Черный тетракампион: Смерть

1. Психопомпы

1.

Однажды некий умник сказал, что путешествия — это удел людей с черно-белыми фантазиями. Сновидениями, если угодно. Якобы обладатель пригласительного на карнавал витражных грез защищен от тоски по дальним берегам — от всех мест, в которых не бывал или которыми так и не насытился. Отсюда следовал вывод — довольно обидный, надо отметить, — о том, что личность, мечтающая о путешествиях или напропалую предающаяся туристическому блуду, всего лишь компенсирует собственную умственную блеклость. Иными словами, бежит от неспособности увидеть яркий, густой и насыщенный сон.

Над этой проблемой — цветных и черно-белых сновидений, равно как и над возможностью спать, чтобы их видеть, — ломал голову Клеон Войлок, тридцатипятилетний врач-реаниматолог.

Его веки были сомкнуты, и многие почувствовали бы себя куда увереннее, если бы эти самые веки больше никогда не размыкались. Дело в том, что глаза Клеона имели ту необъяснимую серо-зеленую глубину, какую обычно наблюдает человек перед тем, как потерять сознание. А кому охота слоняться у бездны, поигрывая в руке рассудком, точно монеткой, заготовленной для броска?

Сейчас голова Клеона, занятая столь нетипичным для врача-реаниматолога вопросом, повисла в дремотном оцепенении на ремне безопасности.

«Да, яркий и насыщенный сон. Наваристый, как бульон. С комочками облегчения или бесконечного падения голышом. Набитый волокнами приключений и смерти, — думал Клеон. — Да, я бы не отказался похлебать это хрючево. Занырнул бы в него по самую макушку. Даже череп превратил бы в поварешку. В снах же всё возможно, верно?»

Конечности Клеона чуть подрагивали, отчего он напоминал спящую собаку, которой снился улепетывавший енот — и добыча, несмотря на толстые ляжки, ускользала прямо из-под носа. Сквозь стиснутые веки назойливо пробивались огни светофора. Зеленый, желтый, обжигающий красный — и обратно. Шум движка растягивал сознание и пытался свить из него канат, по которому, казалось, так легко соскользнуть в колодец сновидения.

Однако сон не шел, и Клеон продолжал размышлять, буквально кожей ощущая на себя взгляды. Испуганный — Купера. Чуть встревоженный — Юли. И откровенно враждебный — Хрома. Все они не сводили с него глаз, ожидая События, что вот-вот обрушится на всеобщее здравомыслие и попытается выкрутить его, будто рубаху после стирки.

Их «реанимобиль» двадцать минут назад как отъехал от станции «скорой помощи» Пушкинской больницы имени профессора Розанова В. Н. и уже посетил «больного», после чего сосредоточился на возвращении. Полученный вызов был ложным.

Кто-то — предположительно, подросток — сообщил об открытой ране, полученной в результате контакта с «острой, анатомически достоверной штуковиной». Что за штуковина и какая часть тела пострадала — звонивший не уточнил, сославшись на незнание «штуковин» в целом и воспитание. Уже тогда можно было смекнуть, что звонок — всего лишь розыгрыш. Эту же догадку подтвердила «пострадавшая» — средних лет женщина, преподававшая в одной из Пушкинских школ основы информационно-коммуникационных технологий.

В итоге «реанимобиль» класса «С», представлявший собой настоящую передвижную больницу на базе Mercedes Sprinter, способную помочь даже победителю конкурса жонглирования бензопилами, отбыл. Обычное дело для начала октября: когда учащиеся, озлобленные приходом ранних сумерек и призраков потраченного впустую времени, отмечают собственное взросление и сложности обучения вот такими выходками.

«Дождь снаружи едва различим. Стучит себе потихоньку, будто сон, улегшийся в полдень среди тарелок. — Голова Клеона мотнулась, следуя за траекторией "реанимобиля". — Возможно, в этот раз ничего и не будет. Как знать. Не может же это продолжаться вечно, правильно? Вечного вообще ничего нет… кроме лунного фонарика, засевшего у меня в мозгах. Что там еще придумал тот парень, который ненавидел всех, кому снятся черно-белые сны?»

Память Клеона воссоздала кабинет, залитый приглушенным, доверительным светом. Под таким обычно ласкают женщину — или пишут книгу. За письменным столом, привалившись грудью к столешнице и опрокинув головой кружку с высохшим пакетиком чая, обмяк мертвый литератор. Серый пуловер с горловиной, растянутые домашние штаны, спутанный пушок на почти облысевшей голове, приоткрытый рот и сонный, непроницаемый взгляд — вот полный набор того, кто не планировал покидать этот мир.

Как правило, только что умерший предается тоске по живым или испытывает облегчение. Как минимум глазеет на себя с открытым ртом. Это и впрямь чуть ли не единственная возможность по-настоящему взглянуть на себя со стороны. Но сочинитель первым делом посмеялся над людьми с черно-белыми сновидениями. Он посчитал, что только человек с цветной грезой в кармане бывает в поистине интересных местах — тех, что не может предложить реальность. И спроецировал эти мысли настолько четко, что Клеон невольно поймал их, будто брошенный мяч.

Возможно, тот парень всего лишь пожалел себя, оправдывая таким образом жизнь домоседа — или финансовые кандалы, приковавшие его к одному месту. Клеон как-то не догадался уточнить.

— И долго он будет притворяться? — наконец спросил Хром. Его впалые щеки, казалось, еще глубже ушли в лицо.

Юля внимательно посмотрела на санитара. Они сидели в салоне «реанимобиля», в отличие от того же Клеона, разместившегося спереди. Наконец пришла к выводу, что из всех новичков этот, пожалуй, похуже остальных. Уж кому как не ей судить об этом, второму бессменному члену бригады?

— Ты его разбудишь, — заметила она с укором. — А что может быть хуже невыспавшегося медика, а, Хром?

— Только медик, который притворяется, будто спит, — огрызнулся Хром. — Да и не дрыхнет он! Ты что, сама не видишь?

— Иногда секунда покоя — это минута чужой жизни. И я, знаешь ли, в последнее время вижу совсем другое. Уж явно не то, как мои коллеги пытаются отдохнуть — или только делают вид, выражаясь твоим языком.

— Да? И что же ты видишь?

— Скажу — и сам забудешь про сон.

Купер, он же Куприян Сазонов, второй новичок их бригады, молодой фельдшер-водитель, несколько раз приподнялся на своем месте, точно пытаясь разглядеть яму на дороге. Как и Хром, он под завязку был набит байками о зловещем враче-реаниматологе.

— А это… — неуверенно начал он. — Ну… Так ему лучше спать или бодрствовать? Могу посигналить. Или… или, ну, «кричалку» врубить. Только скажите.

Расплывшись в язвительной улыбке, Хром заглянул к Куперу и Клеону. Облокотился на плечики их сидений. Со скучающим видом вгляделся в тонкую полосу заката, нанизавшую темные силуэты зданий на рубиновую нить.

— Куп, а тебе, я смотрю, так и не терпится разбудить трудяжку, да? Или ты и впрямь считаешь, будто этот кретин имеет какое-то отношение к птицам?

Птицы были одной из самых известных страшилок о Клеоне. И в целом птичьи присказки звучали вполне безобидно. Почти что по-детски. «Будешь плохо себя вести — и Клеон Войлок призовет птиц». «Будешь небрежен — и птицы выклюют тебе глаза». «Будешь весел — и птицы растянут тебе рот». «Клеон Войлок и сам птица — голодная и злая».

Как бы то ни было, «реанимобиль» с Клеоном на борту систематически подвергался атакам пернатых. Последнее дежурство вообще закончилось тем, что голубь пробил ветровое стекло и, уже изломанный и окровавленный, чуть не вышиб дух из Сызганцева, предыдущего санитара. Собственно, поэтому Хром и попал в «машину — три-два-ноль».

Некоторое время Купер с вытаращенными глазами усердно размышлял. А ну как за оскорбление Клеона птицы вообще взбеленятся? Голуби, например, способны развивать скорость до ста пятидесяти километров в час. А такие могут не то что ветровое стекло — дверь насквозь пробьют. Вместе с укрывшимся за ней дурнем.

— Не называй его кретином, Хром, — слабым голосом попросил Купер. — Вообще никак не называй, ясно?

— Как скажешь. Только не прививай мне суеверия своей мамочки, ладно?

— Пошел ты!

— Господи, вы так хотите убедиться, правда ли всё то, что о нём говорят? — с удивлением спросила Юля. — Ну так наберитесь терпения, Христа ради. А еще лучше — закатайте языки и освежите в памяти, для чего вы здесь!

Хром обернулся:

— Это же очевидно, милая! Мы здесь — для веселья! — Он хохотнул, но в глазах не было и намека на веселость.

Разговор вёлся так, словно Клеон в этот момент находился в коме. Возможно, в каком-то смысле так оно и было.

«А какие сны вижу я? Почему я не помню ни один из них? — Факт того, что он превратился в объект язвительного обсуждения, нисколько не беспокоил Клеона. — Неужели я хуже тех горе-путешественников, что бегут от черно-белых слайдов в голове?»

Ему вдруг стало смешно. Вспышку нервического веселья вызвала мысль о том, какие сны, по мнению людей, должен бы видеть он. «Наверняка все полагают, будто я вижу окровавленные детские колготки, набитые луком и подвешенные где-нибудь в подвале. Непременно что-то страшное и отвратительное».

Клеон хмыкнул и потому упустил момент, когда это началось. Разум уже готов был провалиться сквозь этажи пуховых перин, ознаменовывавших собой слои погружения в сон. В груди разлилось знакомое онемение. А потом, когда до сна оставалось не больше сокращения мышцы, внутренний мир Клеона залило голубое сияние.

