Чёрный тролль

I

Дремополь просыпается неторопливо, с ленцой, характерной для старых научных колоний, где цивилизация приручила природу, но не смогла до конца подчинить. После холодных ночей здесь всегда остаётся тонкая взвесь – вздох минералов, поднятый на поверхность утренним ветром. Даже сквозь закрытые окна я ощущаю: в воздухе превалирует не кислород, а невыносимый вкус горной пыли и смолы, будто кто-то растирает канифоль у меня под носом.

Мой дом – третий этаж круглого каменного корпуса, некогда построенного для преподавательского состава Академии, теперь сданного под малосемейное общежитие. За стеклом – оплавленный рассвет, в котором Дремополь растворяется: сначала медленно, а затем резко, без остатка. Я смотрю на город как на шлифованный срез агата и вижу все его слои: архитектуру из черноватых гранитов с вкраплениями меди, ряды зелёных куполов, влажные от конденсата крыши, над которыми клубится серая пыль. Иногда по утрам туман настолько плотный, что границы улиц угадываются только по свету фонарей: тусклый янтарь их ламп размывает пространство до полной потери ориентиров. В такие часы сюда не доходит даже постоянный шум горных рудников – только эхо далёкого урчания земли.

В Дремополе не любят непредсказуемость. С детства нас учат: любой феномен объясним, любое явление – результат комбинации элементарных факторов, и если тебе неведома его причина, значит, плохо искал. С этим знанием я и взрос, и в нём нет ни гордости, ни восторга – только утомление, словно это слишком тугая пружина, которая однажды лопнет от перенапряжения. Наверное, поэтому я стал геологом: в минералах скрыта правда, в их структуре не спрячется ни одна ложь. Даже самые расплывчатые метафоры в конце концов оседают в желобах микроскопа, обращаясь твёрдой, неизменной породой.

Городское ядро – старый квартал с музеем минералогии и лабораториями. Здесь же университет, из окон которого вечерами льётся вязкий, будто застывающий на стёклах, оранжевый свет. Между зданий разгуливают медленные тени, похожие на подземных червей, что случайно выбрались на поверхность и не могут решиться, куда им ползти. Лишь центральная площадь живёт не по расписанию: здесь всё время толпятся дети, у которых руки и лица всегда в свежих ссадинах, и старики, застывшие на скамейках и бесконечно спорящие о том, какая порода даст лучший отпор сырой влаге. Сердце площади – выставка кристаллов, обновляемая еженедельно, будто живой организм. Витрина под полированным стеклом сверкает разноцветьем: шестериковые кварцы, дикие формы шпатовых осколков, экземпляры с включениями, похожими на замершие капли крови. Они гипнотизируют, но не завораживают – скорее вызывают смутное беспокойство, как и всё в этом городе, где поверхность обманчива.

Сегодня, как и всегда в начале месяца, я иду в университет к восьми, чтобы забрать у Виктора последние протоколы экспериментов. Он – единственный из знакомых мне людей, кто ещё сохраняет детское восхищение перед наукой. Когда-то мы были друзьями, потом коллегами, теперь же стали скорее попутчиками по неизбежности: если ты вырос в Дремополе, твои маршруты редко меняются, а спутники с возрастом превращаются в мебель.

Проходя мимо витрины с минералами, я всегда задерживаюсь: не из интереса, а из суеверного страха. Годы наблюдений за образцами научили меня распознавать мельчайшие отклонения от нормы, и иногда мне кажется, что в этих кристаллах есть нечто лишнее – крошечный изъян, который не поддаётся описанию, но всегда притягивает взгляд. Как будто в некоем моменте зарождения внутри каждого минерала закладывается дефект, предвестник разрушения. Люди проходят мимо, не замечая этого, и мне всегда хочется закричать: «Ведь вы видите, здесь что-то не так!». Но я не кричу – вместо этого фотографирую очередной фрагмент, отмечаю параметры, иду дальше, растворяясь в тумане человеческой массы.

В этот раз за витриной выставлен огромный кусок аморфного обсидиана, и я, вопреки привычке, не могу оторвать взгляда. Внутри него, под неправильным углом, будто застряла чужая тень, и я думаю: «А вдруг кто-то наблюдает за мной именно отсюда?». Эта мысль не смешит, не пугает, но вызывает нестерпимое желание отвернуться, спрятаться от её назойливости. Я ускоряю шаг, почти бегу к корпусу университета, чувствуя, как за спиной разрастается невидимый взгляд.

Виктор встречает меня у входа, и его голос сразу возвращает всё к рациональному порядку:

– Опять витрина манит? Ты когда-нибудь объяснишь, зачем вообще туда ходишь?

Он привык получать ответы, даже если их нет. Я пожимаю плечами.

– Не знаю. Возможно, зависимость.

Виктор смеётся глухо, как всегда, когда считает чужую эмоцию избыточной.

– Всё дело в повторяемости. У тебя просто мозг заточен на паттерны, Миша.

Я киваю. Он прав – даже моя тревога сейчас выглядит как часть научного процесса. Мне бы хотелось объяснить, что дело не в паттернах, а в ощущении чужеродности самой материи, в том, что иногда город кажется не моим, а декорацией для чего-то древнего, чужого. Но я не умею об этом говорить, а Виктор не умеет слушать, если в словах нет формул и диаграмм.

– Ты всё собрал для поездки? – спрашивает он, уже не глядя на меня, а проверяя список дел на телефоне.

– Почти. Ещё нужно заехать за парой вещей.

– Соберись. В этот раз поездка короткая, но нагрузки будут выше. Ферма стоит почти у границы высотного плато, условия тяжелее, чем на предыдущем объекте.

Ферма – по сути, маленькая деревенька, но я понимаю, речь не о ней. На окраине фермы стоит заброшенный дом, ожидающий новых жильцов. Коммуникациями он ещё цепляется за посёлок, чтобы считаться частью цивилизации, но словно её удалённая конечность, уже занесён над позвоночником гор. Это эксперимент Виктора, его полевая база и маленькая утопия, в которой всё должно работать по законам лаборатории. Там нет городской суеты, зато есть абсолютная власть науки над хаосом. Виктор планировал эту поездку много лет, но только сейчас суровые горы разжалобились, выпустив лабораторию из ледяных тисков.

Мы расстаёмся на выходе из корпуса. Виктор удаляется к себе в кабинет – он любит приходить первым, чтобы «зарядить пространство порядком», как сам однажды выразился. Я иду обратно той же дорогой, но теперь взгляд упорно цепляется за каждую деталь: за ржавчину на водостоках, за щели в мостовой, за следы ночного дождя на парапете. Всё кажется слишком свежим, будто только что вылепленным из глины и покрытым тонким слоем пепла. Я вдруг понимаю: не хочу возвращаться домой, не хочу сидеть в душной комнате с видом на унылый кислотный рассвет.

Забредаю на площадь снова, прохожу вдоль витрины с обсидианом, и на этот раз не спешу. Внимательно разглядываю тень внутри куска и понимаю – она сместилась. Возможно, это иллюзия, игра света, трещина, отражение моего собственного силуэта. Но ощущение преследования становится плотнее, почти физическим. Я знаю: на уровне элементарных частиц ничто не бывает абсолютно неподвижным, но для меня этот обсидиан сейчас – зеркало, из которого дремлющий город, пробудившись, смотрит на меня в упор.

Мимо проходят люди: кто-то везёт тележку с образцами, кто-то идёт на работу, кто-то просто гуляет. Я стою неподвижно, грею ладони о чашку с горячим кофе и не понимаю – жду ли я чего-то или не могу двинуться с места.

Снова задыхаюсь от тяжёлого тумана. Наверное, так и нужно – город растворяется, и я растворяюсь вместе с ним. Скоро поездка, ферма, работа под открытым небом, и возможность доказать самому себе, что вся моя тревога – только сбой в настройках восприятия. Что за кристаллами не скрывается ничего, кроме банальных дефектов роста, а любые странности – лишь оптическая иллюзия.

Отпускаю витрину, прохожу по периметру площади и замечаю: на стене университета новая фреска, изображающая горы за городом. На ней они будто смотрят внутрь, в сторону Дремополя, и на мгновение мне кажется, что все окна уставились на меня разом, как окуляры микроскопа на диковинный минерал. Отворачиваюсь, иду по улице дальше, чувствуя, что за спиной кто-то есть – не человек, не животное, но живущая внутри камня сила, которая только и ждёт подходящего момента, чтобы раскрыться.

Город растворяется в утренней взвеси, и я – вместе с ним.

***

Даже спустя много лет я ощущаю себя временным жильцом собственной квартиры. Комнаты вымыты до стерильности, стены заняты только стеллажами с образцами и книгами, а в воздухе вечный привкус промытых растворов и старой бумаги. Я не храню фотографий, сувениров, ничего, что могло бы напоминать о жизни вне геологии.

С утра перебираю коллекцию минералов. Некоторые из них мне достались от отца, другие куплены на научных аукционах или выловлены из осыпей собственноручно. Сегодня рука неизменно тянется к куску обсидиана – возможно, из-за вчерашнего ощущения застывшей тени. Он чёрный, как отработанное моторное масло, и каждая грань словно впитывает свет. На внутренней стороне еле заметная линия – дефект кристаллизации, который для меня важнее любой огранки. Не помню, откуда у меня этот камень. Записей нет, даты не стоят. Обычно я педантичен до абсурда, но в этот раз будто кусок памяти вырван из структуры, оставив после себя лишь пустоту.

Я вглядываюсь в темень обсидиана и вдруг осознаю: это не первый раз, когда мне кажется, будто я что-то забыл. Бывает – идёшь по улице, слышишь известную мелодию или видишь знакомое лицо, а потом не можешь вспомнить ни слов, ни деталей внешности, вместо них только ощущение утраты. Но это чувство сильно и остаётся в памяти прочнее иных ярких вещей. Как туман, который не рассеивается даже при полном свете. В последнее время такие эпизоды со мной случаются чаще, особенно накануне выезда в поле. Может, всё дело в том, что Дремополь – город, где каждый день повторяет предыдущий, а может, что-то и вправду во мне теряется при каждом возвращении из гор.

Собираюсь быстро: термос с крепким кофе, планшет с чертежами, пару смен одежды и, конечно, свой армированный рюкзак для образцов. Всё остальное – предметы, не имеющие смысла вне контекста лаборатории. Перед выходом задерживаюсь у окна, смотрю на город, исчезающий в предрассветной дымке, и чувствую – хочется задержаться хотя бы на час. Но времени нет.

Виктор приезжает, как и обещал, ровно в девять. Его старый УАЗ заводится с первого раза, будто эта техника работает вопреки здравому смыслу. Вместе с ним – четверо коллег, все проверенные временем, не единожды испытанные.

Собираемся возле подъезда. Виктор, как всегда, сразу берёт командование:

– Загрузку делаем по списку, ничего лишнего. Поездка не туристическая.

Он раздаёт инструкции сухо, по-военному. Остальные переговариваются вполголоса, но Лена наблюдает молча, периодически щёлкая камерой телефона – как будто фиксирует не людей, а наборы поведенческих реакций. Мне она напоминает лабораторную мышь, которой вдруг позволили наблюдать за экспериментом со стороны. В её взгляде нет привычной вежливости, только любопытство и что-то похожее на скрытое недоверие.

Виктор загружает всё в багажник, распределяет роли. Мне достаётся переднее сиденье – «наблюдатель», как он шутит. Садимся плотно, почти без воздуха. В нос сразу бьёт резкий запах дизеля. Внутри сразу становится жарко, и через несколько минут окна запотевают настолько, что город снаружи превращается в размытое пятно.

– Как настроение, Миша? – спрашивает Виктор, не отрываясь от дороги.

– Рабочее. Хочется поскорее оказаться в горах. Соскучился.

– Вот и славно, – хмыкает он. Затем обращается к остальным: – Ну что, поспорим, кто первый сдохнет от тоски на ферме?

Все смеются. Только Лена молчит, и я вижу в зеркале: она смотрит на меня, будто ловит не мой взгляд, а выражение лица.

Дорога сначала идёт плавно – знакомые кварталы, серые блоки, остатки прежних эпох. Потом дома редеют, и начинается полоса кустарников, за которыми уже угадывается край леса. За городом туман садится плотнее, и вместе с ним меняется свет: он становится грязно-голубым, выцветшим, будто ангелы прокипятили небо и слили воду. На обочине мелькают белые пятна – пакеты, клочки старых газет, обрывки полиэтилена, которые так и не разложились за годы. Есть в этом что-то маниакальное: Дремополь держит за собой даже мусор, не отпуская ни одной молекулы просто так.

Едем молча, только Виктор иногда вполголоса шутит. Остальные постепенно затихают, кто-то достаёт плеер и погружается в музыку, кто-то просто спит, уронив голову на грудь. Чем дальше мы от города, тем сильнее во мне чувство оторванности, будто между мной и остальным миром натягивается эластичная, но крепкая плёнка. Воздух меняется – становится спёртым, влажным, с привкусом лесных почв и чего-то металлического.

Лена вдруг наклоняется ко мне и шепчет:

– Тебе когда-нибудь снились горы?

Вопрос странный, особенно если учесть, что для геолога горы – часть профессии, а не подсознания.

– Конечно, – удивлённо пожимаю плечами.

Она кивает, будто такого ответа и ждала, потом говорит чуть громче, для всех:

– Мне вчера снилось, что мы доехали, а ферма пустая. Ни света, ни людей.

Виктор фыркает:

– Слишком много читаешь перед сном! Это называется «инкорпорация дневных остатков». Обычная ерунда.

Лена сжимает губы и замолкает, но взгляд её становится тяжёлым, как насыщенный раствор.

Метров через пятьдесят дорога резко петляет. Мы въезжаем на серпантин, и вместе с поворотом в салоне нарастает давящее молчание. Я чувствую, как внутри начинает вибрировать что-то забытое, давно вытесненное. В ушах стучит кровь, и каждое биение кажется отдельным куском времени, отрезанным от общего течения. Я вспоминаю про обсидиан: линия на нём похожа на след от сломанного ногтя, и вдруг почему-то хочется его разбить, посмотреть, что внутри.

Чем выше поднимаемся, тем сильнее меняется ландшафт. Лесные массивы уступают место голым склонам, где только корни мха и редкие кусты способны удержаться в промёрзшей почве. Лена смотрит на это без удивления, даже без интереса – её, похоже, больше занимает не внешний мир, а происходящее внутри машины. Виктор тоже не замечает ничего странного: его взгляд остекленел, он ведёт машину на автомате, только иногда похлопывая по рулю для поддержания концентрации.

Смотря в боковое зеркало, я вижу, как дорога уходит в туман, и, если долго вглядываться, кажется, что за нами едет ещё одна машина. Я знаю: это оптическая иллюзия, но не могу избавиться от чувства, будто нас преследует собственная тень, тяжёлая и слепая.

Когда ферма уже близко, Виктор вдруг тормозит на пустом участке:

– Ну что, перерыв на кофе?

Выходим, разминаем ноги. Воздух пахнет прелой травой, слегка – горелым деревом. Мои руки дрожат, хотя я не чувствую холода. Лена подходит ко мне почти вплотную:

– Чувствуешь?

