Чёртовы бабки

Глава 1

1

Чёртов июль! Липкая жара, духота, грозы. Солнце вон поднимается огромное, багровое. Не выспался, хоть и один который год живу. Всю ночь ворочался. Снилось, что падаю куда-то. Тону без возврата, а в ушах невнятный старушечий шёпот. И скребущий звук металла по камню. И боль в горле, будто душат. К чему бы?

Даже сейчас иду на смену, и дышать тяжело. Ни намёка на рассветную прохладу. Затылок будто свинцом залит, в глазах цветные круги и чёрные запятые пляшут. А по бокам вообще всё в дымке расплывается. Наверно, давление поднялось, и неслабо. Хорошо, что штамп допуска в путевой лист врач всем на глазок ставит. Я же не пьяный! А и заметит – скажу, что кофе выпил. Первый раз что ли?

Работаю я водителем маршрутного автобуса. Да-да, того самого раздолбанного и проклятого всеми старенького пазика, что не такси и не муниципальный. Впечатлений получаю море, но, спроси меня кто, рассказал бы только о бабках. О чёртовых агрессивных старушенциях, которым все всегда должны и по гроб жизни обязаны.

О тех, кому даже при наличии свободных мест освобождают приглянувшееся сиденье, беспрекословно пропускают из конца в конец переполненного автобуса и передают деньги в пустом салоне. О тех, кому заносят и подают наружу весь их негабаритный и ни разу не оплаченный багаж, и которые принимают всё это – и многое другое – как должное и всё равно всем недовольны.

О тех, само молчание и неподвижность которых настораживают, как затишье перед бурей, с каждым новым мгновением всё невыносимее заставляя ждать неизбежной катастрофы… Вы скажете, я просто боюсь старых женщин? И в чём-то будете правы.

Лишь сейчас, достигнув того интересного возраста, когда сам ещё девушками интересуешься, а вот они тебя, увы, уже не замечают, я могу безо всякого стеснения признать, что до смерти боюсь бабок. Хотя бы вот так, в пустопорожнем разговоре с самим собой.

Конечно же, не тех сердечных, мягких, лучащихся добродушием пожилых женщин в платочке, которые, по-утиному переваливаясь, с авоськой в каждой руке вечно спешат домой к деду, внукам или избалованному донельзя котику. Вовсе нет.

Других. Нервных, жёстких и злых. Тех, что отличаются от остальных так же, как осы отличаются от пчёл. Добра от них не дождешься!

Все дела их давно переделаны, супруг запилен до смерти или уже загнан в гроб. Дети приучены пользоваться функцией чёрного списка на телефоне, а внуки боятся выйти поздороваться к пришедшей в гости бабушке.

Даже новый кот что-то почуял и выбросился из окна на улицу, не сумев дождаться глубокого снега. Теперь с невообразимой прежде прытью скачет на трёх лапах прочь при каждой показательной акции умильного «кыс-кыс-кыс» от бывшей хозяйки.

Конечно, личная жизнь этих бабок доподлинно мне не известна, и всё это не более чем мои домыслы. Но всё же так их поведение получает хотя бы видимость рационального объяснения.

Если не верить в него, если допустить, что окружающая нас действительность не только материальна, то мой страх – не следствие гипотетической душевной травмы, пережитой в детстве. Это напрасно подавляемый животный ужас и первобытный инстинкт самосохранения.

Ох, бежать тогда надо было от бабушки с ножом, бежать быстро и без оглядки! Кричать и прятаться под кровать, а не притворяться взрослым и не верящим в глупые суеверия мужчиной в свои тринадцать лет…

2

Вот как раз вплыла одна такая бабка, что твоя грозовая туча. В седьмом часу утра куда-то спешит. Заполонила все четыре места сразу за мной на входе, узлы даже в проход вываливаются. И как только до остановки всё допёрла? Китайскому коробейнику такое не осилить.

Сидит на вещах, как драконица на яйцах, и по сторонам зыркает: герои возмутиться есть? Почему-то не находятся, хотя мешает всем. Я тоже молчу – себе дороже выйдет.