Лунный фонарик неистово засиял.

2.

О ветровое стекло что-то ударилось. Что-то небольшое, стремительное, хрустнувшее. Последовали еще несколько таких же хрустящих ударов. Казалось, кто-то набрал пригоршню снежков и обстрелял ими «реанимобиль». Правда, вместо снега для снарядов использовалось что-то вроде сломанных вафельных стаканчиков и густого, тяжелого сиропом.

— Я же говорил, вашу мать! Говорил! — завопил Купер, выжимая тормоз.

Машина остановилась, задев колесом бордюр. Хром и Купер в немом изумлении вытаращились на очаги трещинок, расползшихся по ветровому стеклу. Таких очагов стеклянной изморози набиралось около шести — по количеству воробьев, разбившихся о движущийся «реанимобиль». Юля смотрела на это с вялым интересом.

— Охренеть, так это не слухи, — прошептал Хром, не сводя глаз с трещинок. — Ваш Войлок и впрямь тащит за собой птичью смерть… как птичий грипп!

— Знаешь, Хром, из твоей пасти вышло бы отличное гнездо. Или у тебя и сейчас за щекой пара яиц греется? — Клеон наконец разлепил веки. Лунный фонарик, опаливший внутренний мир, понемногу угасал. — Надо бы размять ноги.

Открыв дверцу, он выбрался из реанимобиля. Дождь едва сыпал, оставляя на коже приятную октябрьскую прохладу. За Клеоном вышли остальные. Последним вылез мрачный Хром.

— И что дальше? — спросил он, когда все сгрудились у скошенного носа «реанимобиля».

В нижней части ветрового стекла сжался воробей, подхваченный левым «дворником». Из тельца, ныне лишенного изначальной формы, торчала косточка, похожая на сломанную спичку. Остальных птиц отбросило прочь, словно теннисные мячики. Вероятно, они и сейчас лежали раскиданным и ненужным инвентарем вдоль дороги. Сбегавшие по ветровому стеклу дождевые капли тащили за собой кровь. Затем эта смесь исчезала в щели капота.

Купер пришел в ужас от одной только мысли о заляпанном движке.

— Я же не буду за это отвечать? — Скривившись в гримасе отвращения, он откинул «дворник» и двумя пальцами попытался подцепить воробья за крыло. — Я в том смысле, что в ответе за пташек только Бог, верно?

— Разумеется: в ответе за них только Бог и его фельдшер-водитель, — подтвердил Хром. — Смелее, Куп. Если поторопишься, я, возможно, реанимирую бедолагу. Бог же не будет против, а, Куп?

Юля с раздражением посмотрела на скалившегося санитара. Смерть крошечного существа по какой-то причине вызвала у нее стойкую неприязнь. Как будто птица опошлила необъявленное знаменательное событие, что с минуты на минуту должно было ворваться в жизнь девушки.

— Заткнись, Хром, иначе сам будешь это делать, — наконец сказала она.

Ничуть не смутившись, Хром кивнул и вынул из нагрудного кармана скомканную латексную перчатку. С видом профессиональной небрежности натянул ее на руку. Затем отодвинул плечом Купера и безжалостно выгреб пальцами останки воробья. После этого, не разжимая кулака, стянул перчатку, расслабил пальцы и продемонстрировал всем получившийся синий мешочек с птицей внутри.

— Дело сделано, — невозмутимо подытожил Хром. Он отыскал глазами мусорную урну и зашвырнул в нее перчатку с воробьем. — Теперь можем ехать? Или кто-нибудь желает отслужить по птахе службу? Как тебе идейка, а, Войлок?

Клеон поднял глаза. Всё это время он пытался прикурить, но зажигалка лишь вхолостую разбрасывала искры. Он отлепил от губы сигарету и уставился на Хрома, этого никчемного, но здорового сукиного сына. Какое-то время осунувшееся лицо реаниматолога ничего не выражало. И вдруг проступила наигранная озабоченность.

— Я… погоди-ка… Где-то здесь завалялась диаконская риза… — Клеон поднял руки и оглядел свои бока. — О, я и забыл: сегодня я медик. — Он прижал ко рту руку и расплылся в идиотской улыбке. — Это всего лишь психопомп. Крохотный такой. Ну, хорошо, несколько психопомпов. Беспокоиться всё равно не о чем. Психопомп, понимаете? Проводник душ. Появляется, когда нужно защитить мертвеца от живых. А у нас тут целая машина бодрячков, правильно я говорю?

— Что ты мелешь? — Лицо Хрома пошло белыми пятнами. — Почему бы тебе не взять отгул, Войлок? А мы сами всё поделаем. Да, ребятки?

— Водитель, санитар и анестезиолог? — уточнил Купер. Он как раз заканчивал протирать тряпочкой трещинки на ветровом стекле, вычищая из сколов последние капельки птичьей крови. — Это «реанимобиль» класса «С», браток. Так что наличие реаниматолога обяза…

— Умолкни, Куп! — рявкнул Хром. Опять посмотрел на Клеона. — Ну так что, Войлок? Желаешь свалить домой пораньше?

Клеон с вялым упрямством пожал плечами:

— Я работаю без перерыва и отдыха… браток. Встает солнышко, а я уж на полянке — зверят считаю. Всходит луна, а я…

— Когда ты в последний раз спал? — перебила его Юля.

— Не помню. Может быть, в прошлом году. — Клеон обнаружил, что беспричинно скалится. Коротко рассмеялся. Наконец закурил и обнял себя, постукивая указательным пальцем по сигарете. — Но я бы поставил на вечность без сна. Как думаете, у вечности без сна есть противопоказания? Может, это как-то на потенцию влияет?

Никто не нашелся с ответом. Какое-то время все смотрели, как Клеон курит. Полоса заката сузилась еще больше, напоминая раскаленную докрасна опасную бритву, зазубренную о бесчисленные лицевые кости. И эту самую бритву, точно радужная рыбья чешуя, облепили огни города. Именно так всё воспринимал глаз, залитый дождевой водой.

«Как же мне не хватает цвета, — подумал Клеон. — Не хватает снов. Каких угодно. Даже черно-белые я приму как манну небесную».

Из оцепенения бригаду вывело потрескивание рации. Раздался голос Мятлевой, довольно практичной и прямой женщины. Клеон оставил дверцу настежь, так что диспетчера было хорошо слышно.

— Дежурный пункт вызывает машину — три-два-ноль. Есть работа.

Спохватившись, Купер обежал «реанимобиль» и сунулся внутрь. Вцепился в манипулятор рации.

— Что там?

— Травмы неуточненной части грудной клетки. Домбровская двадцать шесть.

Некомпетентность Купера привела Хрома в состояние тихого раздражения. Он тоже сунулся в «реанимобиль» — с другой стороны — и выдернул из рук Купера манипулятор рации.

— На связи машина — три-два-ноль, — быстро сказал Хром. — Уточните: что за «травмы неустановленной части грудной клетки»?

— А кто говорит?

— Старший санитар Павел Хромов. Так что там с «неустановленной частью»?

— Ты первый день на работе, Хром? Где Войлок? Пусть подтвердит вызов. Он вообще рядом?

— Да, рядом. — Хром скривился, освободил место и передал реаниматологу манипулятор рации. — Совсем рядышком: воробьев считает.

— Что там, Лора? — спросил Клеон.

— Домбровская двадцать шесть. Школьный стадион. Пострадавший — мужчина лет шестидесяти. Вроде как изорвана грудь. Вся. Скорее всего, нападение собак. Обильное кровотечение.

— Собаки обычно начинают с ног. Ну, знаешь, их привлекает соль.

— Так чаще мой ноги, Войлок, а мне соль в уши не закладывай. Вызов принят или нет?

— Вызов принят. Отбой.

Вернув манипулятор рации в держатель, Клеон забрался в машину. Перетянул себя ремнем безопасности. Попытался смежить веки, но тотчас распахнул глаза: сияние лунного фонарика всё еще обжигало внутренний мир. Оно словно говорило: «Никакого сна, дружок. Ни сейчас, ни потом. Никогда».

Птицы застали бригаду врасплох недалеко от Акуловского шоссе. Отсюда до Домбровской было рукой подать — и Купер благодаря выработанному профессиональному безрассудству мог усечь эту руку вдвое.

«Реанимобиль» тронулся с места, и Клеон опять заглянул в себя. Его беспокоила Юля. Даже такой, как он, имел зачатки эмоций, которые любой другой назвал бы обычными, повседневными, бытовыми. И одной из таких эмоций было сожаление.

Сегодня фитилек Юли обещал погаснуть. А он ничего не мог с этим поделать.

2. Хлорос

На границе слышимости — той самой, что определялась разумом как стук крови в ушах, — возник топот. Гулкий перестук говорил о том, что где-то по улице несется тяжелое существо. Его тяжесть чувствовалась и на другом уровне — более глубинном и болезненном. Она была сопоставима с неподъемным грузом утраты и могла опорожнить и расколоть любой сосуд. И сосудами для этого существа в первую очередь выступали люди.

За «реанимобилем» мчался Хло́рос.

Заслышав дробный перестук копыт, Клеон чуть сместился на сиденье — так, чтобы видеть в зеркале тянувшуюся улицу. Небо окончательно померкло. Так же назойливо моросил дождь. Вдоль домов сгорбленными фигурками спешили люди, закрывая головы куртками и рюкзаками. А позади, взрезая привычный ритм жизни, двигались два огонька, напоминавшие ярко-красные булавочные головки.

Монстр, скользивший за ширмами людских жизней, теперь яростно несся среди них.

«Где ты шлялся, Хлорос? — мысленно обратился Клеон к жеребцу. — Глазел на какой-нибудь замок? Или всё ждал, когда с картины выпрыгнет огненно-рыжий скакун, что отведет тебя к Метценгерштейну?[1] Почему ревность губит кого угодно, но только не тебя? Пора бы уже смириться».