– Что?

– Здесь всё как будто ждёт.

Я хочу ответить, что это обычный нервный фон, что любые ожидания – продукт восприятия, но не могу. Мне впервые за долгое время становится не по себе: будто в самом пространстве есть дефект, микроразлом, который скоро должен раскрыться.

Вернувшись в машину, сжимаю кулаки так, что болят пальцы. Дальше молчим. Окна покрываются инеем, а в голове пустота – без мыслей, только навязчивое повторение: «Я что-то забыл. Что-то очень важное».

Когда наконец доезжаем, база кажется вымершей – ни огня, ни движения, даже ворота закрыты, хотя хозяева ждали нас к полудню. Виктор бурчит что-то раздражённое, Лена кивает – мол, «так и знала», – а я смотрю на линию горизонта, где за домами встают седые молчаливые горы, похожие на чёрную зияющую рану, присыпанную солью или мукой. Отвожу взгляд и слышу голос Виктора:

– Не стой, как потерянный. Пошли разгружаться.

Иду за ним, будто по инерции, и на пороге дома понимаю: не могу вспомнить, как прошёл последний час пути. Память стирается, как текст на мокром стекле, оставляя ощущение пустоты и навязчивое желание обернуться. Но я не оглядываюсь. Слишком страшно увидеть, что за спиной никого – даже собственной тени.

II

Дом встречает нас не холодом, а безразличием: тяжёлые дубовые двери поддаются только после грубого толчка. В доме пахнет сыростью и давней сажей, а старая кособокая мебель расставлена так, будто здесь только что снимали кино про бедный крестьянский быт. Поначалу все действуют по инструкции: выгружают вещи, проверяют запасы топлива, подключают генератор. Только после часа суеты дом постепенно принимает форму обитаемого пространства.

Виктор привычно командует процессом, каждому раздаёт роль: кто отвечает за оборудование, кто за провизию, кто за связь. Остальные покорно принимают правила игры, и только Лена словно нарочно медлит на каждом этапе. Я сижу на кухне, завариваю чай, наблюдаю за этим театром и вдруг осознаю: ни одного окна в доме не оставили открытым. Воздух спёртый, застоявшийся, в комнатах душно, но никто не вспоминает про вентиляцию, будто все по умолчанию согласились – за пределами этих стен опасно дышать. Доски покрыты слоем старой, облупившейся краски, на стыках проглядывает тёмная смола. В углу стоит железный котёл – реликт предыдущих хозяев, на корпусе выцарапаны непонятные символы. Небрежно нацарапанная углем фигурка напоминает человека. Местные говорят, так раньше отпугивали нечисть, но нам, городским учёным, от их предрассудков только смешно.

Вечером собираемся в большой комнате: исполосованный длинный стол, расшатанные стулья, на стене выцветшая карта окрестностей и несколько пожелтевших фотографий с предыдущих экспедиций. Едим из алюминиевых мисок, запиваем крепким чаем. В такие минуты можно поверить, что мы и впрямь команда – усталая, но сплочённая. Разговор сначала держится на научных темах: обсуждаем маршруты завтрашнего обхода, спорим о методиках отбора проб. Кто-то шутит про полевую романтику и высшую награду, ожидающую нас по возвращении: бесплатный обед в столовой Академии и крепкое рукопожатие с многозначительным похлопыванием по плечу от Дремопольского министра природных ресурсов.

Постепенно разговор сбивается на местные байки. Обычно на этом моменте я отключаюсь, но сегодня слух цепляется за каждое слово. Виктор делится историей о знакомом шамане, предсказывающем землетрясения по пению птиц. Все смеются, кто-то спорит: мол, это просто совпадения, а суеверия – признак низкой культуры. Даже здесь, вдали от города, рациональность сохраняет свою агрессию, будто только в отрицании иррационального мы по-настоящему живы.

Лена единственная не улыбается. Хочет что-то сказать, но ждёт, когда все отсмеются, чтобы её слова не потонули во всеобщем веселье и были восприняты всерьёз. Наконец в паузе между шутками произносит:

– А вы слышали про Чёрного тролля?

В комнате становится тихо, даже Виктор замирает, в ожидании продолжения.

– Это местная легенда, – Лена говорит спокойно, будто читает лекцию. – Якобы по ночам между горами появляется существо – маленькое, но сильное, настолько, что может разорвать взрослого человека пополам. Близко его никто не видел, но периодически находят мёртвых животных, а иногда пропадают люди. В деревнях говорят, тролль не убивает сразу, а играет с жертвой: подкрадывается, пугает, иногда ворует вещи и возвращает испорченными. Считается, что тролль ненавидит всё новое и прогресс, поэтому чаще нападает на приезжих и чужаков. А ещё говорят, он появляется только в полнолуние.

Виктор первым приходит в себя, фыркает:

– Вот уж действительно: чем дальше от города, тем толще сказки!

– Зачем рассказываешь такие ужасы перед сном? – возмущается Аня, но в голосе слышен не страх, а раздражение: лучше бы про шаманов говорили.

Лена улыбается – устало, как биолог, объясняющий ребёнку, что зайцы не вылупляются из яиц:

– Это не я придумала, это местные так говорят. Лично меня их страшилки не беспокоят. Просто интересно, откуда пошла легенда о Чёрном тролле.

– Очередной криптид, – отмахивается Сергей. – Как йети, Несси, или, прости горы, чупакабра.

– Правильно, – соглашается Виктор. – Всё это глупости, остатки коллективного бессознательного. Уверен, если разложить легенду по пунктам, за каждым найдётся разумное объяснение.

Он перечисляет: «исчезновение людей» – бытовые конфликты или несчастные случаи, «пропавшие вещи» – банальные кражи, «разорванные животные» – волки или медведи. Группа дружно кивает, поддакивает, все расслабляются.

Но я замечаю: Лена не спорит, не защищается, но тихо наблюдает за нами, как за лабораторными мышами в чужом эксперименте.

Постепенно разговор уходит в анекдоты, Артём достаёт карты, все переключаются на обсуждение погоды и условий ночёвки. Только я продолжаю думать о рассказе Лены. Не то чтобы я верю в троллей – скорее нечто в самом механизме легенды задевает меня за живое. Словно в этом есть скрытый смысл, который нельзя разрушить одними только логическими доводами.

Сухой воздух быстро сушит горло. Выхожу на кухню попить холодной воды. В коридоре темно, только из подвала, где стоит генератор, выползает вязкий тусклый свет. Стены шепчут старым деревом, и в этом шёпоте чувствуется не суеверие, а именно материальность страха – будто дом тоже знает о Чёрном тролле, но не имеет языка, чтобы предупредить.

Я открываю окно, несмотря на холод, и долго стою, вглядываясь в мрачную ночь. Далеко внизу видны только слабые огоньки соседних деревень, а на горизонте горы представляются ещё выше, чем днём: острые, заснеженные, они напоминают копейные наконечники, и я понимаю, что даже нам, бывалым альпинистам и геологам, эти копья лучше не сердить. В какой-то момент мне кажется, я вижу между ними едва приметную маленькую тень. Моргаю, но тень исчезает. Наверное, Лена права: мы не замечаем, как легенды прорастают в нас, как в скалу сосновые корни, и разрушают даже самый стойкий скептицизм.

Возвращаюсь в комнату. Все уже разошлись по спальням, только Лена сидит у камина, что-то пишет в блокноте.

Я не отвлекаю её. Иду наверх и ложусь на старую кровать с панцирной сеткой и металлическими спинками, увенчанными шарообразными финалями. В детстве эти навершия-шарики представлялись мне чем-то таинственным. У моей бабушки была точно такая кровать, упругая, как батут. Так и хотелось на ней попрыгать, но делать это возбранялось, для чего, как я тогда думал, на ней всегда лежала гора подушек.

Сквозь стены доносятся голоса, потом они затихают, и остаётся только монотонный шум ветра и гул котла внизу.

Я лежу с открытыми глазами и думаю: не так важно, что именно ждёт нас во тьме. Куда страшнее – проснуться однажды и не вспомнить, кто ты и зачем приехал в эти горы. В конце концов, даже самые стойкие структуры трещат, если нагружать их слишком долго. Засыпаю со странной мыслью, что самое уязвимое место у любого организма – это память о собственном существовании.

***

Ночь на ферме тягучая и злая, как вязкий раствор, который невозможно перелить ни в одну из известных мне форм. Я не сплю: голова гудит от избытка кислорода, тело будто ещё в движении, а в ушах стоит давящий, плотный звон. Вначале пытаюсь уснуть привычным способом – считаю удары сердца, фиксируюсь на ритме дыхания, перебираю в памяти структуры минералов. Но чем больше усилий, тем сильнее расползается тревога, превращая внутренность в рыхлую породу, где любая случайная мысль может стать эпицентром катастрофы.

Дом после полуночи не затихает, а начинает жить своей жизнью. В каждом скрипе половиц слышится предупреждение, в завываниях ветра – нестерпимая тоска по чему-то утраченному. Неспособный уснуть, сижу на кровати, обхватив голову руками, и вдруг осознаю, что напуган. Но что меня больше всего тревожит – я не могу найти своему страху причины.

Хочется выйти на крыльцо: там холоднее, и потому, надеюсь, в голове прояснится. По пути мимо камина замечаю, что Лена ещё не легла – сидит в кресле, глаза закрыты, лицо бледное и вытянутое, словно гипсовая маска. Не знаю, спит ли она. Не решаюсь её беспокоить, тихо прохожу мимо, ощущая на затылке взгляд, которого нет.

На крыльце ледяной ветер пробирает до костей. Небо чистое, луна висит низко, отбрасывая на землю длинные тени, сшитые из холода и тьмы. Горы в этом свете кажутся не склонами, а стенами, изломанными и одновременно идеально гладкими – как будто их отточили специально, чтобы отсечь наш дом от остального мира. Где-то вдалеке шумит лес, но этот звук чужероден, он не достигает гор. Я вслушиваюсь в ночь, пытаясь найти хоть одно объяснение своему состоянию.

И тут слышу: далеко, но очень отчётливо – будто кто-то тащит по склону огромный валун, и камни скрежещут друг о друга с такой яростью, что кровь стынет в жилах. Нет, это не животное и не техника: звук рваный, неровный, с эхом, которое обрушивается на плато, где разместился наш дом, и возвращается, чуть изменённое, как испорченная запись. Я стою, не двигаясь, ощущая, как вместе с этим звуком к дому приближается что-то неотвратимое. Хочется вернуться внутрь, но ноги не слушаются: я смотрю на горы, и мне кажется, что по их гребню движется точка – крошечная, но яркая в своей черноте, как след от дефекта в идеально чистом кристалле.

Сзади хлопает дверь – от сквозняка или, может быть, кто-то действительно вышел. Оборачиваюсь, но на крыльце никого. Только на полу свежий след – полоска влаги, похожая на мокрый отпечаток. Убеждаю себя, что это конденсат, банальный физический процесс. Но внутренний голос твердит: «Посмотри внимательнее». Наклоняюсь и вижу, что следы не расплывчаты, а чёткие, будто их оставили очень плотные и тяжёлые маленькие ступни.

Возвращаюсь внутрь, резко закрываю дверь на засов. В доме пахнет дымом, и этот запах напоминает детство, когда я сидел у костра, слушая страшилки взрослых. Тогда мне казалось, что взрослые рассказывают такие сказки, чтобы держать детей в повиновении, а теперь понимаю: сказки живут много дольше, чем их рассказчики. Они передаются через поколения, меняются только детали. Раньше это был леший, утопленник, дух альпиниста. Теперь вот Чёрный тролль. И рассказывают их не для детей – для себя, чтобы окунуться в детство, испытав тот восторг, что ты чувствовал, будучи ребёнком, сидящим у костра.

Стою у камина рядом с Леной, и вдруг она открывает глаза. В её взгляде нет сна – только усталость и какая-то обречённая ясность.

– Ты слышал?

Я киваю.

– Это не ветер. И не машина.

Мы молчим, слушая, как в дальней комнате кто-то ворочается на кровати, как стонет дерево в стенах. Внутри становится теплее, но чувство холода не уходит. Наоборот – чем больше тепла, тем сильнее ощущение, что за окнами стоит что-то ледяное, и только ждёт, когда мы перестанем сопротивляться.

Хочу спросить Лену, чего она боится больше – того, что тролль существует, или того, что он только в наших головах. Но не спрашиваю: ответ очевиден. Мы оба знаем, что нет такой силы, которая объяснила бы сейчас этот скрежет, мокрый след на пороге и безразличный ужас, заполняющий дом до предела.

Лена засыпает. Я остаюсь у камина, смотрю на огонь и понимаю, что никогда не забуду этой поездки. Неподвижно сижу в темноте, словно боясь, что любой произведённый мною звук сделает меня соучастником этого зловещего концерта. В голове вертится докучливая мысль, от которой не могу избавиться. Эти горы не место для людей, даже для диких животных. Они родились до понятия жизни и бережно хранят свой древний холодный мир. Здесь всё живое – просто краткий сбой в системе, временная ошибка, которую нужно исправить. Слушаю, как затихает скрип половиц, и с нетерпением жду рассвета. Или того, кто придёт вместо него.

***

Просыпаюсь от холода, будто очнувшись из-под ледяной глыбы: дыхание в воздухе видимое, стёкла во всю стену покрыты плотным инеем, похожим на сетку трещин в черепе исполинского ископаемого. Деревянный пол студёный, пальцы ног немеют мгновенно – нужно поспешить натянуть штаны, найти свитер, выйти в кухню и поскорее поставить чайник.

Я первый в кухне. За окном ещё ночь, но в дальнем углу виден отсвет: у соседей, километрах в двух вниз по склону, уже начались обычные заботы – или, быть может, кто-то не спал вовсе, сторожил, вырезал на дереве обереги против местного криптида.

Появляется Виктор в клетчатой фланелевой рубашке, с неизменными аккуратными часами на руке и тенью раздражения под глазами. Он кивает мне, не тратя слов, берёт из банки ложку молотого кофе, пересыпает в турку, ставит на плиту. Его движения точны, не теряют ни крупицы энергии: в этом весь Виктор, даже в быту – цепкая, рациональная машина.

– Ты, как всегда, первый, – говорит он. – Не спал?

– Долго не мог уснуть. Ветрено.

Хотя ветер был слабый. Но не рассказывать же, что снились лабиринты тёмной пещеры и крики, приглушённые многометровым слоем земли.

– Кофе будешь? – вопрос формальный: Виктор сам льёт мне первую чашку, не дожидаясь ответа.

Пока размешиваю сахар, появляются остальные. Артём смешно подпрыгивает, надевая старый свитер с эмблемой факультета. За ним – две наши дамы: Аня и Лена, обе в простых трениках и футболках, волосы собраны в детские хвостики, как у школьниц на физкультуре. У Ани вечное ощущение сонливости, у Лены – гипербдительность, выраженная в щелчках взгляда: словно она пытается всё зафиксировать в памяти внутренней фотокамерой.

– Я вчера заканчивала карту, – слабым голосом, чуть ни шёпотом сообщает Аня, – и, кажется, кое-что нашла на спутниковых снимках. Там есть прослойка, которую мы не видели раньше. Прямо на границе зоны. Только в инфракрасном.

