Дом на краю деревни

Глава 1

…Некоторые особенности его родовой усадьбы, мало-помалу, в течение долгих лет, приобрели странную власть над его душою...

Эдгар Аллан По «Падение дома Ашеров»

Слышишь? Это дух дома… Дом дышит, пока любовь в нём. А не станет любви — ненависть поселится. Не гостьей — хозяйкой. И дом постареет, сгорбится, а её не забудет. Память у домов — что мох под крыльцом: снаружи не видать, а внутри, под спудом схоронена…

Слова гадалки во время ночного сеанса обращения к духу дома

Пролог

В «Книге вымышленных существ» Хорхе Луиса Борхеса упоминаются драконы, фениксы, химеры и еще десятки разных тварей. Но там нет ни слова о самом распространённом из вымышленных героев — о доме.

Почему заметил? – биология до изучения домов ещё не добралась, а вот, скажем, философия уже пожаловала. Гастон Башляр, француз, размышлявший о пространстве и душе, подошёл чуть ближе к истине, потому что начал с отрицания: дома живут, но не биологической жизнью. У них нет клеток, нет обмена веществ, нет размножения. Но у них есть иная жизнь — жизнь тех, кто в них обитал. Хотя, добавим, и тех, кто обитает, хотя не относится к человеческим особям.

Пусть дом — понятие не чисто биологическое, но дом – понятие и не чисто географическое. Он живёт памятью, грезами, дыханием легких своих жильцов, следами их рук. Другой философ Хулиан Мариас (ученик Ортеги-и-Гассета), говорит, что дом существует как место, куда возвращаются, где живут с ощущением постоянства, даже если пребывание прерывается. И потому, когда биология наконец доберётся до этого сложного объекта исследования, она столкнется с тем, что дом — не организм, но и не вещь. Она не найдёт там жизнь или смерть. Но обнаружит «ДНК» дома, молекулу, в которой записана вся наследственная информация живого организма, «инструкцию», по которой строится и работает всё живое, уникальный код, который не спутать. Научные открытия, вслед за обнаружением паразитов дома, таких как плесень, грибок, жучки, мыши, – определят степень его «заражения» ненавистью, грехом, страхом, тревогой, горем и ужасом.

Дом выступает как симбиоз живого и мертвого. И если в нем есть что-то живое, то позволительно говорить о нем, как некоем живом существе, пусть так живого мизер. Разве это не позволяет допустить, что отображение той миллионной доли сущности живого окажется столь крупным, что наблюдатель заметит присутствие незнакомца.

Кроме философии есть некоторые данные из физики. Научные журналы не раз публиковали исследования о замерах магнитных полей в тех домах, где жильцы жаловались на «волны страха» и ощущение «присутствия незнакомца». Были зафиксированы аномальные импульсы магнитного поля (от 1 до 5 микротесла) от плохого заземления и блуждающих токов. Авторы предположили, что такие поля могут вызывать у чувствительных людей то самое ощущение «присутствия».

Не будем исключать и данные символической антропологии, которая анализирует, как животные становятся символами в мифах, религиях и искусстве. Благодаря чему архитекторы обращаются к культурному контексту, связывая образ животного, воплощенный при строительстве дома с местными легендами.

Из писательской когорты, пожалуй, никто так близко не подошел к раскрытию тайны власти дома над человеком, как Эдгар Алан По в «Падении Дома Ашеров». Родерик Ашер убежден, что дом обладает над ним неодолимой властью. Он верит, что не только мхи, лишайники, и полумертвые деревья, но и серые камни, из которых сложен замок, способны чувствовать.

Молодость

На краю деревни стоял дом. Да-да, там, где подгнивший деревянный забор упирается в стену леса, стирая границы пустоши.

Дом был деревянный и в доме жили Марта и Фрэнк. Родители когда-то назвали мальчика Фёдором, но имя — вещь переменчивая, как и всё в этом мире; он был Фрэнком для неё, для работы, для себя самого.

