Чучело

Глава 1

Норман Мист

Чучело

повесть

«Люди, которые сомневаются в своём рассудке, не могут страдать шизофренией. Больны только те, которые утверждают, что совершенно здоровы».

© Филипп Ванденберг

«Так или иначе, все заканчивается. Однажды, закончатся и темные времена».

© Генри Альбертсон

Глава первая

- Там никого нет.

- А я говорю, что есть. Я видела.

- Тебе, должно быть, показалось.

- Я, правда, его видела, мама. Почему ты мне не веришь?

- Потому что привидений, милая, не существует.

Взрослые не верят в привидения. Моя мама не верила тоже. Для нее это лишь сказки. Особенно в эти дни, когда по небу с грохотом проносятся самолеты. Сейчас неспокойное время и эти самолеты летят на войну. «Ангелы смерти», я так их называю.

Меня зовут Нечаева Астра. Мне уже десять лет. Внешность у меня самая обычная, но мама всегда говорила, что я очень красивая и цвет моих глаз – это цвет морской глубины. Только вот я видела не глубину моря, а лишь плесень, которая росла повсюду: на камнях в пруду, на крыше нашего особняка, на его стенах и в легких моей матери.

У нас не было своего дома, мы жили в старинном особняке Михаила Сергеевича, фамилия его Фельцман. Странная какая-то фамилия. Мистер Фельцман очень старый и от него сильно пахнет чем-то неприятным. Как будто тухлым мясом. Мне даже кажется, что он давно умер, правда еще не знает об этом. Когда Михаил приходил в гости, я тайком разглядывала его макушку, не ползают ли в волосах червяки. Нет, черви не ползали. Просто, так пахнет старость. Здесь все пахнет старостью, и стены и потолок и трубы, которые по ночам кряхтят. Пиджак, который Михаил Сергеевич однажды забыл в прихожей, тоже очень стар.

Когда-то у нас на втором этаже жили мистер и миссис Тоферы. Мне нравилось разговаривать с ними. Тоферы знали много интересных историй и сказок. Однажды, когда глаза их стали белыми, а мама запретила подниматься на второй этаж, они вдруг исчезли. Только вот половицы в их спальне продолжали скрипеть, и запах их старости продолжал щекотать мне нос. Жаль, что они исчезли и не попрощались со мной. Но иногда, я все же подымалась на второй этаж и копошилась в спальне сбежавших стариков. В одной из коробок я нашла фарфоровую куклу. Платьице ее измялось, глаза и помада на губках потрескались. Мама об этой кукле не знала, я играла ею в тайне от мамы.

Однажды, когда я вновь проводила время на втором этаже и играла с куклой, произошло что-то страшное. Я увидела привидение. Скорее всего, это был дедушка мистера Фельцмана, а может быть и прадедушка, потому что он был очень старым. Я сидела в коридоре, когда в одной из дальних спален послышалось шарканье тапочек, дверь скрипнула и прямо ко мне вышел злобный старик. Он возник лишь на мгновение, накричал на меня и исчез во мраке. Я бросила куклу, и убежала со второго этажа.

Я не сомневаюсь в том, что видела настоящее привидение, но мама мне тогда не поверила.

- Идем, я покажу тебе! – Я схватила маму за руку и потащила на второй этаж. – Ты увидишь его и поверишь мне! Я не вру!

Мама тяжело вздохнула, улыбнулась мне и согласилась подняться на второй этаж.

- Ну и где же твой призрак? – спросила мама, когда мы поднялись.

- Я видела его здесь! – Мы стояли в полумраке коридора, но никого кроме нас и брошенной куклы, здесь не было. – Он вышел из этой спальни! Идем.

- Милая…

Но я уже тащила маму к приоткрытой двери дальней комнаты.

Только вот и здесь никого не оказалось. Заставленные книгами огромные шифоньеры, покрытая паутиной люстра, старенький диван и кресло-качалка посредине комнаты, вот и все, что здесь уныло доживало свой век. Привидения нет. Я чуть не заплакала.

- Он прячется. – Я поняла, что мама мне не поверит и расстроилась.

- Милая, - мама присела возле меня, она показалась мне немного грустной, возможно из-за болезни, возможно из-за того, что видеть призраков - это плохо, - ты не должна больше здесь играть. Это чужой дом, и мы не имеем права распоряжаться им как своим. Вряд ли мистер Фельцман обрадуется, если узнает о том, что кто-то без спроса берет его вещи.

Мама бережно подняла с пола куклу и усадила ее в кресло.

- Здесь ей самое место, - сказала она, - Идем, дорогая.

Я согласилась, мама обняла меня, мы ушли, и я больше никогда не поднималась на второй этаж. Мне не хотелось снова увидеть того старика, хоть я и скучала по фарфоровой девочке.

Это было первый раз, когда я увидела привидение. Потом такое случалось чаще.

Мою маму звали Мария. Я помню ее красивой женщиной с ухоженной кожей, вьющимися светлыми волосами и доброй улыбкой. От мамы всегда пахло цветочным парфюмом, и я всей душой любила этот нежный аромат. Иногда, мама позволяла мне побрызгаться им. Это был мой любимый запах!

Но последнее время, он так редко звучал в нашем доме, потому что мама сильно болела. Мама часто кашляла и от этого, из ее горла шла кровь. Мне было страшно за маму, и я ни на шаг не отходила от нее и подносила ей теплую воду. Теперь от мамы не пахло цветочным ароматом, теперь, от мамы пахло гнилым мясом.

- А вдруг ты умрешь, - сказала я как-то маме. – Я боюсь однажды проснуться, а тебя нет. Боюсь остаться без тебя!

- Не дай своим страхам выбраться наружу, - ответила мама. – Не позволяй им управлять твоим сознанием. Ты сильная, моя милая девочка. Ты должна быть таковой всегда. Мы, итак, слишком многого боимся - власть, закона, людей, даже порою самих себя. Но скоро все будет иначе, когда закончится война.

- Мама, война никогда не закончится. Пока не заберет всех.

- Все будет хорошо, Астра. Живи и ничего и никого не бойся. Ты меня поняла?

Я послушалась маму, но моя боязнь ее потерять, никуда не делась.

Моего отца зовут Виктор. Он очень худой и унылый. А еще, он ремонтирует музыкальные шкатулки, граммофоны и радио. На эти деньги мы и живем. Этих денег нам не хватает, потому что никому граммофоны сейчас не нужны. Сейчас, когда идет война. Никто не будет танцевать и веселиться, пока где-то наши соотечественники сгорают за живо и умирают от голода.

Больше никаких родственников у меня не было. Я не знала ни дедушек, ни бабушек, потому что мои родители были сиротами, когда повстречали друг друга.

Жили мы в небольшом городке Плесенск, это в Свердловской области. Находится город в сырых, темных краях. Люди здесь часто болеют. Многие умирают от туберкулеза и других заболеваний легких. Особенно умирают осенью, когда воздух становится липким и холодным. Может оттого и пошло название города, из-за сырости и плесени. Но сейчас, когда идет война, всем стало все равно на плесень, теперь, у людей другие заботы.

- Пообещай мне, что ты не умрешь, - попросила я маму как-то вечером сидя на краю ее постели. – Просто пообещай.

- Астрочка, милая, мне уже легче. – Мама улыбнулась и положила свою горячую ладонь мне на колено. – Ступай спать, милая. Мне уже лучше. Не бойся, милая, все будет хорошо. Мне лучше.

- Ты всегда так говоришь, - заупрямилась я. – А на самом деле, тебе совсем не лучше! Я же вижу! Ты не в силах даже подняться с кровати, мама.

Мама снова начала кашлять. Теперь, кашель не прекращался, и мне стало страшно. Я хотела позвать папу, но он этой ночью работал на кладбище. Лицо мамы блестело в тусклом свете ночника, вены на ее шее вздувались, а в глазах дрожали слезы.

На следующий день я подслушала Дмитрия Ивановича – нашего доктора, и мои страхи постепенно начали побеждать меня.

После того как в полдень мама приняла лекарства и уснула, старый доктор сидел на кухне и что-то записывал в своем дневнике. Он не знал, что я его подслушиваю из сада, и что-то бубнил себе под нос.

Доктор пробормотал, что моя мама может скоро умереть, потому что в аптеках совсем нет лекарств. Услыхав это, я заплакала и убежала подальше от дома. Теперь, как бы там ни было, мама все равно умрет. Даже доктор так говорит. Мама умрет, и я ничего не смогу сделать, чтобы ее спасти!

Через три дня так и случилось.

Когда мама умерла, папа, как всегда, был на работе. Я заперла дверь маминой спальни на ключ и сидела в кухне. На втором этаже, все также трещали половицы, и временами с потолка осыпалась штукатурка. От ветра дрожали стекла, и ставни окон, но из спальни, где лежала моя мертвая мама, не донеслось ни шороха.

В комнате за стеной было тихо.

А знаете, какие страшные мысли меня тогда заставили запереть дверь маминой спальни? Мысли о мертвых, именно о тех мертвых, которые не знают, что они умерли. Я боялась, что моя мертвая мама встанет с кровати и начнет стучаться в дверь и просить меня выпустить ее. Но ничего не происходило, мама не поднималась.

Я не любила этот дом. Самое честное слово, я не любила его! Он всегда был холодным и стены его трещали от ветра. И сейчас, когда мне так страшно, когда крик рвется из груди от любого звука, этот дом я не любила еще больше. Черт знает сколько ему лет. Может даже больше ста! Дом был пуст, ужасен и холоден. Я его боялась.

Когда в зале начали бить часы, вернулся папа. Господи, как же я обрадовалась, когда он появился на пороге.

- Папа! – крикнула я, бросаясь к нему, и обняла его так крепко, как никогда не обнимала. Наверное, тогда он все понял. Понял, что нашей матери больше нет. – Папа, я боюсь! Мне здесь очень страшно!

- Не бойся, - сказал мне отец. – Я рядом с тобой, дочка. Я здесь.

Я отперла дверь маминой спальни, и отец вошел. Отец некоторое время стоял и не знал, что делать, но потом медленно подошел к маме и сел рядом с ее кроватью на пол. Затем, я слышала, как он тихонько плачет. Я находилась в коридоре, меня окружал унылый мрак. Теперь, он был всюду. Папа плакал и что-то говорил, но я не слышала слов. Наверное, он прощался.

Вскоре отец позвонил своему начальнику и попросил помочь с похоронами. Я слышала, как они разговаривают.

- В следующем месяце, - сказал отец по телефону. – Да, точно, ты же знаешь меня. Астра? С ней все в порядке. Ну конечно переживает. Анатолий, я могу на тебя рассчитывать?

Когда отец договаривался по телефону со своим товарищем, я разглядывала хрустальную посуду в серванте. Отец привез ее из Польши. Мы так редко ели из этой посуды. В основном по праздникам - на Новый год или Дни Рождения. Сейчас, вся эта посуда стала такой… ненужной.

Я открыла дверцу серванта и достала один из бокалов. Я вспомнила последний наш Новый год. Я улыбнулась. Мой нос защекотал запах елочных иголок и очищенных мандаринов. Больше такого не будет. Никогда. Моя рука дрогнула, бокал упал и разбился.

На звук разбившегося стекла в зал вошел отец и у меня внутри все похолодело. Он сразу заметил осколки у моих ног.

- Прости, - сказала я. – Это вышло случайно.

Отец не стал ругаться, он лишь тяжело вздохнул, уселся на диван и опустил свою голову в ладони.

В день похорон на кладбище было холодно. Мое старенькое пальто не спасало от ветра, но мне было все равно. Мне не было страшно заболеть и умереть. Может тогда я буду рядом с мамой. Вокруг меня стояли люди, но я не смотрела на них, я смотрела на гроб и на грязь, облепившую мои туфельки. Ветер срывал последние листочки с деревьев и уносил их прочь. Листочки не могли сопротивляться, они высохли и обессилели. Как и моя душа.

Я не смогла подойти к гробу, потому что совсем не хотела запомнить маму в таком виде. Отец подошел, коротко простился и вернулся ко мне. Но я не подошла. Я даже не плакала.

Никого из тех людей, что пришли попрощаться с моей мамой, я не знала и видела впервые. Они все были старые и уставшие. Я запомнила руки одной пожилой женщины, стоящей по левую сторону от меня огромной черной тенью. Кожа рук этой женщины была темной и с пятнами. Пальцы были кривыми как сухие ветки, ногти толстыми и темно-коричневыми. Мне сделалось неприятно, и я старалась больше не смотреть на эти чудовищные руки.

Когда пошел дождь, все поспешили уйти с кладбища, а папины друзья начали опускать гроб в яму. Но я не могла уйти. Я просто стояла, и смотрела, как гроб с моей матерью опускается в темноту.

- Нас выселяют, - сказал мне отец. – Идем собирать вещи.

- Выселяют? – проговорили мои замёрзшие губы. - Почему?

Отец обнял меня, и сказал:

- Мистер Фельцман продает дом. Он не хотел тревожить твою больную маму, но теперь, когда… проблема решена…

- Он не может так поступить! – рассердилась я.

- Может, Астра. И обязательно поступит.

- Мистер Фельцман добрый и не станет нас выгонять на улицу! Куда мы пойдем?

- Я что-нибудь придумаю, - ответил с грустью отец и порыв ветра дернул его за ворот плаща. – А ты поживешь пока в интернате. И не спорь.

- В интернате? – Я оттолкнула отца как незнакомого мужчину, схватившего меня. – Нет. Я не пойду в интернат. Папа, там плохо!

- Это временно. Тем более, откуда ты знаешь, что там плохо?

- В интернате всегда плохо! В любом интернате плохо!

Отец не хотел меня слушать, как и всегда. Отец всегда думал, что он прав и переубедить его было невозможно.

- Там профессиональные врачи, - сказал он сквозь сжатую челюсть.

- Врачи? – ужаснулась я. - Зачем мне врачи?

Отец задумался.

- Я хотел сказать… воспитатели. Там хорошие воспитатели. Астра, это лишь на время. Я скоро заберу тебя.

- Когда?

Отец вытер бегущие по лицу капли дождя и ответил:

- Когда все будет позади.

- Что именно? – упрямилась я. – Когда закончится война, или пока маму не съедят черви?

Отец сел передо мной на колени и заглянул в мои глаза.

- Мне сейчас так же нелегко, - сказал он. – Ты – все, что у меня осталось, Астра, и я хочу помочь тебе, чтобы ты была нормальным, счастливым ребенком. Но сейчас, будет сложно. Даже очень. Потому что беда не приходит одна. Но ты сильная. Ты справишься. Я знаю. Все это однажды закончится, как заканчивается ночь или дождь. Просто, доверься мне, прошу!

Я никак не могла понять, о чем говорит отец. Он словно с ума сошел! Всем известно, что война никогда не закончится, пока не сожрет всех!

Позади меня гремела земля. Она падала на крышку гроба, но мама этого не слышала. Мама даже не знала, что совсем скоро ее всю до самых костей съедят черви.

Я заплакала, и отец прижался ко мне.

- Почему она умерла? – спросила я папу. – Почему она оставила нас?

Отец не знал ответа. Отец знал лишь как чинить механические приборы и то, что должен отдать меня в интернат.

- Мы уже не в силах что-либо менять, - уныло сказал он. - Маму не вернешь.

- Что нам делать? – вырвалось у меня.

Отец тихо ответил:

- Жить дальше. Жить и думать о будущем.

Я вытерла слезы и сказала:

- В интернате нет будущего. Там лишь бесконечная боль, там лишь холод и нет родителей.

Отец немного помолчал.

- Прошу, - сказал он мне, - будь послушной. Прошу тебя!

Я заплакала сильнее и даже не стеснялась папиных друзей. Они закапывали гроб и кряхтели от усталости. Дождь смешивался с грязью и заполнял мамину могилу.

- Мне плохо без мамы! Почему она так поступила со мной? Почему все навалилось разом! Интернат!

Отец ничего мне не ответил на эти вопросы, он лишь тихо сказал:

- Я не должен так поступать, и мне больно. Но у меня нет другого выбора, так нужно. Прости меня, если сможешь. Тебе нужна помощь. Нам всем нужна помощь! Прости меня, дочка.

- За что?

- Я должен так поступить. Однажды, ты поймешь.

Лицо отца было мокрым, бледным и уставшим.

- Я хочу домой, - крикнула я. – В мамину спальню.

Тогда отец заговорил громче:

- Нашего дома больше нет! Все осталось позади! Больше ничего не будет как прежде, и ты должна это понять!

Я не хотела слушать отца и уж тем более понимать его. Грязь, мертвая листва, мрак и гниль, вот и все что видела я вокруг. И ничего хорошего уже никогда не будет!

Отец сказал:

- Я что-нибудь придумаю. Прости, но я должен сделать так, как нужно. Прости меня, Астра, дочка.

В тот день я не смогла простить отца и с горечью на душе, ушла в интернат.

Когда мы подходили к дому, мистер Фельцман уже дожидался нас у порога. Я поздоровалась с ним, мистер Фельцман поприветствовал меня в ответ и спросил, как я.

- Моя мама умерла, - коротко ответила я.

- Астра, мне очень жаль, что судьба так распорядилась, - сказал Михаил Сергеевич, когда мой отец молча прошел мимо него и вошел в опустевший дом. – Потерять родного – это самое страшное. Ты… держись.

Я кивнула.

- Спасибо, мистер Фельцман.

- Чем я могу тебе помочь? Не стесняйся, спроси.

Я пожала плечами. Мистер Фельцман не в силах оживить мою маму. Мистер Фельцман не в силах закончить войну. Мистер Фельцман обычный старик и в его власти не так много, как у бога или хотя бы тех, кто отправляет солдат на смерть. Это лишь дряхлый, пропахший сырыми вещами старик.

Мистер Фельцман не взял с нас платы. Прошло уже полгода с того момента, когда мы перестали вносить платежи, но хозяин простил нам эти деньги.

Небеса загрохотали и потемнели. Мы подняли головы. Это самолеты летели на войну. Скорее всего, тем людям, которые сидели в самолетах, уже не вернуться. Я подумала об этом и в очередной раз прокляла войну и всех тех, кто ее затеял.

- Астра, - сказал мне Михаил Сергеевич, - прошу тебя, держись. Я бы вас ни за что не выгнал, но ты и сама видишь, что дом уже по швам трещит, и того глядишь, развалится. Ему больше ста лет. Кроме того, договор уже как два месяца лежит, люди ждут.

- Что они сделают с особняком?

- Его снесут, - спокойно ответил мистер Фельцман. – Им нужен не сам особняк, а участок. Земля нынче дорого стоит. Прости, что все так вышло.

- А где будет жить призрак? – спросила я.

- Призрак? – Мистер Фельцман моргнул два раза. – Какой призрак?

- Тот, что очень злой и не разрешал подниматься на второй этаж, - ответила я.

- Призрак… Хм.

Михаил Сергеевич пожал плечами и задумался.

- Спасибо вам за все, - нарушила я тишину.

- Астра, милая, не нужно благодарности.

- Мне пора в интернат, - закончила я беседу и отправилась собирать вещи, оставив квартирохозяина в недоумении.

Отец положил в чемодан мои зубной порошок, зубную щетку, полотенце, пижаму и кое-что из вещей.

- Где сандалии? – спросил он.

- В гостиной, - ответила я через боль, - сушатся у камина.

Пока отец готовил мне чемодан, я поднялась на второй этаж и забрала куклу. Все равно дом скоро снесут, а кукла мне нравилась. После этого, я спустилась в спальню мамы. Здесь все было так, словно мама вот-вот вернется из сада. Как будто мама сейчас не в земле, а вышла нарвать яблок. На подоконнике стояли цветы. Больше их никто не польет. Цветы скоро высохнут и погибнут. С полки больше никто не возьмет ни одну из книг и не прочтет, а те красивые платья в шкафу, никто на праздник уже не наденет. Эти платья скоро смешаются с грязью под ковшом бульдозера. Эти платья действительно очень красивые. Жаль, что у них такая судьба.