Виктор реагирует мгновенно:

– Уточни координаты. Перед выходом сверим.

Завтрак у нас быстрый, почти армейский: овсянка, сыр, чёрствый хлеб. По кухне разносится пар и тонкий запах бензина – горелка работает без перебоев. Уже обсуждаются планы: кто берёт какие инструменты, что дублируется, что остаётся на базе. У нас минимальный набор: молотки, GPS, старый спектрометр, три блокнота для записей и зарисовок, один фотоаппарат. Виктор распределяет обязанности без обсуждений – его авторитет признают все, даже Артём, который обычно спорит из принципа.

– Миша, ты идёшь со мной и Сергеем на восточный склон. Считай, что эта линия – твоя ответственность, – он чётко обводит пальцем пунктир на карте. – Лена, Аня, вы собираете растительные пробы внизу, на террасе. Не уходить в лес дальше контрольного репера – увидите жёлтую ленту, прямо у ручья. Артём пойдёт с вами.

Лена хмыкает:

– А если будет что-то стоящее дальше?

– Не рисковать. Пока нет причины для расширения сектора, – жест Виктора не терпит возражений. – Тем более, по слухам, у вас в лесу завёлся местный персонаж.

Здесь Артём не удерживается:

– О, «Чёрный тролль»? Или как там его называли?

– Забудь этот бред, – Виктор не повышает голос, но становится резче. – Нас интересует геология. Всё остальное – побочный шум.

Но даже он не может полностью скрыть раздражения – тема возвращается регулярно.

Я замечаю, как Лена скользит взглядом по окну. На стекле – белёсый налёт инея, но за ним уже рассвет, и он будто бы двоится, давая фантомное ощущение движения там, где его быть не должно. Мысленно запоминаю этот кадр, как всегда – ради будущей записи в дневнике: «наблюдение №12, оптический фантом при температуре минус 14». Потом вспоминаю, что подобный фантом видел и ночью, когда напротив кухни мелькнул чёрный силуэт – возможно, моё собственное отражение.

III

Готовимся к выходу тщательно: запасная батарея для GPS, шесть бутербродов с сыром и ветчиной, термос. Короткое совещание на веранде. Здесь уже по-настоящему холодно, и даже упрямый Сергей натягивает перчатки, хотя прежде обходился без них.

– Главное – не отклоняться от маршрута, – повторяет Виктор. – Связь по рации каждые полтора часа. Ближе к обеду встречаемся у старой будки егеря. Ясно?

Головы кивают – как на экзамене, когда все уже ответили, а преподаватель продолжает читать нотации. Надеваем рюкзаки. Лена уходит первой, не оглядываясь, Аня догоняет её на тропе, обсуждая вполголоса что-то про новые виды лишайников.

Мужская часть группы держится сдержанно: мы привыкли к этой странной комбинации доверия и отчуждённости, когда каждый вроде бы сам по себе, но в нужный момент готов поддержать.

Дорога идёт по заснеженной тропе, в оврагах блестят сосульки, иногда трещат ветви – у зверья свои заботы, и наше появление для него, наверное, стресс не меньший, чем для нас его ночные крики.

Метров через двести слышен щелчок рации – Лена проверяет связь. Я отвечаю почти машинально и удивляюсь, как прочно она держит контроль даже за пределами города: будто не простой биолог, а военная.

Потом – работа. Виктор вытаскивает молоток и первым же ударом срезает пласт глины: в нём видны разноцветные прослойки, будто в пышном пироге. Мы с Сергеем сразу включаемся: делаем фото, записываем координаты, сверяем цвета с таблицей. Я подсознательно фиксирую детали: вот новый минерал, вот редкая полоса вкраплений, вот неестественный звук при ударе – будто порода изнутри пустая.

– Слышал? – спрашивает Сергей. – Глухо.

– Это пустоты, – отвечает Виктор. – Здесь давно текла вода, потом всё осело. Очень интересно.

Мы поднимаемся выше по склону: солнце уже высоко, но лучи холодные, почти не греют. Идём осторожно – снег проваливается под ногами, можно уйти по пояс. Воздух становится чище, но в нём запах ржавчины, будто под снегом прячутся металлические кости земли.

Паузы для перекуса выглядят неуместно. Я наблюдаю за тем, как Виктор сосредоточенно жуёт, как Сергей рассыпает крошки на перчатку и потом облизывает их. Эти простые движения кажутся слишком живыми, слишком человечными на фоне окружающей стерильной белизны.

Снизу доносится хриплый оклик: это девушки возвращаются с первой пробой. Лена радирует о находках, голос взволнован.

– Вдоль ручья замечены три типа грибов, плюс неопознанные лишайники. Берём на пробу. Место промаркировано.

– Принято, – отвечает Виктор. – Осторожнее там, на повороте – склон обрывается.

Я давно привык к этим ежедневным инструкциям – будто мы не научная группа, а команда спецназа, и каждый выход – мини-операция по выживанию. Впрочем, доля истины в этом есть: иные ландшафты способны убивать не хуже автоматов.

Около полудня встречаемся у егерской будки. Место странное: будка стоит на сваях, занесена снегом до самых окон, вокруг валяются остатки старых ловушек и сломанный капкан. Когда-то, видно, тут была жизнь: у стены до сих пор висит ржавая кружка, а под навесом – обрывки сена, чёрные и влажные. Будка пустая, но кажется, что внутри кто-то есть: не зверь, не человек – пустота с воспоминанием о тепле.

Садимся прямо на ступеньки, делимся наблюдениями. Виктор доволен – материал отличный. Вернёмся на базу – сравним с картой, попробуем смоделировать разлом.

Девушки не задерживаются: у Лены что-то срочное – возможно, нужна повторная проба, или она просто не любит мороз. Мы провожаем их взглядом, и только когда они скрываются за поворотом, я замечаю на снегу следы – не их, а чьи-то другие, старые, но отчётливые. Следы похожи на человеческие, однако не совпадают по размеру: слишком маленькие, и глубина такая, будто прошёл очень тяжёлый ребёнок.

– Видишь? – спрашивает Виктор.

Я киваю. Он фотографирует следы, а потом почему-то стирает их концом ботинка.

– Не будем рассказывать об этом Лене. Она и так на нервах.

Сергей делает вид, что не услышал, и уходит вперёд.

Я впервые за день ощущаю нечто близкое к страху: не потому, что увидел следы – их можно объяснить при желании. А потому что Виктор, неизменный скептик, решил их скрыть.

До конца дня держимся стандартного маршрута: делаем замеры, отмечаем маркерами важные точки. Лишь раз у меня возникает ощущение, что за нами кто-то пристально следит. И тогда же на противоположном склоне мелькает тёмное пятно. Я не говорю об этом, чтобы не сочли мнительным.

Возвращаемся к вечеру: солнце низко, тени от сосен длинные, как руки слепого. На ферме тепло, пахнет хлебом и супом. Но запахи приходят издалека, из той её части, где живут люди, а не дичающие геологи, ищущие ответы в горах. Девушки и Артём уже дома, Лена делает записи в блокнот, даже не поднимая головы. Аня склонилась над картой – рисует что-то чёрной гелевой ручкой, линии у неё чёткие, невротично прямые.

– Всё в порядке? – спрашиваю у Лены, когда она наконец выходит из ступора.

– Всё хорошо. Но здесь неуютно.

– В смысле – неуютно?

– Что-то не так. Слой за слоем, и ни один не совпадает с расчётами. Будто сама земля нас дурачит.

Я смеюсь – пытаясь сбить напряжение. Но Лена не улыбается.

– Просто хочется всё объяснить, – добавляет она, уже тише. – А не всегда получается.

Я понимаю её, хотя не могу объяснить.

Виктор вечером открывает бутылку самогона – наша старая традиция, так мы отмечаем первый выход на новом месте. Сергей рассказывает бородатый анекдот о «тролле», который оказался начальником участка – смеются все, даже Лена.

Но когда я ложусь спать, перед глазами вновь возникает необъяснимая тень на склоне и те крошечные следы, о которых мы тактично умолчали. И мысль: если даже Виктор допускает объяснения, выходящие за пределы науки, значит, тревожиться действительно стоит.

***

Третий день начинается с головной боли. Сухой воздух и вчерашний самогон сделали своё: я просыпаюсь с ощущением, будто череп сдавлен обручем, а глаза замурованы застывшей кровью. Впрочем, когда выходишь на улицу, и тебя облизывает ледяной ветер, весь алкоголь сразу забывается – остаётся только резкая ясность, похожая на военную тревогу.

Погода сегодня хуже: облачно, небо затянуто, но мороз не спал. Из-под снега выпирают кости прошлогодних трав, на застывшей земле следы вчерашней ходки кажутся рельефными, как чьи-то выпирающие жилы. Мы двигаемся к восточному склону – тот же путь, но теперь цель конкретнее: нужно пробить новый разлом, про который Виктор долго спорил с городскими коллегами. Я иду первым, ноги ватные, но тело работает как автомат.

Виктор сегодня почти не разговаривает. Сергей тоже молчит – занят расчётом углов наклона, сверяется с GPS, хотя здесь всё читается и на глаз. Каждые двадцать минут Лена выходит на связь, её голос странно искажён помехами, будто она говорит из подвала, где стены влажные и сигнал тонет в известковом молоке. Один раз слышу в её тоне тревогу, но сообщение сливается с шумом, и я списываю это на слабую батарейку.

На месте работы всё обостряется: каждый звук слышен до внутренней вибрации костей. Тишина неестественная, неслышно даже птиц. Только эхо удара по породе уходит вниз, будто срывается в пустоту. Виктор снимает перчатки, берёт молоток обеими руками, ударяет по скале: отваливается тонкий, почти прозрачный срез, в нём искрятся мельчайшие включения кварца. Я протираю лупу, с интересом разглядываю структуру.

– Смотри, – говорю, протягивая пластину Виктору.

Он изучает, кивает и улыбается. Спрашивает:

– Ты понимаешь, что это значит? Если датировать по формуле – возраст больше, чем у слоя снизу. Тут что-то не так.

– Или кто-то, – бормочет Сергей, но Виктор его не слушает.

Он тут же строит новую гипотезу, достаёт блокнот, делает схему. Я фотографирую разлом: сперва общий план, потом крупным планом линию кристаллов, наконец, странную тень, которая ложится поперёк среза и будто съедает часть света. В объективе на мгновение кажется, что тень шевелится.

Сергей идёт вдоль склона, отмечает точки отклонения. Я слышу, как он разговаривает сам с собой. Виктор бросает взгляд вниз, к лесу, и вдруг говорит:

– Не нравится мне здесь. Невозможно, чтобы такой старый слой был так близко к поверхности. Это аномалия.

Я смеюсь:

– Может, подарок. Или чья-то ошибка.

Но вдруг мне кажется, что сквозь облака сверху падает чёрный отблеск – тёмный, как мазут. Я смотрю туда – ничего нет, только дымчатое небо. Но ощущение окружающей мистики только усиливается.

В полдень мы устраиваем перекур, садимся прямо на камни. Я замечаю, что Виктору неуютно: он всё время смотрит на часы, словно ждёт сигнала.

– Сколько у нас времени? – спрашиваю.

– До темноты три часа. Хочу успеть снять все образцы.

– Может, оставим часть на завтра? – осторожно предлагает Сергей.

Виктор смотрит на него, будто собирается уволить за нерасторопность.

– Нет. Завтра будет другое место.

Продолжаем работу: ломаем, режем, подписываем, сортируем. Чем глубже идём, тем больше странностей: структура слоёв нарушена, кварцевые жилы перепутаны, как сосуды в разлагающемся теле. На одном из срезов я вижу тонкую тёмную нитку, напоминающую капилляр с запёкшейся кровью. Рисую это в блокнот, обводя тень карандашом, но она всё равно выглядит ненастоящей.

– Слышите? – вдруг спрашивает Сергей.

Мы замолкаем. В тишине раздаётся глухой удар – не наш, не человеческий, как если бы внутри скалы кто-то двигал нечто тяжёлое. Звук быстро затихает. Я гляжу на Виктора – он бледнее обычного.

– Эхо, – говорит он, но сам себе не верит.

Я делаю вид, что соглашаюсь.

Пару раз Лена выходит на связь: говорит, что у ручья нашли редкий мох, но склоны странно пустые – будто кто-то недавно разрывал землю. В её голосе теперь горячее раздражение, и оно мне ближе, чем холодная логика Виктора.

К вечеру заканчиваем срез: собираем всё в коробки, подписываем, пакуем в рюкзаки. Я иду последним, ещё раз осматриваю место. На снегу свежих следов нет, но на камне замечаю отпечаток – не ботинок, не лапа. Словно кто-то провёл по поверхности ладонью, но очень мелкой, детской. Я фотографирую, но потом стираю след, как вчера делал Виктор.

На обратном пути мёрзнем сильнее: ветер усилился, небо опустилось. Разговоры не клеятся – у каждого своя тишина в голове. Когда база появляется в поле зрения, я чувствую облегчение, почти радость, но потом замечаю, что за нами следует чёрная ворона, не то присматривается, не то сторожит.

Вечером делим ужин на троих: Виктор листает блокнот, что-то чертит, молчит. Сергей смотрит в окно, ждёт Лену, которая задерживается. Когда она наконец приходит, выглядит хуже, чем утром: глаза воспалённые, губы сухие.

– Ты не заболела? – спрашиваю с беспокойством. Лена отмахивается.

– Просто не люблю холод и темноту.

За окном воет ветер. Я чувствую, как дом дрожит – не сильно, но постоянно, будто подпорки подгнили. Виктор уходит спать первым, даже не пожелав спокойной ночи. Мы с Сергеем допиваем чай, Лена уходит в свою комнату.

Выхожу на веранду, закуриваю. Внизу, на снегу, шевелится тень: возможно, это мелкое животное, возможно, просто игра света. Но мне кажется, что тень смотрит наверх, прямо на меня. Тушу окурок, возвращаюсь в дом и запираю дверь на два замка.

Ночь не приносит мне сна, но даёт ощущение мёрзлой давящей темноты.

***

Утро четвёртого дня отличается от предыдущих: на подоконнике слой инея толще, чем обычно, а на горизонте небо светлеет лениво, словно кто-то пытается вспомнить забытый сон и боится разбудить воспоминание слишком резко. За завтраком все молчат: даже Артём, обычно щебечущий с утра, ограничивается короткими кивками. Лена жуёт всухомятку, блокнот лежит у неё на коленях, пальцы автоматически перелистывают страницы, хотя глаза в книгу не смотрят.

Мы снова идём к восточному склону: Виктор не терпит отклонений от расписания, прямо говорит, что сегодня нужна контрольная точка для сверки гипотез. У меня в голове шум – будто слышу в себе пульс кого-то другого. К концу первого километра начинаю мёрзнуть, хотя одет теплее обычного.

Виктор сразу ставит задачу:

– Михаил, посмотри второй выход. Отметь всё, что не совпадает с теорией. Главное – фото. Потом сверимся.

Не возражаю, просто иду налево, огибаю мёрзлую яму, осторожно спускаюсь по обледенелому косогору. Вокруг тишина, слышен только скрип снега под подошвой и редкие удары по породе в сотне метров отсюда. Иду медленно, наугад выбирая точки – больше ориентируясь на странные пятна и полосы, чем на карту.