— Э-э, Клеон, — вдруг осторожно позвал Купер. Он бросил на замершего реаниматолога быстрый взгляд. — А мы… ну… мы успеем?

Хром встрепенулся и с кислой улыбкой заметил:

— Ну и ну. Похоже, я вот-вот стану свидетелем очередного чуда. Вкатите тачку пива и приведите самую развратную монашку. Аминь.

Один из слухов, витавших по станции «скорой помощи» Пушкинской больницы, гласил, что Клеон Войлок, этот загадочный и худосочный реаниматолог, мог со стопроцентной вероятностью предсказать, успеет бригада к пострадавшему или нет. С той же необъяснимой и холодной успешностью Клеон вытаскивал с того света тех, кому, казалось, уже ничто не поможет. Буквально тащил их назад за шкирку, разве что не награждая пинками для скорости.

И сейчас, к неудовольствию Хрома, Купер образно поцеловал Клеона в зад. Так сказать, прошептал слова благодарности этой растиражированной тощей заднице прямо в дырочку.

Клеон опять посмотрел в зеркало: зловещий силуэт Хлороса приближался. Жеребец мог обогнать что угодно и кого угодно, а при желании мог скакать и долгие годы — если не вечность. Копыта Хлороса никогда не изнашивались до живого тела. Да и кто бы с уверенностью сказал, что он — живой?

Памятуя о вопросе водителя, Клеон ответил:

— Нет, Купер, мы не успеем.

Хром сейчас же вскочил со своего места и заглянул к реаниматологу. Попытался поймать его рассеянный взгляд. Безуспешно.

— А ты что, сука, провидец какой-то?! — не выдержал Хром. — Кого ты из себя тут корчишь, Войлок? Вангу? Господа бога? Почему бы тебе в таком случае не сидеть на телефоне, раздавая «вызовы»? Сортировал бы звонки: безнадежных — сразу на кладбище, а остальных — в работу! — Санитар перевел взгляд на Купера: — Хрена ты его слушаешь, Куп? Тапку — в пол, ссыкло! Мы жизни спасаем, а не сраный пасьянс раскладываем!

Купер закивал. Да, с этим он был полностью согласен. Иначе для чего всё это? Скулы на лице водителя заострились; костяшки рук побелели от напряжения. «Реанимобиль» рванул вперед, заливая улицу красными и синими огнями. Купер утопил кнопку на приборной панели, и сквозь шум движка прорвалась пронзительная трель специального сигнала.

Клеон сделал неопределенный жест. Казалось, его пальцы нащупали несуществующую лампочку и попытались ее выкрутить.

— Я бы мог принимать звонки, да, — промолвил он с улыбкой. — Я бы мог говорить, стоит ли ехать. Но это было бы уже третьей моей сменой.

— Что ты несешь, Войлок? Какая третья смена? А где вторая? Ты и со своей-то сбегаешь по минутам! — Хром едва удержался, чтобы не обозвать Клеона козлом.

Какое-то время Юля наблюдала за их перепалкой и никак не могла взять в толк, почему Клеон терпит санитара, чье поведение было откровенно ублюдочным. А потом ее озарило: Клеон тоже слышит эти шаги, этот сумасшедший топот, что одновременно далеко и как будто уже на пороге души, ломится в нее ледяным ветром.

— Тише! Вы слышите это? — Она тоже подалась вперед. На лице застыла печать страшного волнения. — Вроде как… бежит что-то!..

«Мне жаль, что ты улавливаешь его движения, Юль, — подумал Клеон и повернул голову к окну. — Правда жаль. Худшего знака и не придумать».

Не прошло и секунды, как с машиной поравнялся Хлорос.

Бледно-пепельной масти, неестественно огромный, в полтора раза крупнее обычного коня, он бежал в каких-то четырех метрах правее «реанимобиля». Хлорос то проваливался в подступавший — еще слабый — ночной мрак, то выныривал под покрывала искусственного освещения. Редкие пешеходы, делившие, сами того не ведая, тротуар с Хлоросом, ощущали в груди студящий холод.

Кожа чудовищного жеребца, будучи неестественно тонкой, просвечивала. Под ней просматривались черные узлы. Клеон знал, что человеческий разум при встрече с Хлоросом тут же принимался живописать текстуру этих узлов: мягкие и чуть рыхлые; не имеющие никакого физиологического назначения. А еще умирающие неизменно приходили к общему выводу: туша Хлороса — от крупа и до затылка, прикрытого свинцовой гривой, — напоминала сплошной живот беззащитного насекомого.

Отдельный ужас вызывали глаза Хлороса: они были алыми. Алыми, как розы. Алыми, как кровь. Розы на белом поле насекомых.

И сейчас жеребец, мчась сквозь тьму, людей и огни, гневно ржал, требуя, чтобы хозяин обратил на него внимание. Чтобы дал нечто больше, чем просто рассеянный взгляд.

— Что это? — прошептала Юля.

Она облокотилась на недоумевающего Хрома и потянулась вперед еще сильнее. Обычно «реанимобили» имели в салоне глухие окна; это позволяло без лишних взглядов творить медицинскую магию. Разумеется, выглянуть во внешний мир можно было и из салона, но так называемая кабина давала обзор без помех. Однако и с этого положения Юле не удалось разглядеть то, что производило этот ужасающий, тихий, почти что гробовой топот. Снаружи всё так же стелилась влажная улица, являя собой мешанину из света, зданий и городского сумрака.

Губы Клеона явили улыбку. Он прикрыл ладонью рот. Кончики пальцев дрожали.

— Не смотри, — только и сумел выдавить он. — Просто… не смотри.

Впрочем, эти слова не имели смысла: Юля всё равно увидит Хлороса. Не сейчас — так позже. Через час или два. Ночью или утром. Всё равно увидит. И тогда у Клеона не будет выбора. Кивнув, Юля вернулась на место.

— Что там? — вклинился Купер. Он пригнулся к рулю и с опаской посмотрел на стелившиеся над головой темные облака.

— Лучше следи за дорогой, Куп, — предупредил Клеон. Его глаза не отрывались от галопирующего жеребца.

Хлорос смотрел в ответ с мстительной яростью, за которой таилась глубоко похороненная обида.

— Да, Куп, следи за дорогой, — поддакнул Хром, с глумливой улыбкой повисая на спинках передних сидений. — Ты ведь только что получил ценнейший совет, который позволит тебе спасти человека.

Купер помрачнел, тут же прекратил таращиться на небо и поддал газу.

— Мне кажется, я что-то видела, — неуверенно протянула Юля.

Довольно суеверный по своей природе, Купер опять прижался к рулю, поглядывая наверх. Меньше всего ему хотелось получить залп из птиц прямо в ветровое стекло. А вдруг там будет чайка? Что тогда? Успеет ли он, Куприян Сазонов, хотя бы вскрикнуть, когда острый клюв птицы, переходящий в крепкую головку, воткнется ему в грудь, таща за собой всё остальное — крылья, тело и задницу с лапками?

Обнаружив, что они опять сбрасывают скорость, Хром гнусно прорычал:

— Гони, Купер! Гони, детка, если не хочешь, чтобы тебя засудили! Ты ведь знаешь этих уродов: им только дай пожаловаться, стоит родственничку упорхнуть! Но нам-то что? Мы-то уже знаем, что едем к трупу, правда, Войлок?

Между тем Хлорос ускорился. В трехстах метрах впереди сияла омытая дождем остановка. Чуть правее просматривался сквер, казавшийся черно-оранжевой стеной, притаившейся среди зданий и дорог. Из сквера выбежала компашка из пяти человек. Какой-то парень с бородкой и в роговых очках, хохоча, на бегу тыкал пальцем в небо.

Хлорос достиг остановки одновременно с ними. Пока компашка со смехом размещалась под пластиковым козырьком, жеребец метался на пятачке тротуара у дороги. Он заходился в отвратительном, вибрирующем ржании. Тело жеребца, его черное, насекомообразное нутро, беспрепятственно проходило сквозь человеческую плоть.

Тут и там на лицах и в сердцах умирали эмоции.

Первым исчезло чувство неуязвимости, которое, как и полагалось, было следствием молодости и полного отсутствия опыта. Потом стерлась влюбленность. И чуть дольше держалась сама любовь. Но и ее выдрало с корнем, оставив в том месте пустоту, похожую на сгнившее лоно, не способное разродиться. Теперь единомышленники, еще недавно горластые и энергичные, воспринимались как отупевшая команда мертвецов.

Видя это так же четко, как и гарцующего Хлороса, Клеон сподобился на очередную эксцентричную улыбку. «Да, именно так: мысли о смерти не спрашивают, когда им вонзить зубы в загривок, — подумал он. — Что ты задумал, Хлорос? Почему никак не успокоишься?»

Будто уловив мысли хозяина, Хлорос по-змеиному изогнул шею и встал на дыбы. Затем жеребец опустился и лягнул того парня, что показывал на небо. Удар пришелся в бок и бедро. Судьба парня сейчас же изменилась. Теперь ему не грозила смерть на туристической переправе, в перевернутом грузовике, где-то через двенадцать лет, о нет. Теперь ему достался билет с почечной недостаточностью. Чуть ниже в том же билетике смерти значилось: рак костной и хрящевой ткани бедра. И в эти самые мгновения рак дал свои первые метастазы.

Однако Хлорос преследовал вовсе не эту цель.

Парень охнул и обхватил себя за бока. Боль, пронзившая его поясницу и левую ногу, выглядела залпом серебряных игл; Клеон отчетливо разглядел их. Ничего не понимая, ведомый тревожными сигналами организма, парень шагнул на дорогу.