Они жили весело, как герои сказок, которые на ходу сочинял Фрэнк. «Сказочник» – звала его Марта, и он вел ее в лес и показывал, как ночью лес зажигается огоньками светлячков, как пахнут травы, как ухает сова.

Наряжаться и праздновать оставалось ту жизнь, что подарена, – они не задумывались, кем... Но раз жизнь подарена, значит так надо.

А вот дом хмурился. В прямом смысле. Утром можно было заметить, что фасад его имел вид неумытый и сонный, а вот к вечеру…, да, к вечеру дом становился каким-то грустным.

Многое в нем стало жертвой времени. За век земной жизни бревна его почернели и разбухли от сырости. Крыша покрылась мхом. Труба осыпалась от штукатурки. Окна затянуло мутной пленкой. Деревенские, проходя мимо, делали вид, что на дом не смотрят и разговаривали шепотом. Если кто ночью проходил из любопытства, то не мог не слышать шаги — тяжелые, медленные, будто кто-то ходит по половицам босиком.

Незваная гостья

Марте и Фрэнку ветренное время нравилось до тех пор, пока оно не начало их пожирать. Детей не было. И в одну из лунных ночей, когда в лесу раздался волчий вой, они обнаружили Пустоту, которая могла бы остаться просто пустотой, – нет же, она блуждала по просеке, расхаживала по елани, поросшей высокой травой, а когда глаза наблюдателей от напряжения застлало слезами, она объявилась в дальней комнате, где стояла кроватка не родившегося ребенка.

Она стала третьим жильцом — самым молчаливым и самым громким. Она гнездилась на крыльце, растягивалась на полу, усаживалась на краешек стола, ложилась между ними в постель, висела на стенах, проросла сквозь щели в потолке, продолбила крышу и изгнала летучих мышей. «Такое бывает, – сказала знахарка. – отсутствие чего-то одного становится присутствием чего-то другого, и это другое не изгонишь».

Фрэнк был тихим, пока на него не «находило», а когда «находило» — он говорил: «На меня спуд находит, Марта». И вглядывался в непролазную чащу.

Спустя годы она перестала пытаться его любить — или, вернее, пыталась, но признавалась себе, что не получается, и эти попытки сошли на нет, оставив привычку и тихую ярость. Ее утешала Пустота, а ярость копилась, как вода в подвале, когда половодье, как барахло в шкафу, когда тело противится его примерить.

Она хотела его избавить от тоски и уныния, как когда-то ее отец избавлял от тоски и уныния крыс, норовивших поселиться в доме и хорьков, что наведывались в курятник. Марта подмешивала в еду мужа крысиный яд. Без этой добавки она не могла обойтись ни на завтрак, ни на обед, лишь ужин освобождался от миссии крысиного яда. Две недели, по крупинкам. Убийца «Аминат» проникал в желудок мужа не спеша и незаметно.

Знала ли она, тогда, в день свадьбы, ...ть лет назад, глядя на высокого, спокойного, надежного мужчину рядом, что дойдёт до этого? Нет, никто не знает всех троп своего лабиринта.

Она даже пыталась остановиться, но тогда приходил отец (хотя он умер девять лет назад), он говорил те же слова, как и раньше, о том, что дело нельзя бросать на середине, что хорь передушит всех кур, что если отраву оставить, то до нее доберется Марта, а это очень опасно (как будто сейчас он разговаривал не с Мартой). В конце он жаловался, что ему холодно и сыро (еще бы, на глубине двух метров было не холодно), в который раз напоминал, чтобы убрали из гроба эту дурацкую зажигалку (Марта обронила ее на похоронах), ему неудобно на ней лежать.

Разговоры с отцом иногда затягивались. И даже Фрэнк был свидетелем. А ещё он спрашивал, почему она так часто стала мыть руки.

Расставание

В тот вечер Фрэнк отодвинул тарелку с ароматной тушёнкой — любимым блюдом. — Пойду в лес, Марта. Поживу там. Хреново мне здесь. Уже не вернусь. Сама понимаешь.