В какой-то момент понимаю, что больше не чувствую ног: шаги стали автоматичными, а взгляд зацепился за тёмное пятно у основания скалы. Приседаю, достаю лупу, и вдруг на голову что-то обрушивается – не боль, не удар, а выворот всего восприятия. В ушах шумит так, словно кто-то пытается пробурить дырку сквозь череп. Хватаюсь за ледяной выступ, рука соскальзывает, и я падаю – всего на метр, но этого достаточно, чтобы снег засыпал ажурным саваном лицо.

Хочу встать, но ничего не выходит. Мир дробится на чёрные вспышки: то темно, то слишком ярко. Мне чудится над собой чья-то фигура – не человека, не зверя, а сгусток плоти, который растёт и сжимается, как дыхание, но это длится долю секунды. Потом снова темно.

Когда прихожу в себя, солнце уже выше. Я стою у скалы, опираясь ладонями о колкий наст. Пальцы дрожат, на кистях свежие царапины, под ногтями забита кровь. Не помню, чтобы падал второй раз, но нахожусь немного в стороне от места, где отключился. Рядом с ботинком валяется молоток – он будто чужой, металлический и ледяной. Сажусь, чтобы отдышаться, и вдруг чувствую странный вес за спиной: рюкзак, который помню пустым, теперь тяжелее.

Открываю его. Внутри аккуратно сложены образцы: пять кусков породы, каждый подписан моей рукой. Когда я успел это сделать? На некоторых фрагментах кровь – не много, но достаточно, чтобы понять: это не следствие обычной работы. На последней пластине тёмная линия, словно кто-то провёл по ней когтем или остриём ножа. Рассматриваю её в лупу, и мне чудится, что линия уходит вглубь, будто трещина, ведущая в пустоту.

Сижу, держу в руках этот образец, и минуту не могу решить, стоит ли звать кого-то на помощь. Потом решаю, что не стоит. Всё, что происходит, нужно переварить самому.

Издалека доносится голос Виктора:

– Михаил! Далеко?

Отвечаю не сразу, с трудом собираю дыхание.

– Уже иду! – кричу наконец, и голос звучит глухо, будто я стою в яме.

Поднимаюсь, стараюсь не смотреть на руки. Из головы не выходит вопрос: как я упустил время? Его словно вырезали ножом. Я хорошо знаю, что такое потеря времени – у меня были мигрени, когда прошлое сжималось в точку. Но такого не испытывал никогда.

Возвращаюсь к месту встречи. У Сергея на лице облегчение, у Виктора ничего, кроме привычной сухой уверенности.

– Долго, – комментирует он.

Я только киваю. Не хочу говорить, не хочу даже думать.

– Нашёл что-то? – спрашивает Сергей.

– Да. Очень странный слой. Всё подписал, сфотографировал. Нужно посмотреть под микроскопом.

По пути домой несколько раз проверяю рюкзак, чтобы убедиться – образцы в нём всё ещё на месте.

На ужине сижу напротив Лены. Она пристально смотрит, как я неловко держу ложку – рука до сих пор плохо слушается. Не выдерживаю:

– Ты когда-нибудь теряла время?

Она не сразу понимает.

– В смысле – провалы в памяти?

– Да. Будто тебя не было, а потом возвращаешься.

Лена долго молчит.

– Иногда бывает на высоте. Или если сильно устать. Но обычно только на минуту.

Я киваю, хотя у меня в голове дыра в половину часа.

Вечером перебираю фотографии. На одной из них – отпечаток пальцев в крови. На другой – тень, которой, как мне помнится, в момент съёмки не было. На третьей – та самая чёрная линия в кристалле. Я увеличиваю снимок, и мне кажется, что за линией – другая форма, похожая на органический сосуд.

Закрываю ноутбук, выключаю свет и долго лежу, слушая, как в коридоре скрипит пол. Мне кажется, что в темноте кто-то стоит – не человек, не зверь, нечто третье. Но когда зажигаю фонарик, никого, конечно же, нет.

Никому не говорю о своём провале. Просто аккуратно записываю в дневник: «15:43 – потеря сознания. 16:17 – обнаружил новые образцы. На руках кровь, пальцы повреждены. Что со мной произошло?». Последнее предложение подчёркиваю дважды.

IV

Мы возвращаемся к вечеру, сытые морозом, ослеплённые солнцем и усталостью, в которой есть особое, животное блаженство. Всю дорогу молчим: энергию отнял и холод, и подъём, и выматывающая необходимость держать в голове чужие маршруты, голоса, страхи. Когда открываем дверь на кухню, мне кажется – если сейчас встретить за столом любого, кроме наших, я не удивлюсь. Такой чужой стал сам дом: будто его успели обжить за эти часы отсутствия другие, более подходящие этим древним горам жильцы.

Стол покрыт полиэтиленовой скатертью, на которой разложены вчерашние образцы, тусклые в слабом свете жёлтых ламп. Виктор первым делом вешает рюкзак на спинку, высыпает содержимое прямо на стол и начинает рыться в породе, не обращая внимания на капли растаявшего снега, что быстро расползаются по полиэтилену.

– Сначала сортируем, – говорит он не оборачиваясь. – Каждый отвечает за свой пакет, маркируем сразу. Мелочь на просушку.

Я высыпаю свой мешок и начинаю механически раскладывать куски по сортам: песчаник, алевролит, несколько слипшихся кусков мела. В руке остаётся странный, слишком тяжёлый обломок, с виду – обычный базальт, но ожидаемая масса не совпадает с объёмом, и поверхность на ощупь не шершавая, но гладкая, почти лакированная и едва уловимо тёплая.

Внимательно всматриваюсь в этот фрагмент и вдруг понимаю: не помню, как и когда его подобрал. Остальные образцы помечены, про каждый есть в памяти хотя бы отрывок: здесь свернул, там копнул, здесь сфотографировал. А этот? Вчера не было. Вспоминаю каждый участок маршрута, даже запах воздуха, но этот чёрный кусок словно появился уже на столе, как инородное тело, забытое хирургом в пациенте.

– У кого-то ещё встречалась такая структура? – спрашиваю, поднимая образец повыше.

Виктор даже не смотрит:

– Ты у нас мастер аномалий, Миша. Наверное, привёз из города.

Я отмечаю в голосе укол иронии, но её всегда хватает только на одно-два замечания за вечер.

Лена открывает коробку с реактивами, аккуратно набирает на иглу немного порошка с поверхности одного из своих образцов и заливает кислотой. На мгновение из пробирки вырывается густой, как пар, белый дым; он оседает на скатерти и исчезает почти сразу.

– Местный мел действительно странный, – говорит она, – реагирует очень быстро, но не даёт ни одного из стандартных осадков.

– Может, загрязнение, – откликается Виктор, не поднимая головы.

– Может, – отвечает Лена, но по интонации слышно: не может.

Снова смотрю на свой образец, в руке он кажется чуть теплее, чем был минуту назад. Кладу его на стол, пытаюсь проверить температуру ладонью – ничего, но если прижать крепко, появляется едва уловимая вибрация, будто камень внутри полый и в нём живёт микродвигатель. Записываю это в блокнот, потом стираю: нет смысла, никто не поверит, а собственная запись лишь придаст этому событию статус реальности.

Артём и Аня внимательно разбирают свои находки, почти не разговаривают. Артём первым заканчивает сортировку, садится на подоконник. Отворачивается, смотрит на улицу, словно желает отрешиться от остальных

– Странно, что в этом году так мало следов животных, – размышляет Сергей, ни к кому не обращаясь. – Даже вездесущих мышей не видно.

– Внизу у ручья кто-то разорвал крота, – отвечает Аня. – Свежий труп, но уже обескровленный.

– Может, сова?

– Только если эта сова умеет рыть норы. Яма такая, словно кто-то копал могилу.

На секунду в комнате становится тише. Я чувствую, как снова собирается облако тревоги – оно не проявляется в словах, но есть в каждом взгляде, в каждом движении.

К вечеру образцы рассортированы, на стене над столом аккуратные листы бумаги с подписями, на кухне – туман от сваренного кофе, чёрствый хлеб и пакет мандаринов. Виктор устраивает мини-совещание:

– Завтра работаем в две смены. Михаил, с тобой Сергей; ваша задача – добить разрез на северном склоне. Артём и Аня проверяют западный склон, там много «паразитных» слоёв. Лена займётся микроанализом того, что собрали сегодня. Кому нужно – можете остаться на базе, но без веской причины не рекомендую.

Я понимаю, что именно сейчас наступает фаза, когда коллектив начинает расползаться по углам, каждый уходит в себя, и даже общий ужин – скорее символ, чем необходимость. Поэтому сижу до конца, просто слушаю, как Лена объясняет Виктору особенности своего растения с чёрными листьями, как Артём спорит с Сергеем на отвлечённые темы, как Аня смешно смеётся в рукав, если кто-то неловко оговаривается. Я сам не смеюсь, но мне почему-то легче, когда слышу их голоса.

После ужина не иду к себе, а возвращаюсь на кухню. Камень, тот самый, лежит на столе, и в сумерках его поверхность кажется ещё темнее. Беру его в ладони – теперь он действительно горячий, как нагретый на солнце. Не верю своим ощущениям: кажется, камень пульсирует, у него есть собственный ритм.

Выхожу на веранду, камень в руке. На улице темно, небо с низкими, почти синими облаками, ветер обходит дом стороной, будто боится потревожить. Стою долго, жду, что произойдёт что-то необычное. Но ничего не происходит. Камень не остыл и не изменился, только мне стало холодно.

Возвращаюсь в дом, оставляю камень на столе, и на секунду мне мерещится: он сдвинулся с места. Записываю в блокнот: «Образец В-1. Чёрный, гладкий, плотность необычайно высокая. Тёплый. Пульсация?».

Из спальни выходит Лена. Замечает меня, секунду молчит, потом приближается, смотрит на камень. Дотрагивается до него пальцем и резко отдёргивает руку.

– Очень горячий, – говорит удивлённо. – Когда ты его нашёл?

– Не помню. Как будто он сам запрыгнул ко мне в рюкзак.

Лена долго и пристально смотрит на меня, потом молча уходит. Я слышу, как хлопает дверь её комнаты, и вдруг понимаю: внутри меня осталась странная пустота, словно этот камень навсегда забрал часть моего тепла.

Я сижу за столом, пока не начинает светать, и как зачарованный держу образец. Пульсирующий тёплый камень кажется живым – чудесным ребёнком, которого мне подарили горы.

***

Утро в метель всегда начинается с громкого хруста: злой ветер срывает с крыши ледяные корки, давит на окна до лёгкой, почти музыкальной дрожи в стёклах. Кажется, дом не выстоит и минуты – но под этими завываниями внезапно уютно, как в черепе, куда никто не заглядывает. Я долго лежу, слушаю этот фон и думаю: если сойти с ума, то именно в такую погоду – когда в мире не осталось ничего кроме ветра и тебя.

Сегодня никто не выходит на маршрут: видимость нулевая, за тридцать метров дом исчезает в белом молоке. Внутри разливается особая, вязкая тишина. Даже котёл молчит, уступая право шуметь ветру снаружи. Я спускаюсь в лабораторный закуток – на самом деле просто дальний угол кухни, где мы расставили два микроскопа и собрали подручные реактивы в пластиковые короба.

Виктор уже на месте. Он раскладывает вчерашние находки, делает фотографии, подписывает каждый образец с маниакальной скрупулёзностью. Я замечаю: за ночь его лицо изменилось – стало резче, щёки впали, губы потеряли цвет. Не спрашиваю. Вместо этого сажусь рядом и приступаю к своей части: готовлю шлифы из самых странных фрагментов, в том числе из того чёрного камня, который теперь греется у меня в кармане, будто моё собственное сердце.

Работа механическая, но именно это и спасает от мыслей. Крошу камень, вжимаю в эпоксидку, прокатываю под микротомом – снова и снова, пока не остаётся тонкая, прозрачная пластинка. Всякий раз, когда касаюсь этого образца, по руке проходит волна слабого онемения, почти приятный зуд, как после укола новокаина в десну.

Лена сегодня особенно молчалива. Она забирает себе дальний угол стола, берёт микроскоп и двигается так, чтобы ни с кем не встречаться глазами. У неё на листе – не минералы, а плотный пучок чёрных, жёстких листьев, выловленных на склоне ниже ручья. Я слышал о них: Артём вчера говорил, что это новый вид, не зарегистрированный даже в местных справочниках. На свету листья глянцевые, покрытые воском, а прожилки вместо зелени багрово-синие, как вены утопленника.

Я не выдерживаю – спрашиваю у Лены, могу ли взглянуть через микроскоп. Она смотрит на меня с едва заметной усмешкой. Меняю объектив, настраиваю фокус – и вижу: структура листа ненормальна, вместо правильных клеток – многоугольные кристаллы, в которых нет органической жизни, только вакуоли, заполненные чёрной субстанцией. Делаю несколько снимков через окуляр, потом осторожно возвращаю листок на место.

– Такого не бывает, – говорю и слышу, как голос звучит искусственно.

– Бывает, если долго не спать, – отвечает Лена. – Или если это вообще не растение, а что-то другое.

Я молчу, но записываю в блокнот: «Лист №1 – необычная структура. Кристаллическая сетка, чёрная материя. Версия: минерализованный аналог живого организма».

Возвращаюсь к своим образцам: чередую чёрный камень с обычными, чтобы не зациклиться, но с каждым часом это получается хуже. К середине дня замечаю, что сижу, уставившись в одно и то же место на столе, минимум десять минут, не двигаясь и не думая. Сбоку кажется, что я просто размышляю, но внутри всё стоит на паузе.

Подходит Виктор, смотрит на срезы, сравнивает с микрофотографиями и вдруг говорит:

– Этот камень... Он не из этого пласта.

– Почему?

– Здесь аномальный состав: железа больше, чем должно быть, и нет ни одного следа органики. Такое ощущение, будто его извлекли с большой глубины или он вообще упал с орбиты.

– Метеорит? – спрашиваю и тут же понимаю, что это слишком просто.

– Едва ли. Он не магнитится. И при высокой температуре не даёт привычных фазовых переходов. Короче, ещё одна загадка.

Он уходит, а у меня в груди возникает маленькая, но плотная точка тревоги. Весь день перебираю срезы, но в каждом находится тот же дефект: линии роста не совпадают, плотность превышает норму, иногда даже цвет не укладывается в шкалу. Всё чаще подпускаю нелепую мысль, что эти образцы не отсюда, словно их принесли из другого времени, из чужой земли.

Ближе к вечеру ветер немного слабеет. Поднимаюсь наверх, чтобы размять ноги, и замираю у окна. Далеко, за лесом, в просвете между двумя гребнями, вдруг появляется чёрное облако. Оно движется не по ветру, а по диагонали – прямо к нашему дому. Пытаюсь сфотографировать, но камера глючит: то темнеет экран, то появляется рябь, будто сам воздух искажается.

