкусной. Я решил сделать перерыв и сходить за чашечкой кофе..

Нет, на самом деле я не хотел кофе. Причина, по которой работа не шла, находилась в шкафчике письменного стола – я все время думал о дневнике, о записи, о своей переписке с обитателем стен! И вышел я из комнаты лишь для того, чтобы дать домовому время написать ответ в дневнике.

Так несколько раз я входил и выходил из комнаты. Проверял записи, но новой все не появлялось. Мой вопрос оставался без ответа.

Я не мог ни о чем думать, мозг съедало безумие, любопытство и что-то еще. Я хотел встретиться с ним. Я готов был увидеть существо, живущее за стеной кабинета.

Тогда я начал обходить всю комнату по периметру, обшаривая стыки обоев, стал стучать по стенам, сравнивая звук. Я был похож на сумасшедшего, ищущего по дому клад, которого в действительности запросто могло не быть.

Но усилия принесли плоды. Я заметил, что участок стены возле левого угла напротив стола издавал металлический звон при стуке. Я начал ковырять обои, кусочек за кусочком удаляя их с поверхности в этом месте.

Оказалось, что слоев обоев было по меньшей мере три – последние присохли наглухо, так что я потратил три часа, соскабливая кусочек за кусочком от металлической поверхности. Я слышал, как приходила Милли и стучала в дверь.

– Джей? Ты там… жив? Я слышала, как ты что-то ломаешь.

– Я работаю! – грубо крикнул я в ответ, ползая по полу, отковыривая кусочки обоев, словно заточенный в тюрьме граф Монте-Кристо, который терпеливо прорывал себе путь на свободу.

Когда с обоями было покончено, я наконец увидел ее – металлическую дверь без ручки. Дверь была ровной, без выступов, лишь рамка замочной скважины чуть выступала вперед. Я вцепился кончиками пальцев в край двери, потянул. Безрезультатно. Дверь была заперта изнутри.

Может, попытать счастье отверткой, как тогда с ящиком в столешнице? Я сходил за отвёрткой, подошел к двери, но вдруг остановился.

Если я открою дверь – игра будет закончена. А я хочу понять, чего он на самом деле хочет.

Домовой не просил денег, не требовал, чтобы мы съехали. Он писал в дневнике, что хочет нам помочь. Но какая цена у его помощи? И что будет, когда я приведу к нему Хантера?

Я отступил на шаг. Прислушался — за дверью была тишина. На миг мне показалось, что там никого нет. Я почти убедил себя в этом. Но чем дольше я стоял, тем напряжённее становилась тишина. Наконец мне показалось, что я что-то слышу. Его дыхание. Хриплое, тяжелое, нетерпеливое. Он ждал моих действий.

— Хорошо, — сказал я вслух. — Мы поиграем. Но по моим правилам.

Я отошел от двери на два шага назад, оглядел плоды своих усилий. Старая, встроенная в стену дверь, выцветшая краска зеленого цвета.

Вдруг сообразил, что ковырять обои было необязательно – полоска обоев ровно ложилась по периметру двери и обрывалась со всех сторон, так что при ее открытии целостность обоев не нарушалась. Кто-то продумал этот момент. И не домовой, нет. Это сделал тот, кто клеил обои.

"Мистер Уильямс, хозяин дома, кто еще?"

Я должен был разузнать о хозяине дома побольше, узнать тайну его дома, прежде чем решусь войти в эту комнату, разрушив последнюю преграду, отделяющую меня от незнакомца. Если мне, конечно, удастся вскрыть замок.

Было решено немедленно идти на чердак. Только среди хлама мистера Уильямса я мог надеяться отыскать ответ на свои вопросы.

Но стоило мне выйти за дверь, как на меня накинулась Милли.

– Сукин сын! – она хлестнула меня кухонным полотенцем по плечу. – Я волновалась, ты, идиот! Обязательно было запираться на замок?

Милли ударила снова, и на этот раз полотенце больно шлепнуло меня по голове.

– Ау! Милли, прекрати! Я же сказал, я работаю! – Я вырвал полотенце у нее из рук. – Ну же, успокойся.

Жена сложила руки на груди и закатила глаза. Она все еще была в пижаме, как будто весь день провела в постели. И сегодня она точно не писала картины.

– Что ж.. Может, ты соизволить прерваться и выйти на минутку? Мне нужно тебе кое-что сказать.

Я приобнял ее за талию и повел в гостиную.

Когда мы устроились на диване друг напротив друга, я спросил ее, что такого срочного она хотела мне сообщить.

– Ну.. так сразу и не скажешь.. надо собраться с мыслями, – проговорила она неуверенно. Она вырвала полотенце из моих рук и стала нервно перебирать складки ткани тонкими пальцами.

– Ну давай, не томи, выкладывай.

Живот у меня скрутило от волнения. Отчего-то я боялся новостей. Сколько себя помню, никогда особенно они меня не радовали.

Милли, словно прочла мои мысли, подняла на меня взгляд и слабо улыбнулась.

— Джей, я боюсь тебе говорить. — Она сжала мою руку. — Если я ошибаюсь, ты будешь разочарован. А я не вынесу твоего разочарования.

Голова моя закружилась. Неужели она говорила о ребенке? Мы действительно давно мечтали о сынишке, о "маленьком Джейдене", как любила говорить жена. Но сейчас, в этих обстоятельствах мне стало не по себе. Это далеко не самое подходящее время заводить ребенка. Лицемерный сосед и история с третьим жильцом в доме не давали мне покоя.

– Я вижу, что ты догадался. Ты весь побледнел, – тонкий, жалобный голосок Милли вернул меня в реальность. – Я не напугала тебя?