Только сейчас я поняла, насколько мне дороги все эти мелочи, которых я никогда не замечала. Насколько мне дорог скрип залитого когда-то вареньем паркета спальни, зеленые обои, торшер в углу спальни и та швейная машинка «Зингер», на которой мама сшила мне самый первый школьный костюм. Все вдруг будто обесцветилось, стало черно-белым и ненужным. Я хотела все забрать с собой! Но куда? В интернат?

- Нам пора, - аккуратно сказал отец, войдя в спальню.

Я посмотрела на папу, он отвел взгляд. Думаю, он хотел заплакать, но терпел. Я знаю, папа не хочет, чтобы я видела его слезы. Но ничего страшного, даже если отец заплачет, я ни за что не стану считать его слабым. Но папа не плакал.

- Иду, - сказала я послушно.

Когда мы вышли, отец заметил в моей руке куклу и потребовать вернуть ее в дом.

- Ничего страшного, - ответил мистер Фельцман, – пусть забирает. Так или иначе, от этого дома ничего не останется.

Я тихо сказала спасибо и обтерла рукавом пальто бегущие из носа сопли. Хозяин дома опустил мне на плечо руку, затем взял ключи и, немного помедлив, ушел. Больше я никогда не видела этого старика. Никогда в жизни.

Я обернулась на дом, его окутывал густой туман. За окнами многочисленных спален блуждала темнота. Там никого не осталось. Только вот это было не совсем так, потому что там ходит призрак злобного старика. Возможно, он и сейчас подглядывает за нами и недовольно бубнит, что я забрала куклу.

Я почувствовала, что мое детство закончилось. Оно осталось там, в саду, где я любила прятаться от мамы, и притаилось за молодыми яблонями, боясь выйти на мой зов. Мое детство больше не смеялось, играя у пруда, а лишь дрожало от озноба, под гнетом непогоды и угасало, словно упавший на решетку камина маленький уголек.

Отец сказал, что задерживаться не стоит, и мы отправились к порогу моего нового дома.

Теперь, мое детство - это закрытая книга. Страницы в ней пусты. Мое детство - это сухой лист, гонимый ветром к черным небесам.Мое детство - утраченный рай, в который мне, и всем тем, кто рано повзрослел, больше никогда не суждено вернуться.

Глава 2

Глава вторая

Интернат для сирот был громадным и мрачным зданием, находился он на холме и окружал его лес. Забор вокруг интерната построили очень высоким, чтобы никто не смог оттуда сбежать. Я сразу это поняла, потому что интернат показался мне голодным чудовищем, ищущим своими темными глазами маленьких детей, чтобы съесть их.

- Все будет хорошо, милая, - сказал мне отец, когда увидел, что я едва сдерживаю слезы. – Это временно. Это не навсегда. Верь мне.

На стене у входа висела вывеска.

«Совушка».

Специализированное учреждение.

Дверь нам открыла женщина с волосами по всему лицу и мне стало страшно. Она бесшумно выплыла из темноты своего ужасного подземелья и была похожа на монстра!

- Входите, – строго произнесла женщина, и мы вошли. – Сколько тебе лет, девочка?

Я ответила, и нас с отцом разлучили. Тогда я заплакала снова.

- А ну ни реви, - строго сказала женщина. – Не люблю я этого.

- Простите, - сказала я, сдавливая плач.

- Чемодан оставь отцу. Здесь все выдадут. Идем.

- Можно я оставлю это?

Женщина поглядела на куклу и нахмурилась, но разрешила взять ее с собой.

- Куклы здесь не возбраняются, - сказала она. – Здесь возбраняется лишь непослушание.

Женщина крепко вцепилась в мою руку своими холодными сырыми пальцами и быстро повела меня по коридору. Я хотела попрощаться с отцом, но мы свернули за угол, и папа остался в прошлом.

- Сейчас тебя осмотрит врач, - сказала женщина с волосатым лицом. – И отмоют. Я Зинаида Александровна. Ясно?

- Да, Зинаида Александровна, - ответила я.

Мы прошли вглубь коридора и остановились у двери темно-зеленого цвета. На этой двери висела выцветшая табличка с надписью:

«В. А. Морг»

Зинаида Александровна постучала в дверь.

- Войдите, - донеслось из кабинета.

Мы вошли. В кабинете сидел врач и что-то писал в бумагах. Он поглядел на меня, и я увидела старого человека с вытянутым темным лицом и седыми бакенбардами. Из-под густых бровей на меня смотрели острые зрачки. Я всегда боялась людей с таким взглядом. Одним словом – Морг.

- Валентин Аркадьевич, это новенькая.

- Спасибо, Зинаида Александровна, - сказал старик. – Пригласите пожалуйста Агнессу Валерьевну.

Женщина молча кивнула и ушла.

Врач указал на стул в углу кабинета.

- Присядь, пока.

Я села и стала изучать кабинет. Ничего особенного здесь не было, лишь стол, где лежали бумаги и за которым сидел врач, шкаф с книгами и распятие на пожелтевшей стене. Умирающий Иисус глядел в сторону окна, сквозь решетку и молил отца скорее забрать его к себе.

Для интерната, здесь было слишком тихо. А где все дети? Я иначе себе все представляла. Но уже вечер, и скорее всего, дети сидят по комнатам. А может и спят.

Врач отложил в сторону бумаги и велел мне подойти.

- Что это? – спросил Морг, указав на куклу.

- Мне разрешили, - ответила я, пряча куклу за спиной.

- Кто разрешил?

Я молчала, пытаясь вспомнить имя той женщины с волосами на лице.

Врач тяжело вздохнул.

- Ладно, - сказал он, - оставь ее на стуле, и подойди.

Когда врач осмотрел меня, в кабинет постучали. Врач разрешил и вскоре вошла очень высокая женщина в черной одежде и такими же черными бровями. Ее голову покрывал платок. Волосы на лице этой женщины не росли, но пугала она меня не меньше.

- Подожди за дверью, - сказал мне врач и я вышла. Женщина с темной внешностью осталась в кабинете. И моя кукла.

В коридоре я села у стены и огляделась. Внутри «Совушка» еще больше и страшнее. Здесь темно и холодно. Зеленая краска осыпается от стен, под зеленой краской - синяя, за синей – красная. Потолки очень высокие и немного скругленные. Белая штукатурка на этих потолках стала желтой, а местами и черной от плесени.

Спустя минуту дверь кабинета открылась. Вышла высокая женщина.

- Идем, - холодно потребовала она.

- Постойте, - я вбежала в кабинет и схватила куклу. Врач одобрительно кивнул возмущенной женщине.

- Не отнимайте, - сказал Морг. – Я позволил.

Дверь закрылась, и мы пошли вдоль стен.

- Я Агнесса Валерьевна, - сказала женщина, - надзирательница крыла девочек. Ты нищая и оказалась здесь. Можешь считать это большим везением, особенно в наше время, когда голод и война выкосили уж пол страны. Здесь ты будешь трудиться, и отрабатывать пищу и кров. Беспрекословное подчинение внутреннему распорядку и труд – это твои обязанности. Тебе ясно?

Я кивнула.

- За непослушание, - продолжила надзирательница, - тебя ждет наказание.

- Наказание? – спросила я. – Какое?

- Карцер, - ответила надзирательница. - За побег или даже попытку к нему, тебя ждет что-то страшнее. И будь уверена, карцер тебе покажется совсем неплохим местом. И не стоит за моей спиной что-то замышлять. Я все равно об этом узнаю. Не отставай.

Отставать было не легко, потому что шаги Агнессы Валерьевны большие и тяжелые, а стук ее каблуков, громкий и зловещий. Как я вскоре поняла, дети трепетали в страхе от этого звука.

По широкой лестнице, мы поднялись на второй этаж.

Я услышала музыку. Она доносилась из самого дальнего помещения. Дверь его была приоткрыта, оттуда проливался тусклый желтоватый свет.

Войдя туда, мы оказались в узкой длинной комнате с подгнившими потолками и полками, где плотными стопками лежало постельное белье. Здесь было очень сыро. Пахло книгами, долгое время пролежавшими в воде. Я сразу вспомнила о Тоферах – квартиросъёмщиках мистера Фельцмана. От них пахло так же.

К нам вышла толстая женщина, седая и с тяжелым дыханием.

- Это Пенелопа Георгиевна, - объяснила мне надзирательница. - Завхоз, прачка и кастелянша. В одном лице. Она приведет тебя в подобающий вид и отмоет. – В дрожащей от изнурительной работы руке тучной женщины, появилась машинка для стрижки волос и Агнесса Валерьевна добавила: - У нас не допустимы вши. Это, - надзирательница кивнула на куклу, - пусть пока побудет у меня.

Я согласилась и отдала куклу надзирательнице.

Пенелопа Георгиевна проводила меня вглубь своего холодного обиталища и завела в комнату, где посредине стояла большая металлическая ванна. Кроме того, здесь были тазы, скамейки и торчащие из стен медные краники. Очевидно, здесь дети моются.

Толстая женщина усадила меня на одну из скамеек и молча принялась срезать мои волосы металлической машинкой. Локоны падали мне в ладони, сыпались на пожелтевший кафель. Мне было жалко смотреть на них. Я так любила свои волосы, а теперь их остригли. Когда моей голове вдруг стало непривычно холодно, я поняла, что все происходящее не сон, все по-настоящему. Теперь я одна из сирот, живущих в этом интернате, в этой чудовищной «Совушке».

Пенелопа Георгиевна жестом руки приказала мне раздеться.

Я подчинилась.

Мои пальто, платье, колготки и трусики, работница ванной комнаты забросила в железную печь, где они тут же заполыхали. Затем, женщина, тем же безмолвным жестом руки, приказала мне лезть в ванну.

Я снова беспрекословно подчинились. Я боялась сделать что-то не так, чтобы не злить немую женщину. Здесь все мне казались такими страшными!

Сидя на дне огромной металлической ванны, я глядела туда, куда потоки холодной воды уносили обрезки моих волос – в черную сливную дыру. Оттуда постоянно доносились непонятные звуки, похожие на плачь призраков. Наверное, там живут детские страхи. Они рвутся из недр этого ужасного дома. А может это души мертвых детей? Я не знала, но оттуда пахло гнилью и постоянно казалось, что вот-вот выползут насекомые. Я сжалась в комок и ухватилась за края ванны, если хоть одна мокрица выползет из дыры, я в один миг выскочу. Но ничего не выползало.

Ледяная рука коснулась моего плеча, и я вздрогнула. Немая женщина приказала мне выбираться из ванны и следовать за ней.

После того, как я помылась, Пенелопа Георгиевна выдала мне одежду из плотной ткани темно-серого цвета. Она называлась униформа и была у всех одинаковая. Мои вещи, тем временем дотлевали в котле. Часть меня дотлевала вместе с ними и часть моей мамы. Запах ее рук, которые не раз штопали эти вещи, смешивался с едким дымом. Мама переставала существовать, словно ее саму жгли в этой печи.

- У нас не допустимы вши, - повторила Агнесса Валерьевна, встретив меня у дверей ванной комнаты. – Замечу – умою в хлорке. Тебе все ясно?

Я кивнула и поспешно надела униформу.

Пенелопа Георгиевна все время молчала. Она все делала молча. Молча стригла меня, молча мыла, молча выдала мне постельное белье, полотенце и зубной порошок и так же, не проронив ни слова, закрыла за нами дверь.

Мы отправились дальше. От холодного душа меня знобило. Я хотела заплакать, но боялась. Мне нужно было дождаться ночи, только тогда я смогу укрыться с головой под одеялом и заплакать. Я не хочу, чтобы кто-нибудь видел мои слезы. Я не хотела разговаривать о своих слезах. Я хотела молчать, так же, как молчит работница ванной комнаты.

- Что с ней? - спросила я вдруг.

- С кем?

- С Пенелопой Георгиевной. Она всегда молчит?

Вода тонкими холодными струйками стекала с головы по шее и спине. Впитывалась в одежду, бурлила в ушах.

- Да, - коротко произнесла надзирательница.

- Почему?

Надзирательница не любила говорить с детьми, конечно, если это не приказы или угрозы. Надзирательницам свойственны лишь холодный ум, каменное сердце и твердая рука, а болтовня, рушит стену между надзирателем и его подопечным. А это недопустимо.

- Хроническое заболевание мозга, - холодно ответила женщина. – «Священная болезнь» или эпилепсия. В прошлом, когда-то давно, она пережила лоботомию, но это не помогло. Стало только хуже.

Я ничего не смыслила в таком заболевании как эпилепсия, но, если оно способно лишить человека возможности говорить — это страшно. Но больше всего, меня напугало слово лоботомия. Кто может на это пойти? Лишь безнадежно больной человек.

Зазвенели стекла. Это из-за самолетов. Они часто здесь летали. Они летели за горизонт, туда, где сейчас шла война. Мне никто не рассказывал о войне, и с кем она велась, но то, что настали страшные и темные, временя, я и без этого понимала.

- Ты слышала про карцер? – спросила меня Агнесса Валерьевна. – Представляешь, что это такое?

Я отрицательно замотала головой. Звучит страшно, но про карцер я ничего не слышала.

- Значит, у тебя все впереди, - сказала надзирательница. – Если будешь плохо себя вести. Перевоспитание бывает очень болезненным. Тяжелым. Но оно необходимо. Ты поняла меня?

- Поняла, - ответила я и шмыгнула носом. Снова потекли сопли. Это от холода. – Я постараюсь вести себя хорошо, Агнесса Валерьевна.

- Я на это надеюсь, - сказала Агнесса Валерьевна и вернула мне фарфоровую куколку. – Как ее имя?

Я пожала плечами.

- Я еще не придумала.

Коридор разветвился, и мы свернули направо. Левое крыло принадлежало отделению мальчиков. И туда, заходить было запрещено, так же, как и мальчикам, было запрещено входить в крыло девочек. Об этом мне рассказала Агнесса Валерьевна.

Перед нами возникла огромная дверь с табличкой: «Отделение девочек». Надзирательница сняла с пояса связку ключей, и одним из них, тот, что был больше других, отперла дверь. Петли двери пронзительно заскрипели, и вскоре, мы оказались в отделении.

Это был тот же коридор, но по обе стороны он имел множество спален. Оттуда выглядывали дети и с любопытством глазели на меня. Я была новенькая, а новенькие всегда всем интересны. Я слышала, как дети обсуждали меня.

- Это что, мальчишка? – донеслось до меня.

- Почему мальчишка в отделении девочек? – послышалось в ответ.

- Это не мальчишка, - услышала я еще. - Это девочка.

- Для девочки она слишком не красивая.

- Вспомни себя в первый день, когда немая обкорнала твои волосы.

Надзирательница заперла за нами дверь, и мы отправились дальше. Я ни на кого не смотрела, и лишь изредка, едва поспевая за широко шагающей надзирательницей, выглядывала исподлобья.

- Все по койкам! – закричала надзирательница, и дети тут же подчинились. – Или кто-то захотел провести ночь в карцере?! Я могу вам это устроить. Там сегодня особенно сыро. - Мы дошли до конца коридора и вошли в комнату по правой стороне. Здесь сильно пахло мочой. Кто-то из девочек, очевидно, писался. - Твое место, - сказала мне Агнесса Валерьевна, указывая на кровать у самой двери. – Под подушкой ночная пижама. Туалет на ночь закрывается, ходить в горшок. Он у тебя под койкой. Утром сама его выносишь. Теперь спать. На ужин ты опоздала, так что до завтра придется поголодать.

Больше надзирательница ничего не сказала. Она расправила плечи, строго оглядела девочек и ушла.

Свет в комнате так и не включили, и пришлось заправлять постельное белье в темноте. Оно и к лучшему – никто не будет на меня глазеть.

Белье настолько прогнило, что рассыпалось, прямо у меня в руках! От любого неловкого движения, оно рвалось.

Девочки еще не спали, и лежа в своих постелях, они о чем-то шептались. Наверное, обо мне. Но я старалась не слушать их, и, покончив, наконец, с пододеяльником, легла, отвернулась от всего мира к стене и разрешила себе немного поплакать. Но только так, чтобы меня никто не слышал. Обняв куклу, я думала о своем отце. Он предал меня. Он меня обманул, потому что здесь не интернат для детей, а самая настоящая тюрьма! Я хочу сбежать отсюда и завтра же, я это сделаю. Пока дом еще не снесли, я вернусь туда и буду там жить. Одна.

С этими мыслями я и уснула. Мне снилась мамина спальня. Мама была жива и когда я вошла в гостиную, она уже ждала меня там и рассказала, что вылечилась. Болезнь ушла. Стоя в дверях гостиной, и не в силах сделать к матери даже шага – я рыдала.

- Не плачь, - шептала мне мама. – Ты сильная, Астрочка моя. Я очень люблю тебя, доченька, но ты должна потерпеть.

Я молчала и плакала. Скорее всего, я плакала не только во сне. Господи, как же мне хотелось остаться с мамой!

Глубокой ночью, меня разбудил странный звук.

Я проснулась и какое-то время не могла понять, где нахожусь. Гостиная нашего старенького дома рассеялась, мама тоже исчезла. Остались только слезы на мокрой подушке и сырая мгла, зависшая под высоким потолком надо мной.

Я подняла голову, там, в темноте кто-то был. Тени. Я видела множество теней. Черные силуэты шептались, подкрадываясь все ближе ко мне. Они хихикали и что-то замышляли и ступали по полу практически бесшумно, как призраки.

Глава 3

Глава третья

Страх сдавил мое горло ледяными пальцами. Я прижала к себе куклу и натянула одеяло до самых глаз, а тени девочек, заметив, что я проснулась, вдруг расселись вокруг меня, кто на мою койку, а кто просто на пол.

- Не бойся, - сказала одна из теней, та, что взгромоздилась у моих ног. Я не видела лица этой девочки, только ее растрепанные волосы, торчащие в разные стороны на фоне голубого окна. – Мы хотим познакомиться. Как твое имя?

Тогда я поняла, что бояться, мне не стоит.

- Нечаева Астра, - ответила я, высовываясь из-под одеяла. – Я новенькая.

- Я Валя Сидоренко, - ответила тень у моих ног.

- Мне очень приятно, Валя, - сказала я.

- Мне тоже.

Вдруг заговорила тень снизу. Я повернула голову и увидела сидящую на полу девочку в огромных очках с очень толстыми линзами. Она походила на дикого кота.

- Меня зовут Герасимова Нелли, - сказала смешная девочка и протянула мне руку.

- Меня Астра.

Ладони Нелли, показались мне очень грубыми, даже мальчишескими.

- Очень приятно, – Нелли улыбнулась и придвинулась ближе к моей кровати.

- Залезай, – я немного потеснилась и Нелли с радостью забралась. – На полу, небось, холодно.

- Чертовски! – ответила она. – Здесь везде так. Отопления нет, поэтому и холодно.

В ту ночь я познакомилась со всеми девочками из своей комнаты. Кроме одной. Она спала, отвернувшись к стене и кашляла. Она всегда кашляла. Такой я и запомнила Анну Молчанову – больной, несчастной, одинокой.

- Она не любит ни с кем разговаривать, - объяснила мне Нелли. – Особенно после того, как узнала, что ее отца забрали на фронт.

- На войну? – ужаснулась я и подумала о своем отце, ведь его тоже однажды могут призвать.

- Да, - тяжело вздохнула Нелли и покачала головой. – Сейчас, в этом пекле ада каждый человек на счету. Людей бросают туда как мясо в мясорубку.

- Кошмар!

Еще я познакомилась с Павловой Богданой – девочкой, часто забывающей, как ее зовут. Она не могла вспомнить свою фамилию, пока Оксана Астахова – самая старшая из нас, не напомнила ей.

Так же среди полуночных моих гостей были родные сестры Катя и Галина Савельевы. Они очень похожи. У них одинаковые веснушки и рыжие волосы. Но характером, они совершенно разные. Катя мне, почему-то сразу не понравилась. Слишком она была строгой.

- Кто тебя привел? – спросила Нелли.

- Отец, - ответила я. – Но мне даже проститься с ним не позволили.

