Днем и ночью

Глава 1

Часть первая

Я стоял у зеркала и не мог поверить в происходящее. Щека распухла и воспалилась, от десны, отдаваясь в затылок, расползалась болезненная пульсация. Я умылся, не веря, взглянул в зеркало, снова оттянул губу, заглядывая себе в рот. Зуба как не бывало — здорового, коренного, моего. Болело страшно: я не мог даже воды выпить, без того, чтобы боль не застилала глаза непробиваемой пеленой. Уже полчаса я стоял в ванной перед большим зеркалом и строил догадки, одна краше другой, о том, что произошло этой ночью.

Наконец боль пересилила панику, я решил обработать рану — она ещё немного кровоточила и болела адски. Прошёл через гостиную на кухню и встал столбом. На столе стоял включённый ноутбук, на нём была открыта какая-то видеозапись; я не помню, чтобы оставлял здесь такое. Открыл шкафчик, вынул аптечку и закинулся анальгином — стало легче. Обработал десну ваткой с хлоргексидином, потом долго отплёвывался. Наконец обратил взгляд на ноутбук.

Нажал на «Энтер». Что за… На записи я стоял в сквере и методично вырывал себе зуб кусачками. Я кривился от боли, выжимал слёзы, то и дело из меня вырывался надрывный стон. Потом я особенно сильно дёрнул — зуб выдернулся, меня аж шатнуло, я едва удержал равновесие и с дырявой, но радостной, безумной улыбкой расхохотался.

Но это ведь никак не может быть я, да и не похож на меня! Кто это, боже мой! Какого хера! Внутри у меня крутилась, заворачивая кишки, ветряная мельница паники. Дыхание замедлилось, как перед человеком, которого сейчас не станет, как перед охотой. В груди возникло ощущение надвигающейся угрозы. Я одёрнул себя, пересмотрел видео ещё несколько раз, открыл бурбон, насыпал льда из формочки и выпил пару стаканов. Нет... это я. Просто... может, я чем-то упоролся? Что со мной? Я не могу так себя вести! Но это я...

Шрам на ладони — от одного из человек, кто решил подраться, — моя стрижка. Конечно, эта безуминка во взгляде и выражении лица до неузнаваемости меняет мои черты, но щетина, разрез глаз, нос... Это я.

Присмотревшись, заметил в щели между экраном и клавиатурой небольшую бумажку. Вытащил, почерк плохой, детский, с тысячей дерганых петелек, прочитал:

«Привет, Дневной. Твой зуб — под третьей скамьёй в сквере, рядом с серьгой Соколовой. Я позвонил в полицию в 5:40. Он уже там. Беги, если хочешь увидеть, как рушится твоя жизнь. Прости, что я выбрал такой способ, даже это далось мне с трудом, подавить тебя тяжело, живучий ублюдок, только болью... Если бы только ты позволил мне пойти в участок... Но да ладно, этого будет достаточно. С уважением, Ночной.»

Я выбежал на улицу в одних тапках, панически пробежал пять кварталов, забежал в переулок, попетлял, вышел к скверу. Да... уже оцеплено. Подошёл, почти не разжимая рта (лишь бы не увидели, что нет зуба!), спросил у человека:

— Че тут?

Жирный лысик оглянулся и бросил:

— Дневного поймают, следак говорит, что тут его зуб.

— Его зуб? Это невозможно!

— Ну у жертвы зубы на месте, у других тоже, больше пропавших нет. У кого бы он мог его вырвать — значит, его.

— Что же он, дурак, по их мнению, себе зубы вырывать? Не... не верю...

— Да мне похер, я тебе просто пересказываю.

В этот момент подъехала скорая, носилки с телом, накрытым чёрной плёнкой, затолкали в неё и увезли. Я стоял у сквера, смотрел, как увозят тело, и не хотел дышать. Боль в челюсти пульсировала в такт сердцу, тапки промокли от утренней росы. Люди вокруг что-то говорили, шушукались, но я слышал только шум крови в ушах. Мой зуб! У них мой зуб! Соколова, её серьга... Они свяжут, они вычислят, они всё уже знают, они поймают...