Купер, выискивавший чаек и других тяжелых и сумасшедших птиц, ничего не заметил. Машина слепо летела на препятствие из плоти и крови, облаченное в обычные сезонные штаны и простроченную ветровку.

За секунду до столкновения — насчитывавшую на языке расстояния двадцать пять метров — Клеон выбросил левую руку и вцепился в руль. «Реанимобиль» нырнул в сторону, уходя к разделительной полосе. Оставшийся позади парень, держась за бока, тяжело забрался на тротуар. Там он распрямился и рассмеялся, сконфуженно поглядывая на товарищей. Боль ушла, но оставила ему недвусмысленное предупреждение.

Хлорос обиженно заржал и припустил следом. Через пару мгновений обогнал «реанимобиль» и скрылся в огнях, став еще одной сверкающей тенью города. И самой опасной.

В салоне разлилась напряженная тишина. Никто и помыслить не мог, что бригада «скорой помощи» способна принести больше вреда, нежели пользы. А ведь все они набились в сраный автомобильчик, чтобы спасать жизни, а не забирать их, сшибая по дороге, будто кегли.

Наконец паузу нарушил Хром.

— Вот поэтому тебя и на дух не переносят, Войлок, — прохрипел он.

Клеон закрыл глаза, дернул ремень безопасности, тем самым фиксируя его, и пристроил на получившуюся лямку голову.

Его губы растянулись в улыбке.

[1] «Метценгерштейн» — рассказ Эдгара Аллана По.

3. Способ выспаться

1.

Сообщенный диспетчером адрес, продублированный и уточненный в СМС, привел бригаду на школьный стадион. В самой школе, располагавшейся севернее спортивных площадок, горели окна. Лившийся из них волшебный желтый свет утверждал, что внутри скопилось множество невинных, еще не огрубевших жизней. Впрочем, некоторые из них, как знал Клеон, не дотянут и до ленточки выпускника.

Дверцы «реанимобиля», поставленного наискосок на беговой дорожке, были распахнуты. Внутри возился Купер, перекладывая с места на место упаковки противорвотных средств и бутылочки с заменителями плазмы. Ему не хотелось покидать это уютное, пропахшее лекарствами гнездышко. Руки его то и дело касались вакуумного матраса, представлявшего собой единственное разумное и щадящее средство для иммобилизации серьезно травмированных пациентов. Однако ни матрас, ни плазма, ни что-либо еще не требовались.

Пострадавший, как и предрек Клеон, был уже мертв.

Он распластался на увядающей траве, что тянулась к трибунам. Мужчина только вступил в пору ранней старости — одутловатость на скулах и утрата лицом четкого овала явственно указывали на это. Неизвестный, судя по всему, решил прогуляться. Возможно, пытался растрясти ранний ужин или выторговать таким образом у смерти дополнительный денек. Но прогадал и с тем и с другим. Нечто сшибло его на обочину беговой дорожки, а потом располосовало от подбородка до низа живота.

Легкая зеленая куртка и клетчатая рубашка под ней — рассечены. Лохмотья из кожи, мяса и одежды напитались кровью и дождевой водой. В прорехах прогулочных штанов виднелся разрезанный рыхлый лобок. Нападавший, по мнению Клеона, находился в исступлении — настолько близком к помешательству, что это вынудило убийцу сунуть руку в брюшную полость жертве. Из неровной дыры, оставленной чужой конечностью, слабо пахло фаршированными помидорами — последним ужином бедолаги.

«Какие уж тут собаки, — не без иронии заключил Клеон. — Явно же потрудился психопат с собачьим аппетитом».

Он размышлял, стоя на беговой дорожке, едва замечая, как Хром, недовольный и отчасти напуганный, возвращает в машину два оранжевых реанимационных чемоданчика. Юля укрывалась в тенях шелестевших рябин, пытаясь смириться с неизбежным и повсеместным. Близ сетчатого забора разговаривали двое полицейских. Они опрашивали женщину, которой не посчастливилось обнаружить тело, а заодно дожидались криминалистов. Хлорос крутился поблизости. Ему нравился труп.

— Как думаешь, Хлорос, это кто-то из наших? — прошептал Клеон. Недолго думая, завертел головой и громко позвал: — Альфа! Альфа, это ты?

На его голос обернулись, но Клеон проигнорировал это обстоятельство, как игнорировал многое, что не имело смысла. Он продолжил вглядываться в примыкавшие к стадиону кусты и коробки гаражей. Всё выискивал фигуру, что в эти самые мгновения могла безразлично поигрывать десантным ножом, сверкая глазами и недобро скалясь.

Заслышав знакомый позывной, Хлорос навострил уши и бросился обследовать окрестности. Жеребец надеялся обнаружить если не следы тяжелых армейских ботинок, то хотя бы полосы, оставленные в размокшей земле широкими мотоциклетными шинами.

— Брось, Хлорос, его здесь нет, — сказал Клеон. — Они теперь не вылезают из Москвы. Дальше носа не видят.

Жеребец резко развернулся и обнажил крупные, чуть прозрачные белые зубы. В горле зародилось рычание: мол, не тебе судить об их странностях. Клеон с деланным безразличием уставился на Хлороса, зная, что скакуну не выиграть гляделки у того, чью суть составляло равнодушие всех сортов, как бы странно это ни звучало.

— С кем это ты болтаешь, Клеон? — Юля, обняв себя, покинула свое теневое убежище. В ее позе ощущался невысказанный протест.

«Она не хочет, чтобы я выглядел идиотом, который разговаривает с пустотой, — сообразил Клеон и отвел взгляд от жеребца. Тот сейчас же победно заржал. — Но не только этого она желает. Не только».

— Да так, Юль, ни с кем. А почему ты спрашиваешь?

— Потому что мне кажется, я знаю, кого ты периодически видишь… там.

Клеон внимательно посмотрел на девушку. Задумался. Он знал правду. Знал все правды, если уж на то пошло.

Около года назад Юля потеряла мужа. Тот сгорел рядом с собственной машиной во дворе их дачного коттеджа, находившегося в предместье Пушкина. Такова цена нелепейшей случайности: искра статического электричества, собранная в густом свитере, воспламенила бензиновые пары открытого бензобака.

Производители предупреждают о таком во всех руководствах по эксплуатации. Более того, они буквально заклинают касаться металла, прежде чем работать с бензобаком. Но кто поверит в подобную чушь? Супруг Юли пытался добавить в бензин чистящую присадку, чтобы вернуть старенькой «мазде» былую резвость, — но первый же огненный шар лишил его сознания. Огонь за долю секунды, подчиняясь дыханию, заглянул в легкие и озарил изнутри череп — долетел туда, куда не следовало.

Вообще, разговоры о чужих утратах — одни из самых неловких. И потому многие сторонились Юлю, как человек сторонится непонятной заразы, которую можно подцепить. Только вот закавыка: смертью нельзя заразиться — смерть можно лишь переносить.

— Твоя сила трения — она слабеет, — почти ласково проговорил Клеон.

В глазах Юли сверкнули слезы, обличая тщательно маскируемое понимание.

— О чём ты, Клеон?

— Человек держится за жизнь лишь одним способом — трением. Его мысли, обилие дел, мнение окружающих — это и многое другое формирует ту самую паутину, что не дает уйти раньше срока. Зачастую человек умирает лишь потому, что утратил трение.

— Как от горя?

— Да.

На лице Юли отразился страх — но он был недолговечным, словно взмах птичьего крыла.

Разумеется, в конце человеческой жизни, как и в жизни любого другого существа, находилось некое событие — то самое, что сомнет плоть бытия. Роковой вехой могло стать захлебнувшееся кровью сердце. Или сместившийся в черепе мозг, будто вознамерившийся перевернуться на другой бочок. Сюда же Клеон относил всевозможные случайности вроде той искры, что была порождена слепой волей статического электричества.

И лишь по одной причине эти случайности превращались в ревущих, алчущих зверей: когда человек утрачивал трение, державшее его на колесе жизни. Внутренний распад начинался довольно просто. Человек мог выйти на улицу и обнаружить себя в неожиданном месте. Он не знал, как и почему проделал этот путь. Да, попахивало диссоциативной фугой, но всё было куда хуже. Мысли бедолаги просто-напросто разводились с реальностью, пока внутри, слой за слоем, спрессовывалось безразличие к себе.

Совсем как у Юли.

— Кажется, я тебя не понимаю, Клеон, — произнесла она, понемногу сердясь. — А знаешь что? За те два года, что мы знакомы, ты ни разу не выглядел отдохнувшим. Ты бывал пьяной скотиной, бездушной сволочью, но отдохнувшим — ни разу. Так скажи мне, Клеон, где все твои подушки? Ты хоть представляешь себе, что это такое?

О да, Клеон представлял. И не только представлял: он мечтал о них! Реаниматолог покосился на труп, хотя секунду назад приказал себе не делать этого. Зияющие раны на груди мертвеца казались мягкими и чуть прохладными — как и полагается хорошей, доброжелательной подушке. Под носом у Клеона собрались капельки пота, а во рту возникла неприятная сухость. Облизав пересохшие губы, он посмотрел на Юлю.

— Твоего трения почти не осталось, женщина, лишенная мужа. Это похоже на конец дня, но с уходом красок ты увидишь совсем другую тьму. Поверь, ты не настолько нуждаешься в том, что ищешь. Услышь меня, прошу.

— Но я хочу, Клеон! Хочу этого! — Голос Юли надломился, становясь всё тоньше. — Я… Ты что-то знаешь. Так почему, черт возьми, ты не можешь поделиться этим со мной?!

— Ты права: мне нужна подушка, — невпопад ответил Клеон, не находя больше сил для этого разговора.

На лице Юли отразилось понимание. Она ахнула.