- Такое здесь любят, - сказала Валя и снова бросила резкий взгляд на Аню Молчанову – она кашлянула. – Любят разлучать. – Валя поначалу говорила в полный голос, но теперь перешла на шепот. – Надзирательницы все как одна – строгие и бездушные. Еще надзирательницы очень любят наказывать.

- И многих – заслуженно, - вставила Катя Савельева, именно поэтому она мне и не понравилась. Она всегда была очень послушной.

Валентина обернулась на Катю, стоящей по правое плечо, и спросила ее:

- Ты вообще, в своем уме? Чем же дети могут заслужить голодовку и карцер?

- Тем, что плохо работали, - ответила равнодушно Катя.

- Этот Морг не имеет никакого права так обращаться с детьми, - сказала Валя. – Его идеи совершенно не правильные.

- Идеи Валентина Аркадьевича выше нашего понимания, - ответила Катя. - И вообще, в данный момент, пренебрегая режимом, мы заслуживаем карцер не меньше этих тунеядцев. Я собираюсь лечь спать и вам, советую, того же.

Мы проводили недоумевающими взглядами Катю до кровати. Она сначала обернулась и вопросительно поглядела на сестру, затем, так и не дождавшись ее поддержки, демонстративно легла.

- Мать с нами была слишком строга, - рассказала Галя. – Агнесса Валерьевна по сравнению с ней – чистый ангел.

- Агнесса Валерьевна не самая плохая надзирательница. – Нелли одобрительно покачала головой. – Есть Елизавета Семеновна – она надзирательница крыла мальчиков, вот там сущее чудовище. Бедные мальчишки.

- Только и слышно, как они плачут и кричат, - шептала Валентина. – Елизавета Семеновна самая строгая. Она даже запрещает мальчикам разговаривать с нами. Здесь вообще нужно быть очень осторожным с разговорами.

- Почему? – удивилась я.

- Высказывать свои мысли вслух, порою может быть очень опасным, - сказала Валя. – Это грозит карцером.

- Кстати, - вспомнила Астахова Оксана, - куда пропал Игорь? Галя, ты как-то с ним разговаривала. Куда он подевался?

- Я не знаю, - ответила девочка. – После того как он однажды появился с перебинтованной головой, я больше его не видела. Вот уж месяц как.

- Либо превратили в чучело, либо усыновили, - сказала Валя Сидоренко и пожала плечами.

- Не говори ерунды! – обозлилась Галя.

- Я лишь предполагаю.

- Вот и не предполагай такого больше!

- А ты что, влюбилась в него? – усмехнулась Валя.

- Ничего я не влюбилась, - ответила Галя и отвернулась. Возможно, чтобы никто не видел, как ей на самом деле не легко. – Я никого не люблю.

Тогда я спросила:

- А что плохого в усыновлении? Мне кажется, это очень даже хорошо, когда ребенок живет в семье.

- Только вот это не совсем правда! – произнесла Галя. – Вряд ли Морг отдает детей в семьи. Вряд ли эти дети сейчас там, где всегда тепло, а фрукты растут прямо на деревьях.

- Тогда, где они? – спросила я.

- Место, где дети кушают фрукты с деревьев и живут в любящих их семьях, называется смерть, - ответила шепотом Валя. - Об этом все знают, но никто об этом не говорит. Чтобы не пугать.

- Неужели так можно обращаться с детьми? – ужаснулась я.

- С сиротами – можно, - ответила Валя так же шепотом. – Морг - директор интерната, рассказывал нам, что исчезнувшие дети сейчас там, где хорошо. Но мне что-то слабо в это верится. Думаю, эти дети уже умерли.

- Умерли?

- Гуляева Ира как-то рассказала, - вспомнила Валя, - что подслушала разговор людей в белых халатах. Они говорили, что умер очередной маленький пациент. То есть, очередной сирота. Такой же как мы.

- Кошмар. А кто они, эти люди в белых халатах?

- Никто не знает, - уныло ответила мне Валя. – Ира рассказала, что однажды ночью, эти люди забрали Семенову Наташу, она поступила два месяца назад, а когда через несколько часов вернули, она уже ничего не помнила. Ира говорит, что люди в белых халатах вырезали ей часть мозга.

- Но зачем?

Я вспомнила Пенелопу Георгиевну. В ее зловещем молчании была виновата лоботомия.

Тогда Сидоренко Валя рассказала, что здесь происходят странные вещи и, если кто-то из детей сует свой нос куда не следует, к нему приходят люди в белых халатах и отнимают у него воспоминания.

- Их делают роботами? – ужаснулась я.

- Не совсем, - ответила Валя. – Скорее ему запрещают видеть больше, чем положено. Люди в белых халатах что-то делают с мозгом и после, этот ребенок уже становится совсем другими. Он ничего не помнит. Он странно разговаривает. А некоторые, и вовсе молчат до конца жизни. Таких детей, мы называем Чучелами.

Я некоторое время молчала, но затем с моих губ невольно слетело слово:

- Чучело!

Оксана тем временем подошла к окну. Она достала из кармана пижамы маленькую книжицу, открыла ее на случайной странице и начала тихо читать.

Валя объяснила, что Оксана всюду носит с собой молитвослов и читает его, когда ей становится страшно.

- А многих уже усыновили или удочерили? – спросила я.

- Многих, - рассказала Нелли. - Еще вчера, на твоем месте спала другая девочка, а сейчас спишь ты. Советую хорошо работать, чтобы не удочерили.

Я спросила у девочек:

- Кем здесь работают дети?

- Кто-то работает в швейном цеху. – Валентина поочередно загибала пальцы. - Кто-то в прачке. Кто-то на кухне. Я советую тебе попроситься на кухню или в прачку.

- Там все занято, - сказала Богдана.

- Тогда остается швейный цех, - пожала плечами Валя. – Оксана работает в цеху, и Нелли тоже там работает. А, и еще эта. – Валя махнула носом в сторону Молчановой Ани.

- Ты не переживай, - сказала мне Нелли. – Цех, конечно, не лучшее место, но зато там не так сыро, как в прачке и не так воняет тухлятиной, как на кухне.

- И ничего на кухне не воняет, - поспорила Богдана. Она работала на кухне уже два года и привыкла к запаху гнилых овощей, несвежего мяса и тухлой рыбы. Именно этим пахла каждый вечер девочка по возвращению с работы. – Врешь ты все!

- Воняет, воняет, - вставила Галя, привыкшая в прачечной к запахам порошков отбеливателей и хлорки. – Аж за версту чувствуется эта вонь!

- Зато нами не командует выживший из ума идиот. – Богдана поставила точку в споре.

Нелли хотела возразить, но Аня вдруг залилась кашлем, и мы едва не подпрыгнули от испуга.

- Ладно, девочки, - сказала Валя, - уже поздно. Давайте спать. Очень приятно было с тобой познакомиться, Астра.

- Мне тоже, девочки.

- Спокойной всем ночи, - пожелала Нелли и улыбнулась мне. – Очень рада знакомству, Астра.

- Спасибо, Нелли, - ответила я. - Мне тоже очень приятно. Спокойной ночи.

Мне хотелось, чтобы Нелли осталась со мной, но попросить ее об этом, я так и не решилась.

Все разошлись по своим койкам.

Теперь, это не были тени, пляшущие вокруг меня. Тени проявились, обрели облик и черты характера. Тени обернулись в девочек, таких же, как я, осиротевших и никому кроме интерната, больше не нужных.

Я отвернулась к стене. Некоторое время я прислушивалась к звукам крыла девочек и ветру, свистящему за окном. Я не заметила, как уснула. Мне больше ничего не снилось.

Глава 4

Глава четвертая

Наутро, всех нас разбудил громкий голос. Он напомнил мне вой сирен, предупреждающий о неизбежности воздушной атаки.

Я открыла глаза и увидела темный потолок и вдруг вспомнила, где нахожусь. Несколько часов моего сна, пролетели как несколько минут.

Тот громкий голос принадлежал надзирательнице, Агнессе Валерьевне. Именно эта женщина вчера привела меня в крыло девочек, она указала, где мне теперь спать.

- Подъем! – прокричала надзирательница. - Живо! Поднимайтесь!

Я выбралась из постели и начала в спешке застилать ее. Так делали все девочки моей спальни. Они знали, что грозит за медлительность. И за лишние разговоры. Наказание. Холод, он был невыносим!

- Идем умываться, - сказала мне Нелли. – Я покажу где. Иди за мной.

Я последовала за Нелли. Она рассказала, где я могу постирать вещи, где посушить обувь и где поглядеться в зеркало.

Девочка-мертвец. Именно это я увидела в отражении. Бледное лицо и уставшие глаза с синяками. Я так любила свои волосы, но теперь их остригли под корень. Глядя на девочку по ту сторону зеркала, я начинала бояться ее. Здесь все такие, все одинаковые – мертвые девочки.

- Поспеши, - посоветовала Нелли. – Тебя ждать никто не будет. С этим здесь очень строго.

Я быстренько умылась, и присоединилась к остальным, все уже строились в коридоре.

Когда мы покинули крыло и шли по длинному коридору в столовую, нас сопровождала Агнесса Валерьевна. Она говорила, что если мы будем медлить, то окажемся в карцере, все разом.

Мы спустились на первый этаж, прошли мимо кабинета врача, где осматривают новеньких, свернули направо и уперлись в широкие двери.

- Все на месте? – Надзирательница сосчитала нас и завела в столовую.

К раздаче мы прошли по узкому проходу, который разделял столовую на две половины. С одной стороны, завтракали мальчики, с другой – девочки.

- Возьми это, - сказала Нелли, протягивая мне поднос. – Ты же не в руках все понесешь.

- Спасибо. – Я взяла поднос, и заняла очередь рядом с Нелли.

Получив свой завтрак, овсяную кашу, кусочек хлеба и какао, мы с Нелли уселись за стол.

- Теперь всегда будем сидеть рядом, - сказала мне Нелли, и я с радостью согласилась.

Я вцепилась в ложку, но подруга меня остановила.

- Ты чего? – спросила я.

- Молитва, - ответила Нелли. – Перед едой, мы всегда молимся. С этим, здесь так же очень строго.

- Но я не знаю ни одной молитвы.

Нелли сказала, что слова простые и я быстро их запомню.

- Просто, благодари Господа за еду и все. Или хотя бы делай вид.

Мы поблагодарили Господа и страну за еду, после чего нам разрешили есть. Я была очень голодна. Нелли даже удивилась с какой быстротой я ела.

- Тебя будто неделю не кормили! – хихикнула она.

- Я не помню, когда последний раз видела еду.

- Вы что, бедные? – спросила Нелли вытирая усы от какао.

- Нет, - ответила я. – У меня умерла мама, а когда такое случается, о еде думаешь в последнюю очередь. А твоя мама жива?

Нелли рассказала мне, что ее мама умерла в ванной, когда на дом обрушилось дерево. Отец не вынес этого, и выпил чистящее средство.

- Его горло сожгло насквозь, - добавила Нелли.

- Боже. Мне очень жаль, что так вышло, Нелли, - сказала я подруге. – Я уверена, твои родители были хорошие.

Девочка вздохнула и ответила, что это случилось давно.

- Теперь мне кажется, что у меня и вовсе не было никаких родителей.

Агнесса Валерьевна не слышала наших разговоров, она стояла у окна и смотрела в него, держа руки за спиной.

- Чучело, - услышала я вдруг позади себя. - Поглядите! Чучело идет!

Я обернулась и встретилась глазами с девочкой, чья голова была перебинтована, а во взгляде блуждала пустота. Меня пронзил ужас, когда девочка прошла мимо. Это было самое настоящее чучело!

- Ее зовут Патрисия Рошер, - рассказала Нелли. – Она боялась приоткрытых дверей и всегда видела за ними красные глаза. Теперь, в голове Патрисии ничего нет.

- Что теперь ее ждет? – спросила я, глядя вслед несчастной. - Ее и других… чучел?

- Обычно, они исчезают, - ответила Нелли и продолжила есть.

- Исчезают? – ужаснулась я. - Куда?

Нелли пожала плечами.

- Никто не знает, - сказала она. – Рано или поздно, они исчезают. Может быть, они не могут долго прожить после лоботомии и умирают.

- Чучело, - продолжали шептаться дети, указывая на девочку пальцами. Кто-то издевательски говорил: - Не приближайся к нам, чучело. Подбери свои мозги!

- Эй, чучело, - говорили еще, - расскажи, как тебе без мозгов? Что ты чувствуешь, тупица?

За девочкой – чучелом стелился горький запах лекарств и мертвый холод, словно Патрисия пришла с того света.

Агнесса Валерьевна обернулась и крикнула:

- Если я еще услышу это слово, запру в карцер! Всех одновременно!

Все вдруг умолкли, но продолжали поглядывать на девочку с перебинтованной головой. Не хотелось об этом думать, но мысли, что каждая из нас однажды может оказаться на месте Патрисии, сжали мое сердце. Однажды, на месте этой несчастной, могут оказаться все. Девочка с перебинтованной головой уселась по другую сторону стола, и я стала наблюдать за ней. Она ни на кого не смотрела, ни с кем не разговаривала, и, не моргая, молча ела.

Глядя на девочку-чучело, я вновь задумалась о побеге.

После завтрака мы отправились в раздевалку.

- Каждый день, - рассказала Нелли, - мы работаем.

- А когда вы учитесь? – спросила я. – Мне жуть интересно учиться!

- Мы не учимся.

- Как? – удивилась я. – Совсем?

- Совсем, - ответила Нелли.

- Всем детям нужно учиться. Иначе можно вырасти глупым.

Нелли сказала:

- Сейчас идет война и наша помощь необходима на фронте. Там погибают наши соотечественники. А когда война закончится, тогда мы и будем учиться.

В раздевалку вошла Агнесса Валерьевна. Она выдала мне платок, трикотажную фуфайку и комбинезон.

- Не смотри, что вещи не новые, - сказала мне надзирательница. - Кое-где придется подштопать. Шить то умеешь?

- Умею. Меня мама учила.

- Вот и хорошо. Потому что работать ты будешь в швейном цеху.

- Спасибо, Агнесса Валерьевна! – Я очень обрадовалась, потому что в швейном цеху работает Нелли, а это значит, изредка мы сможем поболтать. – Я буду хорошо трудиться.

- Я не сомневаюсь, - строго ответила надзирательница и ушла.

В этот момент, я была благодарна Агнессе Валерьевне, и она мне показалась не так уж страшна.

В цеху пахло потом и чем-то мертвым. Пахло тканью и еще деревом. Что-то холодное заползло в мою душу, когда я увидела эти уродливые, ужасающие создания - старые ткацкие станки. Эти металлические чудовища смотрели на меня как на свежее мясо, брошенное им на растерзание!

Мне захотелось убежать подальше от этих чудовищ, но я не смогла, потому что нас встретил Герман Юрьевич. Это был наш мастер, и он громко потребовал занять свои места. Наш мастер, как я потом узнала, недавно пришел с войны, где и потерял левую руку по самый локоть. Кроме того, как мне показалось, мысленно Герман Юрьевич все еще был там, на фронте. Наверное, все, кто вернулся с войны становятся такими как наш мастер. У них либо не хватает конечностей, либо мозгов.

Мастер встретил нас словами:

- Я не позволю, чтобы кто-то из вас плел за моей спиной заговоры. Кто плетет заговоры, тот враг государства и путь ему один – в печь!

Герман Юрьевич увидел меня и спросил, как мое имя.

- Нечаева Астра, - ответила я.

- Нечаева? Новенькая?

- Новенькая, - ответила я.

- Зегерс! – позвал Герман Юрьевич одну из девочек.

Эту девочку никто не любил. Нет, кожу ее не покрывали гниющие струпья, от нее не пахло мочой и волосы на ее голове не выпадали. Лилию Зегерс не любили, потому что она была активистка.

- Да, Герман Юрьевич.

Когда девочка, с аккуратно прибранными на затылке волосами и очень строгим видом подошла к нам, мастер ей сказал:

- Пригляди здесь, пока я хожу.

- Пригляжу, Герман Юрьевич, - ответила Лилия.

- Идем со мной, новенькая, - строго произнес мастер, - покажу, что нужно делать.

Я подчинилась.

Наставник повел меня по длинному узкому тоннелю в самую его глубь. Потолки здесь были низкими и с них капала вода. В стенах рылись крысы, в тусклых, пожелтевших лампах гудело электричество.

Может показаться странным, но временами до меня долетали ароматы свежих цветов. Я не могла понять, откуда исходит этот прекрасный запах, и как он мог вообще здесь звучать. Мне очень хотелось спросить мастера о цветах, но я побоялась.

Длинный Герман Юрьевич, слегка пригнувшись, шел впереди, я следом. Вскоре, я услышала, как далеко позади меня заработали станки. Они начали штопать одежду для солдат. Точнее, для будущих мертвецов. Звук станков становился все тише, и мной начала овладевать тревога. Куда мы так долго идем?

Мастер остановился у одной из дверей по правую сторону.

- Склад, - объяснил он мне. У мастера на поясе висела связка ключей, похожая на связку надзирательницы крыла девочек, и самым уродливым из этих ключей, он поспешно отпер дверь складского помещения. Ржавые петли заскрипели. Этот гул разнесся по всему коридору и затих. Герман Юрьевич вошел и включил свет. – Входи, - сказал мне мастер, я шагнула следом.

Это было небольшая комната, на полу которой лежали паллеты, на них мешки с униформами. Здесь было тихо, любой звук мгновенно поглощали эти толстые, заплесневелые стены. Даже если я начну изо всех сил кричать, меня никто не услышит.

- Теперь, это твое рабочее место, - сказал мне мастер. – Твоя задача упаковывать мешки. Вот и все, что от тебя требуется. Поняла?

- Да, Герман Юрьевич, - покорно ответила я.

Мастер постоял немного, глядя на меня, сильнее сжал губы и ушел, я осталась одна в этой мрачной, ледяной крысоловке.

Глава 5

Глава пятая

Конец октября выдался очень холодным. Постоянно шли дожди. Сквозняки гуляли по коридорам и морозили мои ступни. Здесь многие застудили ноги и потом писались.

В первые недели знакомств, я познакомилась почти со всеми. Многих я уже знала по именам. Дина, Анна, Каролина, Лиза, Марта. Они были старшими девочками. В цеху со мной работали Валя Сидоренко, Оксана Астахова, Оля Воронова, Игнатьева Регина, Молчанова Аня, Демина Яна, Алена Дегтярева, Лилия Зегерс и Кроетору Лена. Эту Лену, все звали «Невероятная Лена».

А знаете почему? Потому что руки ее были сухими и шершавыми, а лицо все в морщинах, как у старухи. Невероятная Лена умерла в пятнадцать лет от старости. Это такое заболевание. Я не знаю, как оно называется.

Самой маленькой в крыле девочек была годовалая Матильда. Мама ее умерла прямо здесь, на пороге интерната. Позднее, я часто заботилась о Матильде и проводила с ней свободное время. Нелли была с нами, и мы все втроем, весело, насколько это могло позволить подобное место и Агнесса Валерьевна, играли в спальне. Вместе с тем, когда Агнесса Валерьевна поняла, насколько я привязалась к Матильде, и проводить с ней время доставляет мне удовольствие, меня лишили этого.

- Здесь не детский сад, - объяснила мне надзирательница, когда застала Матильду у меня на руках. – И да будет тебе известно, что здесь ни с кем не нянчатся, здесь работают, и прежде всего – над собой.

Мне стало жаль малышку, но спорить с надзирательницей я так же не могла. Место здесь и правда сложно было назвать радужным, потому что и умирали дети в этом интернате не редко. Так я узнала о Вацлаве Змиевском. Нелли мне рассказала, что этот мальчишка однажды попытался сбежать, но его поймали и заперли в карцер. Там он и скончался. Во всяком случае, так рассказывала мне Нелли. Однако подтвердить, что Вацлав умер именно в карцере, но никак иначе, она не смогла.