— Иди.

— Не держи обиду.

— Надо так надо, — ответила она и подумала: «В лесу сгинет, может, и хоронить не придётся».

Он ушёл с одним рюкзаком. За калиткой остановился и долго смотрел на неё, стоящую на крыльце, где теперь валялась Пустота. Смотрел без упрёка. Она поправила воротник халата и кивнула: «иди уже», а сердце колотилось от дикого, запретного облегчения.

Скоро пришла осень. За калиткой стояли сельчане, наткнулись в лесу на свежую могилу вот и пришли сообщить. Она побежала по мху, бросая на ходу платок, и платок сразу утонул в ее мокром следе. В лесу был бугорок, глинистый, и на нем стоял крест, скрученный из сырых ивовых прутьев. За крестом, на листке из тетради в линейку лежали его очки.

Дома она мочалкой оттирала руки, а потом присела на пороге и вспомнила: она ведь в лесу ни к чему не прикасалась.

Ночь, приносящая шорохи

Ночь принесла шорохи. Шорохи перешли в царапанье. Царапанье сорвалось в цвирканье. Цвирканье затянуло скрип. А скрип снова обернулся шорохом, но уже рядом, уже совсем близко, уже под кроватью Марты, – это не могло показаться, Марта руками держала спинку кровати, ту, что в изголовье, когда кровать задвигалась на своих железных ногах. Марта засунула под кровать ружьё, разрядила его, и сидела в облаке дыма, ждала.

На чердаке послышались шаги. Но не тяжелые, нет. Да и не шаги вовсе.

«Летучие мыши. Они вернулись», — смекнула Марта, сжала двумя руками кочергу и стала стучать по стенам. Тогда звуки спустились с чердака, и напоминали о себе из подвала.

Утром она сдвинула шкаф — реликвию, доставшуюся от бабки. Ножка отломилась с сухим щелчком. На обоях обозначился прямоугольник.

Она вскрыла тайник. Оттуда выпал пакет с её крысиным ядом.

Фрэнк всё знал и подменил яд. Пересыпал яд в этот пакет и спрятал в тайнике. В упаковке яда был какой-то безвредный порошок. Он не только знал, но и не подавал виду.

Еще в тайнике были книга и пачка старых писем, которые он писал ей, когда она лежала в больнице после последней, неудачной беременности. И такой же листок из тетради в линейку, как на его могиле, только на этом еще и его корявый почерк: «Жди. Я буду приходить к тебе».

В книге Маркеса «Глаза голубой собаки», с которой муж не расставался, она нашла закладку на рассказе «Тот, кто ворошит эти розы». Она так и не прочла рассказ, когда он просил. Но теперь она вникала в каждое слово.

Она даже сочла очень схожим поведение свое и героини рассказа.

Ну вот, например: «Она ходила по улицам и повторяла как бы невзначай: „Глаза голубой собаки“. И в ресторанах, сделав заказ, она шептала молодым официантам: „Глаза голубой собаки“. И на запотевших стёклах, на окнах отелей и вокзалов выводила она пальцем: „Глаза голубой собаки“».

С Мартой случился тот же эффект, разница была лишь в словах. Она почему-то без конца повторяла: «Жди. Я буду приходить к тебе».

Зачем Фрэнк так настаивал на прочтении рассказа?

Дух умершего мальчика находится в доме и каждое воскресенье пытается стащить розы с алтаря, чтобы отнести их на свою могилу. Женщина смутно чувствует присутствие призрака. Она ощущает необъяснимое беспокойство. Призрак ждёт, когда женщина умрёт, и тогда они воссоединятся, ибо связаны памятью и розами.

Фрэнк заранее знал, что умрет раньше и через этот текст намекал, что будет ждать моей смерти и тогда мы снова будем вместе?

Когда книга была водружена на том место на кровати, где раньше лежал Фрэнк, она заметила, что шаги на чердаке стихли. Значит можно сбегать – помыть руки.