Только успела выйти, как следом другая бабка. Тащит отруб застарелой свиной шеи килограммов на пять в сочащейся полиэтиленовой маечке. Это летом-то, в самое пекло! Явно в ритуальных целях, поскольку пахнет так, что есть это невозможно.

По всему салону невыносимо воняет матёрым клыкастым самцом, долгие годы использовавшим свои яйца по назначению. Погибшим лишь от контрольного выстрела в голову, где-то очень-очень далеко за периметром проломленного забора. Быть может, в глухой сибирской тайге?

Куда, думаете, она этот пакет поставила? Себе на колени? На свою кожаную рептилью сумку, с которой можно раз в месяц в прачечную ходить? Не будьте столь наивны! Жирные пятна, поди, все на сиденьях в маршрутке видели. Или даже прилипали к ним, не заметив и сев.

Если не перечить, всячески угождать, не привлекать внимание и ни в коем случае не делать замечаний таким бабкам, то всё может и обойтись. Может быть. При счастливом совпадении комбинации звёзд на небе и всплесков настроения у них в голове.

Может быть, если всё это действительно происходит случайно, а не злонамеренно. Может быть, но совсем не обязательно. Мелькают фонарные столбы, сменяются остановки. Катятся, крутятся, скачут разноцветные шарики из советской телепередачи «Спортлото», какой жребий и кому выпадет в следующий раз?

3

В утренний час пик вошёл безобидный студент. Высокий, щуплый, без рюкзака на спине и даже без наушников. После всех вежливых уступок и предупредительных отступлений зажат со всех сторон ровно посередине набитого автобуса. Стоит теперь на одной ноге, одной рукой держится. Кривым штопором изогнулся, лишь бы никому не мешать.

А вот в заднюю дверь вплывает она: бабка полутора метров ростом и восьмидесяти пяти кило весом. Конечно же, с завязанным поверху белой тряпочкой эмалированным ведром и случайно купленным по пути пластмассовым тазом. И сесть ей надо непременно у выхода спереди!

Так дикий вепрь не ломится сквозь кусты, как шла она по людям… Тому студенту, чтобы извернуться пропустить, пришлось сначала раскрутиться и найти место для второй ноги. Секундное промедление тут же наказано!

Мне не уразуметь, как смогло это существо, лишь внешне напоминающее старую больную женщину, не глядя, с такими точностью и силой ударить замешкавшегося студента локтем в почку. Бедняга обвис на поручне, как боксёр на канатах ринга, его почти стошнило.

Всё время, пока он пытался вдохнуть и опереться на подкашивающиеся ноги, бабка тыкала его краем таза и орала на весь салон:

– Стоит тут! В проходе! Уши наушниками заткнул! Зад отклячил! Не пройти!

Животная ярость и дворянская непоколебимая уверенность в собственной правоте! И знаете, она прошла толпу насквозь. Ей уступили место, она села – и никто из стада не возмутился.

Выглядело всё так, будто свирепый хищник походя задрал случайно попавшую под ноги жертву, но жрать не стал. Слишком мелкая для него. И лучше его не беспокоить – вон как хвостом хлещет и глазами сверкает…

В обед ко мне в автобус вошёл поджарый парень с затасканной спортивной сумкой. Мне его и видно-то поначалу не было: сел на одиночное заднее боковое, что как-то не вязалось с его плечами.

Я и забыл о нём, пока не нарисовался пьяный вахтовик поперёк себя шире, расслабляющийся после «северов». Пока не начал предлагать всем присутствующим женщинам снять с него накопившееся сексуальное напряжение. Пока не плюхнулся на место кондуктора и не распустил руки, усадив на колени особо приглянувшуюся бабёнку.

Я, кляня про себя российское законодательство и в красках представляя возможные последствия успокоения здоровенного пьяного дурня, находящегося в «беспомощном состоянии», уже потянулся за монтировкой… Но тот парень со спортивной сумкой успел первым.

Незаметно переместился, аккуратно расцепил уже сомкнувшиеся лапы гуляки и выпустил невольную «бабочку» на волю с почти не помятыми крыльями. И прежде краснолицый вахтовик аж побагровел. По-медвежьи встал на дыбы и раскрыл пасть, пытаясь протолкнуть через перехваченное гневом горло нечто ещё не оформленное, но явно грозное и матерное.