В последнюю ночь октября был шторм. Ветер бился в окна и скрипел воротами на улице. Я не могла уснуть, потому что на четвертом этаже кто-то плакал. Я знала, что на четвертом этаже никто не живет, там лишь пыльные кабинеты и ненужная мебель. Тогда кто это мог быть? А может сам Вацлав Змиевский, про которого мне рассказала моя подруга? Не исключено, что его дух все еще мог здесь бродить, не исключено и то, что дух Вацлава мог сам рассказать о том, как случилась его смерть.

Когда плач стих, я уснула. Мне снилась Грета Бишоп – ненормальная девочка с очень черными глазами. Грета жила в соседней комнате и часто кричала во сне. Еще, она царапала девочкам лица и за это ее много раз наказывали и запирали в карцере. Грету все боялись, и никто с ней не дружил.

Во сне Грета была на похоронах моей матери. Не знаю, как так получилось. Может в глубине души я очень боялась Грету, поэтому временами вдела ее в своих снах. Когда гроб начали опускать, Грета, вдруг укусила за руку одного из могильщиков, и тот с криком отпустил веревку. Гроб перевернулся, и тело моей мамы опрокинулось на дно ямы. Я не смогла проснуться и до самого утра, я находилась в этом ужасном сне и плакала.

Многие девочки называли Грету Бишоп дочерью Сатана. Отчасти, я была согласна с этим. Но никогда ее так не обзывала. А вообще, подобные слова, такие как Чучело и Сатана, здесь нельзя было произносить.

Как-то раз, мы проснулись среди ночи от того, что кто-то громко засмеялся. Смех доносился из кладовой, где хранились швабры, стоял газовый котел и где однажды обнаружили свихнувшуюся Лилию Зегерс. Но чуть позже.

Мы пошли посмотреть, что там происходит, и увидели Грету. Она сидела на полу у стены и руки ее были в крови! А еще, в крови были трусики Греты.

- У нее месячные! – сказал кто-то из столпившихся в дверях девочек.

- Тогда почему она смеется? Почему она не плачет?

- Бишоп чокнутая, - ответил кто-то. - Поэтому и смеется!

Я слышала о кровотечении, но у меня еще никогда этого не случалось. Глядя на Грету, сидящую раздвинув ноги в луже крови и смеющуюся истерическим смехом, мне становилось страшно. Я не хотела того, о чем говорили старшие девочки, потому что они рассказывали, что это жутко больно! Я боялась месячных и крови. И ее запаха.

Грета так громко смеялась, что разбудила активистку Лилию Зегерс. Она пришла и отправила всех по своим спальням.

- Кто не послушается, - сказала активистка, - того завтра накажут. Я лично позабочусь об этом.

Когда мы лежали в кроватях, мы все еще продолжали слышать, как безумно хихикает Грета в кладовой. Наверное, ей нравилась кровь. Но скорее всего, Грета была очень напугана. Когда нормальные дети видят кровь, то они плачут, не смеются.

Но Грета Бишоп не была нормальным ребенком, поэтому при виде крови – она смеялась. Грета, чаще остальных попадала в карцер. Однажды я сама стала этому свидетельницей. Это произошло за обедом через несколько дней после случая с кровью.

Мы молились и благодарили Господа, не молилась лишь Грета.

- Отчего твои руки не возносят хвалу Господу нашему, Бишоп? – обозлилась Агнесса Валерьевна.

- Потому что мне плевать на вашего Господа! – ответила Грета и сбросила миску со стола.

Все с ужасом устремили взоры на туфли надзирательницы, забрызганные супом.

- Что ты сказала? – губы Агнессы Валерьевны скривились.

- Никакого Господа и никакого Иисуса, гори он в аду, не существует!

- Откуда тебе это известно, Бишоп?

- Иначе он не допустил бы чтобы дети гнили в этом обгаженном, вонючем месте. Это сказки для идиотов, таких как вы все!

- Немедленно замолчи! – взвизгнула Агнесса Валерьевна.

- Я замолчу в том случае, если вы зашьете мне рот! – глаза Греты наполнились гневом и мраком. – Или отрежете язык! Но за это вы поплатитесь жизнью, потому что Дьявол отомстит за меня!

Больше Агнесса Валерьевна не могла терпеть такой наглости, она схватила девочку за руку и повела прочь. Все знали, куда именно. В карцер.

- Дьявол будет жарить всех вас в адской печи! – кричала Грета. – Иисус Христос целует ноги Сатане там, в аду! Скоро наступит ад! Господь, которого вы все так любите, вырвет ваши сердца! Совсем скоро! Ждите! Со дня на день!

Спустя несколько недель, после этого ужасного случая, в крыле девочек стало спокойнее, Грета умерла. Она провалилась в жироуловитель.

Мы обедали, когда Яна Демина увидела через окно эту ужасную картину.

- Скорее, все сюда! – закричала Яна. – Грета Бишоп - мертва! Ее достают из ямы!

Мы побросали ложки и кинулись к окнам и разинув рты, стали наблюдать, как люди в белом поднимали тело Греты из жироуловителя. Пижама, в которой Грета, провела последние свои дни, пропиталась насквозь жиром и прилипла к ее худому телу. С черных волос Греты стекали потоки жира, ее приоткрытые губы, извергали жир. Глаза девочки были открыты и полны жира, густого и гнилого.

Люди в белом молча опустили покойницу на землю.

- Она жива! – зашептались девочки, когда доктор попытался закрыть глаза Греты, но они вдруг открылись. - Поглядите на это чучело! Чучело живо!

- Она дочка Сатаны! – проговорил кто-то из девочек. – Не обзывайте ее чучелом, иначе она вернется за вами и заберет с собой!

- Не говори глупости, - ответил кто-то. – Грета, умерла пустоголовым чучелом. Она чучело!

- Чучело мертво, - подхватили другие девочки.

- Чучело отправилось в ад!

Я ненавидела тех, кто так говорил. Пусть Грету не любили при жизни, но оскорблять ее после смерти, никто не имел права. Даже те, кому она, когда-то расцарапала ногтями лицо.

Глаза Греты, все-таки закрылись, и теперь она была мертва по-настоящему. Нет, Грета не приходилась Сатане дочерью, как кто-то из девочек предположил, но что-то мы все тогда почувствовали. Страх. А вдруг, Грета действительно дочь Сатаны? Тогда скоро ее проклятия сбудутся.

- Живо всем по своим местам! – разразилась Агнесса Валерьевна грозным воплем, и мы задрожали. – Ваше любопытство сильнее трепета перед карцером?!

Мы уселись за столы, но никто не смог притронуться к еде. У всех перед глазами застыла лежащая на земле покойница, и эти мысли отбивали всякий аппетит. Все были подавлены и вполголоса обсуждали чучело.

Чучелом, Грета, стала за два дня до своей скверной смерти. Это произошло в ночь со вторника на среду.

Тот день я снова провела на складе. Мне здесь нравилось. Теперь, я не боялась прикасаться к униформе, которую однажды оденет солдат и в которой он однажды непременно умрет. Я думала о маме. Я вспоминала как искала в нашем саду гномьи норы.

Мама читала книжку, сидя на скамейке, в тени яблони. Это было ее любимое место. Затем мы услышали гул самолетов.

- Астра, - позвала меня мама, когда солнце вдруг скрылось за тучами, и все небо задрожало. – Доченька, скорее в дом, милая.

- Мама, я не хочу. – Мне действительно не хотелось заходить. Мне хотелось отыскать гномьи норы. – Давай еще погуляем. Еще пять минуточек. Пожалуйста.

- Время полуденного чая, - сказала мама, тревожно глядя в небеса. – А после, можешь дальше играть. Идем скорее.

Я с грустью вздохнула и крикнула:

- Иду, мама!

Тропинки в нашем саду многочисленные и очень извилистые, и когда я бежала к маме, я все надеялась, что вот-вот застану врасплох какого-нибудь медлительного гнома. Мне казалось, что за следующим поворотом, я непременно наткнусь на него. Я бежала так быстро, что запнулась о торчащий из земли корень, и упала. Тогда я разбила коленки.

- Милая, что случилось? – напугалась мама, когда я вышла к ней с окровавленными коленями.

Я призналась, что пыталась догнать гнома, и упала. Мама слабо улыбнулась. Мама последнее время всегда так улыбалась – еле заметно и устало.

- Ребенок, - произнесла она. – Какой же ты еще ребенок. Заходи скорее в дом, обработаю твои раны.

И мы зашли в дом.

Затем заскрипели двери. Я опомнилась и летний сад рассеялся.

- Сколько мешков осталось? – строго спросил Герман Юрьевич, входя на склад. Я ответила, что осталось три мешка. – Значит принесу еще. Фронт нынче прожорлив, знаешь ли. Эшелонами везут оттуда мертвецов! Это еще дай бог. От многих и вовсе ничего не остается. Удобрение для почвы. Пропавшие без вести. Сгоревшие в печи. Стертые с лица земли! Я должен быть среди них. Должен… - Герман Юрьевич коснулся своего ужасного обрубка, тяжело вздохнул и уныло добавил: - Нужно больше мешков.

Я подумала о своем отце. Теперь он бездомный и его могут забрать на фронт. За все это время, отец меня так ни разу и не навестил.

Той ночью, после которой Грета больше не была прежней, мы вновь проснулись от ее громкого смеха.

Я уже перестала думать о прожорливости фронта и моем отце, оказавшимся в его пасти, когда мы выглянули в коридор. Там стояла Грета. Волосы ее были растрепаны, ноги босы. Девочка свирепо вращала глазами, изучая всех нас, и улыбалась. Она всегда улыбалась без особой причины.

- Что ты опять задумала, Грета? – спросила ее Астахова Оксана. – Иди уже спать.

- Заткнись, уродка! – крикнула ей Грета, и снова рассмеялась. – Уродка, уродка, уродка!

- Господи, - простонала девочка, выглядывавшая из соседней комнаты, - когда тебе уже надоест придуряться?

- Кто-нибудь, позовите активисток. Пусть сами с ней разбираются.

- И ты тоже заткнись, уродка! – взвизгнула Бишоп. – Когда ты уснешь, я откушу тебе мизинец! – И снова, по коридору прокатился леденящий душу смех Греты. – Все вы сгниете как мой младший брат. Его съела собака, но я убила эту собаку. Знаете, что я с ней сделала?

- Никому это не интересно, Бишоп, - сказала одна из девочек, что выглядывали из спальни для самых взрослых. – Если ты сейчас же не пойдешь спать, я поколочу тебя.

- Я выколола этой собаке глаза. И вам всем я тоже выколю глаза. Спицей! Она всегда при мне.

Ночь была холодной. Интернат словно каменная коробка возвышался на холме, и лишь сумрачный туман бродил вокруг него. Внутри этой коробки жили дети. Мы. Кроме того, ночью было страшно, и все благодаря Грете.

В тот момент, когда терпению девочек наступал конец и некоторые уже готовы были броситься на Грету, чтобы свалить ее на пол, она заговорила снова. Она произносила считалочку, на каждом слове, указывая на всех собравшихся:

Вышел немец из тумана -

Вынул ножик из кармана -

Будет резать, будет бить -

Все равно тебе водить!

Грета указала на меня, и добавила, что сапог фашиста втопчет моего отца в мерзлую грязь, где он и умрет. Затем Грета начала смеяться. Она всегда смеялась, обидев кого-то.

Вдруг, все устремили взор в конец коридора, туда, где было очень темно. Оттуда доносились многочисленные шаги и голоса взрослых. Вскоре оттуда возникли люди. Их было четыре или пять человек. Все они были в белом. Огромные белые силуэты направлялись в нашу сторону.

- Бежим! – крикнул кто-то, и мы разбежались по своим спальням.

Мы попрыгали по своим койкам и спрятались под одеяла, словно оно могло спасти нас. На самом деле одеяла не могли нас спасти, потому что его запросто можно откинуть и вытащить ребенка из кровати. Но на тот момент, как нам всем показалось, одеяла нас спасли. А может, нас спас Иисус?

Грета смеялась нам вслед и не сделала ни одного шага прочь от людей в белом. На том же месте ее и схватили. Ночная тишина тут же разорвалась ее дикими воплями.

- Оставьте меня в покое! – кричала Грета, отбиваясь от людей в белом. - Или сегодня же отправитесь в ад! Будете жариться без масла, и кожа ваша будет прилипать к котлу, а мясо, станет отваливаться кусками от ваших гнилых костей! Оставьте меня! - Но ее не оставили. Мы слышали, как стремительно удаляется крик девочки. - Дети горят в огне! – кричала Грета. – Война жжет детей газом! И вы будете полыхать в синем пламени! Все вы! Как дети! Как те дети, легкие которых горят в газовых камерах! Дети, которые чернеют от ядовитой копоти! Все вы скоро умрете!

Проклятия становились все тише и тише, пока вдруг не стихли, точно девочке зажали рот. Тогда наступила тишина и больше никогда, безумные крики Греты Бишоп не нарушили этой мертвой звенящей тишины.

- Боже, девочки, - прошептала Оксана, когда мы осмелились выглянуть из-под одеял, - как вы думаете, из нее теперь тоже сделают чучело?

Никто ей не ответил, все были напуганы. Лежа в постели, я прислушивалась к тишине. Я пыталась уловить хоть звук. Но в этой кромешной темноте, застыло молчание, зловещее и пугающее. Мне стало по-настоящему страшно.

Еще я думала о той считалочке, которая гласила, что немец будет резать и бить. Я знала эту считалочку, но сегодня, она была не уместна, потому что мы не играли. Мы не выбирали того, кто будет нас искать, мы не выбирали того, кто спросит у Аристарха Юрьевича – гробовщика, разрешить показать нам настоящего мертвеца. Сегодня, считалочка закончилась на мне и теперь, моя душа не знала покоя.

В эту ночь Нелли меня успокоила. Вопреки всему ужасу, сжавшему наши души, она запрыгнула на мою постель и коснулась моей головы.

- Она сумасшедшая, - сказала мне подруга. – Никто никогда не слушает эту Грету Бишоп. Все давно знают, что она не дружит со своими мозгами. Так что, не беспокойся, с твоим отцом все будет хорошо.

- Я надеюсь, что Господь услышит твои слова, Нелли.

- Обязательно, - сказала мне подруга прежде чем вернуться в свою кровать. – Теперь, засыпай. Все будет хорошо.

Уснуть мне удалось не сразу. Это не удивительно, ведь мне всюду мерещились люди в белом. Мне казалось, что они вот-вот возникнут из стены и схватят всех остальных, кто их видел. Тогда, всех превратят в ужасные чучела. Именно так и поступили с Гретой - она стала чучелом.

Грета появилась через неделю.

- Чучело! – шептались вокруг нее. – Психичку превратили в чучело! Так ей и надо!

- Поглядите на эту уродину! – говорили еще. – Поделом ей!

Но Грета молчала. Она не бросалась ни на кого, не сдирала кожу с век, не выдергивала клочья волос у обидчиц. Теперь, Грета Бишоп чучело, а чучелу уже все равно. Чучело ничего не испытывает.

Мы с Нелли как-то встретили Грету в коридоре. Она стояла у окна и смотрела в его белую пустую мглу. Руки девочки висели вдоль туловища, плечи ее осунулись, рот был слегка приоткрыт. Казалось, девочка хочет что-то сказать, но не может.

- Бедная Грета. – Я погладила девочку по плечу. Она молчала и смотрела в окно. – Что ты чувствуешь, Грета? Как там, в пустоте?

Я уверена, она знала, она хотела об этом рассказать, но не могла. Девочка была заперта в собственном теле.

- Она тебе не расскажет, - произнесла Нелли, отрицательно помотав головой. – Наверное, это слишком больно, чтобы передать словами.

Я хотела спросить про отца и ту считалочку, но не решилась. Скорее всего, Грета уже не помнила об этом. Когда вырезают часть мозга, не остается и памяти. Это страшно, но это правда.

- Может оставим ее в покое? – предложила мне Нелли. – Не будем мешать. Она слишком многое пережила. Ей нужно время.

- Я хочу сбежать отсюда, - вдруг произнесла я.

- Сбежать? – ужаснулась подруга. – Ты разве не знаешь, что это невозможно?

- Я больше не могу здесь находиться!

- Если тебя поймают…

- Мне все равно! – Я обернулась к Нелли. – Давай убежим вместе?

Глаза Нелли округлились. Ее лицо вдруг наполнилось таким испугом, что все стало понятно без слов. Нелли не сможет.

- Это страшнее, чем смерть, - произнесли дрожащие губы девочки.

- Погляди на Грету, - произнесла я шёпотом, чтобы нас вдруг не услышали снующие кругом активистки, - разве может быть что-то страшнее этого? Я не хочу становится чучелом.

- Чучелом становятся лишь те, кто этого заслуживает, - ответила мне Нелли. - Те, кто видит зло и пытается сбежать. Но если вести себя спокойно и добросовестно выполнять свою работу, люди в белых халатах ничего не заподозрят, они нас не заметят.

Я знала, что бежать уже некуда, дом наверняка снесли новые владельцы, отец неизвестно где, на улице лютая зима. Снег заметает все, что раньше мне было дорого, и скорее всего, он заметает и руины, в котором прошло мое детство. Черви доедают мою маму, могилу и вовсе уже, наверное, засыпало гнилой листвой. Мне и правда некуда бежать.

- Я хочу тебе верить, Нелли…

- Прошу, поверь.

Я кивнула, и тьма безысходности поглотила мою душу. Так было всегда, когда мной одолевало бессилие.

- Мне страшно, - ответила я.

- И мне страшно. Я не прощу себе, если с тобой что-нибудь случится и нас разлучат. Именно поэтому, ты должна вести себя хорошо. Иначе… все будет плохо.

- Я боюсь однажды стать чучелом.

- Я не дам такое сотворить с тобой, - сказала мне Нелли и коснулась моей руки своей крошечной ладонью. – Я не позволю.

- Разве это в наших силах?

- Не важно, - замотала головой подруга. – Теперь, мы вместе, теперь, мы одно целое. Просто верь мне. У нас все будет хорошо и чучелом, никто из нас не станет. Мы не больные, мы не такие как Грета.

- Расскажи об этом Моргу, - заупрямилась я. - Этому дьяволу в халате плевать на нас, на меня и на тебя. Для него, мы все как Бишоп, мы все ненормальные. Он только и ждет, чтобы поскорее воткнуть нам спицу в голову!

Нелли обняла меня.

- Прошу тебя, - сказала она и едва не заплакала, - не нужно бежать. Ты сделаешь только хуже.

Я обняла подругу в ответ и так же едва не разрыдалась. Грета стояла рядом, она молчала и по-прежнему смотрела в даль. В коридоре почти никого не было, лишь изредка мимо проходили активистки, и строго глядели на нас. Я уверена, они вслушивались в наши разговоры, чтобы потом доложить надзирательницам.

- Спасибо, - произнесла я, сдерживая слезы.

- Идем.

Я согласилась, и мы оставили Грету в покое. Взгляд ее так же был прикован к горизонту, что простирался вдали и звал к себе. Это очень красивые дали, а город как на ладони. Именно туда и смотрела Грета, о чем-то мечтая.

По щеке Греты скользнула слеза, а через несколько часов, ее мертвое тело извлекли из жироуловителя. Возможно, мы с Нелли были последними, кто мелькнул в изорванной скальпелем памяти Греты Бишоп, прежде чем для нее наступила вечная тьма.

Глава 6

Глава шестая

Как-то, во время молитвы перед ужином, пока надзирательница находилась в другом конце столовой, я рассказала Нелли о том плаче. Я предположила, что это ревет призрак Вацлава Змиевского и он может нам рассказать, как умер, что стало истиной причиной его смерти.

- Ты веришь в призраков? – усмехнулась подруга.

- Верю.

- Но ведь призраков не бывает.

Нелли, как и моя мама, была убеждена, что призраков не существует, но я-то знала, что они еще как существуют. Я видела. И не раз.

- Тогда, что это было?

- Но точно не призрак, - ответила подруга так, чтобы нашего разговора никто не мог слышать, хотя можно было и не стараться, грохот металлических ложек не так-то просто было даже перекричать.