— Ты что-то употребляешь, да? Твой разболтанный чердачок уже давно не берет выпивка, я права?

Клеон отвернулся и зашагал в сторону тела. Остановился у границы травы. Полицейские фонари стояли обесточенными, доверив всю работу муниципальному освещению. Как туманно пояснил один из полицейских: не нужно раньше времени будоражить детишек. Поэтому всё выглядело настолько обыденно, насколько это вообще возможно. Просто «скорая» въехала на территорию школьного стадиона, чтобы оказать перестаравшемуся спортсмену всю необходимую помощь.

И сейчас Клеон во все глаза таращился на «перестаравшегося спортсмена», испытывая сложную смесь из зависти и равнодушия. Хлорос заржал. Он одобрял любое возвращение хозяина к прежнему себе. Даже такое странное.

2.

Качнувшись, Клеон сделал первый шаг. Едва подошва его ботинка коснулась травы, как освещение стадиона погасло: от светодиодных прожекторов на табло в дальнем конце стадиона до уличных громил, заглядывавших на территорию. Стадион, люди, мертвец — всё соскользнуло в дождливый осенний полумрак города.

— Долбаные задницы из администрации! — раздался голос одного из полицейских. — Это же школьный стадион! Освещение должно работать как в больнице — бесперебойно!

— Эй, эй, полегче, приятель. На тебе форма, не забыл? — Второй полицейский понизил голос: — Да и мы не одни, сечешь?

— В темноте я в первую очередь налогоплательщик, ясно? А у налогоплательщика из-за таких вещей всегда болит сердце. И задница!

Полицейские рассмеялись. Судя по всему, соседство трупа и полуобморочное состояние опрашиваемой женщины их мало беспокоило. Им что-то ответил Хром, и они расхохотались. Будь в Клеоне человеческого больше хоть на четверть, он бы скривился, найдя такое поведение не только непрофессиональным, но и сволочным.

Близость «подушки» наполнила его конечности легкой дрожью. «Никакого фонарика, — думал Клеон, подходя к трупу всё ближе. — Никакой чертовой луны, что только и ждет, когда ее голубое лунное дерьмо полезет у меня изо рта».

Он прилег рядом с телом. С мечтательной и робкой улыбкой растянулся на прохладной траве. Они с трупом лежали ногами в разные стороны, и только их головы соприкасались щеками, вместившись в ложбинки, образованные плечами и шеями.

Сотворив таким образом с мертвецом диковинную фигуру, так и просившуюся в колоду Таро в качестве обновленной версии карты «Висельник», Клеон закрыл глаза. Затем потянулся своей сущностью туда, где обитала лишь пустота. Туда, где царил покой, столь похожий на желанный сон. И во сне том не было сумасшедших птиц и лунного фонарика.

Взгляд Клеона сместился под карнизы, коими выступали надбровные дуги мертвеца. От центра вселенной, что сейчас являл собой Клеон, вниз шла труба, по струнам которой не так давно бежала кровь, а в глубину шахт качали воздух. За «трубой» начиналась одежда — в нее, будто в авоську, нагрузили килограммы плотных, слипшихся комков. Из рукавов куртки выпирали не то крабы, не то ножки гигантской сколопендры. В спортивных ботинках проросли бесполезные, полнотелые клюшки, снабженные никчемными и округлыми присосками с роговыми наростами. А на вершине эпического холма, обнаруженного и вскрытого неизвестным исследователем, тянулись километровые каньоны с пересыхающими бордовыми водопадами.

«Конфликт объективного и субъективного, — подумал Клеон, с наслаждением перекатывая сонное сознание по мертвому телу. — Совсем как в "Хапуге Мартине" Голдинга. Возможно, это лучшее определение состояния пустой оболочки».

— Куп! Купер! — позвал Хром, вертя головой во все стороны. — Вынь уже башку из таблеток! Поставь машину так, чтобы мы видели тело!

— Как налогоплательщик я всё равно буду недоволен, — подал голос первый полицейский.

— Сдается мне, в этом суть налогов, — ответил второй.

— Именно. Может, включим фонари?

— Да брось. Хочешь, чтобы раньше времени налетела детвора? «Скорая» вызовет куда меньше вопросов.

— Войлок! — крикнул Хром. — Куда ты запропастился? Учти, я в курсе твоего маленького увлечения! О нём все знают, слышишь? Все! Только за руку тебя не ловили! Выходи и скажи, что ты нормальный! Сейчас же!

Клеон чуть повернул голову к мертвецу:

— Мы отзовемся?

Холодная чужая плоть сподобилась на ответное движение.

— Да.

Кивнув, Клеон достал сигареты и взял одну губами. Слабый дождь его не заботил. Дождевые капли, как и сигаретные огоньки, — те же жизни. И сейчас они не пересекутся.

— Я ем горький шоколад, пью горький чай, скриплю горькими зубами, в штанах — горький член для горьких дел, — возвестил Клеон с блуждающей, блаженной улыбкой.

Это услышали все. Каждый ощутил крошечное землетрясение — на том уровне, где психика сортирует по бегущим лентам реальность и вымысел. И на ленты только что грохнулся ком чего-то невразумительного — несортируемого. Вместе с Клеоном последнюю фразу произнес мертвец, отчего голос реаниматолога приобрел хрипотцу, характерную для того, в чьём горле скопилась кровь, поданная изодранным желудком.

— Это не мои слова, господин, — с укоризной произнес мертвец.

— Я знаю, — отозвался Клеон. Он наконец закурил. — Они мои.

Хром, пораженный услышанным не меньше остальных, ощутил, как внутри растекается холод — будто лопнуло сердце, качавшее перемолотую ледяную кашицу. Хуже всего было то, что он видел огонек сигареты там, где лежал потерпевший. А мертвецы не курят, верно?

— Где свет, Купер?! — проорал Хром. Развернувшись, он рывком подскочил к открытой водительской дверце. — Проваливай, Куп! Проваливай, черт возьми!

— Что? — Купер выглядел растерянным. Он только что завел двигатель, но так и не успел развернуть «реанимобиль».

— Проваливай, я сказал!

Сграбастав парня за грудки, Хром сдернул его с сиденья. Проворно занял освободившееся место и вцепился в руль. «Реанимобиль» послушно описал полукруг, зацепив колесом газон футбольного поля.

Как и планировал Хром, свет фар выхватил из полумрака труп — и лежавшего рядом Клеона.

Во рту закрывшего глаза реаниматолога торчала сигарета. Сделав затяжку, Клеон перехватил сигарету пальцами и передал ее. Правая рука мертвеца пришла в движение, пересекла истерзанную грудь, подхватила подарок и вставила между синих губ. Взвился дымок.

Раздался истошный визг. Кричала Юля. Ее глаза не отрывались от чудовищной картины, но видела она куда больше остальных.

Над реаниматологом и мертвецом, склонив голову, нависал невесть откуда взявшийся громадный жеребец. Его полупрозрачные бока, внутри которых будто бы зрели узлы некой болезни, вздымались и опадали, говоря о возбуждении и, возможно, бешенстве. Грива, сваленная от дождя в свинцовые сосульки, обрамляла пугающие глаза — кроваво-алые розы на поле пепельных насекомых. Жеребец исподлобья смотрел прямо на Юлю.

Вскинув голову, Хлорос переступил хозяина и приготовился сделать еще один шаг. Будто цепной пес, готовый разорвать нарушителя.

— Оставь, Хлорос, не здесь, — произнес Клеон. — Предоставь это мне, ладно?

Он поднялся и быстрым движением отряхнул штаны. Челюсть мертвеца между тем откинулась, и наполовину скуренная сигарета провалилась в образовавшуюся впадину с зубами, языком и навсегда замершей глоткой. Не придав этому значения, Клеон подошел к Юле.

— Происходит нечто ужасное, я знаю, — как можно мягче сказал он. — Но поверь: самое страшное для тебя уже случилось. Уйми сердце.

Полицейские, Купер и женщина, сообщившая о теле, пребывали в состоянии, близком к ступору. В их разумах шла отчаянная борьба между тем, что могло быть, и тем, что определенно существовало только в воображении. Они пытались понять, шевелился ли труп. Чудаковатый реаниматолог и рядом не стоял — точнее, не лежал — с этим обстоятельством.

— Ты хочешь сказать… — Юля не договорила.

— Пока еще нет, — Клеон взял ее руки в свои, — но скоро. Совсем скоро.

В плане борьбы с оцепенением больше всех повезло Хрому. Вспыхнувшее раздражение наглухо заблокировало сценку с трупом, и он чуть ли не вприпрыжку подбежал к реаниматологу. Довольно грубо оттеснил его от девушки.

— Какого хрена тебе надо, Войлок?! Некуда писюльку-масюльку пристроить? Не лапай ее, понял меня?! Не хватало еще, чтобы она подхватила…

Накативший иррациональный страх вынудил санитара заткнуться. Его как будто прижало к пропасти, притиснуло спиной к глухой бездне, чья глубина в этот самый момент невообразимо стекала с его затылка, огибала лопатки и скапливалась где-то в области поясницы и ягодиц. Хром не понимал, что происходит. Он в жизни не ощущал себя таким напуганным и жалким.

Позади санитара серо-пепельной громадой возвышался Хлорос. Жеребец не шевелился, но Клеон знал, что конь может вспылить в любой момент.

— Тебе лучше отправиться домой, Юля. — Девушка вздрогнула от этих слов, но Клеон уже перевел взгляд на полицейских: — Если хотите, мы можем забрать тело.

Первым опомнился тот, кто не считал себя налогоплательщиком в любое время суток.

— Стоп-стоп, тело даже не осмотрели. И вы же не труповозка, верно? Эти ребята ездят на другой машине и занимаются совершенно другими делами, так? — Он посмотрел на Налогоплательщика, и тот пожал плечами. — Хотя можете подождать, если хотите. Нам всё возни меньше.