Стою у окна минут двадцать, пока облако не растворяется полностью, и только тогда возвращаюсь в лабораторную кухню. Внутри уже наготове чайник, стол опять завален бумагами. Артём и Сергей раскладывают записи по дням; Аня что-то печатает на ноутбуке с безумной скоростью, иногда тихо ругаясь. Лена варит суп – у неё это получается лучше всех, хотя сама она его почти не ест.

Вечер проходит в вялых диалогах: обсуждаем результаты, спорим о причинах аномалий, иногда переходим на привычные поддёвки про «фермерского тролля». Я больше отмалчиваюсь. Голова тяжёлая, в ней всё время крутится один и тот же нелепый сюжет: будь я камнем, пролежавшим в земле миллионы лет, а потом меня вдруг вытащили наружу, что бы я почувствовал?

Лена садится напротив, бросает на меня подозрительный взгляд.

– Миша, ты сегодня странный.

– С чего ты взяла?

– Обычно меньше молчишь.

Думаю, что ответить, и вдруг в голосе появляется хрип:

– Такое чувство, что все мы тут – просто для декорации. Что главное происходит не снаружи, а у нас внутри.

Лена долго смотрит, потом кивает:

– Так и есть. Просто не всем нравится это признавать.

Она встаёт, уходит в свою комнату. Я остаюсь на кухне, ещё пару часов делаю вид, что читаю записи. Но мысли теперь движутся сами по себе: я уже не работаю, а только пересматриваю в голове те сцены, что остались в слепых пятнах памяти.

Перед сном захожу в ванную, смотрюсь в зеркало. Лицо – другое: под глазами синяки, губы треснутые, зрачки непривычно тёмные, радужки почти неразличимы. Я вынимаю из кармана камень, кладу в раковину и включаю воду, чтобы проверить реакцию. Камень не охлаждается, только становится ещё темнее, и мне кажется, что вода вокруг него закипает. Я с содроганием касаюсь её пальцами, но она холодна.

С силой сжимаю кулаки, забираю камень обратно, кладу под подушку. Смешно, но только тогда внутри меня становится немного теплей.

Снится, что я расту вглубь земли – сначала медленно, потом быстрее, пока не ухожу в абсолютную тьму.

***

Проснувшись, понимаю, что ночь продолжается, на ферме она всегда затягивается дольше, чем предполагает биологический ритм. Здесь не бывает ни вечера, ни утра – только зыбкая фаза серого покоя, плавно перетекающая в яростную, почти чужую тьму.

Голова гудит, как колокол, но спать больше не хочется. В гостиной над кухней включаю старую настольную лампу с закопчённым абажуром и вновь начинаю сортировать образцы. Остальные давно разбрелись по комнатам: кто-то спит в соседнем крыле, кто-то – как Лена – наверняка снова заснул у камина, свернувшись клубком под шерстяным пледом. Только я, как ночной инспектор, бдительно наблюдаю за кристаллами.

Здесь, в полнейшей тишине, каждое движение становится событием: трещат доски, щёлкает лампа, размеренно гудит котёл. Я слышу даже собственные кости – как они хрустят, когда я меняю позу или сжимаю пальцы в кулаки.

Слышу скрип шагов на крыльце, но тут же отбрасываю эту мысль: ни один из жильцов не вышел бы наружу в такой холод и темень, разве по острой нужде. Машинально отмечаю: скрип не повторяется, значит, неважно. Но на стекле лампы вдруг появляется лёгкое мерцание, отблеск красного огонька.

Поднимаю голову и замираю: за окном – движение. На секунду мерещится, что это отражение моей руки или, может быть, блик от лампы. Специально прижимаюсь к спинке стула, чтобы не заслонять обзора, и смотрю не моргая. За стеклом ничего нет – ни света, ни тени, только рваный профиль ночи и редкие блики от снежных корок на земле.

Возвращаюсь к работе, но через полминуты ощущаю: взгляд снова тянется к окну.

На этот раз не сдерживаюсь – встаю, подхожу к стеклу вплотную. За окном – непроглядная темнота, в которой различаются только грязные полосы наледи и неясный контур сарая в десятке метров от дома. Ищу глазами источник движения, но ничего не нахожу. Рациональная часть меня легко объясняет ситуацию: иллюзия из-за усталости, желание увидеть то, чего нет. Смеюсь над собой, возвращаюсь к лампе, аккуратно вытираю пинцет и раскладываю осколки минералов по секциям планшета.

Через несколько минут ловлю взглядом то самое мерцание – только теперь оно более настойчивое, будто в стекле присутствует отдельная, личная воля. Не двигаюсь: хочу понять, откуда возникает это чувство, как оно дифференцируется от прочих. В комнате становится холодно, даже несмотря на котёл, лампа начинает мигать, выхватывая из темноты едва различимые блики.

Поворачиваю голову и вижу лицо. Оно появляется внезапно: маленькое, как у ребёнка, с непропорционально широкой нижней челюстью и огромными глазами. Цвет лица неестественный – то ли синий, то ли чёрный. Контуры нечёткие, словно вылепленные из мягкого камня. Глаза впитывают свет, радужки отсутствуют – вместо них круглые чёрные зеркала, в которых медленно разгорается красный отсвет. Лицо прижато к самому стеклу, а на стекле – испарина, как след горячего дыхания. Оно не шевелится, только медленно расширяет и сужает зрачки.

Я смотрю на него и не могу отвести взгляда. Первым порывом хочется сжать лампу, потом – закричать. Но горло перехватывает тишина: все мои реакции мгновенно сжимаются в точку, и кажется, что теперь в мире есть только я и это существо. Не чувствую ни ужаса, ни злости – только странную ясность, словно давно ждал этой минуты. Знаю, что секунду назад лицо могло быть частью сна или галлюцинацией, но теперь оно реальнее всего, что есть в комнате.

Когда наконец двигаюсь – резко, почти бездумно – существо исчезает. Не убегает, не растворяется в воздухе: просто перестаёт существовать, оставив на стекле мутный, быстро тающий круг из дыхания. Подбегаю к окну, открываю – ничего, только пустота и запах ледяной сырости. Сарай неподвижен, даже снег под ним не тронут.

Замираю, слушая, как бешено колотится сердце. Внутри не страх, а злость: хочется кричать на весь дом, чтобы хоть кто-то услышал и разделил со мной это мгновение. Гашу лампу и бегу по лестнице, громко стучу в дверь спальни Виктора.

Он открывает почти сразу, будто и не спал:

– Что случилось?

Я задыхаюсь, не сразу подбираю слова:

– Там… за окном. Кто-то был. Лицо. Очень близко.

Он смотрит на меня с недоверием:

– Может, тебе отдохнуть? Сколько уже часов не спишь?

– Я видел его, Виктор. Это не животное. Он смотрел на меня… Не могу описать, что именно видел, потому что звучит это глупо и банально: как будто меня проверяли на подлинность, изучали сквозь толщу стёкла.

Лена выходит на шум:

– Что случилось?

– Я видел кого-то у окна, – говорю тише. – Он смотрел прямо в комнату.

Виктор закатывает глаза:

– Это был твой собственный силуэт. Старый эффект параллакса плюс усталость. Иди поспи – к утру пройдёт.

Но Лена смотрит на меня внимательно, чуть склоняя голову:

– Ты уверен, что не спал?

– Абсолютно.

Она не смеётся, не бросает колких фраз, только кивает:

– Покажи окно.

Мы втроём идём обратно в гостиную. На стекле ещё остался круг испарины, но сейчас он едва заметен. Лена дотрагивается до стекла, затем осматривает улицу:

– Следов нет. Может, это была иллюзия, но… Я бы на всякий случай проверила все окна.

Виктор хмыкает, уходит обратно в спальню, но Лена задерживается. Смотрит на меня серьёзно:

– Описать можешь?

Повторяю: «Маленькое лицо, почти детское. Чёрные глаза с красным светом. Оно прижималось к стеклу, будто хотело понять, кто внутри».

– Звучит как классический невроз изоляции, – тихо говорит Лена. – Но ты не первый, кто это увидел.

– Кто ещё?

– В соседних деревнях иногда говорят про «маленьких людей». Их рисуют почти так же. Но всегда списывают на усталость, галлюцинации, иногда на пары подземных газов.

Я стою, не веря ни в одно объяснение, но и не находя нового.

– Будем держать окна на замке? – спрашиваю. Она кивает.

– Лучше не открывать. И утром проверим, не пропало ли что-нибудь снаружи.

Вдвоём закрываем окна и двери, проверяем засовы, зажигаем все лампы на первом этаже. Только в спальные комнаты не заходим.

Когда заканчиваем, Лена уходит к себе, я сажусь обратно за стол, пытаюсь смотреть на образцы, но пальцы дрожат. Снова и снова вспоминаю лицо у окна – как оно смотрело, сколько в этом взгляде было не ненависти, но отчаянного голода. И мне почему-то страшнее всего подумать, что в этот момент я был не случайной добычей, а ритуальной жертвой, которую тщательно выбирали.

Я не закрываю глаза до самого утра, даже когда лампа окончательно перегорает.

V

Утро встречает меня глухим звоном в ушах и липкой плёнкой на зубах. Провожу рукой по лицу, пытаясь стереть воспоминание о ночи, но оно не смывается – будто уродливый след от ожога на коже. В комнате тускло, солнце пробивается сквозь муть двойных стёкол, на которых ещё заметны отпечатки вчерашнего страха.

Спускаюсь на кухню – там уже все, кроме Ани. На столе – стандартный завтрак: серая овсянка, дешёвый сыр, сухой хлеб и чай. Виктор стоит у окна, делает вид, что проверяет прогноз погоды, но на деле смотрит на двор, будто выискивает несоответствия. Лена у плиты, молчит, двигается тихо. Остальные едят вполсилы, словно завтрак – формальность.

Я сажусь за стол и замечаю: разговор затихает при моём появлении, затем вновь набирает обороты. Первым не выдерживает Виктор:

– Ну что, Миша, хорошо спалось? – в его голосе опасение, будто чувствует, я вновь хочу рассказать о загадочных тенях и криптидах.

Пожимаю плечами:

– Почти не спал.

– Ну и отлично. – Он оборачивается к остальным. – Наш друг вчера видел во дворе «чёрта из табакерки». Совсем не шуточного, а с полным набором эффектов: красные глаза, маленькая голова. Не хватало только рогов.

Все притворно смеются. Артём добавляет:

– Может, это местный школьник? Шутят ведь, выдумщики.

– Или ты сам себе страшилку подкинул, – поддерживает Сергей. – На таком-то кислороде чего только не привидится.

Не пытаюсь оправдываться, но голос сам вырывается:

– Я работал с образцами. Лицо было не человеческое и оно… – запинаюсь, не могу подобрать правильное слово. – Не было в нём ни агрессии, ни ужаса. Только фокусировка – словно я был не субъектом, а частью исследования.

Виктор смотрит с жалостью:

– Миша, ты по ночам всегда мнительный. Помнишь тот случай, когда тебе показалось, что кварц «смотрит» на тебя? А потом выяснилось – это свет так падал. Усталость плюс привычка искать паттерны, вот и весь секрет.

Артём кивает, Сергей усмехается в усы. Я ловлю взгляд Лены: она не улыбается и не отводит глаз. Вдруг говорит:

– Я бы не списывала всё на усталость. Ночью тут действительно странно. У меня тоже были «глюки», хотя и не настолько яркие.

На кухню врывается Аня, я впервые вижу её такой взволнованной и взъерошенной, словно она только очнулась после кошмара и не успела даже причесаться.

– Лена, ты брала образцы чёрного лишайника?

Подруга смотрит на неё удивлённо.

– Я их не трогала с вечера. Они пропали?

– Пропали? Да. А вместо них…

Аня кладёт на стол полиэтиленовый пакет с чем-то чёрным. Сначала я думаю, это растение, но присмотревшись, вижу всего только шерсть.

Виктор обводит присутствующих подозрительным взглядом, задерживаясь на Артёме.

– Похоже на чью-то неуместную глупую шутку.

– Артём, это твоих рук дело?! – поддерживает Виктора Аня.

Артём отстраняется, демонстрируя пустые ладони.

– Я здесь ни при чём!

– Ещё одна загадка, – хмыкает Сергей.

По очереди смотрим в микроскоп, пожимаем плечами. Мех чёрный, но внутри светится тонкая зеленоватая нить, будто в каждом волоске течёт слабый ток. Я не специалист по биологии, но даже дилетанту видно: ни один зверь не должен иметь такой структуры. Мысль о том, что вчерашний лишайник обратился в чёрную шерсть, звучит невероятно. Но иного объяснения не находим. И только Артём, словно пытаясь реабилитироваться, слабо предполагает:

– Может, это всегда была шерсть, иное нам только показалось?

Виктор переводит разговор на другую, насущную тему – обсуждение маршрута и отбора проб на завтрашний день; сегодня метель немного утихла, но он ждёт полной тишины. Всем сразу становится легче: разум победил, можно жить дальше. Только я сижу и ощущаю себя не просто чужим, а лишним в этом коллективе, как будто вся моя память – это дефект, случайно закодированный в геноме группы.

После завтрака ищу способ говорить с Леной отдельно. Она чувствует это, поджидает меня на лестнице. Спрашиваю вполголоса:

– Ты серьёзно тоже что-то видела?

Она кивает.

– Иногда кажется, ночью кто-то ходит по коридору. Но это может быть и навязчивая идея. – Она смотрит мимо меня, потом добавляет тише: – Только не говори больше об этом вслух. Если хочешь, записывай в блокнот, но не надо делиться. Иначе тебя перестанут слушать. Что и произошло с Аней. Потому что единственный способ сейчас сохранить рассудок – это закрыть уши.

Хочется возразить, что именно для этого и нужны коллеги – чтобы проверять границы реальности. Но понимаю: она права. Рациональный строй нашего коллектива строится на отрицании слабости, и любое проявление паники – личное поражение.

Возвращаюсь в свою комнату, смотрю в окно. На стекле отпечаток исчез, но кажется, что в каждом отсвете затаилась угроза. Вспоминаю лицо у окна: его глаза, круглые и пустые, как скважины в промёрзлой породе. Может быть, я и правда всё придумал. Но если так, почему страх не уходит, а только множится?

День проходит в абсолютной тишине: никто не поднимает тему ночных видений и преображения лишайника. Все действуют чётко по протоколу. Я фиксирую раз за разом: они не просто не верят, но категорически не допускают саму возможность существования чего-либо за пределом их парадигмы мировосприятия. Усталость, стресс, дефицит сна – любые причины хороши, лишь бы не задумываться, что где-то рядом с наукой живёт нечто, для чего у нас даже нет подходящей терминологии.

Вечером мы все вшестером сидим за длинным столом, смотрим сериал на ноутбуке, делаем вид, что нас ничто не тревожит. Виктор шутит про «ночных гостей» и «хозяина фермы», но шутки плоские, в них чувствуется неприятная попытка подавить смутное беспокойство.

Я глотаю приторно сладкий чай и думаю: если бы сегодня ночью снова увидел это лицо, то не испугался бы меньше. Потому что в этот раз знал бы: оно смотрит не только на меня, но на всех нас. Просто остальным пока не позволено его заметить.