Я развернулся и пошёл. Хотел бежать, рваться домой, продираться сквозь стены, напролом, наплевать — но я не смог, просто пошёл, как робот, как заводная обезьянка. В голове крутилось: «Ночной, Ночной, кто ты, Ночной?» — как заевшая невесёлая песенка.

Дома я скинул тапки, прошёл на кухню, налил бурбон прямо в стакан с растаявшим льдом. Закинул в рот ещё одну таблетку анальгина, запил, скривился от боли в дёснах. Алкоголь обжёг ранки, я зашипел, но полегчало. Сегодня всё решилось. Я проиграл.

Я сидел, смотрел в одну точку, и внутри разгоралась странная, липкая ярость — на Ночного. Он всё это подстроил. Он вырвал мне зуб, он позвонил в полицию, он разрушил всю мою жизнь. И он ещё смеет подписываться «С уважением». Какой же он мерзкий! Кто бы он ни был, я его ненавижу.

Я допил бурбон, поставил стакан на стол. Встал. Надо идти. Нельзя сидеть и ждать, когда они придут. Мной двигала какая-то детская вредность, ярость. Я импульсивный человек. Но не мог, я был пьян. В пьяном бреду я грозил ему, что-то говорил, по-моему, даже кричал, плакал. Катался по полу, смеялся и рыдал.

Очнулся от пьяной дрёмы с одним-единственным желанием. Я прошёл в спальню, открыл ящик с инструментами. Выбрал нож. Проверил лезвие — острое. Отлично. Сунул в карман куртки и вдруг почувствовал странный холод внутри головы. Сначала лёгкий, как сквозняк, потом сильнее — он начинался где-то в затылке и растекался по черепу. Руки задрожали, ноги подкосились, я ухватился за косяк двери, чтобы не упасть.

Внутри что-то зашевелилось: прохладное, свежее, как арбузная жвачка. И голос — не мой, резкий, с подхихикиваниями:

— Уймись, дурак! Я тебе не дам этого сделать...

Я зажмурился, сжал оставшиеся зубы до ядерного огня, расходящегося внутри черепа, стиснул кулаки. Нет. Нет, блять! Я не позволю. Это моё тело. Я — первый. Я — главный. Ты — просто голос в голове, моя шиза! Ясно, теперь ясно, я всё-таки сошёл с ума! Ну и похер, это мне не помешает! Боль от сжатия зубов смывала Ночного. Я сильнее.

Я стал дышать глубоко, медленно, как учил себя когда-то перед каждым человеком. Вдох — выдох. Вдох — выдох. Холод внутри стал отступать, голос затихал, но я слышал, как он шепчет в последнем порыве:

— Сволочь...

— Заткнись, — сказал я вслух. Громко, хрипло, ярко, как выстрел в голову человека. — Шизе в этой голове приказано молчать.

Я выпрямился, сжал нож в кармане и вышел.

Улица встретила меня вечерним сумраком. Надо было спешить, пока не стемнело окончательно. Я свернул в район, где обычно находил жертв — тихие дворы, без фонарей, между старых пятиэтажек. Стылая серая хмарь, стелящаяся посреди панельных каркасов, делала меня призрачным и ужасным. Шёл, прислушиваясь к своим шагам, и всё не мог унять дрожь в пальцах. Но это была не слабость — это была бесконечная радость.

Я заметил её у мусорных баков. Молодая, худая, в короткой куртке, она курила, смотрела в телефон и плевалась. Она не видела меня, пока я не подошёл вплотную. Я сказал что-то простое, банальное, она подняла глаза, улыбнулась... А потом я воткнул нож ей в лицо, и на миг моя рука дрогнула — будто кто-то внутри попытался вывернуть запястье, но я сжал его своей волей, как удавку на шее Ночного.

