Чистильщик

Глава 1

Чистильщик

Топор со свистом нырнул вниз, и голова с тихим шелестом упала в большую корзину с соломой лицом вверх. Люблю, когда затылком – они разные. Лицо же Пронькино, и оно вновь смотрело на меня из корзины, глазами, подёрнутыми смертной пеленой. Двадцать лет укорачивал людей, очищая город от преступников и предателей, но лицо неизменно одно - невинного Проньки. Не строил иллюзий по поводу справедливости городского суда, но в невинности своего друга, в отношении власти, я уверен.

1

Нам было по двадцать, когда мы встретили Маришку. Волшебная девушка. Светлые прямые волосы, зеленоглазая, стройная. Единожды увидев ее, мы с Пронькой влюбились. По договорённости ухаживали вместе, и ждали, кого она выберет сама.

Служба в страже не была легка, но вместе, казалось, справимся со всем. После дневного караула, по обыкновению, мчались на рынок, где Маришка торговала родительскими овощами. Помогали ей оттащить остатки непроданного товара домой и весь вечер слонялись по паркам и набережным города в праздном веселье, прогуливая наше с Пронькой жалование.

Всё изменилось, когда, возвращаясь после вечерний стражи, я заметил Проньку и Маришку целующимися на скамейке возле её дома. Тогда я ушёл, не выдав своего присутствия. Она сделала выбор! Как давно? Почему не сказали?

По случаю, вечером меня вызвал офицер и предложил место палача. Тогда с горяча, не подумав, я согласился. Хотелось стать подальше от предателя. Договорились, что по окончанию месяца тайно перевожусь из стражи – город маленький, и знать палача в лицо народу ни к чему.

Бывшим друзьям в том, что знаю их тайну, не признался, и они не спешили сообщать мне о чувствах. Продолжали гулять вместе. Стояли с Пронькой в карауле. Изменение в моем состоянии влюблённые не замечали. Их беспечность и помогла совершить мне задуманное.

Месяц подходил к концу. Нас с Пронькой поставили в караул у казны местной управы. На посту мы позволяли друг другу по очереди подремать. Когда Пронька прикорнул, я прокрался в хранилище, умыкнул золотишка и подкинул ему в карман. При смене караула его задержали. Суд над казнокрадами короткий – смерть, чтобы другим неповадно было.

Ночью перед казнью не спалось. Ворочался. Пришлось влить в себя стакан самогона, чтобы задремать. Утром ноги дрожали в предчувствии предстоящего. Надел колпак. Проверил остроту топора – идеально. Вышел на помост. Вчера убить Проньку казалось пустяковым делом. В радость избавиться от конкурента. Вышло по-другому. Огласили приговор. Подсудимого поставили на колени и положили голову на огромную чурку. Корзина с соломой рядом. Меня трясло, хорошо ещё, из-под широких одежд не видно. Медленно занёс топор над головой. Миг. Ещё миг. Руки замирают. Обвожу взглядом собравшуюся у помоста толпу. Она пришла. Вся заплаканная, с каменным лицом. И вдруг словно вспышка, пришло осознание. Передо мной преступник. Я рука правосудия, а не убийца. Чистильщик. Я имею право карать воров и предателей. Он попытался украсть у меня любимую, а я заберу его жизнь.

Топор со свистом нырнул вниз.

Вечером я впервые напился до беспамятства.

2

Желающих стать короче в небольшом городке, вроде нашего, мало. Топор острый и чистый, но и ему порой приходится потрудиться. За десять с лишним лет работы на одном месте у любого человека появляются привычки и ритуалы. Начистить топор до блеска, заточить до остроты бритвы. Эти две процедуры обязательны перед казнью. Ещё ритуалом стало напиваться до беспамятства после отсечения. Особенно, когда лицом вверх.

День рождения Алёшки. Маришка приготовит пирог с мясом. После работы сразу домой – девять лет сыну – не шутки.

С вечера без стакана засыпалось плохо, и утром я поднялся разбитым. Нынче казнь двух девчонок – пробрались в дом наместника, пытались вынести добро. Куда стража нынче смотрит?