Милли потянулась ко мне руками и обхватила ладонями мое лицо.

– Нет, что ты!

Я сжал ее ладони и часто заморгал, прогоняя слезы.

– Милая, это чудесная новость, – голос мой задрожал от волнения, слезы предательски заскользили по лицу.

Я помнил, как Милли плакала в тот вечер, когда тест снова показал одну полоску. Я прижимал её, старался обернуть все в шутку. "Эй, разве это повод для слез? Зато будем трахаться больше!" Но она не слушала и все повторяла: "Я бесполезна, Джей". И вот теперь она беременна.

– Я не позволю Хантеру испортить этот момент, – сказал я больше себе, чем ей.

– Никто его не испортит! Джей, перестань. Я забыла о нем и ты забудь!

– Нет, это невыносимо. Знать, что ему все сходит с рук. Сейчас же пойду к нему и выскажу все в лицо! И если он не принесет свои извинения, что ж, я познакомлю его со своими кулаками.

С этими словами я встал и направился к двери. Милли побежала за мной и вцепилась в рукав моей рубашки.

– Не надо, Джей! Мне этого не нужно! Прошу, не ходи!

– Чего ты боишься, дорогая? Я же просто поговорю с ним.

Но ядовитые ноты в голосе с лихвой выдавали мои истинные намерения. Очевидно, что болтать я не собирался – я хотел превратить Хантера в отбивную и поджарить его задницу на решетке гриль.

– Я тебя знаю, Джей, ты вечно лезешь на рожон. Он крупнее тебя! Опомнись!

– Твою мать, Милли, заткнись и дай мне уже побыть мужчиной!

Она вдруг переменилась. Милли насупилась, подошла к двери и загородила проход. Она встала между мной и дверью. Её глаза были сухими, но я видел, как дрожит её подбородок. Хантер не волновал ее. Теперь она боялась меня.

– Ты не пойдёшь. Я знаю, что ты хочешь его убить.

Я опешил, словно она зарядила мне пощечину.

— Что? Я просто побью его. Или ты хочешь, чтобы я смирился? Чтобы этот ублюдок и дальше...

— Заткнись! — крикнула она. Я замер. Милли раньше никогда не кричала на меня. — Я хочу, чтобы ты был жив. Идиот! Неужели ты не слышишь себя?

– Говорю в последний раз, отойди, Милли! – сказал я, и не узнал свой голос.

Мне показалось, что это сказал мой отец, а не я. Даже голос прозвучал суровее и с типичной его хрипотцой.

Милли открыла рот в изумлении. Мне показалось, что она вот-вот заплачет, но она лишь отступила от двери и отвернулась.

Ледяным голосом она проговорила:

– Ты хочешь пойти к нему, чтобы доказать себе, что ты не слабак. — Она сделала паузу, как будто раздумывала, стоит ли сказать то, что было у нее на уме. Затем выпалила: – Как твой отец, который бесился, ревновал, и наказывал за это жену. Не нужно защищать меня кулаками, Джей! Просто будь рядом, черт тебя побери!

Я стоял и смотрел на неё. Она ударила ниже пояса, напомнив о моем отце. Но что я мог противопоставить? Она, как всегда, оказалась права!

Впервые за этот день я не чувствовал гнева. Только страх. Страх потерять её.

– Как скажешь, Милли, как скажешь, – выдохнул я. Закрыл глаза руками. Мне показалось, что земля уплывает из-под ног. Должно быть так и начинается безумие от бессилия.

А потом, неожиданно для себя, я расхохотался.

– Ты права, Милли. Ты как всегда чертовски права! Я хочу убить его. Я хочу убить чертового сукина сына!

Я истерически смеялся, а Милли неподвижно стояла спиной ко мне. Я подошел к ней, развернул к себе лицом и прошептал:

– Не просто убить, нет. Я хочу резать его медленно, кусок за куском вырезать его мясо. Чтобы он страдал.

Затем я перешел на крик:

– Ты это хотела услышать? Пожалуйста! Вот он я, какой есть, без утайки. Но если ты так хочешь, чтобы я был цел и невредим, то давай! Я буду хорошим мальчиком, я буду есть свою ярость ложкой, пока она не сожрет меня изнутри!

Милли посмотрела на меня так, будто я был чужим. Будто я и был тем самым монстром из подвала, которого мы так боялись. И в этот момент я понял, что теряю её уже сейчас — даже не уходя из дома.

– Я не трону его, раз ты этого не хочешь, – выдавил я. – Жди меня здесь. Я вернусь, я обещаю..

Милли хотела что-то сказать, но я уже вылетел за дверь. Если бы я остался, я бы свихнулся и натворил чего-то непоправимое. Например, ударил бы ее. В этот миг я бы окончательно превратился в своего отца. А я бы этого не пережил.

В том, что мы с Милли поссорились, я винил только одного – Хантера.

К нему я и направился. Его белый особняк стоял в тридцати метрах от нас.

Уже стоя возле белой входной двери соседского дома, я вспомнил, что оставил Милли наедине с Домовым. Ничего, я не собирался задерживаться здесь надолго.

Тяжело дыша, я громко забарабанил в дверь кулаком. За дверью послышались шаги. Я подпрыгнул и отрепетировал правый хук, прежде чем дверь отворили.

На пороге стояла Руби в красивом шелковом халате кремового оттенка. В руках она держала бокал красного вина. Увидев меня, она улыбнулась и спросила, почему я пришел без жены. Я ответил, что Милли все еще расстроена, но передает свои извинения за испорченный вечер. Девушка на секунду нахмурилась, затем ее лицо снова озарила радостная улыбка.

Она пригласила меня внутрь.

– Вина?

Руби завела меня в просторную гостиную, совмещённую с кухней.