Быстро, грязно, со злостью, прямо за баками сделал всё, что надо. Это не наслаждение, а потребность. Я просто выплёскивал всю свою ярость, весь страх и весь бурбон с анальгином. Она затихла, я склонился над ней, и в голове вдруг возникла мысль — не моя, откуда-то сбоку: «ЗА ЧТОООО...» Это снова Ночной пытался пролезть в сознание, но я забил его сапогами в самый дальний угол, намертво заколотил там.

Я оттащил тело, разворошил какое-то старое одеяло, закутал её в него, замотал каким-то шнуром и, поднатужившись, бросил в бак. Пока я возился, на переулок наступала мгла...

Я зашёл в квартиру, бросил куртку на пол, нож в раковину. Хотел выпить, но даже до кухни не дошёл — рухнул на пол. Ночной, как будто копил силы, а потом, распрямившись, с неодолимой мощью врезал мне по роже, так что я даже шаг не успел закончить — и провалился в чёрную, глухую темноту.

Часть вторая

Проснулся я от яркого, въедливого света, который бил прямо в глаза. Сначала подумал — солнце, но нет, это ноутбук. Он стоял на журнальном столике, которого я не ставил на то место, и экран горел белым, словно кто-то специально разбудил меня. Голова раскалывалась, во рту — вата и вкус крови с бурбоном, дёсны ныли, я с трудом приподнялся на локтях.

На экране — видео, снова он.

Я нажал на воспроизведение, и на меня уставилось моё же лицо, его искажало бешенство и страшная, неестественная, противоречащая мне ярость. Я не такой, я не могу быть таким злобным уродом! Ночной сидел на кухне (на моей кухне, блять!) и говорил тихо, предгрозовым шёпотом, широко улыбаясь, обнажая дыру в зубах:

— Привет... Я больше не могу... Вчера ты убил девушку у мусорных баков. ТЫ УБЛЮДОК ЕБАНЫЙ БЛЯТЬ Я ТЕБЯ НЕНАВИЖУ — он разорвался, как нитроглицерин, вскочил, смел посуду со стола, опрокинул стул. И вдруг успокоился, развернулся, улыбнулся. — Я достал тело, снял его на телефон и отправил видео в полицию, а также письменное признание, где я описываю все твои преступления — начиная с Соколовой. Других не помню, прости, я тут всего месяц, а уже схожу с ума. Как же ты сопротивлялся, пока я писал, но я научился давить тебя эффективнее, хотя почерк всё равно вышел ужасным. Ты не остановишься, я знаю, а пока в полиции всё разберут, неясно, скольких ты ещё убьёшь. Я НЕ МОГУ ТЕРПЕТЬ! НЕ МОГУУУУУ!!!!! — Он снова взорвался, стиснув зубы так, что я понял, почему челюсти так болят, а потом сник, как осенний клён, и прямо глянул в камеру — с вызовом, выстрелом, с приглашением на дуэль, и сказал, прежде чем закрыть крышку: — Поэтому я тебя останавливаю! Прощай!

Экран погас, и я остался сидеть на диване, пялясь в чёрный монитор. Сердце колотилось где-то в горле, выпрыгивая из груди. Он сдал меня. Он реально сдал меня, теперь у них есть ещё и видео, признание. Я вскочил, заметался по комнате, чуть не споткнулся о собственную куртку, брошенную на полу, и тут услышал звонок в дверь.

БЛЯТЬ БЛЯТЬ БЛЯТЬ БЛЯЯЯЯЯЯЯТЬ!!!!!!!

Я открыл, держа в кармане нож. На пороге стоял — знакомый мент, майор, толстый, с вечно сонным лицом и золотым зубом, который я ему подарил после очередного убитого мажорика. Он сунул мне в руку пакетик с зубом, флешку и бумажку, усмехнулся:

— Ты совсем охренел, что ли? Опять приколы начались? Вчера пришло письмо с признанием и видео с убийством, на котором ты собственной персоной. На общий ящик, блять! Еле перехватили. Ты идиот? Сначала зуб, теперь это...