— Нет-нет, наш реаниматолог просто дурака валяет, — поспешил заверить их Хром.

— Правда? — удивился Клеон.

Хром рывком повернулся к Войлоку. Ноги тут же предательски задрожали. В области затылка закололо, словно там всё еще клубилась бездна. Несмотря на это, санитар по-прежнему горел желанием наподдать Клеону.

— Что за коленца ты выбрасываешь, Войлок? — прошипел Хром. — Зачем тебе понадобился труп? Это всё твои игры, да? Думаешь, о них никто не знает?

— А вы знаете о фонариках? — Клеон хихикнул, зажимая рот ладонью. — О таких лунных, голубых, а? — Он постучал себя пальцем по виску. — Фонарик засел прямо вот здесь! Модель «Выжигатель снов»! И крошка эльф жмет кнопку всякий раз, когда я пытаюсь заснуть! Долбит и долбит по ней! Вот тут!

Хром расплылся в довольной улыбке. Страх исчез, как и не бывало.

— Ты психопат, Войлок. Да, именно так. И я добьюсь, чтобы по окончании этой смены ни в какую другую ты уже не попал.

К их разговору прислушивался Купер. Он как раз садился в машину и в целом разделял позицию санитара. Но кто сказал, что у последнего хоть что-то выгорит?

— Как? — фыркнул Купер. Ему пришлось высунуть голову наружу, чтобы его услышали. — Как ты это сделаешь, Хром? Ты всего лишь санитар, а он — реаниматолог! Мы с тобой ничто в сравнении с такими, как он.

Хром ничего не ответил. Не хватало только унижаться. Можно подумать, со времен убийства Цезаря придумали какое-то другое действенное средство избавиться от человека. Впрочем, о таком чудовищном способе санитар и не помышлял. А вот сбор подписей со всех, кто устал от вешалки с лошадиными глазами, ему был вполне по силам.

3.

Немногим позднее «реанимобиль» покинул школьный стадион. Дождь за это время окончательно разменял целые капли на мелочь, и теперь сыпал сплошной, почти неощутимой вуалью. Хлорос неотступно следовал за машиной. Его налитые злобой глаза рыскали по сторонам.

— Купер, высади меня, — внезапно попросила Юля, когда Домбровская с ее шевелившимся мертвецом окончательно осталась позади.

«Реанимобиль» послушно прижался к тротуару и замер. Улица, залитая огнями и сумраком, казалась зловещей и пустой.

— Хочешь что-то прикупить? — поинтересовался Купер. Подумал и включил «аварийку».

— Нет, хочу домой.

— Домой? — опешил Хром. — Ты что, подпала под чары этого придурка?

— Мне просто нужно домой.

— Но ты вернешься?

Юля промолчала. Она не сводила глаз с Клеона, но тот изучал дождь за окном. Неожиданно для себя пришла к выводу, что в безразличии реаниматолога чувствуется покровительство всем тем, кто устал и сбился с пути. Как у флегматичного каменного божка, что вкопан на перекрестке позабытых дорог.

— Оставь ее в покое, Хром, — наконец произнес Клеон. — Пускай себе идет. Ей нужен отдых.

— Какого рожна ты отправляешь ее домой, Войлок? — Хром, взволнованный и озадаченный, обернулся к Юле. — Не слушай его, не слушай. О каком отдыхе вообще речь? Ты ведь хорошо себя чувствуешь, так? Господи, если нет, ты только посмотри: мы же в гребаном «реанимобиле»! Даже кости сожмем, если припрет! Юль, да очнись же!

Протянув руку, Юля отодвинула боковую дверцу:

— Пока, Клеон.

Секундой позже дверца с мягким хлопком вернулась на место, обозначая уход одного из пассажиров.

Клеон повернул голову и увидел, как светоотражающие элементы Юлиной экипировки поймали и отразили огни проезжающей машины. Подумал, что все хорошие животные уходят умирать в одиночестве и покое. И только люди и подобные им твари должны заслужить это право.

Хлорос потрусил было за девушкой, но вскоре вернулся. С этим хозяин справится и сам.

— Так мы едем или нет? — поинтересовался Клеон, переводя взгляд на дорогу. — Сегодня, знаете ли, еще будут вызовы.

С опаской посмотрев на небо, Купер кивнул.

«Реанимобиль» тронулся с места.

4. Трение

Какое-то время Юля стояла на пороге квартиры, не решаясь войти. Что-то внутри девушки корчилось и пульсировало, точно ожившая клякса, запертая в стеклянной колбе.

Причиной внезапной остановки послужило нахлынувшее откровение. Юля вдруг поняла, что никогда не жила здесь: ни конкретно в этой квартире на восьмом этаже, ни в какой-либо другой квартире этого дома. Это было странно, учитывая, что за порогом всё было знакомо, буквально расписано доисторическими реками, что некогда сформировали устья коридоров, лакуны комнат и пространства шкафчиков. Здесь имелось всё, что могло скрасить существование молодой, но нескончаемо одинокой женщины.

Мир качнулся, и Юля с ужасом осознала, что огромные столбы, на которых едва держалась необъятная масса, поглотившая ее рассудок, пришли в движение. То, что веками назад считалось ее левой ногой, а ныне определялось как подвижный храм костяных скрипов, боли и запахов, сделало первый шаг.

Перешагнув порог, Юля едва не упала. Вцепилась руками в вешалку и с грохотом сорвала ее. Безотчетно закрыла за собой дверь и включила боковой свет. Некоторое время громко и тяжело дышала, оглядывая широко раскрытыми глазами квартиру. Такую чужую и одновременно неприветливую.

Неожиданно заговорил рот:

— Что со мной происходит? Почему… почему я словно бы расслоилась?..

Рот всё продолжал сыпать вопросами, пока Юля стягивала рабочие, ничуть не элегантные ботинки. Оставив в прихожей беспорядок, она проследовала на кухню. Там отыскала початую бутылку вина. С вялым изумлением обнаружила, что вино требовалось не ей, а Рту, который никак не желал затыкаться. Центр же, коим теперь ощущала себя Юля, нуждался только в покое.

Прижав к груди бутылку и бокал, Юля прошла в гостиную, утопавшую в полумраке, откинулась на диван и выгрузила ношу на столик. Включила телевизор. Шла какая-то старая черно-белая программа, в которой рассказывалось о взрослении девочки с серьезными серыми глазами. Отблески экрана покорно ложились на синие участки униформы и ярко отражались от световозвращающих белых.

— А почему нет звука? — вдруг плаксиво поинтересовался Рот.

Юля действительно не могла разобрать звучавших слов.

Вязкую тишину квартиры изорвала трель дверного звонка.

Вставать и открывать не хотелось, и Юля потянулась к вину. Налила себе. Загадочные штуковины, похожие на голых гусениц, облепили край бокала. Вкус вина немного привел девушку в чувство. Голоса в телевизоре зазвучали громче и тревожнее. В дверь опять позвонили.

— Иду уже, господи! — капризно отозвался Рот.

«Да, видимо, придется», — согласилась Юля.

Она поднялась и вновь поразилась тому, что представляет собой некое выдающееся чудо света — святилище, в котором соединялись ткани бесчисленных миров и циркулировали всевозможные жидкости, несшие цивилизации красных и белых цветов. Цивилизации сталкивались, перемешивались и расползались по тканям организма причудливыми коктейлями.

У самой двери Юля замешкалась. Ее переполнило размытое, трудно распознаваемое чувство итога — как будто дверь вела прямиком к финишной черте, за которой не существовало ничего, кроме бесконечного движения в серых воронках.

«А если я уже переступила черту? — в смятении подумала Юля. — Что в таком случае? Конец? А как же вино и та передача? Она вроде интересная. Но хватит ли ее, чтобы я сохранила трение?»

Она тронула дверную ручку. На площадке никого не оказалось. Только сырость, невесть каким образом закравшаяся на этаж, пыталась проникнуть в квартиру.

— Это не к добру. Ой, не к добру, — незамедлительно заключил Рот. — Как говорила бабка: стук и пустота — признак колдуна. А колдун за дверью только один… он самый…

Изнывая от непонимания, Юля захлопнула дверь и постаралась мотнуть головой. Рассчитывала таким образом размазать Рот о стену. Этот жест диктатуры успокоил бы его, научил бы манерам. Как назло, голова и шея явно симпатизировали Рту. Не сумев совладать с этой троицей, Юля вернулась на диван.

В дверь опять позвонили.

Собравшись с мыслями, Юля снова потащилась к двери. Открыла ее и без каких-либо эмоций обнаружила на пороге Клеона. Реаниматолог внимательно посмотрел на нее, словно изучая безумие в ее глазах, побуждавшее бесцельно бродить по квартире.

— Как добрался? — вдруг ляпнул Рот.

«Глупый, глупый рот, заткнись!» — мысленно зашипела Юля. Она всё еще пребывала внутри храма, в котором являлась Центром Осознания, средоточием всего сущего — точкой собственного бытия. Незыблемой, абсолютной и горькой.

Клеон в молчании отправился в гостиную и там расположился на диванчике. Мельком взглянул на вино, после чего вперился глазами в экран. Бормотание телепрограммы усилилось. Юля прошла следом, с трудом управляя храмами, из которых была соткана. Вдобавок потребовалось некоторое усилие, чтобы приструнить Рот, заковать его в кандалы и подчинить Центру.

— Почему я не почувствовала боли? — спросила Юля. Она вдруг обнаружила, что всё это время сидела на диванчике. Просто сидела никуда не вставая.

— Это всё, что я могу.

Юля положила голову на плечо Клеону. Звонки в дверь теперь казались далеким сбывшимся сном.