– Для вина, пожалуй, рановато, – ответил я. Кофе, пожалуйста. Знаете, Руби, вообще-то, я пришел к Хантеру. Он дома?

– Нет, он в спортзале. Вечно там пропадает. Я не возражаю, если вы подождете его здесь, мистер Смит.

Я устроился в кресле и предложил ей называть меня Джей. Руби принесла мне чашку ароматного кофе (на вкус как из самой дорогой кофейни), и мы немного поболтали ни о чем.

Когда темы о погоде иссякли, между нами повисла пауза. Впрочем, не сказать, что неловкая. Руби была довольно раскрепощенной девушкой, сидела, запрокинув ногу на ногу. На ее лице застыла полуулыбка, а глаза с каким-то сожалением смотрели на меня.

– Ты меня соблазняешь? – пытливо спросил я, подавшись вперед.

– Что ты! Если бы я только захотела, ты бы уже был у меня в постели!

– Какая самоуверенность! – прыснул я, ошеломленный ее наглостью. – Все в точности наоборот, если бы я захотел..

– О, нет, ты меня неправильно понял. Я хотела сказать, если бы ты не был женат.. в общем, ты понял. Милли очень повезло с тобой.

– И мне очень повезло с ней.

Мы взглянули друг на друга, оба негласно понимая, что означал наш разговор. Я ей нравлюсь. Она завидует Милли. И если бы я не был женат, кто знает, чем бы кончился этот разговор. Но она слишком умна, чтобы лезть в чужую семью. Или слишком труслива.

А может, она просто смотрит на меня как на возможный выход из собственного брака? И я ей нужен не как мужчина, а как билет на свободу?

Я не хотел об этом думать. Я смотрел на неё и чувствовал только одно: жалость.

Звук открывающейся двери отвлек меня от размышлений.

– Вот и он, – унылым обреченным голосом сказала Руби и уткнулась в бокал вина.

Я встал и пошел в прихожую. Из-за приоткрытой двери послышалась ругань. Я даже засомневался, что это наш вечно улыбчивый сосед. Но нет, это был Хантер. Как только взгляд его встретился с моим, он переменился в лице и заулыбался, как добродушный простак.

– Ах, Джей, как я рад тебя видеть! Я как раз хотел предложить тебе порыбачить вечером в субботу.

Я вежливо отказался и сказал, что у меня к нему серьезное дело, на что он предложил мне обсудить это, чем бы оно ни было, в бильярдной на втором этаже. Мне, конечно, не понравилась идея развязывать драку так далеко от пути отступления, то есть от входной двери, но и ссориться в присутствии его жены у меня не было ни малейшего желания. Поэтому пришлось согласиться.

Как только дверь бильярдной закрылась, Хантер недвусмысленно спросил:

– Горячая она штучка, не так ли?

Я хотел уточнить, о ком он говорит, но передумал. Не хотел говорить заученными фразами и строить из себя оскорбленного святошу.

– О, Руби – чертовски сексуальна! Как жаль, что я не облапал ее так же, как ты облапал Милли.

На секунду лицо Хантера застыло от неожиданности, затем он рассмеялся:

– Нет, Джей ты все неправильно понял. Мы просто.. танцевали.

— Танцевали? То есть это просто танец такой, где нужно лапать задницу чужой жены?

Не сводя глаз с Хантера, я достал из кармана брюк сигарету и закурил. Сосед ухмыльнулся.

– Ну, если нам теперь скрывать нечего, может, махнемся девками на одну ночь?

Спокойно, Джей. Не показывай ему, что ты взбешён. Пусть ударит первым. Тогда я смогу ответить так, что он пожалеет. А если он меня изобьёт — тем лучше. Накатаю заяву, и он сядет.

Я затолкал руки в карманы и сжал кулаки.

– Поменяться? Ха-ха! Вот так насмешил.

– Почему нет? Дружище, только давай без этих соплей про верность в браке. – Хантер добродушно посмеялся, будто рассказал анекдот.

– Видишь ли, дружище, – я вытащил изо рта сигарету и сплюнул под ноги, – я могу развлечься с обеими, тебя же не хочет ни одна.

Хантер с перекошенным от гнева лицом рванул ко мне, но остановился в считанных сантиметрах от моего лица, едва сдерживаясь. Я видел, как вздулась вена на его лбу. Он так же, как и я, хотел ударить. Но не смел перейти эту черту.

Крыса. Я и не сомневался.

Я не отступил. Задрал подбородок и смотрел, как багровеет его лицо. Ну же, сорвись. Покажи мне, какой ты на самом деле.

– Разве я не прав? – спросил я. – Ты ведь всегда действуешь исподтишка, словно крыса?

Он замер. Глаза его метались влево-вправо. А потом он резко шагнул в сторону. Прошел мимо – так близко, что я почувствовал запах его пота. Распахнул дверь на балкон.

Напряжение спало, и я выдохнул.

– Нам не обязательно враждовать, – сказал он, глядя вперед на лужайку. – Мы могли бы дружить. Как настоящие мужчины.

Я прошагал следом за ним и очутился на хорошенькой лоджии. Внизу простирался вид на ухоженный газон и шезлонги с зонтиками. Чуть дальше виднелся бассейн. Хантер стоял, глядя вниз через низкие перегородки лоджии, которые доходили нам до колен.

Я спрятал руки в карманы, покачнулся на стопах, вгляделся вдаль, прищуриваясь из-за солнца.

– Я, конечно, могу дружить, – высокомерно заявил я, – но для начала ты должен извиниться перед моей женой.