- Мне не могло это показаться. – Надзирательница обогнула весь зал и теперь направлялась в нашу сторону. Когда она вновь удалилась, я добавила: - Плакал живой человек. Ребенок. Я точно в этом уверена.

- Значит, это плакала Матильда. – Нелли пожала плечами. - Она боится грозы. Еще с того дня, когда появилась на свет.

- Но что она делала на четвертом этаже? Я прекрасно знаю, что четвертый этаж нежилой. Детям туда ходить запрещено.

- В том то и дело, - вставила Нелли. - Посещение четвертого этажа под строжайшим запретом. И если нас поймают… - Агнесса Валерьевна снова прошла мимо нас, и снова удалилась, оставляя за собой запах вещей из своего старого гардероба, - … посадят в карцер!

Тогда, во время ужина у меня появилась идея. Правда я некоторое время сомневалась, стоит ли делиться ею с Нелли. Что если она так сильно распереживается за меня, что невольно кому-нибудь проболтается. Я доверяла Нелли и знала, что такого не будет, тем не менее, мы очень дорожим друг другом, подставлять ее, мне совсем не хотелось. Вместе с тем, как и следовало ожидать, Нелли не была рада услышать то, что я ей предложила.

- Выкрасть ключ? – ужаснулась Нелли. – Ты с ума сошла?

- Всего на пару часов. – Я пожала плечами. – Делов-то.

- Ты вообще представляешь, чем нам грозит подобная выходка?

- Представляю, - ответила я, тяжело вздохнув. - Зато мы можем узнать правду.

- Я уже знаю ту правду, за которой ты гоняешься, - сказала Нелли мне на ухо. – И вряд ли она тебе понравится.

- Какую правду?

- Непослушных детей превращают в чучела, а затем, избавляются как от ненужного хлама, - ответила Нелли. - Может даже продают на органы или отправляют на фронт идти на передовой.

- На фронте сражаются только взрослые. Детям на фронт нельзя.

- Только тем детям, которые боятся газа. Но чучело, ничего не боится, ни газа, ни огня!

Я любила Нелли. В этом месте, она для меня самый близкий и последнее время – самый родной мне человек. Но в этот раз, я решила сделать все по-своему. Я решила выкрасть ключ у активистки Ершовой и узнать правду из первых уст, а именно из уст плачущего ребенка. Меня ничто, и никто не мог остановить, даже моя любимая подруга. И решила я это сделать, этой же ночью.

После ужина Агнесса Валерьевна отправила меня работать в прачечную и весь вечер я перекладывала сырые матрасы с пола на полки, где их не зальет вода с потолка. Пенелопа Георгиевна, сильно кашляла. Она кашляла в платок и убирала его в карман. Я увидела кровь на нем и поняла, что у этой несчастной женщины больные легкие, а это значит, что она скоро умрет. Мне стало жаль Пенелопу Георгиевну, потому что смерть ее будет страшной. Моя мама умерла от той-же болезни.

Этим вечером, с Пенелопой Георгиевной случилась неприятность – ее любимое радио, которое все это время работало без нареканий, вдруг замолкло. Женщина несколько раз ударила по нему ладонью и из динамика начали выползать огромные черные тараканы. Их были сотни. Насекомые падали на пол, и Пенелопа Георгиевна безжалостно давила их ногой. Женщина делала это молча, впрочем, как и всегда. Она все делала молча.

Я уверена, мой отец смог бы починить это радио. Он в таких вещах легко разбирался. Только вот моего отца сейчас не было рядом, поэтому с этих пор, ничего более не нарушало тишины прачечной комнаты. Кроме ужасного кашля больной женщины.

После того как я закончила работу и вернулась в крыло, все уже находились в постелях. Я легла, но спать не торопилась. В то время как другие девочки засыпали, я лежала с открытыми глазами и думала о предстоящих приключениях. Нелли знала, о чем я размышляю, потому что она видела, что я стараюсь не уснуть. Я отвернулась к стене и сделала вид, что сплю.

Я старалась не думать о словах Нелли, но они сами лезли в мою голову. Красть ключи и бродить по коридорам после отбоя нельзя, за это накажут. Посадят в карцер. Или заставят работать сверх нормы. Но вместе с тем, я не могла забыть и о ребенке, что блуждает на четвертом этаже и не находит себе покоя.

Когда наступила глубокая ночь и все уснули, включая Ершову Агату, которая отвечала за ключи, я тихонько поднялась с кровати. Я знала какие половицы скрипучие, поэтому старалась не наступать на них.

- Куда ты собралась?

- Нелли? – Я едва не подскочила. – Ты почему не спишь?

- Хочу спросить тебя о том же, - строго произнесла она.

- Ты знаешь ответ.

- Понятно, - обреченно произнесла Нелли. – Ты хочешь найти Змиевского.

Я ответила, что хочу узнать правду и посоветовала Нелли скорее засыпать, потому что мы своим шушуканьем можем разбудить пол крыла.

- Нет уж, - ответила Нелли, поднимаясь с постели вслед за мной. – Разве я смогу спокойно спать зная, что где-то моя подруга подвергает себя опасности? Теперь, я всегда буду рядом, даже если мне предстоит за это сесть в карцер. Мы подруги. Или ты забыла?

Я обняла Нелли.

- Спасибо тебе. Ты моя лучшая подруга. Самая лучшая. Правда.

- А ты – моя самая лучшая подруга.

- Но тебе нельзя идти со мной, - взмолилась я, крепко прижимая подругу к себе.

- Почему это?

- Я не смогу себя простить, - сказала я, выпуская Нелли из объятий и глядя ей в глаза, - если из-за меня, накажут и тебя тоже.

- Если то, что ты задумала того стоит, я согласна. Мне не страшны наказания.

Я тяжело вздохнула, но делать было нечего. Нелли упряма как ослица. Пришлось взять ее с собой.

- Ладно, - ответила я немного раздраженно. – Идем скорее.

Бесшумно ступая, мы направились в соседнюю комнату. Там спала активистка с ключами. Нелли шла позади. Она крепко вцепилась в рукав моей пижамы, чтобы не потерять меня в темноте коридора и всем телом дрожала от страха.

- Ай! – зашипела я.

- Что случилось? – спросила Нелли.

- Ты мне на пятку наступила.

- Прости.

Мы вошли в комнату активистки с ключом. Я молилась, чтобы ни одна из двенадцати девочек, вдруг не проснулась и не подняла шумиху. Пока, все было спокойно.

- Где Ершова прячет ключ? – спросила я шёпотом подругу.

- Она всегда убирает его под подушку.

- Под подушку? – ужаснулась я. – Мы точно пропали! Она почувствует.

- Значит, - Нелли остановилась как вкопанная, - пойдем уже спать.

- Нет уж. Мы на пол пути.

Я приблизилась к койке активистки, Нелли осталась у двери, я слышала, как она дрожит и попискивает от страха. Ершова спала с широко открытым ртом. Я вытянула руку и мягко опустила ее под подушку Агаты. Она зашевелилась, но не проснулась. Холод пробежал по моему телу, но я продолжила искать заветный ключ, роясь под головой девочки. И вот, мои пальцы коснулись теплого металла и аккуратно, я вынула связку. Ключи тихонько звякнули, и я сжала их в кулаке. Никто не проснулся.

В скором времени, мы, прикрыв дверь крыла девочек, бросились на четвертый этаж.

- Я чуть в обморок не упала! – Нелли вздохнула с облегчением и вытерла со лба пот. – У меня сердце из груди рвется! Я даже слышу, как оно стучит.

- Наверх! – прокричала я шёпотом, убирая ключ в карман пижамы. – Нам нужно поспешить, пока никто не увидел наши пустые кровати.

Гранитный пол скрадывал наши шаги, но шуршание тапочек тем не менее отдавалось эхом от высоких стен и потолков. Мы поднялись по лестнице на четвертый этаж.

Сейчас, когда кругом царила тьма, четвертый этаж казался нам еще ужаснее. Он был пуст, но мы не исключали того, что в любой момент здесь могли появиться надзиратели или того хуже – люди в белых халатах. Люди в белых халатах всегда возникали внезапно, так же внезапно они и исчезали. Точно ходили сквозь стены!

- Как ты собираешься отыскать этого Змиевского?

- Я не знаю.

- Здорово, - обреченно произнесла Нелли. – Ты ведь не думаешь, что он по первому зову является всем, кому попало?

- Нет конечно.

- Может все-таки еще не поздно вернуться?

- Ты струсила?

- А по мне разве не видно? Мои глаза полны ужаса!

Я остановилась, поглядела в лицо подруги и прошептала:

- Здесь слишком темно, чтобы разглядеть твой страх. Пошли.

Мы отправились дальше.

- Куда мы идем? – спросила Нелли. – И вообще, у тебя есть план?

- Начнем с самого начала. С первой аудитории. Я уверена – он где-то здесь. Прячется.

Но большинство аудиторий оказались заперты. Когда мы обошли почти все крыло и так ничего и не нашли, надежда моя почти угасла. Оставался последний кабинет.

- Все это глупо. – Нелли пожала плечами.

- Что именно?

- Гоняться за призраком. Это все равно, что ловить дым голыми руками! Этот мальчишка может быть где угодно! Даже у нас за спиной, а мы и не знаем об этом.

- Открыто! – обрадовалась я, когда дернула за ручку последней аудитории. – Скорее!

Нелли последовала за мной.

- Если и он окажется пуст, вернемся и ляжем спать, - сказала подруга. - У меня уже руки дрожат. Погляди!

Дверь слегка скрипнула, и мы оказались в огромной аудитории. Помещение напоминало класс, который был давно заброшен. В углу одна на другой лежали ученические парты, на стенах висели портреты выдающихся ученых, которых в полутьме едва можно было распознать, по левую сторону у стены, придавался забвению и увяданию старинный шифоньер, с широкими дверьми и громадными потертыми ручками. Но никакими призраками в этом мрачном помещении и не пахло.

- Ну вот, - обрадовалась Нелли, - здесь ничего нет. Думаю, нам пора возвращаться.

- А это что такое?

Под одним из окон, стоял огромный ящик. Он был спрятан от лунного света в тени подоконника, поэтому мы не сразу его заметили. Он предстал перед нами лишь только когда глаза привыкли к царящим здесь беспорядку и темноте.

- Думаешь, призрак там? – усмехнулась Нелли, но я уже шагнула к ящику. – Не советую этого делать, подруга. Мы не знаем, что он скрывает.

- А разве тебе не любопытно?

- Совершенно, - отозвалась шипением Нелли. – Астра! Мы выяснили, что призрака здесь нет, а теперь, уходим. Знаешь, как эта Ершова чутко спит? Она уже, наверное, проснулась и роется под подушкой в поисках ключа. Астра!

- Я только послушаю, что там.

- Господи!

- Я мигом.

Но стоило мне подойди к ящику, как вдруг он затрясся. То, что в нем сидело услышало нас и забеспокоилось. Оно начало реветь и рваться наружу и навело столько шума, что разбудило надзирательницу крыла мальчиков.

- Я же говорила тебе, не нужно этого делать! – Нелли не находила себе места. - Все пропало! Нас посадят в карцер! И все из-за этого Змиевского, которого может и вовсе не существует!

- Сюда! – скомандовала я, и мы с подругой спрятались в старом шифоньере. Внутри было просторно и очень пыльно. Скорее всего, здесь когда-то хранились старые вещи, потому что пахло здесь, так же как в спальне Тоферов. – Ни звука!

Через щель между дверей, я увидела, как в класс вошла Елизавета Семеновна. Глаза ее были полны тревоги и гнева, губы дрожали, ноздри раздувались. Женщина принюхивалась!

- Кто здесь? – спросила женщина, оглядывая пустую аудиторию. Естественно, никто ей не ответил. – Кто бы ты ни был, если я тебя поймаю – сгниешь в карцере!

Я боялась, что надзирательница услышит мое дыхание и учует запах наших тел. Я закрыла глаза. Нелли дрожала. Я молилась, чтобы она не закричала от страха. Это была одна из самых страшных ночей в моей жизни!

- Выходи! – крикнула надзирательница. – Я все равно узнаю имя того, кто любит нарушать правила и гулять там, где не положено!

Ответом на ее угрозы, была лишь тишина.

- Ни минуты покоя!

После этих слов, надзирательница крыла мальчиков ушла. Я продолжала слышать ее тяжелые шаги, но не спешила покидать укрытие. Затем наступила тишина.

«Странно - подумалось мне, - Елизавета Семеновна даже не взглянула на ящик, словно и вовсе не замечала его».

Вместе с тем, ящик все еще был в аудитории, и скрывал в себе что-то невиданное. Что-то отвратительное. Даже зловещее!

- Не шевелись, - прошептала я подруге, когда она начала ерзать. Казалось, едва мы покинем шифоньер, как нас тут же схватят. Запуганные и совершенно сбитые с толку, мы дрожали, прижавшись друг к дружке. Я слышала, как бьется сердце моей подруги. Мне кажется, и она слышала, как бьется мое. – Подождем еще немного, вдруг эта старая карга ждет нас за углом.

Не помню сколько мы так простояли, дрожа и потея от страха, но достаточно для того, чтобы наши ноги онемели от усталости и промерзли насквозь от чудовищного холода.

Я осторожно выглянула из шифоньера. В классе никого не было. Здесь осталась лишь темнота и то, что сидело в ящике. И мы.

- Нелли, - сказала я, покидая укрытие, - нам нужно очень быстро вернуться в наши постели, пока Ершова не проснулась и не подняла тревогу.

- Знаешь, – моя подруга дрожала как в припадке, - это была плохая идея. Очень плохая задумка бродить по ночам и приближаться к этому ящику.

- Знаю, - согласилась я. – Но теперь поздно о чем-либо сожалеть. Теперь, главное не оказаться в когтях надзирателей.

- Даже не верится, что нас не поймали!

- Мне тоже. - Я взяла Нелли за руку и повела к выходу. – Идем отсюда! - Мы выглянули из аудитории. Коридор оказался пуст. - Бежим!

Мы во весь дух помчались вдоль высоких мрачных стен. Топот наших ног отражался громким эхом от потолков, мысли были лишь о том, чтобы скорее добраться до лестницы, а затем и до нашего этажа. Моя ладонь сильно вспотела, но подругу я не отпустила. Так мы бежали до самого крыла девочек, и лишь когда оказались по ту сторону двери, мы, наконец, вздохнули с облегчением.

- Я все еще не верю. – Нелли еле могла отдышаться. – Не верю, что нам удалось сбежать. Но что в том ящике?

- Либо зверь, либо человек, - ответила я. – А может и что-то пострашнее. Пока не знаю.

Нелли поморщила лоб.

- Что значит пока?

- А то и значит.

- Стоп, стоп. - Подруга замотала головой прогоняя те ужасные мысли, которые сами собой напросились к ней. - Только не говори, что ты хочешь разузнать тайну того ящика.

Нелли уже представляла, как я уговариваю ее на очередное дело. Но я не собиралась. Нас едва не поймали, и все из-за меня. Больше я не собиралась подставлять подругу.

- Иди спать, - сказала я Нелли, и поспешила в комнату Агаты. – Мне нужно вернуть ключ.

Но меня ждал неприятный сюрприз. Когда я возвращала ключ на место, Ершова проснулась.

- Нечаева? – воскликнула она, схватив меня за руку. - Кто тебе позволил?!

Мне нечего было ответить, мой рот просто открылся, но я не смогла вымолвить и слова.

- Завтра об этом узнает Агнесса Валерьевна, - сказала активистка. – Верни, что украла.

Я разжала ладонь, где лежал ключ, активистка выхватила его, после чего приказала мне идти в спальню. Я молча подчинилась.

Внутри я сгорала от страха и злости. Мы не нашли призрака Вацлава. Ничего у нас не вышло и теперь, меня ждет карцер. Это точно. Я нарушила правила и наутро, об этом обязательно станет известно Агнессе Валерьевне и директору.

- Тебя что, поймали? – тихо спросила Нелли, когда я легла.

- Да, - ответила я, и отвернулась к стене.

- Дело плохо. - Нелли тяжело вздохнула и больше меня не беспокоила.

Я долго лежала и размышляла над тем, что за существо сидит в том страшном ящике и главное, почему оно там? Кто его запер в этот ужасный ящик?

Однажды, я нашла ответы на эти вопросы. Все оказалось намного проще, чем я представляла.

Глава 7

Глава седьмая

О карцере было много разговоров, но я не знала, что это такое, пока сама не оказалась здесь. Даже не представляю, как Агнесса Валерьевна собиралась засунуть в эту крохотную комнатку всех разом. Здесь и одному тесно! Все, что было в этой темнице, лишь узкая кровать, немного места, чтобы пройти от этой кровати к двери и унитаз в углу. А еще плесень и ни одного окна, даже самого маленького. Ночами я прижималась к еле теплой батарее и так засыпала.

Мне приносили покушать. На вопрос, кода меня выпустят, мне ничего не говорили. Мне не с кем было поговорить. В гнилых стенах возились крысы, я лежала на кровати и слушала эти звуки. Когда наступала ночь, я плакала. Я думала о матери и отце. Я скучала по отцу и ненавидела его. Пока он решит наши проблемы, меня давно превратят в чучело или изживут наказаниями. Мне даже показалось, что я начала сходить с ума от одиночества.

В одну из ночей, ко мне в темницу явился призрак.

- Не бойся, - сказал мне мальчик. – Я не хотел тебя напугать. Совсем не хотел. Извини меня, милая девочка.

- Ты - Вацлав Змиевский? – изумленно спросила я.

- Да, - ответил мальчик. – Так меня звали при жизни. Но сейчас, мне кажется, что я мертв.

- Мое имя Астра, - сказала я, садясь на кровати. – Я долго тебя искала, чтобы узнать, что здесь происходит и зачем детей превращают в чучела?

Мальчик посмотрел на меня, и ответил:

- Ты все узнаешь, когда сама станешь чучелом.

- Я не стану чучелом.

Вацлав усмехнулся и этот смешок мне не понравился, было в нем что-то зловещее.

- Однажды все станут чучелами, - Вацлав пожал плечами. - Иначе, для чего вы здесь?

- Мой отец найдет жилье и заберет меня отсюда. Он не позволит, чтобы из меня делали безмозглое чучело.

Вацлав громко рассмеялся.

- А разве не твой отец тебя сюда привел?

- У нас трудности, - рассердилась я. – Вот и привел. Но это временно и чучелом я становиться не собираюсь.

- Тебя и спрашивать не станут, - тихо произнес мальчик. - Рано или поздно, все становятся чучелами. Но ты можешь этого избежать. Не без моей помощи, конечно.

- И что ты сделаешь? – Я была вся во внимании. – Поможешь сбежать отсюда?

Вацлав покачал головой, отрицая, и уныло проговорил:

- Отсюда сбежать невозможно, Астра.

- Тогда как ты…

- Живым невозможно, - перебил меня призрак. – Но мертвый, сможет запросто. Быть мертвым не так больно. Зато, ты сможешь ходить через стены. Я помогу тебе.

- Как?

Я села в кровати. Призрак мертвого мальчика был совсем рядом, он бесшумно завис в воздухе и казался едва уловимым белым пятном. От призрака шел холод. Как и от всего вокруг. Но от призрака шел другой холод – могильный и безжизненный, как от надгробной плиты, поросшей мхом. От призрака пахло землей и гнилыми вещами.

- Я напугаю тебя, и твое сердце остановится, - ответил мальчик. - Тогда ты сможешь идти куда захочешь, и стены не остановят тебя. Призраков стены не удержат, даже такие толстые как в этой темнице.

Мне все это не нравилось. Особенно то, что в чучела рано или поздно обратят всех и только смерть, позволит этого избежать.

- Но я не хочу умирать! - возмутилась я. - Я хочу жить. Хочу быть рядом с отцом. Разговаривать с друзьями. Чувствовать тепло. Я не хочу мерзнуть, и блуждать в темноте. Как ты.

Призрак молчал. Возможно, он пытался понять, каково это – чувствовать тепло. Вацлав мертв, а мертвым невозможно испытать то, что испытывают живые. Хотя это лишь мое мнение и не исключено, что я могу ошибаться. Я ведь еще жива.