Я молча смотрел на него, не в силах выдавить ни слова. Внутри всё тряслось от облегчения, почти оргазм, почти как когда втыкаешь в лицо человеку зубастый ножик. Я уже не мог держать лицо, я сел на пол и хихикал как ненормальный.

— Я тебя вытащил, — продолжил он. — Но если ещё раз такое повторится — я тебя не спасу. Ты понял? Мне тоже на десятку не хочется загреметь. Хватит экспериментов. Сиди тихо, не высовывайся, а то сам себя посадишь.

Я кивнул, сглотнул, пошёл к тумбочке, достал конверт, протянул ему. Он взвесил на ладони, хмыкнул, сунул в карман и, не прощаясь, вышел. Дверь захлопнулась, и я остался один, сжимая флешку в руке, как гранату без чеки.

Ничего мне не будет. Всё схвачено, и зуб уже, наверное, случайно потерялся на складе вещдоков. Я снова выкрутился. Меня накрыло пьяной усладой и бесшабашной отвагой безнаказанности.

Но внутри меня жгло — ярость. Это всё Ночной. Он пытался меня засадить, он меня подставил, он — не я, мы враги. Он меня чуть не уничтожил. Теперь, когда я в безопасности, нужно показать ему, что его потуги бесполезны и вредны. Да! Он всё портит, делает только хуже! Я должен ударить так, чтобы он почувствовал, понял — он причина смертей.

Я сел на кухню, налил ещё бурбона, не разбавляя, залпом. В голове зрела мысль, чёрная, простая, как нож в руке. Я ухмылялся. Побежал к зеркалу с недобрым огнём в глазах, смотрел в него и шептал:

— Ты поймёшь... как это перечить мне... поймёшь... я тебя научу... как предавать... сучара...

Я прождал до сумерек, когда дворы заливает серым, а высотки стынут в предвечернем сумраке огромными мертвецами, и вышел. На улице не было никого. Взял тот же нож, только заточил. Шёл по привычным маршрутам, вдоль гаражей и пустырей, искал... Я уже представлял его лицо... Предвкушал, игрался с фантазией и словами.

Она попалась мне в переулке возле старого кинотеатра — баба лет сорока, с сумками, возвращалась с работы. Я подошёл, спросил время, а потом просто воткнул нож в лицо, чтобы не кричала. Она упала, я повалил её на бок, упёрся коленом в спину, разорвал ножом одежду, оголил кожу. Свет фонаря едва освещал, я торопился, пальцы скользили от крови. Жёлтый цвет из окон соседней пятиэтажки моргал и постепенно таял — в квартирах гасили лампы.

Нож полосовал кожу, а левое веко дёргалось, слёзы текли сами — это Ночной рыдал и бился в черепной коробке, но я не пускал его голос наружу, только пальцы предательски тряслись.

Я вырезал:

ЭТО ТЫ УБИЛ ЕЁ, НОЧНОЙ

ТЫ ВИНОВАТ

Я НЕ ХОТЕЛ, НЕ Я — ТЫ

Потом я встал, вытер нож о её пальто, сфотографировал результат и пошёл прочь. Злость не утихла, но я чувствовал какое-то весёлое, как угарный газ, удовлетворение. Теперь он увидит, что я сильнее.

Часть третья

Я очнулся от того, что у меня в голове орал, сквозь психически нестабильные рыдания, Ночной.

Я ТАК БОЛЬШЕ НЕ МОГУ

Я НЕ ХОЧУ У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У

В груди горело, как будто я надышался отходами нефтедобычи. Лежал на полу, в той же одежде, в джинсах, которые ещё хранили запах улицы и крови. Дома. Я дома. Слава богу, я дома.

Я попытался встать, но тело не слушалось. Руки дрожали, ноги будто ватные, а в голове — странная тяжесть. Я что-то сжимал в левой руке, в той, которая почему-то словно отнялась, но повернуть голову Ночной мне не давал.