Нет, дружить я с ним не собирался. Мне нужны были искренние извинения, а дальше он мог катиться куда подальше. Я уже приготовился язвить и предъявлять претензии, но к моему удивлению он просто сказал:

– Хорошо. Я извинюсь перед Милли.

Хантер стоял, скрестив руки за спиной, и смотрел перед собой, подставив лицо солнцу. Он согласился принести Милли извинения. Разумеется, этого было мало. Но глупо было ожидать раскаяния от подлеца.

Я взглянул на его лицо. Ухмылки не было. Может, и впрямь хочет мира? Пришлось согласиться.

– Вот так бы сразу.

Он повернулся ко мне и протянул руку для рукопожатия. Я неохотно сжал его потную ладонь. Как только наши руки встретились, я почувствовал рывок. Сильная рука резко потянула меня в сторону обрыва. Моя нога запнулась, и меня перебросило через низкую перегородку. Послышался громкий треск ломающихся балок.

Каким-то чудом мне удалось зацепиться за торчащую доску. Я повис на высоте двухэтажного здания. Попытался подтянуться, но тут раздался хруст. Доска сломалась, и я полетел вниз.

Оказалось, что пролетел я всего ничего – наверное, чуть больше метра. Но повторять такое я бы не стал. Задница болела, ноги горели, а голова гудела, как будто я только что летал на реактивном самолете. Я растянулся на газоне и закрыл глаза.

В отдалении послышался голос Руби:

– Боже, что у вас там случилось? Ты не ушибся?

– Похоже, он оступился, Руби, – ответил Хантер. – Нужно было быть осторожнее!

– Я же говорила, что перегородки на балконе слишком низкие. Джей, ты цел?

Я кое-как поднялся с земли, отряхнулся. Я чувствовал, как горит бедро и как саднит разодранная ладонь. Ко мне подбежала Руби.

– Джей, ты цел?

Я не обратил на нее внимания.

Возле двери в дом стоял Хантер, скрестив руки на груди. Стоял и ухмылялся – самодовольный мерзавец! Он смотрел на меня так, будто я был не человеком, а забавным насекомым, которое он только что пришлепнул.

Руби суетилась вокруг меня, но мне было не до нее. Я обжег Хантера взглядом. Это еще не конец, сволочь! Затем захромал к себе.

Меня трясло, мысли разбегались, хотелось просто завалиться на диван и хорошенько поспать.

Но дома меня ждала беременная жена. Я не хотел ее пугать. Только разве от неё скроешь разорванный рукав, грязные брюки и ссадину на скуле?

"Нет, милая, драки не было. Он просто скинул меня со второго этажа и притворился, что это я оступился".

Я не сомневался, что этот тип лукавил с самого начала и извинений он сегодня не преподнесет. Черта-с два, да я и сам не пустил бы его на порог своего дома.

Милли всплеснула руками, увидев меня. Она плакала, расспрашивала меня и причитала, так что я не смог соврать. Я рассказал все, что произошло между мной и Хантером.

Потом я лежал на диване, а она носила мне пакеты со льдом, прикладывала к бедру, уговаривала показаться врачу. Я отмахивался. Меня больше беспокоило другое: он скинул меня с балкона средь белого дня. Это же самое настоящее покушение!

— Он опасен, Джей. Его надо остановить. Пока он не сделал с кем-нибудь то же самое.

Я не верил, что из этого выйдет толк. Таких, как Хантер — половина земного шара. Улыбаются, говорят комплименты, а отвернёшься — воткнут нож в спину.

Но и бездействовать я тоже не мог, потому пришлось согласиться.

Милли принесла мне бумагу и ручку, и я настрочил заявление в полицию на Хантера.

– Нужно немедленно его отнести, – не унималась Милли.

Я ответил, что поеду завтра. Сегодня я не в состоянии даже сесть за руль.

– Не беспокойся. Лежи и поправляйся, я сама отнесу заявление в участок.

Я не хотел, чтобы она ехала одна. Мне начало казаться, что весь мир ополчился против нас. Моя жена успокаивала меня, заверяла, что она самостоятельная и неглупая девушка, и к тому же поездка займет не больше часа, если учитывать время в очереди, так что мои опасения напрасны.

Мне пришлось согласиться, и уже через полчаса я остался дома в одиночестве. Впрочем, не таком уж и одиноком, поскольку я знал – в кабинете меня ждало кровожадное существо. И оно готово было наброситься на Хантера и избавить нас навсегда от его присутствия.

Я встал и доковылял до кабинета. Все было как обычно, если не считать рваных краев обоев, обрамляющих зеленую обшарпанную дверь. На фоне чистых светлых стен она выглядела сюрреалистично — словно картина, на которой изобразили вход в преисподнюю. Или в наркопритон. Что, по сути, одно и то же.

Я подошел к столу, открыл шкаф и выудил дневник. Тот шлёпнулся на столешницу, и я сразу раскрыл его на нужной странице.

Новая запись была уже там.

"30 августа

Эта новость ошеломила меня. У них будет ребенок. С рождением малыша мне придется уйти, покинуть их раз и навсегда. Нас не может быть двое. Но прежде, чем я это сделаю, я избавлю их от гнусного отброса.

Как долго Джейден будет медлить? Сколько раз сосед попытается сломать его счастье, мое счастье, прежде, чем Джейден приведет его ко мне?

А ведь гнусный сосед уже дал ему столько причин ненавидеть себя, столько причин, чтобы избавиться от него. Он хочет отнять у него жену, растоптать самого Джейдена просто так, для веселья. А когда он узнает о ребенке, он предпримет все, чтобы отобрать и его. Прямо сейчас он этим и занимается. Решает, как спровоцировать выкидыш. Он не оставит вас в покое, пока ты не приведешь его ко мне. Приведи его ко мне. Я накажу его. Доверься мне."