- Я забыл, что такое быть человеком, - задумчиво сказал призрак. – Мне кажется, что я целую бесконечность блуждаю в этой проклятой сырости. Мне нет покоя.

Кто-то прошел по коридору, и я приложила палец к губам, показывая Вацлаву, чтобы он замолк. Когда шаги удалились, я спросила:

- Если стены не преграда для тебя, почему ты все еще здесь?

Вацлав немного помедлил и ответил:

- Ты не представляешь, сколько здесь мертвецов. Десятки! А может и тысячи! Дети и взрослые, старые и молодые, больные и здоровые. И у каждого из них есть своя причина, остаться здесь. Это их выбор.

- Какова твоя причина, Вацлав? – спросила я. - Почему ты не уходишь? Что тебе нужно здесь?

Мальчик тяжело вздохнул.

- Я хочу, чтобы обо мне знали правду, - ответил он.

- Расскажи мне!

И Вацлав рассказал.

- Меня убил не холод карцера и не голод. Я отказался быть чучелом и утопился в пруду. Там, на дне, среди камней мне было спокойно. Но я не стал чучелом. Астра, я не чучело!

И Вацлав начал трястись. Он трясся как будто только что искупался в ледяной воде и хотел согреться у костра. Но костра не было. Была лишь мгла старого карцера.

- Что с тобой?

- Дьявол! – закричал мальчик. – Как же мне холодно!

- Вацлав, прошу, нас услышат! Не кричи.

- Холод в моих костях! – вопил мальчик и лицо его обернулось страшной гримасой. - Холод в моем мозгу! Холод заполняет меня! Он в моих венах!

Я просила Вацлава не кричать, но он все твердил о том, как ему холодно и с этими словами, Вацлав Змиевский медленно рассеялся. Он ушел в неизвестном направлении, возможно туда, где спокойнее и не так холодно.

Я осталась одна, в этой сырой темноте тесного карцера.

После того, как в темнице появился призрак умершего мальчика, мне стали сниться набитые соломой дети и пришедшие с войны однорукие старики. Мне казалось, что они могут выбраться из моих снов. Тогда, все эти души станут кружить вокруг меня и мое сердце точно не выдержит.

В какой-то момент я даже смирилась, что стану привидением. Это значит, что я увижусь с мамой и останусь с ней навсегда. Мама больше не будет кашлять и пахнуть испорченным мясом. Мама будет улыбаться и читать мне свои книги. Если все будет именно так, тогда я согласна.

Ночами я ждала Вацлава, чтобы он напугал меня, потому что я хотела быть с мамой. Особенно после слов, что чучелом станут все, мне уже не страшна была смерть. Карцер уже не так страшил меня, как в первую ночь моего наказания. Теперь, для меня это была обыкновенная одиночная комната с ржавой кроватью и сырыми стенами, полными крыс и червей. И не более. Я больше не страшилась смерти. Зато, я увижусь с мамой. Я ждала, но Вацлав Змиевский так больше и не появился.

Однажды, спустя неделю, мое наказание закончилось, и я вернулась в крыло девочек. Теперь, мое желание узнать, что находится в том ящике на четвертом этаже, стало еще сильнее. Наказание лишь усилило мой интерес. Я выдержала карцер и оказаться здесь еще раз, было плевым делом.

Мне хотелось докопаться до истины и тех секретов, что скрывает ящик. Я знаю – существо все еще там. Впрочем, однажды, оно высвободится. Но позже.

Глава 8

Глава восьмая

- Весь холод этой войны исходит из сердец оккупанта! – твердил нам Герман Юрьевич, заглушая своим голосом лязг швейных станков. – Лишь в том случае настанет мир, когда сердце этого оккупанта замрет навеки! Враг наш силен! В крематориях концентрационных лагерей гибнут мирные жители! Наш враг беспощаден! Он не жалеет ни женщин, ни детей! Во многом исход войны зависит и от нас тоже. От нашего усердия, зависит благополучие тех, кто сейчас проливает свою кровь на мерзлую землю. Все ваши лишения и невзгоды не напрасны. Вы должны знать об этом и работать еще лучше! Еще усерднее!

Станки пылали жаром, но в цеху при этом, было жутко холодно. Рабочая одежда совсем не согревала. Меня часто отправляли на склад, где было еще более сыро и холодно. Кроме того, здесь ко всему прочему, жутко воняло мокрыми крысиными шкурами! Но здесь, я могла поговорить с мамой, пусть она и не слышала меня. Я хотела увидеть свою маму, но ее дух так ни разу меня и не навестил.

Холодный ноябрь навевал мысли о том, что моего отца уже забрали на фронт. Я пыталась прогнать эти мысли из своей головы, но эти страшные мысли лезли в мою голову снова и снова. Они как могильные жуки, роящиеся в трупе, грызли меня изнутри. Я старалась думать о чем-то другом, только вот передо мной вновь и вновь возникал отец. Исхудавший, сильно постаревший и израненный, он приходил в мои сны. Он возникал из темноты, тихо говорил о том, что очень устал и вновь уходил во тьму. Я постоянно думала о смерти. Постоянно. Мысли рисовали мне страшную картину, где мой отец умер и вмерз в лед. Его безжизненные глаза и рот были полны червей. Ночью я просыпалась и плакала. Потом я долго не могла уснуть, порою, и до самого утра. Как же мне страшно!

Активистка Лилия Зегерс постоянно следила, чтобы мы хорошо работали и меньше болтали. Мы не любили активисток. Они нагло совали свои длинные носы во все наши дела. Все им нужно было знать!

Но однажды, главная из активисток - Лилия Зегерс, сошла с ума. Это случилось ночью, накануне Родительского дня.

Никто не знает, что в ту ночь произошло, но, когда ранним утром Агнесса Валерьевна нашла Зегерс в кладовой, девочка была абсолютно седой и, забившись в угол, дрожала от страха.

- Что с тобой случилось? – спросила Агнесса Валерьевна. – Кто тебя напугал?

- Призрак, - ответила девочка, бросив резкий взгляд на надзирательницу. Лицо активистки было белым и мокрым от слез. Глаза ее казались пустыми! – Меня напугал призрак. Он очень напугал меня!

- Призрак? - тихо произнесла Агнесса Валерьевна и вздрогнула, как будто нечто коснулось ее плеча своей ледяной рукой. – Лилия, здесь нет никаких призраков.

Агнесса Валерьевна ошибалась – «Совушка» кишела призраками.

- Я видела его, - продолжала Зегерс дрожащим голосом. – Он был там, в дальнем углу. Я видела его. Он был здесь прошлой ночью.

- Кого именно ты видела, Лилия? – спросила надзирательница, проследив за движением руки активистки. Но в коридоре, кроме любопытных детей, никого не было. – Лилия, не молчи! Отвечай, кого ты видела!

- Это был мальчик с железными ногами, - сказала Лилия, и снова бросила резкий взгляд на перепуганную женщину с ключами. – Он был здесь. Он напугал меня. Он был здесь. Он напугал меня. Мальчик. Мальчик с железными ногами. Он… он… напугал…

Агнесса Валерьевна казалась озадаченной, даже встревоженной. Очевидно, и такие хладнокровные люди, временами бывают сбитыми с толку.

- Как он выглядел, Лилия? – осторожно спросила надзирательница.

- Его ноги были закованы в железные штуки. Они называются… - девочка запнулась – она не знала, как называются эти железные штуковины.

- Протезы, - рассказала надзирательница. – Эти штуки называются протезы.

- Протезы, - тихо повторила Лилия. – Мальчик с протезами…

- Почему ты решила, что это был призрак?

Лилия поглядела надзирательнице в глаза и рассказала, что мальчик с железными ногами прошел сквозь стену и то, что он светился.

- Где именно ты его видела? – поинтересовалась Агнесса Валерьевна.

- Он вошел оттуда. - Лилия махнула носом в сторону парадной двери. – Матильда никак не засыпала, я взяла ее на руки, и когда вышла с ней в коридор… - Лилия снова запнулась, потому что мысленно вернулась в свой ночной кошмар. – Я увидела… его.

- Поглядите на нее! – шептались дети из-за спины надзирательницы. – Ее глаза! А ее волосы! Она превратилась в старуху! Что ее так напугало?

- Она говорит о каком-то мальчике с железными ногами.

- С железными зубами?

- Ногами!

Надзирательница глубоко вздохнула и выпрямилась.

- Идем со мной, - сказала она и помогла активистке подняться с пола. – Остальные, умываться и строиться. И не разбредайтесь, я скоро вернусь. Ершова, ты за старшую.

- Хорошо, Агнесса Валерьевна.

Нам всем было очень любопытно, что теперь сделают с Лилией. Мы смотрели ей в спину и перешёптывались.

Больше Лилия не была прежней. Спустя два дня, она появилась с перебинтованной головой, а вскоре и вовсе исчезла. Говорили, что ее отправили в лечебницу для умственно отсталых. Кто-то из девочек предполагал, что Лилию удочерили. Мне было жаль Зегерс, даже несмотря на то, что она активистка. Но Зегерс увидела то, что не должна была видеть, и рассказала об этом надзирательнице, чего делать точно нельзя было.

Приближался Новый год. Декабрь был холодным и очень снежным. Окна нашей спальни покрылись льдом и лишь сквозь отпечатки пальцев, которыми мы растапливали этот лед, мы могли видеть улицу. В корпусе стало еще холоднее. Говорят, сломался один из котлов – лопнул от холода и теперь батареи были едва теплыми. Но всех согревали мысли о празднике, все надеялись на чудо и ждали его. Я тоже.

Даже не смотря на строгие порядки интерната и непростые условия нынешнего времени, коридоры были украшены гирляндами, а потолки серебристым дождиком. Я любила Новый год. Все дети его любят и по мере приближения утренника, никто из нас не мог думать ни о чем другом, кроме как о подарках и вкусной еде. Ничто не могло омрачить моего предпраздничного настроения. Даже кошмарные сны.

В день утренника, сырой воздух смешался с волшебным запахом мандаринов и печеных булочек. Подарков нам никто не подарил, зато мы вкусно позавтракали. На столах красовались фрукты и конфеты, салаты из вареной свеклы и моркови и даже картофельное пюре. Кроме того, Агнесса Валерьевна сегодня была не так строга и разрешила забрать недоеденные сладости с собой. Мы с Нелли напихали эти сладости полные карманы, и ночью их поедали, весело перешёптываясь.

Мы сидели у меня на койке, жевали сушеные дольки мандаринов и долго болтали, совершенно позабыв о том, где находимся. Мы даже не обращали внимание на недовольное ворчание Савельевой Кати. Вскоре ей надоело шикать на нас и она, отвернувшись к стене, уснула.

- Вам точно влетит, - сказала напоследок Катя. – Завтра я все расскажу Агнессе Валерьевне.

Мы не обратили на эти угрозы совершенно никакого внимания и продолжили разговаривать. Остальные девочки лежа в постелях грызли сладости и слушали нашу с Нелли болтовню. По началу, они поддерживали беседу, но затем, одна за другой, девочки уснули. Мы же, ни на секунду не умолкали.

Я рассказывала подруге как мы с мамой и папой украшали елку, готовили салаты и вырезали снежинки. Оказывается, Нелли никогда не отмечала Новый год, потому что ее родители были другой веры. Они праздновали другой праздник. Еще, Нелли с удовольствием слушала про Деда Мороза, который пока все спят, кладет под елку подарки и исчезает. Для Нелли все это было так интересно, так необычно!

В ту ночь, накануне праздника, нам было слишком весело, чтобы думать о завтрашнем дне и работе. Несомненно, это лучшее, что со мной случалось в этом месте. Я не думала ни о карцере, ни о зловещих людях в белых халатах.

Все уже давно спали, когда Нелли, наслушавшись моих историй, и, до отвала наевшись, уснула. Я помогла подруге перебраться на свою постель и вернулась к себе. То, что осталось от недоеденных вкусностей, я убрала в тумбочку.

Я улыбалась, провожая в завтрашний день последние часы праздника. Мрак бродил вокруг меня, но я не боялась. Никто не кричал и не плакал. Я уверена все, и даже черствые активистки сейчас видели хорошие сны. Мы все еще дети, да, брошенные всеми, с нелегкой судьбой, больной душой, но, все же – дети. Я помолилась за всех.

Глаза мои начали слипаться, сон уже практически обнял меня, но в этот момент, к нам в спальню явился призрак Греты Бишоп. Я почувствовала, как в спальне вдруг стало холодно, запахло гнилым жиром и мою сонливость словно рукой сняло. Глядя на Грету, мне совсем не было страшно, даже несмотря на то, что все предсмертные муки, которые Грета испытала перед смертью, были написаны у нее на лице.

Грета протянула мне ключ от входной двери нашего крыла и сказала, что, если я хочу узнать тайну ящика на четвертом этаже, я должна спешить.

- Почему ты помогаешь мне? – удивилась я, принимая ключ.

- Потому что ты не обзывала меня чучелом, - ответила Грета. – Из всех этих уродин, лишь ты не смеялась надо мной и больше, чем они заслуживаешь узнать правду.

Все спали. Ершова тоже спала, но могла в любой момент проснуться и если активистка не найдет под подушкой ключ, то она уже знает где его искать.

- Нелли тоже заслуживает узнать правду, - сказала я Грете, но та лишь холодно ответила:

- Ей это не нужно. Только тебе.

Я не стала будить Нелли и в этот раз отправилась одна. Рядом со мной бесшумно ступала Грета. Вернее – плыла. В коридоре все было спокойно. Впрочем, как и всегда в столь поздний час.

- Помнишь считалочку? – спросила я Грету.

- Нет, - отрезала она грубо.

- В ту самую ночь, когда тебя забрали люди в белом, - напомнила я Грете, - ты указала на меня пальцем и сказала, что фашист втопчет моего отца в грязь. Что значит эта считалочка?

- После того, как мне вбили в череп эту чертову спицу, - сказала Грета так громко, словно нарочно, - я позабыла всякие дурацкие считалочки и прочую ерунду. Я не помню своих родителей. Совсем не помню. Но я все еще помню, как пахнут стены камер, в которых жгут людей. Я все еще вижу, как по щекам детей бегут черные слезы. Я все еще вижу фашиста, сжигающего огнеметом людей словно свиней. Я слышу вопли. Они разрывают мои уши! Даже сейчас!

- Это ужасно!

Грета находилась рядом и говорила.

- Я вижу, как дети плачут над мертвыми матерями. Я вижу, как чернеют погибшие солдаты на снегу. Мне никуда не деться от этих кошмаров, они всюду. Газ наполняет мои легкие каждый раз, когда приходят эти видения.

Мне было невыносимо все это слышать, но одно я все же хотела узнать. Я спросила у призрака:

- Грета, скажи мой отец сейчас на фронте?

Девочка ответила даже, не задумавшись:

- Как и любой мужчина, твой отец должен быть там. Он должен защищать свою Родину и если твой отец боится быть повешенным и сожженным, то он трус. Дайте мне штык-нож, и я сама проткну его сердце!

Господи, как же черна душа этой девочки по имени Грета Бишоп!

Я поднялась на четвертый этаж. Грета находилась рядом и все время твердила об ужасах войны. Мне было неприятно слышать, как люди умирают в холоде и в голоде, как их душат и топчут. Среди этих людей мог быть и мой отец.

Дверь аудитории так же, как и в ту ночь, тихонько скрипнула, и я вновь увидела ящик. Он стоял на своем месте, строго по центру. Лунное сияние, едва пробиваясь сквозь заледеневшие окна, освещало этот ужасный ящик.

- Иди и открой его, - сказала Грета. – Ты больше других этого заслуживаешь.

Я приблизилась к ящику, села перед ним на колени и там снова что-то зашевелилось. Оно слышало меня и рвалось наружу. Оно скрежетало изнутри ногтями и завывало.

- Господи, - мне казалось, что все происходит не со мной, мой мозг отказывался верить в происходящее, - помоги мне!

- Не медли, дура! – крикнула мне Бишоп. – Сюда уже идут!

- Кто?

- Те, кто вбивает спицы в мозг! Они схватят тебя! Скорее!

И действительно, я услышала шаги – кто-то бежал по направлению к аудитории в которой мы находились.

Я в спешке сняла замок. Крышка откинулась и меня пронзил ужас, когда оттуда выскочило существо со звериной мордой, огромными глазами, ушами как у летучей мыши и покрытым черным мехом паучьим телом. Я упала возле ящика и прижала ладонь к губам, чтоб не закричать, а Грета рассмеялась. Она смеялась над этим ужасным существом, что начало метаться по аудитории в поисках выхода. Существо навело столько шума, что казалось разбудило своими воплями весь интернат!

В ту ночь дежурила Елизавета Семеновна, именно ее шаги я слышала, именно она застукала меня на четвертом этаже. Существо промчалось мимо Елизаветы Семеновны и исчезло в темноте коридора. И только сейчас я заметила застывшую в дверях надзирательницу.

Я тут же вскочила на ноги, Грета ехидно хихикнула и растворилась в ночной мгле.

- Что ты здесь делаешь? – произнесла испуганно надзирательница, на что я лишь спросила:

- Меня снова посадят в карцер?

Надзирательница тяжело вздохнула и сказала:

- Теперь, пусть Валентин Аркадьевич решает, как с тобой поступать. Идем.

В тот момент весь мир рассыпался на мелкие осколки! Я хотела бежать! Куда угодно! Куда глядят глаза! Но не могла. Страх, злость и бессилие не позволили мне этого сделать.

- Прошу, только не превращайте меня в чучело, - вымолвила я, и покорно последовала за надзирательницей.

Глава 9

Глава девятая

Надзирательница привела меня к двери кабинета директора и трижды в нее постучала. Получив ответ, мы вошли.

- Вот, - сказала надзирательница крыла мальчиков, - опять гуляет по ночам. Я поймала ее на четвертом этаже.

Валентин Аркадьевич убрал бумаги в стол и поглядел на меня. Взгляд его был уставшим, глаза красными. Теперь, в тусклом свете настольной лампы, взгляд Морга казался еще более острым и недобрым.

- Спасибо, Елизавета Семеновна, - сказал директор. – Идите к семье. Празднуйте. Дальше я сам.

Женщина поблагодарила и вышла.

Валентин Аркадьевич откинулся к спинке стула.

- Что ты делала на четвертом этаже? – строго спросил он.

Я опустила голову, и ответила:

- Ничего.

Валентин Аркадьевич уныло покачал головой.

- Я так и думал, - сказал он. – С тобой еще очень долго придется работать. Все гораздо запущенней, чем я думал.

- Работать?

- Да, Астра, работать, - ответил Морг. Затем сразу продолжил: - Болезнь прогрессирует, и очень сильно.

- Я не больна!

- Больна, деточка и в этом нет твоей вины. Но, - добавил Морг, - мы излечим твой недуг.

- Я не больна! – повторила я громче.

- Думаю, - Морг сделал паузу, поглядел на бумаги перед собой и снова впился в меня своим едким пытливым взглядом, отчего у меня побежали мурашки, - без хирургического вмешательства нам не обойтись, дорогая моя.

Я сделала шаг назад, Морг слегка выпрямился, точно приготовился бросится вслед за мной, учуди я побег. Мои глаза округлились, а потолок вдруг стал еще выше, чем был раньше. Я поглядела на распятого Иисуса, словно ждала в нем защиты, но он лишь, закинув голову, изнывал от мук на своем кресте.

- Что вы хотите сделать со мной? – слетело с моих губ.

Морг, не без сожаления в голосе, ответил:

- У нас нет другого выбора, кроме как провести сеанс лоботомии.

В этот момент слезы вырвались из моих глаз и помчались по щекам, мне хотелось кричать.

- Прушу вас! – взмолилась я. – Мне не нужна лоботомия, я не хочу стать такой как Пенелопа!

- У нас отличный врач, - говорил директор спокойным голосом. Он поднялся из-за стола, и направился ко мне. – Ты ничего не почувствуешь. Спица пройдет через твой глаз и после этого, ты взглянешь на мир иначе. Болезнь мешает тебе жить, и мы поможем тебе. Дай нам помочь тебе.