Парень опередил и его:

– Напился – хвост прижми.

Буян поперхнулся:

– Напился? Хвост? Прижми? Да я…

Его правый окорок пошёл назад, взводя здоровую плюху, но опоздал. Не выпуская из левой сумку, спортсмен правой даже не бьёт. Резко тычет основанием открытой ладони два раза: в низ грудины проникающим и тут же чуть выше, со скольжением по телу от центра вверх и к правому плечу.

Глиняный колосс остался на ногах (видимо, так и было задумано), но был снесён из салона на ступеньку. Уже оттуда ошалело давит косяка, собираясь вернуться-отомстить. Замечает нацеленную уже в лоб руку и решает выйти самостоятельно, спиной вперёд.

Я поспешно закрываю дверь и, не веря своему счастью, еду дальше. Вы думаете, этим и кончилось? Дружные аплодисменты пассажиров? Я тоже так полагал. Но тут пробудилось спящее зло и убило истину. Всё оказалось перевранным, осквернённым, вывернутым наизнанку.

До сих пор сидевший тихо-тихо и неотрывно рассматривавший прохожих и вывески в окно божий одуванчик вдруг переродился. Бабуля раздулась жабой, приподнялась, шатко покачиваясь на тонких кривых лапках. Подалась вперёд, вцепившись в спинку кресла птичьими когтями.

Зашипела, как плюнула ядом. С жуткой, необъяснимой ненавистью вперилась в лицо немало тем озадаченному парню с сумкой:

– Пьянь! Ты, ты тоже, морду свою паскудную не отворачивай! Шары зальют и драки устраивают! Чем он тебе помешал? За что ты его так? Изверг! Ирод! Креста на тебе нет!..

4

Кресты… Помню их корявые и многочисленные подобия в доме бабушки по отцу. Нацарапанные мелом уродцы на каждом дверном косяке, каждом наличнике окна изнутри и снаружи, на всех печных дверцах и над заслонкой в трубе, на люке в подпол и даже на стене у кошачьего лаза в полу.

«Под крест нечистой силе ходу нет!» – свято верила бывшая активная и заслуженная коммунистка. Кстати говоря, в своё время каждый отпуск летавшая из глухой сибирской деревни по путёвкам на море, предварительно накрутив в городе модную тогда «химию»…

Мне было смешно и легко тогда, в детстве. Я ещё не верил в существование извечного Зла, способного невесть как вселяться в старых женщин. Я вообще тогда в ничто сверхъестественное не верил.

Выходя ночью по нужде во двор, я и не думал встретить домового или овинника из бабушкиных рассказов. Боялся впотьмах вступить в коровью лепёху и провалиться в квадратные четверть метра отверстия не обеспеченного освещением деревенского туалета. Глубокого и древнего, куда там шахтам Мории!

Вера в зло началась с июльской ангины, когда мы с родителями в очередной раз приехали на сенокос. Как сохранить здоровье, десять часов провисев на заднем сиденье отцовского «Урала», вцепившись одной рукой в обрезиненное кольцо седла, а другой в кустарно приваренную раму для тента на коляске? По пыльному бездорожью, под «местами дожди, грозы», в тринадцать-то лет?

Но надо помочь бабушке, что и после смерти ни разу не отдохнувшего на «югах» деда не пожелала сокращать личное поголовье хотя бы крупного рогатого скота. Упрямая была, упёртая. Никого не слушала…

Нет, от человеческих слов бабки никогда не уймутся. Да и люди ли они вообще? Не пустые ли оболочки, отягощённые злом? Поневоле засомневаешься.

Вот одно такое чудовище твёрдой поступью статуи пушкинского командора прошествовало мимо всех свободных и наполовину занятых мест. Ни разу не пошатнулось в подпрыгивающей на кочках маршрутке.

Нависло перстом указующим над собранным сорокалетним мужчиной:

– Сумку убери!

Тон непререкаемый, властный, повышенный и театральный. Взгляд такой, будто только что сняла этого мужика со своей малолетней внучки. Но не на того напала!