— Что за херня... — прошептал я, и вдруг почувствовал, как левая рука взвилась в воздух, блестнул нож. Я остановил его правой ладонью в нескольких сантиметрах от груди. На ладони остался порез. Я взвыл. Попытался подняться, ударил по руке с ножом. Нож вылетел, но рука ударила меня со всей дури по печени, я повалился на пол, так и не поднявшись, задыхался.

Ночной уже просто орал и хохотал, сквозь хохот прорывались всхлипы.

— АХАХАХАХАХАХ! ААААААААААААА! ХАХАХ! АХАААААААХАХАХАА! ААА! АХААХААА! ААААААААА!

— Нет, — сказал я. — Нет, блять! Перестань! Хватит!

Левая рука выстрелила в сторону упавшего ножа. Я схватился за запястье правой рукой, пытаясь остановить её, и в этот момент внутри головы раздался спокойный, ледяной голос, от которого у меня волосы встали дыбом, крика как не было:

— Я убью тебя, чтобы не видеть больше этих мёртвых глаз! Глаз, глаз, глаз, всюду столько их мёртвых глаз!

— Ночной... Стой! — заорал я. — Ты с ума сошёл? Мы умрём оба!

— Я готов, — ответил Ночной. — Я всё время хочу умереть, я не могу так жить только ночью и каждый раз, когда открываю глаза, видеть их мёртвые глаза!

Я рванулся вперёд, пытаясь выбить нож из собственной руки, но она была сильнее. Левая рука — его рука — на этот раз нацелилась мне в шею. Я отбивался правой, брыкался ногами, мы катались по полу, я ударился плечом о тумбочку, свалил вазу, саданул по руке, нож не вылетел. Я чувствовал холод лезвия у горла, острую боль, когда он коснулся кожи.

— Нет! — закричал я. — Не дождешься!

Я извернулся, ударил головой об пол, чтобы стряхнуть его контроль, — слишком сильно, на секунду я погрузился в темноту. Открыл глаза, нож был в моей руке, а не в его! Стоп! НЕТ! Рука была та же, просто не слушалась теперь правая!

Я вскочил, выбежал на балкон и, от греха, выбросил нож вниз. В тот же миг Ночной ударил меня по лицу, я отлетел к перилам, больно ударившись рёбрами о металлическую перекладину.

— Ты не сбежишь! — заорал он у меня в голове. — Убью!

Я попытался оттолкнуться, но ноги не слушались — они вдруг стали чужими, тяжёлыми, как у мертвеца. Руки были мои, я вцепился в перила, но ноги сами собой поджались и с не моей силой оттолкнулись от балкона. Меня перебросило через ограждение, я взлетел в воздух, но успел ухватиться за край перил — повис на десятиэтажной высоте, сжимая холодный металл.

— АХАХАХА! ПИЗДА ТЕБЕ! УМРИ! УМРИ УМРИ СДОХНИ УЁБИЩЕ! АААААААААААХХАХАХАХА — со сточившимся до неразумия сумасшествием хохотал Ночной, и я чувствовал, как мои ноги брыкаются, пытаясь скинуть меня в десятиэтажную пропасть.

Я подтянулся на адреналине, навалился грудью на перила, но в тот момент ноги вдруг выпрямились и толкнули меня назад — в сторону города, туда, где мерцали последние тонущие в полуночном мраке огни. С раненой ладони содрало кожу, кровь залила перила, она разжалась, и я, не удержавшись, полетел вниз.

Я падал навстречу неминуемому бетону. Я хотел пролететь его мимо, проскочить, куда-нибудь сразу в ад, в толщу земли, не хотел разбиваться вдребезги, как ледышка. Мой визг уже, наверное, никем не был услышан, кроме Ночного, он имел удовольствие в последний раз насладиться звуками моего голоса.

— Я свободен. — И затих навеки.