Я прижалась к двери, но Морг был уже в двух шагах от меня.

- Я не хочу ничего забывать! – Я плакала навзрыд, сердце мое билось так сильно, как не билось еще никогда. Даже там, в заброшенном классе с уродливым существом в ящике. - Мне дорог мой отец! Моя мама мне тоже дорога. Мне дорога Нелли. Прошу вас, не отнимайте их у меня!

- Ты никого не забудешь, - сказал Морг. – Но сможешь различать, кто из них действителен, а кто нет.

Теперь, мне все ясно. Морг создает безвольных детей-чучел. Эти дети не могут никому пожаловаться. Эти дети не способны думать, эти дети способны только работать. Это и есть главная тайна «Совушки» - каменной могильной плиты на холме, а если быть точнее – трудового лагеря для сирот.

Директор сделал еще пару шагов ко мне, и я заплакала еще громче. Только вот меня никто не слышал. Все дети спали и видели сны, в которых приходит старый врач с ножом для колки льда и пронзает им мозг.

- Господь с тобой, деточка! – развел руками Валентин Аркадьевич, глядя как я плачу. – Мы хотим помочь. Дай нам помочь тебе. Разреши нам.

- Я не разрешаю!

- Что ж, - сказал Морг, - в таком случае… у меня нет выбора. Прошу вас… Анатолий, Георгий…

В этот момент часть стены у двери отодвинулся в сторону, и оттуда возникли двое огромных людей в белых халатах. Именно эти люди отнимают мозг и превращают детей в чучела. У этих людей не было лиц, зато в руке одного из них, я увидела металлический шприц с бесцветной жидкостью.

Я не успела ничего сделать, как люди в белом схватили меня. Они были сильнее, я не могла даже пошевелиться.

- Отпустите меня! – кричала я. – Живодеры! Я не позволю сделать из меня чучело! Не позволю!

- Это для твоего же блага! – крикнул мне Валентин Аркадьевич, перед тем как ледяная игла вошла в мою подмышку. – Для твоего же блага. Тебе станет легче. Ты не будешь прежней. Тебе станет легче!

- Больно, - промолвила я ослабевая. – В этот момент я увидела маму. Она стояла у окна позади врачей и молча смотрела на меня. Она была словно живая! Болезнь больше не беспокоила ее. – Мама, помоги мне! – Но мама стояла неподвижно. Она не помогла мне. - Я не хочу становиться чучелом. Не хочу. Не хочу. Не... хочу…

Затем подействовало лекарство и все начало расплываться. Умирающий Иисус, моя опечаленная мама и безликие физиономии людей в белых халатах, все смешалось с тьмою – холодной, зловонной и липкой.

- Они идут! – услышала я голос Нелли в глубине мрака.

- Кто? – спросила я, едва шевеля губами.

- Люди в белом, - ответила Нелли. – Они скоро будут здесь! Скоро они отнимут меня навсегда!

- Отнимут? Как это?

- Они уже здесь!

- Где ты, Нелли?! – крикнула я не своим голосом. – Что здесь происходит?

Я кувыркалась в темноте и падала куда-то вниз, на дно очень глубокой ямы.

- Астра, ты должна бороться с ними! Ты не должна становиться чучелом!

- Нелли!

- Астра, прошу, не забывай меня! Не становись чучелом! – Крик Нелли звучал отовсюду сразу. Он наполнял мою голову, крик Нелли был во мне. - Слышишь?! Иди на мой голос! Я рядом с тобой! Иди на голос!

Но я не могла. То, что бежало по трубкам в мое тело было сильнее меня. Меня со всех сторон окружала темнота, я не знала куда падаю и боялась однажды разбиться о дно, этого нескончаемого ужаса.

- Прости меня, Нелли, - прошептала я, и лекарство снова победило меня.

Голос Нелли все еще звучал в моей голове. Но он становился все тише, он все отдалялся, пока и вовсе не смолк.

Что за лекарство они мне колют? Разве такое можно колоть детям? Нет, я не думаю. Мой мозг разрушается. Я чувствую. Эти люди целенаправленно убивают меня. Чучело, вот что они хотят сделать из меня – обратить в молчаливое создание, не способное говорить и думать, способное лишь работать на благо Отечества. Надо мной все будут смеяться, когда я войду в общую столовую! Они все будут шептаться за моей спиной!

Постепенно, тьма начала проясняться и спустя большой промежуток времени, я оказалась на втором этаже нашего старого дома. Дом абсолютно безлюден. Я здесь одна, посреди коридора. Именно здесь, я впервые увидела призрака. Старый дед очень сильно накричал на меня в тот день. Ничего не понимаю, зачем я здесь!?

Я вспомнила куклу, которую моя мама сказала оставить. Она все еще лежала на том самом месте и покрывалась пылью.

Ты ведь не оживешь?

Я шагнула навстречу к кукле. Нет, она не оживала. И с чего бы это ей оживать? Это лишь кукла.

Но что изменилось?

Еще, я с опаской поглядывала за приоткрытую дверь спальни Тоферов. Я все ждала, что оттуда появится тот злобный старик и снова напугает меня.

Он не появился. В этом доме я была совершенно одна. Сумрак пугал меня, дождь стучал по крыше и половицы под моими ногами скрипели. Не ведая, что происходит, я шагнула туда, куда больше всего не хотела идти – в спальню Тоферов.

Моя рука легла на затертую дверную ручку и потянула ее вниз. Дверь заскрипела, и спальня разинула на меня свою затхлую пасть. Я подчинилась внутреннему голосу и вошла, хотя все еще сковывающий меня страх протестовал этому. Но ничего того, что я ожидала здесь увидеть, не напугало меня. Лунное сияние заливало аккуратно заправленную кровать, высохший букет цветов на прикроватной тумбе, и старинный шифоньер. И все тот-же запах старости. Запах сырости. Больше ничего.

Призраков здесь не было, хотя ощущение чьего-то присутствия, меня не покидало. А еще, меня не покидало чувство страха. Здесь, в этом доме умерла моя мама.

- Как видишь, здесь ничего нет.

Я вздрогнула и обернулась. В дверях стоял Морг. Он был одет в белый халат. Как и всегда.

- Что со мной происходит? – спросила я, отступив на шаг назад от этого мерзкого человека.

- Выздоровление, - спокойно ответил Морг. – Ремиссии пока не наблюдается, но ты молодец. Я уверен, все будет хорошо.

- Но я не больна. Я вам это уже говорила.

- Все нормально, - сказал директор. – Лишь полностью оправившись от болезни, ты сможешь признать обратное, а именно - признать то, что была тяжелобольной. Но у нас еще много работы и ты должна помочь нам. Твой мозг выздоравливает, и нам предстоит потрудиться. Много потрудиться.

- Что вы сделали с моей подругой? – выпалила я. – Куда вы ее забрали? Отвечайте!

Валентин Аркадьевич глубоко вздохнул и сказал, что сейчас мне не стоит слишком волноваться, потому что это навредит лечению.

- Я знаю, что вы превращаете детей в чучела! – Мои голосовые связки едва слушались меня, словно ими управлял кто-то другой. – Но я не позволю с собой так поступить! Не позволю! Я вас не боюсь! И все дети в интернате, вас тоже не боятся. Они все знают.

- Что именно они знают?

- Какой вы человек!

Морг уныло кивнул. Я продолжила:

- Вы калечите детей и отправляете их на фронт! Вы делаете из детей пушечное мясо! Чучела! Лишь чучело не способно чувствовать ни страха, ни боли!

- Никто не собирается превращать тебя в чучело, - сказал мне директор. – И более того, однажды, ты вернешься в общество, к нормальной жизни.

Я не хотела слушать Морга. Отрицательно мотая головой, я отступила еще на шаг и уперлась в спинку кровати.

- А что не так в моей нынешней жизни? – спросила я.

- Видения, - спокойно ответил директор. – Вот, что не так в твоей жизни. Астра, мы поможем тебе избавиться от твоих видений.

- Видения?

Морг кивнул.

- Да, Астра.

- Я вижу только то, что существует на самом деле! Никаких видений у меня нет!

- Выслушай меня. - Морг шагнул в мою сторону, но я не стала дожидаться, пока из стены или из шифоньера возникнут люди в белом, и бросилась прочь из этого дома, из дома моих воспоминаний.

- Оставьте меня в покое! – крикнула я.

- Тебе не стоит убегать от нас, - сказал мне директор, когда я промчалась мимо него, и выскочила из спальни Тоферов. – Мы хотим только помочь. Астра, ты должна нам верить. Куда же ты? Стой! Нечаева!

Но я не верила. Я не собиралась верить. Как можно верить тому, кто вбивает детям спицы в глаза? Пусть этот ужасный Морг забирает все, что касается интерната и его страшных секретов, но трогать то, что дорого мне, я не позволю. Я буду сильной! Я буду бесстрашной! Такой, как моя мама!

Тьма ползла следом за мной! Тьма поглощала все! Этой тьмою и был Валентин Аркадьевич Морг. Он разрушал все, что оставалось позади меня, он следовал за мной, по следам моих воспоминаний. Я хотела укрыться в спальне моей мамы, но здесь уже ничего не было. Лишь ледяная тьма, оставленная ножом для колки льда. Здесь побывал ужасный Морг, он забрал все, он все опустошил. Ошметки пепла – это все, что осталось от моей прошлой жизни. Эти черные куски пепла кружились в воздухе и не давали мне продохнуть.

Вдруг, пол подо мной обрушился, и вперемешку с обломками старого, залитого когда-то вареньем паркета, я устремилась в бездну.

Больше я ничего не помню.

То, что они мне колют, явно ядовито. Я сбегу из интерната и все расскажу военным. Я все расскажу судье. Взрослые придут в интернат, и все узнают. Тогда директора посадят в тюрьму или отправят на фронт. Мне все равно, пусть я умру, но я сбегу и все расскажу!

Послышались шаги. Они приблизились к моей койке. Я не могла открыть глаза, но я все слышала. Я даже знала, что сейчас день. Солнечный свет проникал сквозь мои закрытые веки.

- Стабильна? – спросил мужской голос.

- Да, Валентин Аркадьевич.

- С завтрашнего дня, утром и на ночь ставьте раствор карвинала.

- Хорошо, Валентин Аркадьевич.

- И круглосуточное наблюдение. Ясно вам?

- Ясно, Валентин Аркадьевич.

- Не хватало еще антипсихотиками загнать ее в могилу.

Затем шаги удалились. Хлопнула дверь и снова наступила тишина. Возле меня кто-то возился. Скорее всего медсестра. Она меняла мне капельницу. И снова белая пелена, и борьба с лекарствами. А затем, я соскользнула в темноту.

Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем я снова открыла глаза. Была пасмурная ночь. Я подняла голову и увидела в дверях Нелли. Она глядела в окутанную темнотой палату и искала меня. Глаза ее были безумны и полны страха.

- Нелли! – прошептала я.

- Астра!

Подруга бросилась ко мне, и мы обнялись.

- Я так рада тебя видеть! – сказала она. – Я думала, что мы больше не увидимся!

- Как ты смогла пройти сюда?

- По ниточкам наших воспоминаний, - ответила Нелли. – Но рано или поздно, люди в белом придут за мной и захотят забрать.

- О чем ты говоришь?

Нелли тяжело вздохнула.

- По их словам, меня, вроде как, не существует.

- Но я тебя вижу и слышу! Я чувствую твое тепло, и то, как ты дрожишь. Разве такое может привидеться?

Нелли замолчала.

- Они хотят, чтобы ты позабыла меня, - сказала девочка, после долгой паузы. – Хотят вырезать меня из твоего мозга. Хотят, чтобы ты не воспринимала меня как живого человека. Чтобы ты… забыла меня навсегда. Они хотят поступить с тобой так же, как поступили со многими детьми, которые видели больше, чем остальные.

Я приподнялась и села на кровати. Голова закружилась. Тело казалось мне каким-то чужим! Наверное, я слишком долго пролежала в постели.

- Но все их усилия напрасны, Нелли! – проговорила я. - Им это не удастся! Пусть они хоть мозг мне вынут, я никогда не забуду тебя. Моя память все еще при мне. Я все помню. Нелли – я помню тебя!

- Это очень хорошо, - обрадовалась Нелли, и я увидела слезы на лице подруги. Слезы были и на моем лице. – Если мы не выберемся из этого места, то они непременно завершат начатое. Меня навсегда сотрут из твоей памяти, а твой мозг зажарят электричеством и изрежут скальпелем. Я умру, а ты замкнешься в своем теле, как молчаливая Пенелопа. Как Грета. И как все остальные сироты.

- Что ты предлагаешь?

- Остается только одно, - сказала подруга.

- Что-же?

- Бежать.

- Когда?

- Сейчас!

С этими словами, Нелли выдернула из моей руки иглу. Кровь брызнула на постель, и я громко вскрикнула:

- Больно!

- Нам нужно скорее уходить! – ответила Нелли, помогая мне подняться с постели. Мои ноги были как ватные и едва слушались меня. – Они уже знают. Они уже идут сюда. Идут за мной! Я их слышу!

- А я вот, ничего не слышу!

- Нам нужно уходить! – твердила подруга. - Чем скорее, тем лучше! Здесь нельзя оставаться!

И Нелли, крепко сжимая мою ладонь, поволокла меня в коридор. Я боялась, что в палату вот-вот войдет медсестра и тогда она начнет ругаться и возможно, вколет то, отчего я снова провалюсь в темноту. А мне так этого не хотелось. Я ненавидела это состояние!

Но никто не вошел. Путь оказался свободным, и мы, не теряя ни мгновения, выскочили из палаты. В коридоре нам так же никто не встретился. Казалось, все здание было пустым! Ни детей, ни взрослых. Где это мы?!

- Я едва стою на ногах! – кричала я подруге, она неистово тащила меня вперед. Кровь стекала по моей руке, и стелилась за нами бурым пунктиром на полу. – Не беги так быстро! Я не успеваю за тобой!

- Если будем медлить – мы пропали! – твердила моя подруга, глядя в темную даль коридора. – Ты даже не представляешь, что они сделают с нами, если схватят.

И мы мчались туда, где было особенно темно. Туда, где была неизвестность. Я верила Нелли, она моя подруга, я люблю ее.

Вдруг из стен и потолков, появились гигантские руки, и устремились к нам. Руки пытались схватить нас! Руки проносились рядом, над нашими головами и позади нас. Рук становилось все больше! Они тянулись в нашу сторону и старались поймать нас за шкирку!

- О чем я тебе говорила! – крикнула Нелли, отскакивая в сторону от огромных пальцев, схвативших воздух вместо нее. – Они идут!

Там, в глубинах этого здания, что-то было. Что-то огромное! Оно шевелилось под нами. Я слышала его протяжный хриплый стон. Это не было человеком. Это было Нечто. Полы интерната вздымались, но мы продолжали бежать, а коридор становился все длиннее и длиннее и все никак не заканчивался.

- Куда мы бежим? – крикнула я подруге. Но она не слышала. Она вдруг стала совершенно ненормальной. – Нелли!

Только сейчас я начала понимать, что все это не по-настоящему. Этого всего не может быть!

Наверное, это карвинал.

Никогда «Совушка» еще не казалась мне такой ужасающей! Такой нечеловеческой! Она была жива! Вся ее грязь, в данный момент выползала наружу. Как будто кто-то надавил на фурункул, и из него полезла черная дрянь. «Совушка» и есть, тот самый фурункул, а мы – черви, копошащиеся в нем.

И вот, наконец, мы добрались до выхода. Нелли сильно толкнула дверь. Но каково же было наше удивление, когда мы снова оказались в моей палате. Непонятным образом, мы оббежали коридор по кругу и снова вернулись на то место, откуда начали свой путь. В окно так же светила луна. Была пасмурная ночь. Я увидела себя, лежащую на койке.

- Господи! – вырвалось у меня.

- Ничего не понимаю, - произнесла растеряно Нелли. – Неужели они все-таки добрались до меня. Это очень плохо! Все пропало! Ничего не понимаю.

- И я ничего не понимаю, Нелли. Кто они и почему они хотят добраться до тебя?

- Люди в белом, - ответила девочка. – Исчадья ада! Отморозки и самозванцы! Они – унылое нечто.

- Что они делают?

- Они роются в твоей голове, – сказала девочка, оглядываясь кругом. – Все что ты видишь, это уже под их властью.

- Этого ничего нет?

- Отчасти, - ответила Нелли. – Что-то есть, чего-то уже нет.

- Ты можешь внятно объяснить?

- По их мнению, меня не существует, - ответила подруга. – По их мнению, видеть меня – ненормально. Видеть меня ты не должна. У тебя шизофрения.

- Шизофрения?

- Это такая болезнь, когда ты видишь то, чего нет. То есть меня. Это ненормально.

- Но ведь я с тобой разговариваю. Даже коснуться могу. Разве это все не правда?

- Я не знаю, - ответила Нелли. – Но меня пытаются отделить от тебя.

- Почему?

- Потому что я плохо влияю на тебя. По их мнению, я что-то вроде болезни. Что-то вроде опухоли в мозгу. И Матильда тоже. И вообще все, что ты видишь! Все это не правда.

Стоило мне подумать о Матильде, как вдруг, у дальней стены, возникла ее маленькая худенькая фигурка. Девочка сидела на полу и боялась снова остаться одна, как в ту ночь, когда мать принесла ее к порогу интерната.

- Матильда! Что ты здесь делаешь?

- Они добрались и до нее, - сказала Нелли, когда стена позади малышки начала шевелиться. – Астра, мне очень жаль, но это уже безвозвратно.

- Что происходит?

- Они подчищают твою память. Значит, скоро они доберутся и до меня!

Из стены возникла гигантская белая рука, одна из тех рук, что пыталась поймать нас в коридоре, и схватила Матильду. Девочка заплакала, но я не могла ей помочь, я лишь стояла на месте как вкопанная и с ужасом наблюдала за происходящим. Рука затягивала малышку в стену и вскоре эта стена, из массивного красного кирпича и отсыревшей штукатурки, сомкнулась перед лицом Матильды. И плачь ее мгновенно стих. Она исчезла! Зло унесло ее в стену.

- Астра! – закричала мне Нелли. – Бежим!

Я не смогла, и слезы помчались по моим щекам. Мои ноги будто вросли в пол!

В этот момент в палату ворвался Валентин Аркадьевич. Он на мгновение замер, словно не понимая, что за чертовщина здесь творится. Палата ходила ходуном, стены словно поверхность воды беспокойно колыхались, окна как голодные пасти жадно хватались за пространство, потолок с невероятной быстротой отдалялся от нас.

Я упала головой вниз, а Нелли тут же была поймана ужасным Моргом. Тогда, я поняла, что больше никогда не увижу свою подругу.

В моей голове звучали слова Нелли. Она все повторяла, что я больна, что у меня шизофрения и то, что она сама - плод моей болезни. Это последнее, о чем я подумала, прежде чем провалиться в темную, мрачную мглу, вернувшись из которой, я стала другим человеком, вернее - чучелом.

Глава 10

Глава десятая

- Астра, ты слышишь меня?

Я не могла понять, откуда доносится этот голос, из моей головы, или извне. Но голос был мне очень знаком. Последнее время, я часто его слышу.

- Да, - тихо отпустили мои губы. – Слышу.

- Как ты себя чувствуешь?

Мои глаза медленно разлиплись.

Все было словно в тумане, и из этого тумана, вскоре возник Валентин Аркадьевич. Он увидел, что я пришла в себя, и слегка улыбнулся.

- Это вы? – спросила я и слова застряли у меня в пересохшем горле. – Как вы здесь… Что вы здесь делаете?

- Тебе нужен отдых.

Очертания директора преобразились. На нем был белый халат. Значит, никакой он не директор, он врач. Я находилась в палате. Не знаю сколько прошло времени с того момента, как я, наконец, пришла в себя, но все, что происходило до этого, теперь мне казалось лишь сном, очень плохим, ужасным сном. Даже злобный Морг больше не вызывал у меня ни злости, ни трепета.