В комнате становится жарко, от усталости слипаются глаза. Решаю лечь пораньше, но перед сном долго стою у окна, вглядываясь в клубящуюся темноту. В этот раз не вижу ничего, но уверен: если бы что-то пришло – оно смотрело бы молча, с той же детской настойчивостью, что и вчера. Засыпаю с ощущением, что круг всё сужается, пока за стеклом не остаётся ничего, кроме этого навязчивого взгляда.

***

Сплю плохо, а просыпаюсь с чувством, что ночь не закончилась, а всего лишь сменила маску. Остальные уже за завтраком. Виктор шутит, кто сегодня пойдёт на корм «местным демонам», остальные без энтузиазма смеются и, как всегда, игнорируют тему ночных страхов. Я не хочу быть частью этого спектакля, выхожу во двор сразу после первого глотка кофе.

В этот день я не иду в горы. Виктор не настаивает, понимающе кладёт руку на плечо:

– Отдохни, Миш, приведи голову в порядок. Это на тебя так действует высота.

Не спорю, хотя мы оба знаем, что это неправда, горы – мой второй дом, здесь мне даже думается легче, чем внизу.

Снаружи воздух другой – злой, но чистый, с примесью хвои и подгнившей органики. Снег трещит под ногами неожиданно громко; кажется, даже шаги передаются через почву куда-то вглубь, к тем далёким слоям, где хранятся настоящие кошмары. Я двигаюсь вдоль дома, автоматически проверяя засовы на окнах. Пару раз бросаю взгляд на сарай – тот самый, у которого ночью видел лицо. В этом холодном безлюдном затишье что-то не даёт мне покоя.

На южной стороне дома, где вплотную к забору подходят старые ели, замечаю неравномерность снега. Подхожу ближе, и сердце тут же ускоряет бег: по земле тянется цепочка уже знакомых чётких следов. Они маленькие, меньше детской ладони, но глубоко вдавленные. Осторожно провожу пальцем по следу: он почти не обсыпан свежим снегом, значит, недавний.

Следы тянутся в сторону леса, но, пройдя несколько метров, резко исчезают, как будто существо взлетело или растворилось в самом снегу.

Приседаю, осматриваю почву вокруг: здесь, у самых корней ели, пятно тёмной, засохшей крови и клочья рваного меха. На первый взгляд – останки горностая или небольшой куницы. И к этому месту из леса тянутся уже другие, подходящие небольшому зверьку следы.

Достаю телефон, чтобы сфотографировать находку, но в момент запуска камеры экран вдруг тускнеет, появляется рябь, потом всё зависает. Перезапускаю, но камера не реагирует – словно внутри фермы появилась зона, где не работают привычные законы техники. Я испытываю острое раздражение – не потому, что фото не получится, а потому, что в этом есть слишком много сходства с моими ночными страхами, которым никто не верит.

Пытаюсь запомнить каждый фрагмент: глубина следов, запах крови (сладковатый, как карамель, вперемешку с железом), цвет и структуру меха. Потом, чтобы не забыть, вырываю пару тёмных клочков и кладу в карман. Невольно провожу аналогию с шерстью, в которую обратился лишайник. Но нет, шерсть на снегу светлее и гораздо мягче.

Возвращаюсь к дому, обхожу его по периметру, отмечая каждую деталь, но больше ничего странного не нахожу. Только когда поднимаюсь на крыльцо, замечаю: на перилах свежая царапина, похожая на след, оставленный острым когтем. Я даже не уверен, что вчера вечером её не было.

Внутри всё по-прежнему: кто-то смеётся, кто-то спорит о маршруте, Лена печатает на планшете. Я врываюсь в комнату, не дожидаясь паузы:

– На южной стороне свежие следы, очень глубокие. Маленькие, но явно не от животного. Рядом – кровь и куски меха. Похоже, что-то напало на небольшого зверя, но само куда-то пропало.

Виктор даже не поднимает глаз:

– Это куница или соболь, их тут полно. И, кстати, в прошлом году здесь кого-то из собак волки разорвали. Не драматизируй.

Я раздражённо перебиваю:

– Вить, ты не понял, это следы… – запинаюсь, смотрю на Лену и Аню. Но потом решаю, что время недомолвок прошло. – Те самые, которые мы уже видели. Они обрываются внезапно, как будто… – Я снова теряю слова. – Ещё и камера отказалась работать, хотя телефон был заряжен!

Виктор смотрит на меня неодобрительно, Артём и Сергей следят за его реакцией.

Аня пожимает плечами.

– Мы тоже видели с Леной следы, подходящие под твоё описание. Но какая разница, кому они принадлежат? А что касается телефона – здесь зона магнитных аномалий, приборы часто глючат.

Поворачиваюсь к Лене – в её взгляде нет ни поддержки, ни сочувствия. Только усталость.

– Хочешь – покажи мне следы, – говорит она тихо. – Но если там действительно что-то странное, лучше никому больше не рассказывай.

Понимаю: внутри группы меня уже списали в категорию невротиков, и любое новое доказательство только закрепит за мной этот статус. Но оставить всё как есть невозможно. Беру Лену за руку, веду на южную сторону. Показываю следы, клочья меха, пятно крови.

– Так вы с Аней видели такие же?

Она кивает.

– Виктор просил тебе не говорить. Он… переживает за твоё здоровье.

***

Группа уходит, а я остаюсь «поправить здоровье». Мой день протекает в смутной тревоге. Беспрерывно думаю о следах. Чьи они? Почему исчезают сразу, будто следующее движение совершается в иной плоскости?

Перед ужином решаю снова проверить окна на кухне – там, где ночью видел лицо. Под стеклом нахожу новый еле заметный отпечаток: совсем маленький, но глубокий. Прикасаюсь к нему – он холодный, сухой, но после прикосновения остаётся ощущение жжения.

Вечером, когда все сидят за столом, больше не пытаюсь ничего объяснять. Просто слушаю, как Виктор уверенно комментирует каждую проблему «перебои с электричеством – старая проводка», «запах в подвале – гниение органики», «ночью кто-то шумел на крыше – бесспорно, куницы». Остальные кивают, уткнувшись в тарелки и телефоны. Им страшно отступать от годами вдалбливаемых в головы истин.

На этот раз не сижу у окна. Ложусь, чуть не прижимаясь лицом к стене, и жду, когда наступит тот самый момент, когда за стеклом не останется ничего, кроме взгляда.

***

Просыпаюсь в липкой, холодной пустоте, где память о сне смешалась с остатками ночного страха. На потолке – плавящиеся фигуры из теней и света, которые двигаются в такт моему дыханию. Первую минуту не ощущаю тела, только жжение за грудиной и зашкаливающий уровень тревоги. Внутри черепа что-то дребезжит, словно часть его костей рассыпалась в крошку. Каждое движение – как удар током по нервам.

Раньше после тяжёлых ночей я закрывал глаза и ждал, пока сознание само восстановит рациональную последовательность: кофе, душ, рабочий ритм, взгляд через линзы микроскопа. Но здесь, на ферме, эта программа дала сбой с первого же дня. Вместо схемы включился какой-то парадоксальный, животный инстинкт, и теперь я живу не в доме, а в коконе тревоги, в который меня всё туже пеленает чёрное человекообразное существо.

Уже два дня не выхожу на маршрут, но одиночество лишь усиливает мою паранойю. Мне без конца слышится необъяснимый скрежет, словно кто-то рыщет в округе, выискивая способ пролезть в дом. При мне все ведут себя тихо, ходят на цыпочках и боятся лишний раз вздохнуть. Не знаю, кем ощущаю себя в большей степени: фарфоровой куклой, какую можно разбить неосторожным прикосновением, или цепным псом, к которому лучше не приближаться.

Вытираю лицо влажной, горячей ладонью, подхожу к раме и, не задумываясь, начинаю проверять замки, крепления стёкол, даже подоконник на предмет мельчайших трещин. Окно холодное, на стекле наледь, но под пальцами чувствую, рама ходит ходуном, будто её нарочно ослабили. Кажется, если надавить сильнее, стекло выпадет целым блоком, как из шурфа. Прижимаю лоб к стеклу – от него тянет ядрёным озоном, как после сильной грозы.

Утренняя фаза никчёмна: никто из жильцов не появляется на кухне раньше десяти, и дом будто специально замедляет время, чтобы любой страх успел вызреть.

Спускаюсь, нахожу коробку с инструментами и тащу к себе в комнату. Беру саморезы, жестяные пластины, полоску плотной изоленты и начинаю укреплять раму.

Каждый щелчок отвёртки отдаётся в костях лёгкой дрожью. Представляю, как это выглядит со стороны: взрослый мужчина, уважаемый научный сотрудник в страхе заделывает окно, как в дешёвом фильме про зомби-апокалипсис. Но мне уже абсолютно наплевать на мнение окружающих: если завтра утром объявится это жуткое существо, я ему не дамся без боя.

Отхожу назад и смотрю на результат. Пластины перекошены, рама похожа на ребристую челюсть древнего хищника. В воздухе запах металла и изоленты; я вдыхаю его глубоко, словно он может мне придать сил для борьбы.

В доме кто-то грохочет, хлопает дверью, и по быстрой, нервной походке я узнаю Лену. Крадусь к лестнице и выглядываю: она стоит на балконе, сжала руками перила и смотрит на горы, будто ждёт их сигнала.

Вдруг за стеной слышится глухой стук. Замираю, вслушиваюсь: кто-то ходит по полу медленно, с расстановкой. Чьи это шаги? Не понимаю. Выжидаю минуту, открываю дверь и выглядываю в коридор. За стенкой никого, но меня не отпускает чувство, что здесь был человек. Или кто-то живой. Спускаюсь на первый этаж. В кухне мужчины о чём-то спорят, у всех лица мертвенно-серые, даже у Виктора. Лена по-прежнему на балконе.

Решаю пойти к ней. Открываю дверь – Лена не реагирует, только сильнее стискивает перила, так что костяшки белеют. Несколько секунд стоим молча, потом она вдруг говорит:

– Он здесь.

Я не сразу понимаю, о ком речь. Лена переводит взгляд на меня, и в этих глазах столько пустоты, что становится страшно.

– Ты видела?

Кивает.

– Ночью, когда возвращалась с чердака, он стоял в коридоре. Не двигался, только смотрел своими маленьким красными глазами прямо перед собой. Я прокралась мимо и только потом поняла, что в эти секунды перестала дышать.

– Как он выглядел?

– Нечто между человеком и зверем. Подробней не могу описать, я боялась даже взглянуть на него – понимала, он почувствует.

Она резко замолкает, смотрит на дальние пики, где солнце едва-едва начинает размывать тень. Мы стоим рядом, и я впервые за все дни ощущаю: холод не только снаружи, но и внутри тела, как будто и вправду что-то пробирается сквозь стены.

– Лена, давай отсюда уедем? Бросим всё, будем жить вместе. Оставим эти горы Чёрному троллю.

Она недоверчиво улыбается.

– Что-то ты сегодня откровенный. Обычно из тебя не вытянешь и двух слов.

– Страх заставляет быть смелым. И вообще, один раз ведь живём. Да и вдруг второго шанса не представятся. Горы, сама понимаешь… Так что я давно хотел сказать…

Она прижимает палец к моим губам.

– Не надо, Миш. Не будем смешивать личную жизнь и работу. Поговорим об этом, когда вернемся.

– Если вернёмся… – шепчу я, и гулкий удар сердца отдаётся эхом в ушах.

VI

На третий день моего затворничества от нашего слаженного коллективного механизма отваливается ещё одна деталь. Аня поднимает весь дом истерическим криком. Я прибегаю последним, чтобы узнать: она видела Чёрного тролля. Он сдёрнул с неё одеяло и уже занёс для удара обсидиановые когти, когда крик спугнул его, и он бежал.

Лена обнимает её, Виктор успокаивает: даже если Чёрный тролль существует, что уже не может быть правдой, он не способен проникнуть в запертый дом.

Но его слова не имеют эффекта, всеобщая паранойя только усиливается. Артём и Сергей предлагают свернуть проект и досрочно уехать в Дремополь.

Виктор на грани, экспрессивно жестикулирует, ругается, обвиняет всех в саботаже.

– Вы совсем рехнулись! – кричит он. – Кто-то ходит ночами, кто-то ворует провизию, окна теперь похожи на бойницы! Мы должны работать, а не играть в театр абсурда!

Все отмалчиваются. Я смотрю на Виктора и понимаю: он больше не верит ни во что – даже в собственную логику. Глаза у него остекленели, лоб блестит потом, а пальцы сжаты так, будто он готов сломать любую вещь, которая не вписывается в его реальность.

Не оправдываюсь, не спорю. Просто сажусь за стол, складываю руки и смотрю ему прямо в глаза.

– Ты не замечал, какой по утрам здесь тяжёлый воздух? – спрашиваю спокойно. – Он пытается задушить нас. От спёртого воздуха у меня болит голова. Но даже в горах я не чувствую себя лучше. Воздух стоит в груди и плотно обволакивает сердце, словно желает его остановить, упокоить мою тревогу, сделать так, чтобы я стал частью горы.

Виктор вскидывается:

– Хватит, Миша! Я понимаю: изоляция, стресс, самовнушение. Но если ты будешь дальше разносить эту заразу, мы не закончим работу!

Внезапно с чердака доносится резкий, неестественный скрип. Все замирают. Даже Виктор теряет контроль: на несколько секунд наступает глухая, убивающая тишина. Потом он берёт топор и идёт наверх, остальные по инерции следуют за ним. Аня всхлипывает, но не остаётся одна.

Я тоже поднимаюсь, но медленно. Мне кажется, что в любую секунду ступени могут провалиться, и тогда я навсегда останусь здесь, в этом доме, стану частью этой фермы, этих гор. На чердаке темно, пахнет мокрой шерстью и железом. В углу слышится прерывистое дыхание, как у мелкого зверька, попавшего в капкан.

Виктор включает фонарь. Луч выхватывает из темноты странное пятно на досках: оно похоже на смазанный отпечаток ладони с короткими неестественными фалангами. Никакая биология не объясняет такую форму.

Виктор отбрасывает топор, поворачивается ко всем:

– Это чья-то шутка. У нас есть добровольцы?

Все молчат. Лена выходит вперёд, берёт фонарь. Я замечаю: она специально не смотрит на Виктора, только на меня, давая понять – мы в одной связке.

После осмотра чердака Виктор заявляет, что дальше обсуждать нечего. Спускаемся, будто ничего не произошло, но уже никто не говорит о работе или о планах на завтра.

Остаток дня проходит в механическом ритме: Аня запирается в комнате, Сергей в тщетной попытке сбросить нервное напряжение идёт курить на балкон. Каждый занят только собой, но при этом ждёт, что в любой момент может случиться нечто важное, что всё объяснит.

Я провожу вечер в комнате, где недавно укрепил окно. Смотрю на улицу, на синеву над горами, и думаю: вот бы взять и уехать отсюда, бросить всё, вернуться в Дремополь и притвориться, что не выезжал. Но знаю: внутри меня уже слишком много этого страха, и даже если уеду – он поедет со мной, будет расти внутри, пока не убьёт быстрее раковой опухоли.

Лена стучится ко мне, предупреждает:

– Ночью он вернётся.

Я не уточняю, ответ очевиден.