— Мой муж — он придёт?

— Нет, но ты сама можешь найти его.

— Я пока не готова. Сколько придется ждать?

— Сколько захочешь. Это место теперь твое.

— А мы займемся любовью?

Грудь Клеона дернулась, толкая наверх слабый смешок. Губы разошлись в мягкой улыбке. Он пристроил голову на макушку Юле и взял ее руку в свою.

По телевизору показывали черно-белые кадры ее жизни.

5. Профессионал

1.

— Ты же не думаешь, что по городу носится какой-то зверь, а, Клеон? Ну, эти раны… Я ведь тоже кое-что повидал, да? Ну там судороги у детей, ампутации всякие безобразные. Это же не зверь? Я к тому, что только зверя в Пушкине не хватает, да?

Голос Купера дрожал, чего нельзя было сказать о руках. Баранка, стиснутая его пальцами, словно застыла в одном непоколебимом, плавном движении. В понимании Клеона рулевое колесо предстало символом жизни и смерти, цикличность которых пачкали человеческие пальцы. Так сказать, крути-верти куда хочешь, но твой след на Великом Колесе всё равно будет грязью. Обычной и никому не нужной.

— Нет, Купер, я не думаю, что это зверь, — ответил Клеон и присовокупил к словам кивок. — Но от этого только хуже, угадал?

— Да, наверное, — промямлил Купер.

Высадив Юлю, они продолжили путь к изначальной точке, откуда приступили к сегодняшнему мытарству по улицам. Протоколы оказания первой помощи населению были довольно строги в этом вопросе: спас жизнь — вези ее в больницу; схлопотал мертвяка — перезагрузись и начинай по новой. Никто не позволит порожняком колесить по городу, швыряя на обочину бычки и стаканчики из-под кофе.

Между Оранжерейным проездом и Писаревской они получили сообщение о еще одном пострадавшем. Характер заявленных повреждений был схож с предыдущим случаем. Словно кто-то распаковал коробку с одинаковыми игрушками, заигранными до смерти, и теперь доставал одну за другой.

Существо, вышедшее на охоту, определенно было бешеным. Клеону уже доводилось видеть подобное. Это либо воспитанная голодом и яростью тварь, либо психопат, обладавший изощренным, крысиным разумом. При желании Клеон запросто мог найти убийцу. Хлорос тоже без особого труда вышел бы на его след. Только это не их дело. Задача Клеона — спасать жизни, а Хлороса — забирать их, избивая при этом копытами и всячески подталкивая к краю.

— Чего притих, Войлок? — поинтересовался Хром. Оставшись в салоне один, санитар не знал, куда себя деть. Тонким голоском пропищал: — А скажи нам, дядя Клеон, скажи, мы успеем или нет? А? Ну скажи, скажи, дядь!

— Следи за дорогой, Купер, — предупредил Клеон, обнаружив, что водитель, приоткрыв рот, косится в его сторону. — И запомни: будешь знать ответ — прекратишь стараться. А стараться нужно всегда.

Заслышав это, Хром расхохотался, клацая зубами:

— Вот так сентенция, да, Куп?

Купер неуверенно хихикнул. Клеон тоже сподобился на помятую улыбку.

«Реанимобиль» свернул в подворотню и выехал к полупустой парковке. Неподалеку горели огни сетевой забегаловки. Здесь же начинались тропинки, ведущие в дендрарий парка «Морозовский лес». Пострадавший лежал на блестевшем асфальте в окружении галдящей толпы. У входа в парк топтался Хлорос. Он напряженно сверлил глазами выползавшую из парка тьму. Как и Клеон, жеребец чуял, что убийца не человек. Это был кто угодно, но только не очередной налитый кровью волдырь, что к семидесяти годам — а то и раньше — обязательно порвется.

— Быстрее, Куп! Будешь ассистировать Войлоку вместо Юли! — распорядился Хром, едва «реанимобиль» остановился. Подхватив реанимационный чемоданчик, он распахнул задние дверцы.

— Ассистировать? — Глаза Купера округлились.

— Анестезировать, господи! Я тоже там буду, не забыл?

Пробормотав что-то о чертовых стандартах, Купер сунулся в салон. Выволок второй чемоданчик и тяжело опустил его к ногам. Громыхнули ларингеальная маска, набор для коникотомии, кровоостанавливающие зажимы и прочие якоря, не дававшие душе отправиться на небесный карнавал раньше времени.

Не вышел только Клеон. Он со скучающим видом смотрел, как Хром с криками протискивается сквозь толпу и будто бы случайно пихает кого-то локтем. Следом пробирался Купер с виноватой физиономией. Они напомнили Клеону затупившийся кустарный скальпель, что тем не менее вонзается в пораженную, визгливую плоть, чтобы добраться до очага недуга.

«Они вот-вот сделают твою работу, малыш Тойт, — сказал себе Клеон. — Впрочем, нет. К моей работе годен только я. Даже Хлорос понимает это».

Незаметно для себя Клеон закрыл глаза. Перед мысленным взором возникли облака, среди которых безмолвно метались птицы. Откуда-то снизу поднималось слабое сияние. За пару секунд оно превратилось в ослепляющий лунный яд. Облака, что могли сложиться в сон, тотчас истончились и пропали. В бездонном небе остались только птицы. А потом преобразились и сами небеса.

В сознание реаниматолога хлынул голубой лунный свет.

Клеон с криками заметался в ремне безопасности. О правый бок «реанимобиля» гулко шмякнуло. Задыхаясь от ужаса и бессмысленно пуча глаза, Клеон вывалился наружу и едва не наступил на голубя, бившего крыльями по асфальту. В этот раз голубое сияние отступало куда медленнее. Оно словно говорило: «Еще немного, дружок, и мы с тобой соединимся в настоящую бомбу — голубую и волшебную. Плесканем на весь мир!»

Хлорос по-прежнему вглядывался в сумрачные навесы парка, и Клеон, пошатываясь и держась за голову, направился к нему. Сделал то, чего избегал последние годы.

Морда Хлороса, давно ставшая маской злобы и гнева, непривычно преобразилась. Теперь жеребец смотрел с недоверием. Однако застарелая ярость всё же давала о себе знать, вынуждая его взбивать копытом собравшуюся на тропинке лужицу.

— Что, дружок, тоже не спится? — Клеон положил ладонь ему на лоб. Ощутил, как где-то внутри Хлороса бьется жилка — черная и опасная. — Но тебе спать никак нельзя. Люди умирают и во сне, не забыл? Особенно дети.

Хлорос прикрыл глаза. Однако он не был бы собой, если бы позволил так просто себя одурачить. Хозяин и не собирался возвращаться. Хозяин ближайшие минуты планировал посвятить умирающему — вместо того чтобы косить где-нибудь в золотистом поле. Тихо — в мирные годы. И с яростью бури — во время войн, болезней и голода.

— Хрена ли ты там топчешься, Войлок! — проорал Хром. — Черт возьми, я не справляюсь! Парень сейчас кровью истечет!

«По крайней мере, Хром, твое эго не выше чужой жизни, — заключил Клеон, отворачиваясь от Хлороса. — Я этого не забуду — если, конечно, раньше мои мозги не покроются хрустящей голубоватой корочкой».

Он внимательно пригляделся. От людей разбегались тонкие серебристые паутинки. Каждая олицетворяла собой жизнь в самом прямом смысле этого слова — чью-то конкретную, не общую. По этим нитям человек следовал от рождения и до самой смерти. Такие же нити связывали начало и конец любого живого существа: от микроскопической водоросли «сиавасэмо» до опенка-монстра в заповеднике «Малур». При желании Клеон мог увидеть все нити разом: мир в этом случае напоминал бы логово инопланетного паука, тяготевшего к серебру, струнам и дрожащим каплям.

Что немаловажно, нити не представляли собой рельсы, с которых не соскочить, пока не упрешься в знак «КОНЕЦ ОПАСНОГО МЕСТА». А жизнь всегда опасна, верно? Подобно ручейкам, нити находили новый путь, стоило человеку измениться самому или изменить что-то в мире.

Клеон отыскал взглядом нить пострадавшего. С красной прожилкой, всё еще крепкая, она четко выделялась среди остальных, змеясь под ногами и ныряя в «реанимобиль». Сейчас нить дрожала и низко вибрировала, говоря о том, что лапищи Хрома в эти самые мгновения орудуют внутри парня, которому едва исполнилось двадцать.

Вздохнув, Клеон ринулся в галдящую кучку зевак. Заработал локтями, как совсем недавно это делал Хром.

— Дайте пройти. С дороги, господи боже! Сохраняйте дистанцию! Купер, какого черта ты язык в заднице держишь?! Оттесни их!

Купер просиял. Только что он беспомощно наблюдал за действиями Хрома, а теперь вновь обрел смысл существования. И этот смысл гласил, что за выполнение распоряжений реаниматолога ответственности не будет. По крайней мере, не в мире Купера. Важно кивая и раскинув руки, он принялся теснить людей.

Заметив присевшего Клеона, Хром тоже приободрился.

— У нас тут резаные раны, — деловито начал он. Его указательный палец принялся порхать над пострадавшим. — От шеи и до низа живота. Чистые. Как от стекла или от металла. Но чертова кровь…

— Помолчи уже, бога ради, Хром, — простонал Клеон. В голове реаниматолога перекатывались голубые раскаты. — Не мешай… не мешай сосредоточиться.

Хром удивленно заморгал, не вполне понимая, почему ему заткнули рот. Разве так можно? Визуальный осмотр — это же основа экономии времени!

Но Клеон и без подсказок санитара знал, что да как.

2.