Валентин Аркадьевич присел на край моей постели и еще раз спросил, как я себя чувствую.

- Что произошло? – спросила я.

- Теперь, – ответил врач, - все позади. Теперь, все хорошо. У нас получилось.

- Мне снился сон, - припомнила я те ужасные руки, торчащие из стен и хватающие всех подряд. - Или это был не сон?

Валентин Аркадьевич сказал:

- Это был кошмар. Но он закончился. Ранняя диагностика и лечение, сулят нам больше шансов на благоприятный исход. Астра, все прошло.

- Значит, у меня действительно шизофрения?

- Да, - ответил врач. – Но сейчас, ты на пути к выздоровлению. Главное – соблюдать лечение, и ты больше никогда не усомнишься в действительности.

Тогда я спросила:

- А как же Грета Бишоп? Она тоже плод моей фантазии?

Доктор тяжело вздохнул.

- Нет, не плод воображения, - ответил он очень серьезно. - Грета Бишоп страдала деперсонализацией. То есть потеря связи с самим собой и с окружающим миром. Но тебе, наверное, это не интересно слушать.

- Она умерла?

Доктор нахмурился и кивнул.

- Да, - сказал он тихо. - Грета Бишоп действительно умерла. К сожалению, ее слабый организм не перенес операцию. К сожалению, в подобной практике, это, увы, случается.

- Валентин Аркадьевич, чем страдала Матильда? – вдруг спросила я. - Неужели годовалые дети тоже болеют шизофренией?

- К сожалению, болезнь может зародиться еще в утробе матери, - ответил доктор. – Никто не застрахован. Но Матильде это не грозило. Она, как и твоя подруга Нелли - выдумка.

- То есть – изумилась я, - Матильды тоже не существовало?

- Нет, Астра, не существовало, - ответил доктор. - Ее выдумала Нелли, а Нелли – выдумала ты. Вернее – воодушевила ее. Все очень запутанно, когда одна галлюцинация цепляется за другую. Болезнь, к сожалению, не стоит на месте и прогрессирует. Когда ты поступила, - продолжал доктор, - состояние твое было крайне нестабильным и не удивительно, что в первый же день, ты завела «подругу». Мы принялись за лечение, и делали это очень аккуратно. Мы поняли, пока Нелли рядом с тобой, тебе легче. С Нелли, тебя меньше угнетает обстановка, легче дается лечение. Нелли, была твоим ангелом-хранителем. Можно и, так сказать. Но однажды, нам все же пришлось отнять ее у тебя. Так было нужно. Ты теперь и сама это понимаешь. Ведь так?

- Понимаю. Но с трудом. – Мне не верилось, что моя подруга больше не войдет в спальню. Она никогда не существовала и теперь, когда я это вдруг осознала, мне стало грустно. – Я скучаю по ней, - сказала я, поднимая на доктора глаза.

- Это нормально, - объяснил мне Валентин Аркадьевич. - Операция постепенно дает свои результаты, но не сразу. Постепенно. Придет время, и ты поймешь, что Герасимова Нелли, не более чем кукла, которую ты одушевила. Для нас был нелегким тот шаг, когда пришлось отобрать ее у тебя. Ты прятала ее. Это было сложнее всего - найти Нелли в закоулках твоего сознания. Мы блуждали по нему и заглядывали в каждую его комнату. Но Нелли постоянно ускользала от нас. Она так плотно засела в твоем мозгу, что научилась манипулировать тобой. Пришлось нелегко. Тогда мы пошли на крайние меры.

- Лоботомия?

Доктор тяжело вздохнул, словно сам сомневался в ее действенности.

- Так было нужно, - сказал доктор. - Мы с твоим отцом долго это обсуждали, и ему пришлось нелегко.

- С моим отцом? – удивилась я. – С ним все хорошо? Он не погиб на фронте?

- С ним все хорошо. Совсем скоро ты увидишься с ним.

Когда Валентин Аркадьевич это сказал, мое сердце радостно подскочило в груди. Мой отец жив! Моя обида к нему мгновенно улетучилась, мне захотелось скорее обнять папу и больше не отпускать его.

- Мы подумали и приняли решение, что ты вполне можешь продолжить реабилитацию дома.

- Разве мой дом не снесен?

Доктор пожал плечами, он не знал об этом ничего. Спустя паузу, Валентин Аркадьевич сказал:

- У меня кое, что есть для тебя. Но обещай, что будешь вести себя хорошо.

Я пообещала, и Валентин Аркадьевич вышел из палаты, а когда вернулся, в его руках находилась фарфоровая кукла. Я сразу вспомнила эту куклу, я нашла ее на втором этаже дома мистера Фельцмана.

- Астра, что ты чувствуешь? – спросил врач, и протянул мне куклу.

- Откуда она у вас?

- Ты принесла ее с собой, - ответил доктор, когда кукла оказалась в моих руках. – Здесь такое не положено, но в тот день мы решили сделать исключение. Эта кукла была с тобой рядом, когда тебе было больно во время перевязок. Ты носила ее с собой на завтрак и когда прогуливалась во дворе. Именно эта кукла ложилась с тобой спать и была рядом, когда ты просыпалась.

- Вы хотите сказать, что …

- Да. – Валентин Аркадьевич покачал головой. - Именно эта кукла, на протяжении всего лечения заменяла тебе твою подругу, она была частью тебя. Это она, это - Нелли.

- Не может быть!

- Не может, - сказал доктор. - Но было. Что ты чувствуешь?

Там, блуждая в холодной темноте «Совушки», она мне казалась другой. Нелли всегда была живой и такой родной, но сейчас, я глядела на нее как в первый раз. Я не узнавала ее. Нет, это не моя подруга, этот кусок бездушного фарфора не может быть моей подругой! Нет, это точно не она.

- Разочарование, - ответила я, и поглядела на доктора. – Я чувствую разочарование.

- Почему? – удивился Валентин Аркадьевич.

- Это не моя подруга, - ответила я. – Совсем не она. Это не Нелли. Я помню ее совсем другой…

- Это именно она, - спокойно произнес доктор.

Я задумалась.

- Она была так добра со мной. Меня с ней столько связывает. Нам было очень интересно вдвоем.

- Но временами, - сказал доктор, - эта кукла заставлял нас понервничать, когда ты по долгу разговаривала с ней и даже… планировала побег.

Я вспомнила и ответила, что именно Нелли отговорила меня от этой затеи. Врач улыбнулся.

- Это хорошо, - сказал Валентин Аркадьевич. – Тогда мы уже начали лечение, и оно приносило свои плоды. Не большие, но все же.

Глядя на куклу, я сказала:

- Это похоже на воспоминания, которых никогда не было.

- Парамнезия, - рассказал доктор. – Если говорить проще - ложные воспоминания. Такое тоже бывает. Это не нормально, но лечится.

Я вернула доктору куклу. Он вопросительно посмотрел на меня.

- Не оставишь ее себе?

Кукла, как и прежде, улыбалась. Там, где-то в глубине своей кукольной души, она, может быть плакала, потому что я так просто отстранилась от нее. Только вот я не знала об этом. Все может быть.

- Что ж, - с улыбкой произнес доктор, когда на его вопрос отрицательно мотнула головой, - в таком случае, я могу позволить тебе попрощаться с ней. Но, это останется между нами, ведь ты уже взрослая, а взрослые не разговаривают с куклами.

Врач усадил Нелли у моих ног. Я задумалась. Слова не сразу пришли на ум.

- Спасибо, Нелли, - сказала я, глядя в ее круглые, блестящие глаза. - Мы вместе прошли этот путь. Нам было не легко. – Я запнулась.

- Все хорошо, - сказал мне врач. – Продолжай.

Я вернулась мыслями во тьму и передо мной вновь возникла та девочка, что всегда была рядом. Это был не призрак, это были воспоминания о подруге, теплые и добрые, пусть и выдуманные.

- Вопреки всему, - сказала я сидящей у моих ног кукле, - все пережитое нами, останется со мной навсегда. Я никогда не забуду о тебе. О том, как мы болтали по ночам, как объедались сладостями и как… удирали от врачей. Ты навсегда останешься в моей памяти такой же доброй, немного трусливой, - я слегка усмехнулась, - но верной мне до конца. Мне нужно уйти, прости, но без тебя. – Я вернула куклу доктору. – Прощай, Нелли.

Доктор бережно взял куклу и еле заметно кивнул.

- Это правильно. - Валентин Аркадьевич улыбнулся. – Нельзя приковывать себя к прошлому. Особенно к тому, которого никогда не было. Это может затянуть во тьму. В беспросветную бездну. Погляди, как прекрасен мир. – Доктор поднялся с постели, и подошел к окну. Игрушечная Нелли все еще находилась в его руках. – Настоящий мир! Вот он. Вокруг нас.

- А какое сейчас время года? – вдруг спросила я.

Доктор сказал, что на дворе весна. А еще, он сказал, что война уже закончилась. И действительно: только сейчас, я поняла, что давно не слышала тот ужасающий гул самолетов по небу.

- Кто победил в войне? – спросила я.

Тогда доктор, немного помолчав, произнес:

- Победило добро.

- Это хорошо, Валентин Аркадьевич.

Мрачные времена для нашей страны, и для всего мира в целом, наконец, закончились. Больше никто не уйдет на фронт и не останется там. Детские руки перестанут без устали шить одежду для будущих покойников. Наконец наступил мир!

- И еще, - вспомнила я вдруг, - что за чудовище пряталось в том ящике?

Доктор словно ждал этот вопрос, потому что тут-же ответил:

- Оно было твоим.

- Моим? Как это?

- Знаешь, Астра, - сказал доктор, - у каждого из нас есть свой сундук. В него мы складываем все свои переживания, страхи. Мы складываем туда все то, что хотим скрыть от посторонних глаз. Мы прячем это. Но однажды, сундук переполняется, и тогда, все, что мы годами, десятилетиями, прятали от всех, вдруг вырывается наружу. Так или иначе, это случается. Но одно дело, когда наши страхи вырываются сами, и совсем другое, когда мы отпускаем их добровольно. Ты отпустила их добровольно. Ты победила болезнь.

Я вспомнила то мерзкое существо. Оно пронзительно кричало и пыталось найти выход. Оно его нашло. Я выпустила его сама.

- Подойди ко мне, - сказал доктор. – Погляди во двор.

Я послушалась. Выглянув в окно, я увидела деревья. Ветерок шелестел зеленой листвой. Сквозь зеленую листву, я увидела, как по аккуратным аллеям гуляли люди. В основном это были люди в белых халатах. Они сопровождали пациентов. Здесь были и дети, и взрослые. Но никого из них, я не узнавала. Я не узнавала и двор. Оказывается, забор этой «Совушки» был не так высок, как тот, за которым была я, и за которым остались другие дети. Не чучела.

Внизу я увидела Германа Юрьевича. Он стоял у цеха и раскладывал по корзинам цветы. Я пригляделась и очень изумилась тому, что рука фронтовика не являла собой тот ужасный обрезок, которым мастер временами усердно жестикулировал, когда говорил о войне. Теперь, это была здоровая конечность, словно за то время, пока я блуждала во тьме своего сознания, она успела чудесным образом отрасти.

- Не хочешь немного пройтись? – спросил доктор.

- Хочу!

- Тогда идем.

Я надела сандалии, и мы вышли из палаты.

Следуя за доктором, я не могла понять, куда же подевались те унылые, пустынные коридоры, с потолков которых капала вода. Куда рассеялся тот ледяной холод, что стелился по гранитному полу. Окна, как и прежде, были огромные и решётчатые, но в них проникал теплый солнечный свет, а не тот пронизывающий мрак.

- А как же Агнесса Валерьевна, и другие надзиратели? - спросила я врача. - Они тоже плод моих галлюцинаций?

- Они, как и Герман Юрьевич, и другие доктора – существуют, - ответил врач. – Агнесса Валерьевна и Елизавета Семеновна очень добрые, но они не надзиратели. – Доктор усмехнулся. - Они воспитатели. Когда дети попадают к нам, эти чудесные люди первыми их встречают. На протяжении всего лечения, воспитатели очень терпеливы и добры к нашим маленьким пациентам. Для многих они и вовсе становятся вторыми мамами.

Мне верилось с большим трудом, что Агнесса Валерьевна способна заменить детям их маму. Все это время от этой женщины веяло холодом и пылью старых вещей. Эта женщина с ключами никогда никого не любила, особенно детей. Но даже сейчас, когда все встало на свои места, я не горела желанием встретиться с кем-нибудь из надзирательниц. А вдруг они остались прежними? Вдруг, они схватят меня за руку и отведут в карцер, где я останусь навсегда.

Когда я вышла во двор, теплый ветерок коснулся моего лица и волос. Ах, как же соскучилась я по свежему воздуху! По солнечному свету! Как же здесь тепло и хорошо!

- Идем, - сказал мне Валентин Аркадьевич.

Мы направились к цеху. Я была уверена, что там, в этом унылом здании, чудовищные машины по-прежнему шьют одежду для покойников и грозятся отрезать детям пальцы и головы. Я была в этом уверена настолько, что, поднимаясь по ступеням, услышала рев этих машин. Мое сердце сжалось. Этот рев доносился оттуда, из-за двери, но не цеха, из-за двери моего сознания.

- Что случилось? – спросил меня Валентин Аркадьевич, когда я вдруг замерла у приоткрытой двери цеха, вцепившись в поручни. Он не слышал этот чудовищный рев металлических созданий преисподней. Этот рев слышала лишь я.

- Я не могу. Я боюсь. Эти монстры все еще там!

Теплая ладонь доктора мягко легла на мои сжавшие перила пальцы.

- Не бойся, - сказал мне доктор. – Там, ничего того, что причинит тебе боль, нет. Идем. Не бойся.

Вдруг, из-за приоткрытой двери, на меня пахнул цветочный аромат. Не вонь безрукого пожилого солдата, не трупный запах мертвечины и не режущая глаза пыль. Я почувствовала запах цветов. Мои пальцы ослабли.

Я вошла.

В ту же секунду, мне открылся ботанический сад, и я вдруг поняла, откуда возник тот цветочный запах, когда я впервые переступила порог цеха. Это был сад, но не швейный цех, который мы все так возненавидели, который нас так сильно пугал! Который стал нашей общей галлюцинацией, нашим общим кошмаром.

Здесь раскинулись ветви невиданных растений. Пальмы и папоротники. Плющи и кустарники. Цветы здесь были красные и желтые. Фиолетовые и розовые. Я даже названий не знала этих прекрасных растений. Запах стоял настолько сильным, что от него кружилась голова! Здесь все утопало в зелени. Здесь было прекрасно, как в райском саду!

- Господи! – сорвалось с моих губ. – Здесь так красиво!

Я прошла чуть дальше, туда, где ветви цветов могли касаться моих волос.

- Это наша маленькая искусственная экосистема, - рассказал мне Валентин Аркадьевич. – Сад еще довольно скромный, но мы планируем расширить зоны. Думаем соорудить пристройку и увеличить оранжереи. Кое-что этим летом планируется уже пересадить на территории больницы и в городской парк. Уже следующим летом Герман Юрьевич планирует высадить в городском парке целую аллею.

- Это… это здорово! Не могу поверить!

- Погляди! – Доктор подвел меня к огромному нежно-белому цветку, нависшему над нашими головами словно солнце. - Это Кадупул - крайне редкий, экзотический экземпляр. Здесь орхидея-призрак. Вот. Погляди не ее лепестки, они словно повисли в воздухе. Отсюда и название. А это, - добавил врач, указывая на кроваво-красный цветок, распустивший свои огромные лепестки, — Миддлемист. Он едва не погиб. Но его вылечили.

- Красивый, - улыбнулась я. - На розу похож.

- А знаешь, кто его выхаживал?

Я замотала головой и ответила, что не знаю.

- Ты, Астра.

- Я? Но я совсем ничего не помню!

- Не волнуйся, - улыбнулся доктор, - ты отлично справилась. Он расцвел лишь благодаря твоим терпению и заботе.

Вскоре к нам вышел Герман Юрьевич. В руках у него была очередная корзина с саженцами. При виде меня, мужчина улыбнулся и сказал, что очень рад моему выздоровлению.

- Спасибо, - ответила я. – А как же… ваша рука… она… - Я запнулась. Герман Юрьевич больше не старый солдат, возвратившийся с войны никому не нужным, отвратительным калекой, здесь, в мире здоровых людей, он ухаживает за цветами. - Простите.

- Все нормально, - ответил Герман Юрьевич. – Ты молодец. Желаю тебе легкой реабилитации.

Герман Юрьевич внимательно поглядел в мои глаза, слегка улыбнулся, и продолжил выносить саженцы на улицу. Что-то в нем все же принадлежала гневному старику с отрезанной рукой. Я так подумала, но поспешила прогнать эти мысли.

Затем, мы прошли вглубь зала, и мне открылся настоящий оазис! Всюду были растения и дети, которые ухаживали за ними. Когда мы вошли, дети обернулись в нашу сторону.

- Поглядите на нее! – услышала я.

- Что с ней сделали?

- Чучело. Поглядите, это чучело!

- Ее превратили в чучело!

Валентин Аркадьевич положил на мое плечо ладонь, и тихо, так чтобы могла слышать лишь я, проговорил:

- Все хорошо.

- Они обзывают меня чучелом!

- Они называю чучелом всех, кто исцелился, - сказал мне доктор. – Того, кто выздоровел, того, кто уже не болен. Радуйся.

На меня смотрели глаза больных детей. Им еще предстоит понять, что мир, в котором они живут, не что иное, как иллюзия. Этим детям еще предстоит узнать, что такое лоботомия, и каково это – находится в шкуре чучела. Но я это уже пережила. И если придется, я буду с гордостью носить эту шкуру, шкуру чучела.

Когда мы вышли из сада, доктор еще рассказал, что собирается переконструировать крышу цеха, чтобы растения получали больше солнечного света. Я согласилась с ним.

- Можешь погулять в саду, - разрешил мне Валентин Аркадьевич. – Но не долго. Через пятнадцать минут обед.

- Спасибо! - сказала я.

Доктор оставил меня во дворе, а сам направился в главный корпус.

Мой взгляд упал на сидящую под тенью сливы пожилую женщину невысокого роста, и я узнала в ней Невероятную Лену.

Я вдруг захотела подойти к этой задумчивой женщине.

- Ты не помнишь меня? – спросила я, когда старая девочка подняла на меня взор. – Мое имя Нечаева Астра.

- Никакой Нечаевой Астры, я не знаю, - ответила мне девочка и отвернулась. – Уходи, чучело.

- Невероятная Лена, это ведь ты?

- Не знаю, откуда тебе это известно, - сказала девочка, - но разговаривать с тобой, я не желаю.

Кроетору либо не узнавала меня, либо притворялась. Так или иначе, она - одна из пациентов с психическим расстройством, она - пожилой человек, с развитием десятилетнего ребенка. И в объятиях этой болезни, Невероятной Лене суждено жить и вскоре умереть.

Я села рядом, и мы долго молчали, Невероятная Лена и безмозглое чучело.

С тех пор прошло двадцать лет. Теперь, я до конца своей жизни вынуждена пить гору таблеток. Это невыносимо! Но я больше не вижу призраков и не мучаюсь от кошмаров. Когда дождь бьет по крыше моего загородного дома, я лежу с открытыми глазами и все еще жду, когда из темноты, выйдет девочка с растрепанными волосами. Я представляю, как эта девочка улыбается и говорит, что ужасный Морг не смог добраться до нее и теперь, мы сможем всегда быть вместе. Я жду. Да, Нелли, я все еще жду, пью таблетки и жду.

Но этого не происходит. Никто не выходит ко мне из плотной завесы тьмы. Тогда я закрываю глаза и спокойно засыпаю. Слава богу, мне ничего не снится. Лишь немая пустота.

Но, вопреки лечению, временами, я все же возвращаюсь в то место, где за глухими стенами, все еще звучит леденящий душу детский шепот:

- Уходи, чучело. Уходи!

Конец