– Запрёмся вместе? – спрашиваю. И тут же стыжусь этого предложения – звучит трусливо, совсем по-детски.

Но Лена не смеётся. Садится на край кровати, смотрит на окно с латками и говорит:

– Всё это – не про тролля, не про страх. Просто мы слишком привыкли к объяснениям, и когда они не срабатывают, у нас остаётся только ужас. А он делает вещи реальными.

Мы долго сидим в тишине, смотрим в окно. На стекле отбрасываются дикие, ломаные тени, возможно, от деревьев, но танец их хаотичен и не подчиняется ветру. Я храбрюсь, обнимаю Лену, чтобы передать ей немного уверенности. Но она слишком хорошо меня знает, чтобы не раскусить простейший обман: я хочу успокоить не только её, но и себя.

Знаю: завтра кто-то из группы не выдержит. Знаю, что эта ночь станет последней – или для меня, или для всех нас. Но в какой-то момент перестаю бояться. Просто жду, когда за стеклом появится знакомое лицо. И, может быть, на этот раз я даже улыбнусь ему. Его появление будет доказательством того, что я по-прежнему в рассудке.

***

На следующий день Виктор взывает к разуму учёных, убеждая группу возобновить работу. Метель стихла. Стоит тёплая, безветренная погода, но я отпускаю их с необъяснимой тревогой, словно чувствую молчаливое возмущение гор. Лена предлагает остаться со мной, но я возражаю – в коллективе ей будет спокойней.

Весь день бесцельно слоняюсь по окрестностям, не в силах усидеть на месте и сосредоточиться на работе. Ищу следы Чёрного тролля или того существа, которому они принадлежат. Строю предположения, одно нелепее другого, пока перед глазами не вырисовывается картина: деревенский мальчишка на широких лыжах вдавливает заготовку маленьких ног и заметает веником лыжню. Смеюсь в голос: это уже слишком.

Слышу рёв УАЗа ещё до того, как он показывается из-за поворота. Дверь открывается, и первым объявляется Виктор – лицо мрачное, движения резкие. Потом остальные: тишина, без обычных разговоров и смеха. Сергей прихрамывает, Артём поддерживает его под руку.

Не удивляюсь – моё предчувствие подтвердилось.

– Обвал, – коротко объясняет Артём, помогая Сергею подняться по ступенькам. – Ещё легко отделались.

Усаживаем Сергея на диван, Аня стягивает с него ботинок. Щиколотка уже распухла, кожа потемнела. Лена кладёт холодный компресс, бинтует.

Сергей вымученно усмехается сквозь зубы:

– Синяк будет знатный, но кость целая.

Виктор стоит у окна, задумчиво смотрит на горы. В его позе что-то непривычное. Неужели сомнение?

– Как это произошло? – спрашиваю.

Он поворачивается, и я вижу лицо – осунувшееся, заметно постаревшее всего за один день.

– Мы были на том же участке, что и вчера. Работали возле обнажения. Все делали осторожно, соблюдали технику безопасности. – Он проводит рукой по лицу. – Но скала... она просто начала осыпаться. Без видимой причины.

В комнате повисает тишина.

– Горная порода в этом районе, – начинает Артём, но голос звучит неуверенно. – Микротрещины, водная эрозия...

– Я знаю про микротрещины, – нетерпеливо отмахивается Виктор. – Тридцать лет работаю в горах. Это выглядело так... – Он смотрит на меня, подбирая слова. – Не хочу усиливать твою паранойю, Миш, но могло показаться, камни падали целенаправленно, будто метили в нас.

В изумлении поднимаю брови, – из уст моего рационального, скептического друга эти слова звучат научной крамолой.

– Хочешь сказать, на вас напали горы?

Виктор невесело усмехается.

– Хочу сказать, что завтра мы уезжаем.

– Но ведь мы не закончили, – слабо возражает Артём.

– Рана несерьёзная, – соглашается Сергей.

– План изменился, – голос Виктора не терпит возражений. Он снова смотрит на горы. – Вы знаете, я не суеверный человек. Но когда стоишь под обваливающейся скалой, начинаешь думать иначе. Горы хотят, чтобы мы ушли.

Я должен чувствовать облегчение: они наконец верят мне и больше не считают параноиком, во всяком случае готовы разделить эту паранойю со мной. Мы снова команда. Но вместо облегчения накатывает волна ледяного страха. Слишком поздно. Горы предупреждали, но мы упустили свой шанс. Уезжать нужно было немедленно, нам не позволят спокойно дождаться утра.

Вечер складывается неудачно с самого начала. Мы жмёмся вокруг стола, заливая неловкость остатками самогона. За окном ложится глубокая мгла, полная холодных, никому не принадлежащих звуков, но внутри ещё теплится иллюзия человеческой сплочённости – пока Аня не отбрасывает свой телефон на стол и объявляет, что больше не выдержит ни минуты без свежего воздуха.

Виктор вдруг говорит:

– Не ходи одна.

Лена вызывается её сопроводить. Я смотрю на Виктора с удивлением. Он перехватывает мой взгляд.

– Я не смешиваю геологию с мифологией. В темноте можно споткнуться и упасть. Простая осторожность.

Он отворачивается, прячет лицо. Никогда не видел его таким растерянным.

Сергей дремлет прямо за столом, закрыв лицо ладонями, Артём неспешно собирает пустые чашки, будто желая растянуть этот вечер до утра.

Я остаюсь у окна наверху. В спальнях пусто, вся жизнь концентрируется в жёлтом прямоугольнике света, в затхлом дыхании кухни.

Проходит пятнадцать минут. Почти убеждаю себя, что тревога – это просто комбинация недосыпа и лишнего алкоголя, когда за окном едва слышно хлопает калитка. Приникаю к стеклу: фонарь у ворот не горит, но я различаю две женские фигуры – они идут к лесу, а не вдоль дороги, как обещали. Аня смеётся и что-то говорит Лене, та напряжённо держит руки в карманах.

Ощущаю себя лишённым возможности влиять на происходящее. Мне остаётся только отстранённо наблюдать, как они исчезают в ночи.

Вглядываюсь в сад, в тёмный провал между сараем и амбаром. Там, на границе лунного света и тьмы, иногда мерещится движение – вспышка низкой тени, глухой удар по земле, силуэт, перескакивающий между кустами. Закрываю глаза и считаю до десяти. Но когда открываю – мрак остаётся прежним.

Иду на кухню, наливаю себе воды. Пытаюсь унять дрожь в руках. Я – мужчина с учёной степенью, в конце концов, взрослый человек. В моём разуме нет места для иррациональных страхов. Но каждый раз, когда скрипит половица на веранде, я резко хватаю воздух. То, что случится, уже не в моей власти. Всё, что я могу сделать – ждать. И смотреть в окно. Но кого я ожидаю увидеть?

***

Минуты тянутся, будто вязкий мёд, а я всё смотрю – не мигая, пока глаза не режет сухость. Снаружи разливается абсолютная тьма, словно мы одни во всём мире, есть только дом, последний островок человеческого света на краю ночи.

Различаю слабые силуэты на фоне чёрной земли: две девушки идут по тропинке, что тянется вдоль забора, минуя сад и амбар. Лена немного отстаёт, нервно оглядывается через плечо, её движения лишены раскованности. Аня спешит впереди – яркий платок стал единственной мишенью на фоне мерцающей мглы.

Закрываю глаза, считаю до двадцати, потом снова смотрю в окно. И вдруг понимаю, что на тропинке, в стороне от Лены и Ани, есть кто-то ещё.

Сначала – едва различимое пятно между кустами. Потом оно начинает двигаться – не по-человечески, не по линии, а рывками, пролетая короткие отрезки пространства и замирая, снова растворяясь в тени. Я прижимаюсь к стеклу, забывая дышать.

Аня первая замечает приближение. Она поворачивается к Лене, что-то кричит – слова не долетают, но жесты становятся паническими. Из темноты выпрыгивает чёрная фигура. Она меньше взрослого человека, но массивнее – будто собрана из мышц и сухожилий, плотная, с тяжёлыми короткими руками. Её движения молниеносные, хищные. Фигура сбивает Аню и нависает над ней.

Истошный крик разрывает не только ночной воздух, но и всё пространство между мной и реальностью. Он впивается в кости, отзывается в желудке острой болью. Аня исчезает под чёрным телом существа.

Лена, замершая на мгновение, приходит в движение. Она несётся обратно к дому, волоча за собой подхваченную в отчаянии ветку. Я бегу к входной двери, крича на ходу:

– Он здесь!

Не уточняю, все и так понимают.

Виктор и Артём вываливаются в коридор, спотыкаясь друг о друга. Распахиваю дверь: к нам уже несётся Лена, волосы растрёпаны, лицо покрыто ледяным потом. За её спиной, там, на обочине света, не видно ни Ани, ни чудовища. Только тихий стон, сливающийся с ветром, и пустота, в которой до сих пор дрожит страшный, распятый крик.

Втягиваю Лену внутрь, она отшатывается, кричит, что нельзя стоять у дверей, что Чёрный тролль придёт за нами. Пытаюсь обнять её, но она в истерике вырывается, теряет равновесие и падает. Виктор закрывает дверь, задвигает засов и хрипит:

– Ты что, с ума сошла? Что случилось?

Лена не может ответить: судороги сотрясают её плечи, пальцы цепляются за доски пола, будто она хочет их выдрать. Артём отходит к стене, белеет, как полотно. Сергей, едва проснувшись, вползает в коридор с таким лицом, будто попал в чужую, изуродованную реальность.

Я снова кричу:

– Аню убил Чёрный тролль! Я видел своими глазами!

Виктор смотрит на меня, будто надеясь, что я вдруг расхохочусь и объявлю это глупой шуткой. Но я серьёзен, и моя мрачная уверенность передаётся всем.

***

Следующие минуты размыты, будто прожиты в чужом теле. Я бегаю из комнаты в комнату, собирая всё, чем можно подпереть двери: стулья, доски, даже полку с инструментами из мастерской. Виктор командует, раздаёт приказы, но голос его пуст, и видно, что он действует только по инерции, как заведённая игрушка.

Лена сидит у стены, обхватив колени, и смотрит на нас остекленевшими глазами. Она уже не кричит, не спорит – внутри неё что-то отключилось, оставив одну только чуткость к каждому звуку снаружи. Я хочу подойти, утешить, но не знаю, что сказать. Все слова сейчас – просто мусор, выброшенный на поверхность ледяного страха.

В прихожей собираемся впятером: я, Виктор, Сергей, Артём и Лена. Я слышу, как по стенам ползёт ветер, как в подвале гудит старая труба.

Виктор трясёт меня за плечо:

– Мой телефон не работает. Позвони в полицию…

Я обречённо качаю головой.

– Слишком поздно.

Он злится на моё бездействие, кричит:

– Что с тобой? Соберись!

– Какая-то аномалия, – отмечает Сергей. – У меня телефон даже не включается.

Остальные с изумлением убеждаются в его словах.

– Магнитная буря, – неуверенно высказывается Артём.

В кухне я беру со стола телефон, который перед уходом оставила Аня. Он работает. Но когда оказывается в моих руках, вдруг начинает вибрировать и нагревается, совсем как тот загадочный чёрный камень. А потом гаснет и уже не включается.

– Телефон Ани тоже не работает, – сообщаю я, возвращаясь к группе. Ничего не добавляю.

Сергей и Артём молча заколачивают двери длинными гвоздями. Пусть мы и сами теперь не можем выбраться, главное – дожить до утра. На лице Артёма холодный, животный страх, который он даже не пытается скрыть.

Я знаю: всё бесполезно. Это жалкая игра в оборону против того, кто рушит логику одним существованием.

– Ты уверен, что тролль нас преследует? – Виктор смотрит в щёлку между досками, и в его голосе впервые звучит мольба.

Где-то за стеной слышится глухой удар – будто тяжёлый мешок упал на крыльцо. Лена вздрагивает. Я инстинктивно бросаюсь к ней и прикрываю своим телом, хотя понимаю, что никакой пользы в этом нет.

Все замирают. Даже дыхание кажется преступлением. Тишина длится несколько долгих секунд, затем снова удар, чуть громче и ближе к двери. Я вижу, как в глазах Виктора ломается последняя линия защиты: он больше не верит в спасение, не верит даже в возможность объяснения.

Лена вдруг говорит совершенно внятно, почти спокойно:

– Он ждёт, когда мы выйдем.

– Тогда мы не выйдем, – обещает Виктор. – И тоже будем ждать, когда он уберётся в горы или туда, откуда вылез.

Мы ждём уже долго. Хочется расслабиться и присесть, но мы для этого слишком напряжены. Мы стоим и слушаем, как кто-то неторопливо обходит дом по кругу, выискивая в нашей крепости слабые места. На каждом витке шаги становятся всё тише – и всё ближе одновременно, будто сворачивается спираль. Каждый погружён в свои мысли, но всё об одном. Даже ветер за окном утихает, уступая место тому, что грядёт.

VII

Когда напряжение достигает пика, раздаётся мощный удар. Дверь раскалывается с такой силой, что тяжёлая дубовая створка летит через всю прихожую, разбивая зеркальную панель у лестницы. В проёме стоит нечто маленькое, но невообразимо плотное, похожее на гору, спрессованную в детское тело. Кожа существа темнее ночи поглощает свет, глаза горят красным, в их отблеске абсолютная ярость, чуждая разумному созданию.

Мои мысли на долю секунды расслаиваются: этого не может быть, никакая биология не допускает такого существования, никакая физика не объяснит этот взгляд. Но времени на объяснения нет.

Виктор реагирует первым. Он бросается вперёд с молотком, будто Чёрный тролль – это всего лишь базальт, который нужно расколоть. Раздаётся громкий стук, металл высекает искры, как если бы тролль и в самом деле состоял из камня.

Чудовище хватает Виктора за грудки, и я слышу отвратительный хруст костей, словно трещат в костре сухие поленья. Их силы несопоставимы, и выбраться из его захвата Виктору так же сложно, как из стальных клещей. Он даже не успевает закричать: рот раскрыт, но голос вязнет в шоке. Тролль сжимает его, потом резко швыряет. Виктор сползает по стене, как тряпичная кукла, в его расширенных глазах удивление и боль.

Остальные бегут вглубь дома. Хромая, Сергей спотыкается, пытается забиться под лавку. Чудовище хватает его за ногу и тянет наружу – к тёмному, зияющему проёму входной двери. Сергей цепляется за косяк, кричит. Но тролль легко вытягивает его из дома, как провинившегося котёнка, уцепившегося когтями за испачканный ковёр. В следующее мгновение крик обрывается.

Я чувствую, как меня накрывает паника. Хватаю Лену за руку и тащу вверх по лестнице, в надежде выиграть хоть пару секунд. Она послушно бежит рядом –лицо лишено выражения, глаза остекленели. Мне кажется, она даже не осознаёт происходящего, или, наоборот, осознаёт слишком хорошо.

На лестнице оборачиваюсь. Тролль ломает мебель, просто на неё опираясь, он оставляет цепочку следов, проминая ногами деревянный пол. У лестницы он замирает, и у меня вспыхивает робкая надежда: что, если тролль не сможет подняться, потому что слишком тяжёл?