Мне показалось, что на сей раз рассуждения домового были как будто более.. зрелые. Предложения были сложнее, тон серьезнее.

Наш мальчик растет..

Вспышкой пронесся эпизод из моего собственного детства, в котором я подслушал разговор матери с подругой. Было много слез, криков и истерик, за которыми было сложно что-то разобрать. Однако общий смысл я понял – мать жаловалась подруге, рассказывала, как жалеет о том, что восемь лет назад не сделала аборт.

Захлопнув дневник, я встал из-за стола и вышел прочь из кабинета. Прогоняя нахлынувшие неприятные воспоминания, я ходил из угла в угол, не зная, чем себя занять. Наконец я вспомнил, что планировал вылазку на чердак.

Я все еще был ужасно слаб, но нахлынувшее любопытство победило усталость. Кроме того, при Милли рыться в старом хламе было невозможно – она докопается до дневника, и нам придется немедленно съехать. И жить нам придётся на вокзале.

Нет. Я должен был разузнать обо всем сам.

Вооружившись фонариком, я шагал по скрипящим ступеням наверх, на чердак.

Лестница была в плачевном состоянии – доски жалобно скрипели под моим весом. Передо мной оказалась хлипкая деревянная дверь, обросшая паутиной. Я потянул за ручку, и та затрещала. Казалось, что она вот-вот сорвется с петель.

Я вошёл в захламлённое помещение. Лучи солнца пробивались сквозь щели в крыше, выхватывая из темноты старые коробки, башни журналов и груду ящиков. В одном из них — инструменты, в другом — книги, в третьем — письма и фотографии. Последних было больше всего.

Я пробрался в дальний конец, перешагивая через хлам. Угодил лицом в паутину, выругался, смахнул её и пошёл дальше.

Наконец я добрался до угла комнаты и принялся разгребать старые письма.

Полчаса я провел, перебирая старые счета, документы и скучные письма, которым лет пятьдесят – не меньше. Я уже забеспокоился, что скоро приедет Милли и будет искать меня по всему дому.

Оставалась последняя коробка. Но и здесь старый скряга хранил счета – за свет, воду и продукты. Единственное, что я нашел здесь примечательного, – это план дома. Повертев карту в руках, я нашел на ней свой кабинет и примыкающую к нему комнату, которая находилась уровнем ниже, под землей. Подвал. Это и было то место, где жил Домовой.

Я смотрел на этот маленький прямоугольник и чувствовал, как меня пробирает озноб. Вот оно. Место, где живет Домовой. Прямо за той дверью, которую я откопал.

Потом я нашел фотографии. На них был молодой владелец дома Уильямс рядом с очаровательной леди. Я слабо улыбнулся. Юношеские похождения Уильямса меня интересовали меньше всего.

Я уже собирался закрыть коробку, когда под фотографиями что-то блеснуло. Это был конверт с красной восковой печатью.

Я достал его и начал разглядывать. Адрес отправителя: 8, Rue Mercière, 67000 Strasbourg. Имя отправителя: Жюльетт Бланшар. Под ним стояла дата – пятьдесят лет назад.

Я вскрыл конверт. Внутри оказался желтый лист с короткой запиской. Чернила местами выцвели, почерк был неровный, буквы плясали.

"Tu m'as abandonnée, mon chéri... " — начиналось оно. Моего французского вполне хватало, чтобы перевести эти строчки без словаря:

"Ты бросил меня. А я любила тебя. Скажи мне, я была для тебя всего лишь игрушкой? Я прошу в последний раз! Женись на мне. Или забери ребёнка. Я не могу его содержать. И не могу сказать родителям о нем. Они выгонят меня. Прошу, забери его в свою Америку, или я расскажу всем, что ты опозорил меня. Ты и твой ребёнок."

Я представил молодую неопытную француженку, которой сладкими речами вскружил голову приезжий американец. Она писала это, потому что была напугана, не видела другого выхода.

Теперь я знал: внебрачный сын Уильямса уехал с ним в Америку. И был заточён в этом доме. До сих пор.

Что за кошмарная жизнь была у ребенка, которого скрывали пятьдесят лет? Я понимал его боль – я сам был внебрачным, нежеланным сыном. Но меня хотя бы не запирали в доме на всю жизнь. Неудивительно, что существо тронулось рассудком.

Я спрятал письмо в карман брюк.

Спустился вниз и набрал номер Уильямса. Я вывалил на него все, что знал, обвиняя в том, что он прячет сына у себя в подвале. Я надеялся прижать его к стенке, надеялся заставить все мне рассказать. Но он только посмеялся надо мной, назвал сумасшедшим и сказал, что женщину эту знать не знает и ребенка этого тоже никогда не видел. А если я не прекращу нести чушь, то завтра же могу начинать собирать вещи.

Я стоял, как оглушенный, с трубкой в руках и не верил своим ушам. Владелец дома все отрицал. Но кто, как не Уильямс, мог запереть кого-то в подвале? Кто мог заклеить дверь обоями так, чтобы никто не нашёл? Только хозяин. Я сам три часа соскабливал эти слои. Я точно знал – мистер Уильямс лжет.

Я положил трубку. Не хочешь говорить сам – я спрошу у твоего сына. Открою дверь или напишу в его дневнике.

Мне было необходимо расставить все точки над "и", мне нужны были ответы, и я их намеревался получить, чего бы мне это не стоило.

Нетерпеливо я ворвался в кабинет, распахнул ящик и достал дневник. Но, открыв его, обнаружил, что места, куда я мог что-то написать, больше не оказалось. От последней записи и до конца он был исписан одной лишь фразой, повторяющейся десятки, сотни раз..