А если это ходит не только Фрэнк? Если там отец, и он знает, о чём я думаю?

Ночь шума

Дом ходил ходуном. Снаружи стучали. Кто-то рвался в дом, но не выдавал себя. На крыльце никого не было. И всё же стук не прекращался.

Потом началось шуршание.

Шуршание было повсюду — под полом, на чердаке, за обоями, прямо в изголовье кровати. Она вышла во двор, посмотрела на дом, а он будто следил за ней и сразу притих. Она заметила это новое поведение дома еще вечером, когда кормила кур и раскладывала брошенные мужем слесарные инструменты по ящикам. Дом стал следить за ней?

Вернулась. В сенцах пахло березовыми вениками для бани, прелыми осенними листьями и мокрой кожей старых курток — это были его запахи.

Когда погас электрический свет люстры, когда перегорела лампа ночника, луна, пробиваясь сквозь грязное окно, охватила сиянием край кровати. И того, кто стоял там, в углу комнаты. Неподвижно.

— Кто здесь? — вопрошала Марта и боялась шлепать с кровати ко входу включать верхний свет.

С белым лицом, в грязной мокрой одежде призрак держал в опущенных руках молоток и плоскогубцы, которые вечером улетели в ящик для инструментов. Выцветшие глаза смотрели без ненависти, без гнева. С бесконечной, вселенской грустью. Он просто стоял и смотрел.

И она угадывала знакомые черты.

Не призрак, а муж смотрел на жену, которая вместо ребенка родила ему пустоту и подарила яд. Нет, её подарки он не принял.

Почему она не закричала? Ледяной осколок страха встал в её горле. Зажмурилась, сжалась в комок, молясь, чтобы он ушёл.

— Стреляй. Ружьё в комнате, – раздался голос отца.

— Стреляй, — сказала она его голосом и не поняла, кто из них двоих это произнёс.

— Зачем? – спросил Фрэнк.

— Зачем? – повторила вопрос Марта.

...Когда осмелилась поднять глаза — Фрэнка не было.

А вдруг это был кто-то другой? Но кто? Она ведь больше никого не убивала.

Рассказать кому — скажут, сбрендила баба от горя. Нет, она не сумасшедшая.

Тропы сомнений

Утром она не нашла на крыльце чужих следов. А ведь стучали. Она точно слышала.

Она пошла в церковь. До соседней деревни пять километров шла, решила сознаться в грехе отравления мужа, и если получится, в том, что покойник ночами шастает.

Дождалась своей очереди на исповедь и не призналась. Может, потому что люди стояли сзади, все слышали. Отец Артемий ничего не заподозрил. Зато она стала подозревать, что отец Артемий подставное лицо, поэтому грехов в прихожанке не видит. Она его раскусила.

Но храм то намолённый, двести лет стоит.

— Не верю, — твердила она все десять тысяч шагов. — Сколько мыла пол в храме — всё без толку. Говорили, так можно упросить Бога о ребёночке. Всё зря.

Развела во дворе костёр. Спалила фотографии, книгу, письма, его кожаные куртки, рубашки и штаны, высыпала все пакеты с порошками и еще в костер забросила его футляр от очков.

И теперь с ещё большим трепетом каждый вечер ждала темноты. Не потому, что он заявился. А потому, что он мог прийти за нею. И это «мог» звучало зловеще.

Она сидела на краю кровати, слушала, как оседают половицы, как мыши скребутся за обоями, как ветер ищет щели. Каждый шорох казался шагом в пустоте. Каждый скрип — дыханием. Перестала раздеваться на ночь. Спала в пижаме и шерстяных носках. Не знала, надевать ли их, ведь он иногда носил эти носки.

Перестала тушить свет. Но тьма являлась не снаружи — она приходила изнутри, оттуда, где жила её вина.

Она перечитывала вырванные страницы книги, те страницы, которые она не бросила в огонь. Теперь знала, зачем муж поставил на них закладку. Дом помнит всё: праздники и будни, смех и молчание, и её руки, отмеряющие яд, и его глаза, которые всё видят. Помнит их маленькое счастье и большое несчастье.