Слышу грохот на кухне и понимаю, что тролль выбрал Артёма. Недолгое сражение, отчаянный крик. Артём зовёт меня по имени, плачет. Его голос переходит в сдавленный хрип. Я не могу этого слышать.

Захлопываю за собой дверь спальни, запираю на щеколду, но понимаю: это смешно, это просто ритуал. Лена садится на кровать, дрожит мелкой дрожью, хотя в комнате жарко. Прижимаюсь к двери, слышу, как тролль шагает по коридору. Иногда останавливается, словно что-то рассматривает, и против воли передо мной абсурдная картина, как Чёрный тролль смотрит в микроскоп, изучая геологические образцы. Думаю, его привели к нам камни, вернее, тот самый проклятый чёрный осколок, который мне стоило выбросить в первый же день.

Деревянная лестница стонет под его ногами, но выдерживает. Когда тролль подходит к двери, я поднимаю топор. Понимаю – нелепо, Виктор не сумел нанести вреда троллю даже молотком. Но не хочу умирать не сопротивляясь.

Дверь с грохотом взрывается щепками, и впервые вижу существо вблизи. У него не лицо, но маска безлунной ночи, рта нет, только расширяющиеся красные точки вместо глаз. Его кожа гладкая, как отполированный камень. Тролль не издаёт ни звука, но давит присутствием, он не двигается, но я чувствую исходящую от него вибрацию.

Ударяю его топором: раз, другой, третий, с каждым ударом высекая из тролля новые россыпи искр. Тролль смотрит на меня удивлённо, словно пытаясь понять, что это я такое делаю. Не чувствую страха – только признание своей ничтожности. Секунда, и тролль просовывает свою детскую ладонь мне в грудь. Можно подумать, он намерен заменить севшую батарейку любимой игрушке. Но вместо литиевой батарейки в моей груди старое изношенное сердце. Последний стук и безумная мысль: «А вдруг он меня починит?».

***

Горы зовут. Они всегда звали, ибо с рождения я был их частью, которую человеческая любознательность однажды вырвала из земли. Это они меня создали, они дали мне имя.

Я медленно обхожу дом по периметру, как терпеливая речная вода обходит неуязвимый валун. Нахожу трещины в защите. Окна – закрыты, дверь – укреплена. Но все эти барьеры недолговечны и тленны, тогда как во мне сила, накопленная за миллионы лет пребывания в недрах земли. Во мне сила рождения и сила отбирать дарованную жизнь.

Внутри тепло. Свет. Запах живого. Пять сердец бьются в разном ритме. Страх меняет их частоту, делая музыку немелодичной. Но я люблю гармонию. Они должны звучать в унисон или замолкнуть навеки.

Дверь – это просто дерево. Она помнит, что когда-то была частью леса, частью горы. Она уступает под моим напором, она подчиняется мне. Дверь снова становится деревом. Всё возвращается в недра – всегда возвращается.

Первый человек – большой, с железом в руках. Он защитник стаи, загораживает собой остальных. Великое благородство в тленном теле. Железо гудит, тяжело врезается в меня, высекая искры. Оно может мне навредить. Но руки человека для этого слишком слабые, гораздо слабее железа, которым пытаются управлять. Я предупреждал, чтобы он не мешал мне спать своим назойливым стуком. Теперь он уснёт первым, как часть этих гор.

Второй падает сам, как подрубленная сосна, и, словно корнями, цепляется руками за стены. Но дом его уже не укроет. Я заканчиваю то, что начали горы.

Третий пытается ранить меня ножом, а когда я ломаю ему руку, просит пощады. Но камень не знает жалости. Лавина не останавливается перед цветком. Я тянусь к нему, но вдруг замираю: он называет моё имя. Однако моё промедление длится не больше мгновения. Я вспоминаю, что не имею имени – все имена придумал человек.

Лестница дрожит от моей тяжёлой поступи, но я приказываю ей держать. Чтобы вернуть тишину, мне остаётся усыпить ещё двоих.

Мужчина бросается на меня с топором, рубит отчаянно, словно не узнает и видит впервые. Его сердце трепещет, как у синицы. Его нужно остановить – в горах не спешат.

Женщина не боится. Смотрит на меня, на распластанное у моих ног тело. Тяжело вздыхает.

– Почему?

Не понимаю, что она хочет спросить. Почему я существую? Почему убиваю? Но вопрос лишён смысла. У меня нет рта, чтобы ответить, потому что горы зовут, но не отзываются.

Она опускает руки, поворачивая их открытыми ладонями ко мне.

– Тогда хотя бы убей меня быстро. Не хочу страдать.

Мне чуждо милосердие, но также незнакома жестокость – всё это животные понятия. Я – сердце горы, скатившийся с обвалом камень. Убиваю её мгновенно – ударом ладони по голове. Из всех людей в группе она остаётся единственной чистой и незапятнанной. Но это случайность, и не важно, что, приближаясь к ней, я наступаю на ладонь мужчины; его сухожилия натягиваются, а пальцы словно пытаются меня удержать. Или передать его последнее желание.

***

Я помню свой последний вздох, как трещину, расползающуюся по стеклу: пытаешься удержать целостность, но знаешь – нет шанса. Рёбра без боя сдаются, разламываются, и кровь наполняет собой комнату. Сознание выстреливает наружу, как осколок, но не теряет себя – наоборот, впервые за много лет понимаю: вот где я настоящий.

Падаю на пол ничком, смотрю снизу вверх, из-под собственного тела – будто перехожу из одной фазы бытия в другую. За мгновение до темноты вижу: всё не так, как представляется человеку. Видимость уходит, остаётся обоняние, текстура, химическая сигнатура страха, боли, даже храбрости. Ощущаю запах собственной смерти, и он напоминает едкий ацетон, смешанный с горечью угля.

Чувствую тепло и вибрацию; меня пытаются завести, как поломанный механизм. Понимаю: вот она, та самая точка бифуркации, где можно выбрать – стать зверем окончательно или попытаться быть человеком. В прошлый раз у меня не получилось. Никогда не получалось.

Всё внутри спорит, ломается: одна часть тянет к охоте, к крови, к абсолютному растворению в роли тролля. Другая – к отчаянной попытке вспомнить, кем ты был до того как впервые раскрыл пасть. Вижу сцены предыдущих убийств, чувствую их всеми нервами. И вдруг меня накрывает: это был я.

Открываю глаза. Лена лежит на постели. На ней нет ни царапины, и можно подумать, она мирно спит. Но я не забыл – ещё нет. Протягиваю руку, чтобы коснуться её щеки, но останавливаюсь в сантиметре. Не имею права. Глотаю слезы, крепко зажмуриваюсь и сжимаю кулаки в бессильной ярости. Ругаю себя отборной бранью. Нужно было уезжать. Не знал – чувствовал, что всё закончится ужасно. Падаю на колени, а из горла вырывается звук – не рык, не вопль, но сдавленное, бессильное клокотание.

Стою на коленях, пока меня не покидают последние чувства. И вдруг вздрагиваю, понимая, что уснул. Смотрю на Лену опустевшим взглядом, гораздо дольше смотрю на топор. Только затем обращаю внимание на себя.

Снимаю рубашку – на груди не осталось даже шрама, а когда прикладываю руку, слышу размеренный гулкий стук. Сердце бьётся спокойно и неторопливо, теперь ему некуда спешить. А вот моя правая кисть раздроблена, и я ещё не скоро смогу пользоваться рукой. Но чувство боли запаздывает, ведь я ещё не до конца человек.

Мои руки то черны, как смола, то вновь становятся светлыми. Подношу ладони к лицу и не узнаю: кожа меняет структуру прямо на глазах. Вижу в отражении оконного стекла: лицо то вытягивается, то сжимается. Чьё это лицо? Память рвётся на куски. Вспоминаю себя в лаборатории, на кухне, в горах, потом вдруг в чужом теле, с чужим сознанием. Но там тоже был я.

Не понимаю, но пробую с этим смириться. Не выходит. Внутри только крик, который нельзя ни высказать, ни заглушить. Я оседаю, сжимая голову руками. Всё вокруг теряет смысл: ни кровь, ни страх, ни даже горы больше не важны. Есть только разлом, только бездонная зияющая пустота, в которой оба «я» наконец понимают, что никогда не смогут ужиться. Или смогут – но только до следующей экспедиции.

Встаю медленно, с трудом. Не смотрю на Лену. Хочу робко шепнуть «прости», но одергиваюсь. Я не смею об этом просить, и простить меня невозможно.

Волочусь по молчаливому дому, где не осталось никого живого. Возле тела Артёма задерживаюсь – перед смертью он звал меня на помощь, он мне доверял. Я всех предал: Аню, Сергея, Лену… Виктора, с которым был знаком много лет. Что бы ты сказал, старый друг, узнай моё истинное нутро?..

В комнатах удушливая тишина, даже деревянные половицы больше не скрипят, и не грохочет вода в старых трубах. Вспоминаю слова, которые однажды написал в блокноте: «Всё живое – просто краткий сбой в системе». Теперь я знаю, что сбой – это я.

В гостиной задерживаюсь. Сажусь в кресло, провожу рукой по подлокотнику, ощущая его шероховатость. Кожа на ладони – плотная, как обсидиан, под ней ничего не чувствуется, кроме странного холода, словно кресло состоит не из дерева – изо льда.

Сижу долго. Слышу, как трещат деревянные перекрытия, как за пределами окон оживает хрусткий снег. С остатком ночи истекают мои воспоминания – та их часть, о которой мне нужно забыть.

***

Сквозь окно на меня падает первый солнечный луч, и я вздрагиваю. Вскакиваю и лихорадочно пытаюсь вспомнить, что произошло. Тщетно. Моё последнее воспоминание – грохот, и входная дверь разлетается в щепки. Чёрный тролль? Сомневаюсь. Скорее всего, дверь взорвали – ни одно существо не могло нанести такой сокрушительный удар. Наверное, тогда же я повредил руку и потерял сознание. Но как оказался в кресле? Кто меня отнёс?

Кричу, зову коллег, в панике бегаю по дому. Но нахожу только неподвижные тела. Какое-то время сижу на полу, пытаясь отдышаться и не понимая, что делать. Группой всегда руководил Виктор, теперь его нет. Он лежит у стены в коридоре с переломанным телом, и благословляю свою слабость, избавившую меня от необходимости быть свидетелем того, что с ним произошло.

В очередной раз поднимаюсь к Лене. Не могу принять её смерть, пытаюсь привести в чувства. Она выглядит такой живой! Так почему же она мертва? Но ледяной холод уже сковал её тело, эти глаза больше не откроются, а уши не услышат то, что я не успел сказать. Хочу заплакать в отчаянии, но слёз нет, только опустошение, словно от меня осталась лишь оболочка самого себя.

Боль возвращает в чувство: нужно обработать рану, перевязать. Процесс окончательно меня пробуждает. Вытираю со лба проступивший пот, выхожу на крыльцо, стараясь не смотреть на Виктора и Сергея.

За порогом жутко светло. Делаю пару шагов, трясусь всем телом. Ткань рубашки сразу пропитывается холодом, кожа покрывается мурашками, но это приятнее, чем оставаться в доме с трупами. Смотрю на дом, на тёмные окна, и мне кажется, из окна моей спальни кто-то смотрит на меня в ответ: маленький, чёрный, его лица не видно. Вздрагиваю, но через мгновение мираж пропадает. Хочется уехать как можно скорей.

Щупаю карманы, нахожу телефон. Экран мёрзлый, едва реагирует на прикосновения, но через пару попыток мне удаётся набрать «112».

***

Проходит время, и моя жизнь становится пластичной, как глина, оставленная под летним дождём. Уезжаю из города, потом возвращаюсь и снова уезжаю. Всё это кажется не жизнью, а какой-то вялотекущей рутиной, из которой давно ушли последние смыслы. Работаю: перебираю образцы, фиксирую параметры, заполняю таблицы.

Однажды, почти случайно, меня снова отправляют на выезд. Командировка банальна: снять срезы почвы, проверить разломы, забрать породу для анализа. Даже не спрашиваю, куда – только получаю маршрут и список задач. Лишь позже, уже на полпути к месту, понимаю, что координаты ведут в ту самую зону, к тем загадочным тёмным горам, которые когда-то давно забрали моих товарищей.

Мне тяжело вспоминать о тех печальных событиях. Но я не протестую – даже принимаю выезд за благо. Горы пощадили меня тогда, и, быть может, они помогут мне разобраться в себе и поведают, что произошло на ферме в тот раз.

С утра в поле встаёт сырой туман: плотный, будто в него добавили мела и капель древесного клея. Выхожу из машины, беру чемоданчик с инструментами, иду к точке отбора. Земля под ногами скользкая, порода сыплется. Не чувствую холода, только удивляюсь, что тело всё ещё может ходить.

Привычно собираю образцы по инструкции: скрёбок, пакет, этикетка. Повторяю одну и ту же процедуру двадцать раз, пока пальцы не начинают дрожать от усталости. Иногда бросаю взгляд на горы: они всё ещё на месте, даже в этом мареве легко угадываются их очертания. Вершины закрывают облака, но когда ветер разрывает их, я вижу острые заснеженные пики, похоже на копейные наконечники. Я не хочу на них смотреть – но не могу себя остановить.

Иногда слышу, как где-то по склону летит камень – не по законам физики, а как-то с подвывертом, с хрустом, будто это не минерал, а чья-то кость. Заношу это в блокнот: «Верхняя часть массива крайне нестабильна, вероятен сход крупных валунов». Но в глубине чувствую: это не про камни, это про меня самого. Всё внутри – на грани обрушения.

Сажусь на валун, проверяю телефон – связи нет. Неудивительно. Здесь зона белого шума, где перестаёт работать даже новейшая техника. Смотрю на небо: в облаках странные проблески, будто кто-то поджигает вату спичкой. Вдыхаю воздух и чувствую в нём привкус крови, хотя рядом нет ни животных, ни людей. Сижу и слушаю, как меня окликает ветер – сначала тихо, потом всё громче, будто радуется, что я вернулся. Снова и снова смотрю на горы, пока не перестаю воспринимать тело – кажется, оно растворяется в этом мареве, в сыром ветре, в звуках обваливающейся породы. Всё, что остаётся – это внутренний зов, который не стихает ни на секунду.

Встаю, иду в сторону склона. Не думаю, не анализирую – просто иду вверх, по едва заметной тропе, усыпанной крошками слюдяной пыли.

Порода под ногами становится более хрупкой, а ветер – сильнее. Иногда мне кажется, что кто-то идёт за мной следом, но я не оборачиваюсь, знаю: там никого нет.

Наверху останавливаюсь. Здесь другой воздух, другая температура, другой свет. Смотрю вниз: отсюда весь мир кажется гладким, как поверхность воды. Снизу долетают голоса, но это не люди – просто эхо, которое застряло между слоями времени.

Стою и жду, когда стемнеет. Мне почему-то кажется, что после заката я вспомню что-то важное, о чём когда-то забыл. Делаю долгий вдох и сажусь на выступающий голый камень на самом краю. Туман закручивается, и с каждой минутой я чувствую себя всё легче. Где-то внутри головы шевелится мысль: «Вы меня звали, и вот я вернулся. Здесь моё место».