"Приведи его ко мне.. Приведи его ко мне.. Приведи его ко мне.. Приведи его.. Приведи..."

Я листал и листал желтые страницы, пот катился градом по спине. Одна и та же фраза заполняла страницы одну за одной, до самого форзаца. Казалось, она распространялась за пределы книги, отпечатавшись на деревянном столе, расползаясь, словно плесень, по стенам, потолкам и полу. " Приведи его ко мне, Приведи его ко мне.. " Не приказ и не просьба – лишь порожденная безумием фраза.

Послышался скрежет ключа во входной двери – пришла Милли. Я отшвырнул книгу на пол – та упала и захлопнулась, как капкан.

Тяжело дыша, я выбежал из кабинета.

У порога стояла Милли и снимала верхнюю одежду. Она молча кинула на тумбу ключи от машины и села на диван.

– Я так и знала. Наше заявление выкинули в мусорку, — сказала она бесцветным голосом.

– Ты уверена?

— Конечно. Я же не дура! Уборщица пронесла мусорную корзину мимо меня. В ней было наше заявление.

– Да нет, они не могли его просто так выбросить!

– Я узнала твой почерк, Джей. Этот твой красивый, аккуратный почерк.

Она села на другой конец дивана. Как будто мы были чужими.

— Ты злишься? — спросил я.

— Нет. Просто устала.

Она закрыла руками лицо.

— Я всё решу. Я позвоню Хантеру...

— Нет. — Она посмотрела на меня, и в глазах её была такая усталость и боль, что мне стало страшно за нее и нашего ребенка. — Ты не будешь ему звонить. Ты не пойдёшь к нему. Ты вообще перестанешь думать о нём, слышишь?

— Милли...

— Я не хочу быть вдовой, — сказала она. — И я не хочу быть женой убийцы. Я хочу быть женой Джейдена. Ты думаешь, я не замечаю, как ты изменился.

Черт возьми, Милли.. Моя милая, верная Милли все видела, все мои игры с Домовым, знала про мою ненависть к Хантеру. Иногда она понимала меня лучше, чем я себя.

Только она не понимала, что я делал все это ради нее..

Я пытался что-то сказать Милли, возразить, успокоить, но она не стала слушать. Она встала и ушла спать, оставив меня одного в гостиной.

Поясница все еще ныла, голова болела, но я знал – сегодня я не усну. Не усну, пока не покончу со всем этим дерьмом.

Я налил себе бренди. Стакан дрожал в руке. Постоял, глядя в окно на затянутое тучами небо. Выпил напиток залпом, даже не почувствовав вкуса.

Под тиканье часов я ходил взад-вперёд, как зверь в клетке. Бренди согревало, разгоняло разгоряченную кровь, и с каждым глотком ярость внутри меня закипала все сильнее.

Я вспомнил, как он скинул меня с балкона. Мог поклясться, что до сих пор кожей чувствовал его потную ладонь. Вспомнил, как он лапал Милли в баре. Вспомнил, как она плакала. Надо было прикончить его прямо там, в этом баре.

Я представил, как разбиваю его лицо. Как хрустит хрящ носа Хантера под моими костяшками. Как я размазываю кровь по его щеке.

Налил еще стакан.

А потом вспомнил о Милли... О том, как она смотрела на меня, когда я кричал. Как будто я был чужой. Как будто я был монстром. Я не был монстром, или был? Может быть, она права? Я делал все, чтобы не стать своим отцом, но с каждым разом лишь все больше становился им.

Налил еще стакан. Бутылка опустела наполовину.

Я думал о ребёнке. О сыне, которого ещё нет. О том, что он родится в доме, где за стеной живёт чудовище. Где отец пьёт бренди и разговаривает с дневником. Где мать плачет по ночам. Я представил его лицо — маленькое, сморщенное, с моими глазами. Нельзя допустить, чтобы он видел то, что видел я. Чтобы он стоял в дверях и смотрел, как отец бьёт мать. Или – еще хуже – как какой-то сосед лапает его мать, а его слабак-отец ничего не может с этим поделать. А потом и мальчик вырастет и станет точно таким же. Потому что яблоко от яблони.. Все мы обречены повторять ошибки своих предков. Из поколения в поколение.

В голове моей вдруг раздался отцовский хохот. Его хриплый, пьяный голос орал прямо в ухо, долбил по барабанным перепонкам: "Ты никчёмный, Джейден. Ты ничего не добьёшься. Ты – никто. Мелкая букашка. Я раздавлю тебя, если захочу". И стены гостиной будто сузились. На миг я снова оказался там, в старом углу, сжавшись в комок и боясь вздохнуть. Я был ребёнком. Я ничего не мог сделать. Но тот мальчик остался в прошлом. Сейчас я не ребёнок. Сейчас я мужчина.

Но не такой, как мой отец.

Я схватился за голову и застонал. Ударить соседа — потеряю её. Не ударить — потеряю себя.

Я встал и подошёл к окну. В темном стекле отражалось усталое лицо с взъерошенными волосами. Ссадина на щеке напоминала о моем падении с лоджии. И о Хантере.

Кто ты? Убийца? Тряпка? Или просто человек, который загнан в угол?

"Приведи его ко мне", "Я накажу его", "Доверься мне"... "Приведи его ко мне".. Снова и снова я видел перед собой эти строчки из дневника Домового. Они въелись в мой мозг, потеряли смысл и превратились в мантру.

"Приведи его ко мне"... Я уже не понимал, мое это желание или его.

Может быть, вот оно – мое спасение? Спасение, которое я так глупо отвергаю.

Я посмотрел на трубку телефона. После разговора с Уильямсом я оставил ее здесь, на столе. К черту Уильямса! К черту полицию! Никто мне не поможет, кроме...