Перед сном она старательно терла свое тело в душе, укладывалась в прихожей на диван и укрывалась старой рубашкой мужа — той, что не сожгла, потому что забыла. Ей казалось, что если почувствует его запах, то поймёт, зачем он здесь. Но запаха не было. Был только запах сырой земли и мокрых кожаных курток — и этот запах сводил её с ума, потому что не имел ни начала, ни конца. Как и её ожидание.

Ночью увидела его фигуру, согнутую над тайником, он укладывал туда что-то. Потом долго ходил по чердаку.

Утром в тайнике лежали пакет с ядом, книга и письма.

— Я сожгла эту книгу, я сожгла этот яд. Слышишь! А ты положил все обратно. Но я не буду читать твои письма! Я ничего не боюсь. Если явишься — я убью тебя. Вместе нам не жить.

Тропы покаяния

Теперь ходила-оглядывалась. Каждую ночь закрывала ставни, вешала замки, запиралась на задвижку и на крючок. А он всё лез, на окрик не отзывался, всё пытался проникнуть в дом, и бился во все двери, пока не наступал рассвет.

Зачем? Зачем это покойнику? Его призрачное, полное скорби ночное присутствие вблизи дома было угнетающе странным, движения – импульсивными.

Она не знала, что говорят ученые о духах, живущих в домах, но старики уверяли, что однажды дом начинает мстить – нет, не убийце, а самому себе, что потерял людей, живущих в нем, —и вытаскивает их из могил, пока не соберутся в доме, все, кто в нем жил. Дом не знает, что такое жизнь и смерть, дом не терпит разлуки.

Чувство вины вспыхивало у Марты и заставляло бежать на выгон, куда деревенские старухи приводили раньше коров, царапать землю, в траве выдавливать из себя комок угнетения.

Возвращаясь, она почему-то не шла мыть руки.

Однажды не выдержала, разрыдалась и призналась ему, что хотела себя убить, а потом почему-то решила его… Просила прощения. Но его нигде не было, может он ушёл? А может не приходил, а значит, не услышал ее покаяния?

Бессонные ночи стали ей привычными. Шуршание за стеной теперь было громким и радостным от сытости. Наверное, в чулане хозяйничали крысы.

А что им насыпать, где взять крысиный яд, когда его нигде уже нет. Только кружки на столе изнутри покрылись розовым налетом.

Мертвые тоже приносят новости

Днём через забор заглянула соседка — та, что жила через два заброшенных дома, где окна забиты досками, а доски чернеют от дождя. Заглянула и сказала, как говорят о погоде:

— Видели Фрэнка. В избушке лесника.

Марта кивнула и сказала в сторону:

— Он вернулся.

— Что говоришь? — переспросила соседка.

Но Марта уже скрылась за дверью курятника.

— Но это было до того, как нашли могилу, — добавила соседка и стала отмахиваться от мух: — Летят на меня, как мертвечину.

И ещё добавила:

— Думали на лесника. Что это он закопал Фрэнка там, в лесу, под ивами, и скрутил крест из сырых прутьев, и положил очки — потому что не знал, что делать с очками, а выбросить рука не поднялась.

Но лесник вернулся. От сестры. Из другого города. И сказал:

— Фрэнк ушёл домой.

Соседка ушла, не разбирая дороги.

Марта вышла из тени сарая. Она все слышала. Правда, непонятно было, чего так суетится соседка, ведь она умерла 12 лет назад, ей разве не всё равно?

Оказалось, что нет. Соседка еще раз приходила. Стучала в дверь.

Заглянула в окно — темно. Только в глубине, в самой дальней комнате, где когда-то стояла кроватка не родившегося ребёнка, стоял стол и сидели двое. А кто это был, – лиц не разобрать. Но не откликаются – значит, надо уходить.