Задержавшись в своей коморке увидел, как их выводят на помост. Молоденькие. Руки в синяках, засосы на шеи – ночная стража повеселилась с ними в камере на славу. Садисты грёбаные! У них же всех дети!

Я в ярости. Руки трясутся. Достаю из шкафа бутылку и прикладываюсь. Потом ещё, и ещё. Дрожь уходит. Накатывает приятная теплота и спокойствие. Ещё раз смотрю на преступниц. Мерзкие воровки! О чем они думали, когда лезли во дворец. Дрянь какая! Таких – укоротить на длину головы! Хорошо им досталось ночью от стражи. Так им и надо!

Топор на плечо. Выхожу. Оглашают приговор. В толпе рыдания матерей. Как приличная женщина родит такое ничтожество? Падаль. Грязь под ногтями трубочиста. Но ещё остались люди способные очистить город от этого сора.

Одну ставят на колени и кладут голову на чурбан, вторую заставляют смотреть. Взмах. Свист. Белобрысая кочерыжка падает в солому. Тело за ноги отволакивают в сторону. Вторая бьётся в истерике. Трое стражников ставят её на колени, один держит голову за волосы. Взмах. Свист, и город становится ещё чуточку чище.

В коморке залпом допиваю мутную дрянь из бутылки. Пора домой – Алёшка ждёт!

В сенях пахнет мясом. Стол накрыт.

– А вот и папа пришёл! – Маришка целует меня и тянет в дом за стол. Сын сидит, ёрзая на стуле от нетерпения. Не спеша наливаю и осушаю стакан. Нарезаю пирог. Пробую. Вкусно. Даю жене, потом сыну. Ещё стакан залпом. Маришка гладит меня по спине, успокаивая. Не выходит. И вслед за вторым идет третий. Запихиваю остатки куска пирога в рот. Целую Алёшку и падаю на кровать, отключаясь.

Такие ясные сны мне ещё не снились! Будто я всё лежу на своей кровати. Маришка убирает со стола. Алёшка играет в углу с деревяшками. Дверь открывается, и входит Пронька. На шее у него в круг красная полоса – голова пришита к плечам черными нитками.

– Привет, Колян, - говорит он мне. – Как поживаете без меня?

Молчу. Медленно поднимаюсь с кровати.

– Как сынок мой поживает?

Сначала не понимаю о чём он, а потом смотрю на Алёшку и начинаю находить в нём Пронькины черты. Раньше не замечал.

– Пошёл вон, предатель, – хриплю и надвигаюсь на мерзавца.

Маришка и Алёша смотрят на меня, будто не замечая мертвеца, застывшего на пороге.

– Уходи, - ору как сумасшедший.

Выпихиваю Проньку на улицу и закрываю дверь на крючок.

- Коль, что с тобой? – удивлённо спрашивает Маришка.

Ярость застилает мне глаза.

­- Шлюха, - реву. Хватаю её двумя руками за шею. Душу.

- Не надо папа, - кричит Алёшка, повисая на мне.

Тычу в сторону сына кулаком, попадаю по лицу, он отлетает к стене. Маришке леплю пощёчину наотмашь, она валится в угол. Наливаю стакан. Одним глотком в себя. Тьма поглощает.

Утро встречает пульсирующей головой и отхожим местом во рту.

- Маришь, подай воды, любовь моя, - сиплю, не открывая глаз.

Ответа нет. Слышно как она возится у плиты. Что за дьявол?! Поднимаюсь с постели. За столом завтракает Алёшка с огромным синяком под глазом. Вскакиваю с постели, одним движением разворачиваю жену к себе лицом. Шея в синяках. Щека сплошной кровоподтёк.

3

Десять лет прошло со дня как я осознал, что опасен для своей семьи. Прошло время, но соседи всё равно смотрят на меня искоса, дескать, как – муж и жена, а живут порознь? Маришку с сыном я отправил к родителям. Алёшка рос, недополучая отцовского воспитания, зато в избытке получал материнского и бабкиного.