Дрожащими пальцами я взял телефон. Он ответил после второго гудка.

— Хантер, приходи. Надо поговорить.

Я положил трубку.

Я сделал то, о чем ты просил. Теперь твой ход...

Целые два часа я ходил по залу туда сюда. Время от времени я бросал опасливые взгляды то на дверь, то на часы. Хантер должен был прийти с минуты на минуту.

За окном стемнело, изредка гремело – намечался дождь. Но в доме было по-прежнему тихо. Даже тише, чем обычно. Я слышал, как капает кран в ванной, хотя она была в другой стороне дома.

Скоро я встречусь с Хантером. И с Домовым. Не знаю, кого из них я боялся сильнее.

Когда стрелки часов перебрались за восемь, в дверь позвонили. Я рванул к двери и открыл ее так быстро, насколько мог – боялся упустить добычу.

На пороге стоял Хантер. Он ухмылялся – вид у него был такой, будто он победил в спортивном турнире. Пусть радуется. Недолго ему осталось.

Жестом я пригласил Хантера внутрь. Он прошествовал в глубь дома, намеренно оставляя грязные следы на нашем чистом ковре. За окном сверкнула молния – как раз в тот миг, когда я быстрым неуловимым жестом запер входную дверь на защелку.

Сосед сразу же поинтересовался, где Милли, на что я ответил, что моя жена занята и спустится позже.

Он кивнул и прошёлся по гостиной, как у себя дома. Заглянул в комнаты, потрогал книги на полке. А я все стоял и не двигался. Руки спрятал в карманах, чтобы не выдать дрожь. Я чувствовал, как там, за дверью кабинета, поджидая удобного момента, притаился Домовой. Тот, кто бросится на моего врага, стоит мне только сказать слово. Нужно было только завести его туда, в ловушку.

Я предложил Хантеру пройти в мой кабинет, где мы могли бы выпить виски и поговорить по душам. Он сразу же согласился. И даже не заметил — или сделал вид, что не заметил, — что я уже был чертовски пьян. Решил, что я не представляю угрозы. Скоро он поймет, как ошибался.

Когда мы с Хантером остались в кабинете один на один, я почувствовал, как напряжение уходит. Как будто кто-то снял груз с плеч. Я понятия не имел, что и как должно произойти. Но знал – что-то случится, что положит конец моим мучениям. И мне стало легко впервые за эти пару дней. Так легко, что я почти улыбнулся.

Хантер поинтересовался, что тут произошло с обоями, на что я соврал, что мы затеяли ремонт. Затем я налил нам по стакану виски, так сказать, для скрепления союза, и встал лицом напротив зеленой двери, ведущей в подвал, ожидая, что Хантер, обращаясь ко мне, окажется к ней спиной. Так и вышло. Он повернулся ко мне и спросил, не передумал ли я на ночь поменяться женами, но я проигнорировал его вопрос.

– Знаешь, Хантер, я, кажется, понял тебя, – заявил я.

Хантер нахмурился, затем улыбнулся.

– Правда? Что ж, рад это слышать.

Он повертел стакан виски в руке, наверное, размышляя, стоит ли мне доверять.

– Да, я понял, почему ты ведешь себя так по-свински.

Лицо Хантера приняло озадаченное и настороженное выражение – он не понимал, я его хвалил или порицал. Он уточнил, что я имею в виду.

– Все, что у тебя есть, досталось тебе легко. Неимоверно легко. Ты получил дом, высокооплачиваемую работу, красивую жену. Тебе все доставалось по умолчанию, и в результате.. – я повертел в руке стакан, цокнул языком и добавил: – Ты, избалованный кретин, этого не ценишь. О, нет, совсем не ценишь.

Вдруг боковым зрением я заметил едва уловимое движение позади Хантера. Это приоткрылась дверь в подвал. Хотя, возможно, мне просто показалось. Я не мог посмотреть туда прямо. Если бы я перевел взгляд — Хантер обязательно заметил бы это и обернулся.

– Но я заставлю тебя ценить. Я покажу тебе настоящую цену твоей жизни, покажу цену свободы. Знаешь, как я это сделаю?

Из двери выползла чудовищно бледная, кривая, безволосая рука. Длинные пальцы с огромными когтями царапнули поверхность обоев на стене, оставляя рваные узоры.

– Что ты такое говоришь? – голос Хантера сорвался.

Затем показалась и вся фигура – без единого звука из темноты подвала вылезло нагое существо. Сгорбленная тощая тварь, с проступающими сквозь кожу костями, бесшумно кралась на кривых ногах, лицо твари было перекошено от злобы.

Как ни странно, я не испугался. Безумие заполонило мой разум, я торжествовал, упивался беспомощностью Хантера.

Я приблизился вплотную нему. Хантер был гораздо выше, поэтому мне пришлось задрать голову, чтобы взглянуть в его подлые глаза напоследок.

Чудовище подобралось ближе – так бесшумно, будто оно плыло по полу, а не шло. Домовой протягивал свои костлявые длинные пальцы к спине Хантера. Желтые зрачки его пылали злобой, ровное дыхание щекотало волосы на затылке жертвы.

– Я отберу у тебя все. Все, чего ты не заслуживаешь, – выплюнул я сквозь зубы.

Тут чудовище схватило Хантера за плечи. С дикой улыбкой, обнажающей кривые острые зубы, вцепилось когтями в плоть и потащило его за собой назад.

Моя рука дрогнула. Бокал упал. Послышался звон разбитого стекла.

Все длилось пару секунд, но эта сцена до сих пор не выходит у меня из головы. Я навсегда запомнил, как Хантер вытянул рот в безмолвном крике, его округленные глаза. Как скрюченные пальцы чудовища стискивали плечи подонка, когда оно тащило Хантера в подвал.