Демонстративно оглядев пустующие сиденья спереди и сзади, мужчина не спеша поднял туго набитый вещмешок с именной биркой и положил себе на колени:

– Пожалуйста!

Гаргулья падает рядом с ним, как шпала. Даже рессоры сыграли.

– Расселся и доволен! – ёрзая и толкаясь, не унимается существо, представляющее себя стильно одетой женщиной немного за пятьдесят. – Подвинься!

– Свободные места есть, почему Вы решили сесть именно со мной? – ровным голосом спрашивает мужчина.

– Рот закрой! Села бы, если бы ты оплатил за два места! Ты оплатил?

О как, она уже решает, кто оплачивает багаж, а кто нет! Начало вечера, все с пакетами и сумками домой едут, а прицепилась к нему одному. Да и платят за проезд в нашем городе при выходе, если что.

– Женщина, так разговаривать будете со своим мужем, если он Вам такое позволяет.

Молодец мужик, даже лицо не изменилось! Не просто так, видно, камуфляж в жару нацепил.

– Рот закрой! Я старше тебя! – уже в голос орёт бабка.

– Женщина, мне пятьдесят два. Я младше Вас лет на пять, – он критически оглядел её лицо. – Или десять, но я до сих пор общаюсь с Вами на Вы.

– Поговори мне ещё!

– Почему бы и нет?

– Рот закрой! Закрой рот! И когда ты заткнёшься?

– Женщина, я могу разговаривать с Вами всю дорогу. Вот, к примеру, почему Вы мне грубите?..

После кажущейся нескончаемой череды «рот закрой» получившее отпор существо пересело к сочувствующей товарке. Тоже бабке, регулярно оборачивавшейся и вставлявшей ремарки об отсутствии совести у мужчин.

Вы думаете, существо смирилось со своим поражением? Нет. Оно отступило лишь для того, чтобы сменить тактику и объединить силы с другой бабкой.

Чётко слышным всем шёпотом и уже вдвоём травля дичи продолжилась. Теперь без предоставления мужику возможности ответить, в виде безличного эмоционального обсуждения. Так вараны острова Комодо сначала кусают, а после берут измором страдающую от сепсиса жертву…

Если справиться с бабкой не смог даже служака предпенсионного возраста, явно возвращающийся с тревоги или сборов (судя по мешку с биркой), то кто вообще на это способен? Средневековый испанский инквизитор? Прожжённый охотник на ведьм? Уж точно не тринадцатилетний пацан с больным горлом…

5

Всё началось с ангины. Точнее, с её лечения народными средствами. Сколько лет прошло, а я вдруг в мельчайших подробностях вспомнил.

Жар и ломоту от поднявшейся до тридцати девяти температуры. Озноб по всему телу и заледеневшие до онемения босые ноги на высоком пороге распахнутой в ночь двери. Холодный металл разделочного ножа, медленно, с нажимом скользящий по моему горлу.

«Вату» в голове, лёгкое головокружение и ощущение нереальности происходящего. Это не со мной! Вжик-вжик лезвием по длинному бруску оселка, и снова высохшая рука бабушки с крупной костистой кистью плашмя проводит ножом мне по шее, раз-два.

Мне не смешно, но я улыбаюсь через силу. Улыбка застыла на моём лице кривой гримасой. Это сначала было смешно, но тут же поднялось что-то изнутри. Вздыбило несуществующую шерсть на загривке, стянуло в узел кожу на затылке, натягивая губы и обнажая зубы. Это не улыбка.

Страх? Пожалуй, нет. Ощущение такое же, как в ночном сортире без лампочки. Когда уже прихватило невмочь, но медлишь, осторожничаешь, не мечешься. Замер. Знаешь, что где-то здесь, прямо под ногами, есть огромная дыра в полу, из которой вовек не выбраться. Но не видишь её, и подсветить нечем. Мерзкое чувство.

Вжик-вжик по точилу, и снова холодный нож ведёт черту по моему воспалённому горлу. От уха до уха, раз-два. Взгляд у бабушки хищный, сосредоточенный, и смотрит она на меня, будто скотину режет, не видя или не узнавая.