Заливать глаза давно вошло в привычку. Не проходило и дня, чтобы я не зашёл к соседке Клавдии за самогоном.

Осень. Выходной. Бутылка на столе. Стук в дверь. Думал обычное дело – Пронька нагрянул поиздеваться.

– Проваливай в свой ад, предатель! – кричу в стол, не поднимаясь.

Дверь за спиной протяжно скрипит.

– Припёрся? – знаю, что не уйдет.

– Николай Петрович, я от Гаврилова.

Оборачиваюсь рывком. В дверях пацанёнок.

– Чего надо?

– Гаврилов велел вам к нему заглянуть. Срочно. – Голос у паренька дрожит. Видать, мой вид не внушает ничего хорошего.

Киваю головой. Пацан испаряется. Опрокидываю стакан и с бутылкой выдвигаюсь к офицеру Гаврилову. Его дом недалеко от моего, но дорога для меня уже широкая.

Стучу в дверь. Вхожу.

– Здравия желаю…

– Заходи. Садись, – перебивает меня Гаврилов.

Значит что-то серьёзное, раз не по уставу.

– Уже нажрался, Николай Петрович?

– Имею право. Выходной. – Бурчу себе под нос, плюхаясь на шаткий табурет.

Обстановка в доме Гаврилова как у меня – простая. Печь, кровать, стол и пара табуреток.

– Я ходить вокруг вопроса не умею, Коль. – Говорит Гаврилов, чем настораживает меня ещё больше. – Алёшка твой начудил!

Многозначительно смотрю на него, уже понимая, всё, что он говорит, не к добру.

– Ты же в курсе, что он с дочкой генеральской? Того!

Я не в курсе. Мотаю головой.

– Генерал и так-то был не в восторге, а вчера узнал – девка понесла. Понимаешь. Вот он и…

– Говори, – приподнимаюсь с табурета.

– Заявил, что твой его дочку изнасиловал. Хочет крови.

– Ну, за девкину порчу, кажись пока смертной казни не предусмотрено.

– Смотря, кого и кто судит.

Вопросительно смотрю, дожидаясь продолжения.

– Генеральский друг и по совместительству новый судья в городе ­– Михайлов.

Будто что-то в груди оторвалось. Вот оно – возмездие! Михайлов – отец Проньки, и что-то мне подсказывает, что он в курсе, чья рожа была под колпаком, когда казнили его сына.

Залпом допиваю до дна из бутылки.

– Какие варианты?

– Боюсь никаких. Я тебя позвал, чтобы ты глупостей не наделал.

– Думаю ты понимаешь, что тебе придётся искать другого палача?

– Конечно, Коль.

Поднимаюсь с табурета и вываливаюсь на улицу, не попрощавшись с офицером. Прикладываюсь к бутылке – пустая. Отбрасываю её в сторону, и она с грохотом разлетается вдребезги по мостовой, распугав всех уличных котов. В трактире напиваюсь до умопомрачения, но помню, как доползаю до дома и, закрыв за собой дверь, падаю на пол погружаясь в беспамятство.

Сны приходят ко мне каждую ночь. Выхожу на помост с топором на плече. Инструмент чистильщика остро наточен и готов к работе. Пронька дрожит возле чурбана и слушает, как зачитывают приговор. Стража ставит приговорённого на колени. Накланяюсь, будто бы поправить корзину с соломой. Заглядываю в глаза предателю и шепчу.

– Вот ты и допрыгался, дружок!

В жизни я бы так не сделал, а во сне хочется, чтобы Пронька узнал, кто его убьёт. По расширившимся глазам понимаю – узнал.

Топор со свистом нырнул вниз, и уже в который раз Пронькина голова упала в корзину лицом вверх. Смотрю вниз и не понимаю. Невозможно! Из корзины на меня смотрит сын. В груди начинает собираться что-то горячее и огромное. Поворачиваюсь к народу.

– Я делаю город чище, - кричу в толпу.

Стягиваю с головы колпак. По щекам течёт огонь. Грудь взрывается жаром – кричу.