Соседка пошла домой, и всю дорогу ей казалось, что какая-то пара, будто парень с девушкой, идёт за ней. Не касаясь земли, как ходят те, кому уже некуда спешить.

Местонахождение Фрэнка

Марта нащупала в кармане листок. Тот самый. Мятый, только почему-то не тёплый, ведь был прижат к телу.

Слов в записке стало больше.

Край листа был загнут по вертикали — она не замечала этого раньше. А теперь край отогнулся. Сам. Как будто бумага устала хранить несколько слов.

После слов «Жди. Я буду приходить к тебе...» было написано:

«...мы останемся в доме».

Фрэнк не мстит. Фрэнк ждёт и он явился не за ней. Его притягивал дом. Дом не принял его ухода. Дом не различает, кто виноват – кто нет, кто ушёл, –кто остался. Дом знает только одно: все должны быть вместе. Все, кто жил. Все, кто дышал.

Фрэнк в доме.

Да вон он! Можно заметить его силуэт в окне. Стоит и смотрит. Терпеливо. Как смотрят те, кому некуда спешить.

Да что там, хозяин вернулся – дом сразу притих, все его содрогания прекратились.

Эпилог

Через семь лет в дом въехали новые жильцы.

Молодые. Городские. Решили заняться фермерством.

Он чинил крышу, она развешивала занавески. Смеялись: дом старый, но «с душой».

Вещь пропадет – дом находит, выкладывает.

«Давай, не забывай. Ты чего это?»

На третью неделю в дверь постучали.

На пороге стояли двое. Пожилые. Он — высокий, молчаливый, с выцветшими голубыми глазами, будто без зрачков. Она — с ямками на щеках, в цветастом платке. Улыбались.

— Здравствуйте, — сказала женщина. — Мы тут раньше жили. Можно посмотреть?

Молодые переглянулись. Впустили.

Старики ходили по комнатам медленно, и отчего то смотрели не на комнаты, а друга на друга, будто опасались, что один из них заблудится. Женщина провела ладонью по стене, оставила след сажи, улыбнулась. Мужчина остановился у окна, долго смотрел в лес. Потом сказал тихо:

— Вот и встретились.

Молодая хозяйка предложила чай. Старики отмахнулись от нее, как от мухи.

— А вы почему уехали? — спросила молодая хозяйка.

Старик поднял на нее глаза. Выцветшие. Спокойные.

— Мы не уехали, — ответил он. — Мы остались. Дом не отпускает.

— Понимаю, родной очаг. Ностальгия, — поддержал разговор молодой хозяин.

Пожилая женщина отвернулась и почему-то улыбка посетила ее лицо. Ямки на щеках стали глубже.

Они пошли к двери. На пороге старик обернулся и пытался что-то сказать, но так и не смог.

— Что говорите? — переспросил молодой хозяин.

Но старики уже вышли во двор и шагали, не касаясь земли. Они пошли, не разбирая дороги — в сторону леса.

Молодые стояли на крыльце и смотрели им вслед. Потом вернулись в дом.

Ночью она проснулась от того, что кто-то стоял у кровати.

Муж. Только лицо белое, как у покойника. А одежда мокрая, грязная, будто в грязи валялся. А глаза выцветшие. Смотрят грустно-грустно.

Она хотела разбудить мужа — рука онемела.

Хотела крикнуть – голос сел.

И снова погрузилась в сон.

Утром мужа нигде не было. Она нашла на столе запись, сделанную на вырванном тетрадном листке, корявым почерком.

«Жди. Я буду приходить к тебе, – мы останемся в доме».

Что с мужем? Его одежда и обувь на месте. Где он?

Она выбежала во двор. Обернулась. В окне стояли двое. Старик с выцветшими глазами. Женщина с ямками на щеках. Смотрели на неё. Улыбались.

Она помахала им рукой. Рядом оказался муж. В одежде, которую она недавно видела в доме, на вешалке. Как он успел переодеться? Он улыбался старикам в окне и тоже махал рукой.

От солнца падала тень и тень была одна. Только одна. И только от нее.