И шёпот, непрекращающийся невнятный шёпот. Всего не разобрать, но лучше бы я совсем ничего не слышал: «раба божьего», «сухота», «ломота», «на четыре стороны», «на восемь ветров», «на тридцать лет и три года»…

Гланды мне всё равно потом удалили, заговора не хватило и на полгода. Или что там имелось в виду на самом деле? Боюсь и предполагать. Но на всю жизнь, наверное, запомнились мне пронзительный чужой взгляд на знакомом лице бабушки, мясницкий нож в её руке, холод металла у своего горла и ощущение невообразимо скверной бездны под ногами…

Что вселяется в бабок, этих ныне скандальных, фанатично набожных или простонародно-суеверных бывших активных коммунисток? Чёрт его знает.

Они неожиданно и будто специально набрасываются на вроде бы ничем не выделяющихся из толпы людей. Вцепляются и словно выпивают из них тепло и свет. Лишают радости жизни.

Только что здоровый, полный сил и с виду живущий в согласии с собой и миром человек разительно меняется. Выглядит израненным, измаранным, опутанным липкой паутиной. Он будто покрыт плесенью или отравлен.

Больше того, после нападения бабки у всех окружающих надолго портится настроение. Пропадают чувство собственного достоинства, душевное равновесие, удовлетворение от добросовестно выполненной работы или правильного поступка.

Огромных усилий стоит перебороть расплескавшееся помоями зло. Не передать эстафету встречным прохожим, не принести в свой дом, к семье и близким. Не выгореть и всё-таки потушить в себе адское пламя.

6

Я который год наблюдаю бабок в маршрутке и пытаюсь объяснить себе их поведение с позиций материализма. Увы, у меня никак не получается. Сидит в них что-то… нечеловеческое, отчего оживают атавистические обезьяньи инстинкты.

Встаёт дыбом давно пропавшая шерсть и оскаливаются зубы. Спина горбится, подбородок прижимается к груди, пытаясь прикрыть горло, а руки так и шарят сами собой в поисках увесистого камня или крепкой палки.

Обезьянье ли? Или извечное? Вдруг вспомнился топор Родиона Раскольникова: «Осмелюсь ли нагнуться и взять или нет? Тварь ли я дрожащая или право имею…» Трепещет от смрада душа, искра Божия. Словно страшится угаснуть, быть поглощённой Врагом изначальным…

Будто подтверждая мои догадки, именно сейчас две бабки сцепились на остановке между собой. Ни одна не даёт войти к добыче первой.

Дерутся за души человеческие жестоко, молча и механически. Как два краба – только куски друг у друга не вырывают. И это уже действительно страшно. Иконы мне на входе от них повесить, что ли? Вдруг поможет?

Кажется, что ещё немного, и из-под тонкого слоя старушечьей дряблой плоти прорвутся вздувшиеся мышцы, выстрелят многочисленные суставчатые конечности, покрытые чешуёй и редкой грубой щетиной, и вцепятся в соперницу.

Ещё чуть, и покатится этот сплетённый воедино, клацающий клешнями и челюстями клубок по остановке. Начнёт сминать и разбрасывать людей. Разверзнется земля, и заберут бесы души вместе с телами…

Я содрогнулся и выжал газ в пол, чтобы убраться подальше от разъярённой нечисти, но не успел. Одно из существ упало, ослабленное в битве, а другое повисло на поручне. Оно не отцепилось даже после того, как я закрыл дверь. Висело защемленным, волочилось снаружи, издавая леденящие кровь вопли, и не собиралось сдаваться.

Я прижался к обочине и стесал существо о фонарный столб. Открыл на ходу дверь, чтобы скребущая жёлто-коричневыми когтями оторванная лапа выпала следом. На следующей остановке встал и взмолился Богу о том, чтобы испуганные пассажиры поддержали меня в суде человеческом.

Увы мне! Существо успело сделать своё черное дело… Лица спасённых мною людей уже овеяны дыханием вселенского Зла. Их глаза не видят истины, ведь Пастырь давно оставил стадо своё. А я… Я проиграл, вступив в открытое противостояние с адом. Меня всё-таки поглотила та невообразимо скверная бездна под ногами. Ровно через тридцать лет и три года.