Последним звуком короткой расправы стал пронзительный крик Хантера, который тут же утонул в темноте подвала. Тяжелая дверь с лязгом захлопнулась. Я остался стоять один в полной тишине.

Все было так же, как и прежде. Зеленая запертая дверь, обшарпанные обои. Произошедшее казалось лишь страшным сном или плодом моего воображения.

В душе наступило удовлетворение. В ту ночь я спал так крепко, как никогда.

На следующий день я решился открыть дверь, хоть это и стоило мне немалых усилий из-за заевшего замка.

Войти я не отважился – но как только фонарик осветил распластавшееся тело соседа возле лестницы, я набрал 911. Тело Хантера увезли. Но никакого чудовища в подвале не нашли.

Итак, господа присяжные, мой рассказ подошел к концу.

Следствие не верит ни единому моему слову. Врачи сказали – несчастный случай. Парень упал с лестницы, ударился головой.. Дело закрыто.

Полиция считает иначе. Они думают, это я ударил его. Мол, нашёл письмо на чердаке, придумал сказку про домового, подделал дневник левой рукой — я ведь амбидекстр, да, они это выяснили. И теперь я — хитроумный убийца, который сочинил мистическую историю, чтобы замести следы. Писатель, который вместо романа писал себе алиби в виде дневника несуществующего существа – некоего Домового.

Всё это звучит бредово. Или убедительно – решать вам.

Другие, те, кто добрее, считают меня сумасшедшим. Говорят, письмо с чердака разбередило старые раны, и мой внутренний ребёнок, недолюбленный, недоласканный, вылез наружу в образе домового. Они припоминают строчку из дневника: "С рождением ребёнка мне придётся уйти". И говорят: видите? Он сам знал, что монстр — это его прошлое, которое исчезнет, когда у него появится настоящая семья. Мол, он сошел с ума от бессилия, придумал Домового. И не важно, убил я сукина сына или просто не стал спасать, когда он свалился с лестницы, – так или иначе, моё место — в палате с мягкими стенами.

Есть и те — их меньше всего, — кто верит мне. Кто допускает, что в том подвале действительно кто-то был. Отпечатков нет, следов нет, почерк не совпадает — и это единственное, на что они могут указать. Они молчат, но я-то вижу, как они боятся Домового. За версту наш бывший дом обходят.

А знаете, что я думаю?

Я думаю, все это абсолютно не важно.

Важно ведь не то, существовал ли Домовой на самом деле. Важно, что я готов был поверить в него. Потому что когда закон бессилен, когда сосед улыбается тебе в лицо и лапает твою жену за спиной, когда полиция выбрасывает твоё заявление в мусорку — что у тебя остаётся? Только эта тварь внутри. Тот самый Домовой, который готов на всё, потому что ему больше нечего терять.

Я не планировал убивать Хантера, господа присяжные. Хотел, но не посмел. Иначе Милли бы меня не простила. Я хотел, чтобы он просто… исчез. Чтобы этот кошмар кончился. И если для этого понадобилось открыть дверь в подвал — я открыл. Я не знал, что произойдёт дальше. Но я знал, что больше этого не вынесу.

Вы спросите, почему я не рассказал Милли про Домового? Потому что она была беременна. Потому что я не хотел, чтобы она боялась. И потому что я сам не был до конца уверен — не сошёл ли я с ума. Но она знала. Она чувствовала. Милли смотрела на меня так, будто я уже стал тем монстром, которого я боялся. И она была права. Черт, она всегда права!

Но я не хочу, чтобы вы жалели меня. Я хочу, чтобы вы поняли: чудовища не живут в подвалах. Они живут рядом. За забором. За стеной. Они улыбаются, делают комплименты, приглашают на ужин. А потом, когда вы отвернётесь, — они вонзают нож в спину. И закон не защищает вас от них.

Поэтому я не прошу вас оправдать меня. Я прошу вас ответить на один вопрос: если бы это случилось с вами — с вашей женой, с вашим будущим ребёнком, — что бы вы сделали? Сказали бы "дерьмо случается, само рассосется"? Написали бы второе заявление, которое снова выкинут в мусорку? Или вы тоже открыли бы ту зеленую дверь?

Я не буду просить пощады. Никогда и не собирался. Я рассказывал эту историю не для того, чтобы вы меня пожалели. Я хочу, чтобы вы запомнили: иногда, чтобы защитить свою семью, нужно стать тем, кого все боятся.

Сейчас в зале сидит Руби. Она улыбается. Я не знаю, рада ли она, что Хантер мёртв, или просто наконец-то может вздохнуть свободно. Но я вижу в её глазах то же, что вижу в своих — облегчение. И это нас связывает.

А вот Милли. Моя Милли. Она плачет. И я знаю, что она плачет не потому, что боится за меня. Она плачет, потому что видит, как далеко я зашёл. И боится, что я не вернусь.

Но я вернусь, любимая. Я же обещал. А я всегда держу слово.

Господа присяжные, вы можете признать меня виновным. Вы можете отправить меня в тюрьму или в психушку. Но знайте: пока моя семья в опасности, пока кто-то угрожает моему ребёнку — этот Домовой никуда не денется. Он всегда будет где-то рядом. Охранять спокойствие моей семьи.

Итак, теперь ваш черед, уважаемые. И если вы думаете, что это просто сказка, — подойдите вечером к зеркалу. Всмотритесь в свои глаза. И спросите себя: что вы готовы сделать, чтобы защитить тех, кого любите?

Я свой ответ уже знаю.

Ну что ж, виновен или не виновен?

Каков ваш вердикт?