На асфальте лежал парень. Губы плотно сжаты; вокруг них — белые линии крошечных шрамов (абсолютно виртуозный удар о руль велосипеда и велосипедный звонок в возрасте восьми лет). На лбу — испарина. Глаза с испугом изучают пустоту, что клубится за пределами этого мира. В остальном он напоминал жертву собственной глупости — того, кто прыгнул на вращавшееся лопастное колесо древнего парохода, прогревавшегося где-то поблизости.

Клеон быстро раскидал нагромождение окровавленных марлевых тампонов, которыми минуту назад орудовал санитар.

— Ты видел, кто это сделал? — спросил Хром у парня.

Тот что-то промычал в ответ. Глаза закрылись.

— Не мешай ему дышать! — бросил Клеон. — И следи, чтобы он язык от боли не откусил!

— Это мы нашли его, — заметила интеллигентным тоном женщина в прозрачном оранжевом дождевике. Она показала на стоявшего рядом мужчину. Тот был облачен в схожий дождевик, под которым, впрочем, ничего не было, кроме футболки. — И мы будем признательны, если вы вернете нам курточку. Да, вот эту, что под головой бедолаги. Ее бы замочить, пока не поздно. — Она с вызовом огляделась. — Никто же не думал, что добросердечие и глупость идут рука об руку?

Клеон без лишних слов подсунул руку под затылок парня и, придерживая тому голову, вытащил сложенную куртку. Не глядя отшвырнул ее назад. Женщина в дождевике что-то сказала, но Клеон не придал этому значения. Лишь отметил, что Хром довольно осклабился.

— Давление падает. У него аллергия на… плесень и моллюски; сам об этом не знает. Раны поверхностные, но опасные, нанесены больше для вида. — Клеон действовал и говорил будто во сне. — Внутренние органы не задеты.

— Для вида? — не поверил Хром. Остальное тоже его поразило.

— Да. А теперь приготовь шовный материал, но сперва вколи ему морфин.

— Может, промедол?

— У него винтообразный перелом диафиза правой плечевой кости. Плюс внутрисуставная травма. Его сюда зашвырнули, если ты еще не понял. Так что сглотни слюну и делай, что велено.

Хром с сомнением покосился на правую руку потерпевшего. Та лежала вполне себе естественно, запакованная в рукав осеннего пятнистого анорака. Даже пальцы пытались что-то выскрести на асфальте. Ничего толком не понимая, Хром потянулся к руке парня.

— Тронешь ее, и он тебе другой рукой глаз выдавит, понял? — быстро предупредил Клеон, не отводя взгляда от ран. — Хочешь смотреть любимое телешоу одним глазком, как в бане?

Опешивший Хром положил руки на колени, будто ученик, получивший замечание. Спохватившись, достал из чемоданчика ампулу морфина и шприц, после чего сделал парню укол. Тот улыбнулся; пальцы правой руки прекратили набивать грязь под ногти.

Хром уставился на Войлока. Подумал, что реаниматолог, орудовавший в этот момент кровоостанавливающими зажимами, походит на знахаря из сказок. Но не из тех добреньких, где у всех всё хорошо, а на столе к вечеру дымится запеченный гусь. А из тех, где путешествующий лекарь проклинает короля-самодура, отчего тот умирает в страшных муках, изгаживая напоследок с десяток шелковых простыней.

Войлок, как отметил Хром, не щупал пульс, игнорировал зрачки парня и даже не проводил кончиком шариковой ручки по пятке, взбреди ему в голову проверить у подопечного рефлексы, как у новорожденного. Реаниматолог попросту знал, где и что в организме парня неисправно, лопнуло или дышит на ладан. И, обладая этим сокровенным, ведьмовским знанием, Клеон успешно стягивал плоть атравматической иглой, не забывая перед этим пережимать сосуды. Словом, делал всю ту работу, которую следовало бы выполнять в ярко освещенной операционной, с крышей над головой.

— Твою мать, Войлок, а ты и впрямь загадка. И ведь с парнем ничего не случится, да? Заражения, воспаления или еще какой-нибудь хрени не будет, так? Как ты это делаешь?

— Тщательно. Как и вторую свою работу.

— Что?

— Купер, давай матрас!

— Да-да, он готов.

К этому Купер и впрямь был готов. Оттеснив зевак и настрого приказав им не приближаться ближе, чем на шесть метров, он сбегал к машине и притащил вакуумный матрас. И до поры просто глазел, пока его не окликнул реаниматолог.

— Хром, подними его под левое плечо и помоги сесть, — распорядился Клеон. Он расстегнул матрас и, заглянув под него, убедился, что ковши носилок, которыми при необходимости можно было подцепить пострадавшего, зафиксированы в положении щита. — Теперь давай сюда.

— А у него… — начал было Хром.

— Больше переломов нет, успокойся. А вот несколько порванных сухожилий найдется. Будем укладывать.

Они бережно подняли парня — тот под воздействием морфина глупо улыбался, не открывая глаз. Купер, присев, молниеносно задвинул под него матрас, затем распрямился и взялся за «обратный насос». Матрас был заполнен мелкими гранулами, которые и делали его мягким. При откачке воздуха матрас постепенно обтягивал пострадавшего и в результате бережно его фиксировал.

— Оставь насос, Куп, — сказал Клеон. — Просто перетянем его ремнями и заберем в машину.

Перед бригадой, едва они сделали первые шаги к «реанимобилю», возникла женщина в дождевике. За ее спиной высился мрачный спутник. Он так и не надел под дождевик куртку, которую одолжил.

— Я вот о чём тут подумала, — произнесла женщина интеллигентным, но невыразительным голосом. — Подумала, что это неправильно: забирать вещь, побывавшую под чьей-то головой. А вдруг она теперь заражена. Не дай бог кровь попала. Я положу ее вот сюда, хорошо? — Она потянулась к матрасу. — Вы же боретесь как-то с этим, дезинфицируете такие вещи, да?

К женщине в дождевике, буравившей бригаду взглядом блекло-голубых глаз, подбежал Хлорос. Вдоволь насмотревшись на парк, жеребец захотел развлечься. А развлекаться он умел только одним способом.

— Не смей! — отчетливо произнес Клеон.

Эту фразу каждый принял на свой счет. Хром скривился и подумал, что негоже угрожать сумасшедшей пинком под зад. Купер прекратил таращиться на словно помертвевшие ночные тучи и признал, что вышло бы дурно, выпусти он ручку носилок из-за птиц. Женщина с курткой тоже посчитала, что слова реаниматолога адресованы ей. Поджав губы, она оттащила спутника в сторонку. Только Хлорос был доволен, о чём незамедлительно известил Клеона злобным ржанием.

По прошествии тридцати секунд вакуумный матрас с парнем втащили в «реанимобиль». Хром собрался было остаться, но Клеон показал ему на выход.

— С ним поеду я. Один.

— Не тупи, Хром, — подал голос Купер. Он уже уселся за руль и сейчас поворачивал ключ в замке зажигания. — Иди лучше сюда. Мы с тобой делаем всё возможное, а невозможное оставь Клеону.

— Да, — неожиданно согласился Хром. Его слегка потряхивало. — Да, Куп, ты абсолютно прав, черт возьми. Невозможным пусть занимается он.

Клеон взялся за ручки задних дверей, готовясь потянуть их на себя, и взглядом отыскал Хлороса. Жеребец опять изучал тени парка. На мгновение Клеону показалось, что Хлорос тоскует. Не злобно, а по-настоящему. Словно где-то маячила возможность вернуть прошлое, вернуть руку хозяина, что будет расчесывать гриву и никогда — никогда! — не оттолкнет.

— Может быть, всё и оборотится вспять, — пробормотал Клеон.

Он качнул головой и зашелся в негромком булькающем смехе. Продолжая посмеиваться, Клеон захлопнул дверцы и пробрался к парню. Затем уселся прямо на пол и положил правую руку на согнутое колено. Откинул голову к шкафчикам с плазмой. «Реанимобиль» тронулся.

Клеон коснулся запястья парня и передал ему импульс — проще говоря, сообщил сигнал «стоп» всем его органам чувств. Сердцебиение — чуть испуганное, но крепкое — начало стихать, увядать, растворяться в плоти. Парень, не открывая глаз, дернулся и затих. Кома, будто черный дрессированный зверь, жадно накинулась на него.

— Тебе не повредит немного побыть мертвым, а мне — вздремнуть, — прошептал Клеон, тоже закрывая глаза. — Если повезет, мы с тобой увидим черно-белое кино, как самые настоящие путешественники.

Погружение в псевдоумершее тело было прервано удивительнейшим образом. Не то в машине, не то в голове Клеона раздался насмешливый голос:

— Так я и думала, Тойт.

Голос был ненормально гладким, как искусственно омоложенное лицо. А еще этот голос принадлежал женщине — жестокой и в некотором роде безупречной. Клеон сразу понял это, как понял и то, что должно было последовать окончание мысли. Однако фраза осталась незавершенной.

— Мне нет до тебя дела, убийца, — пробормотал Клеон и улыбнулся.

Ему предстоял очередной побег.

6. Лунные фонарики

1.

«Реанимобиль» мчался по Серебрянской, то ныряя в транспортный поток, то выныривая из него, будто сумасшедшая желто-красная рыбина, идущая на нерест. До Пушкинской больницы оставалось около двух километров. Завывала сирена, оповещая всех о срочном «рыбьем» деле, а заодно требуя от прочих машин поклонения, уважения и, возможно, любви. Дождь упрямо изображал ноющего страдальца, неспособного расплакаться навзрыд. А где-то на высоте десяти-двенадцати метров, безынтересной для людских глаз, скользили птицы. Воробьи и сизые голуби, сбившись в лоснящуюся стаю, следовали за «реанимобилем».

Купер с остервенением и удовольствием крутил баранку, то и дело напоминая себе, что теперь и от него зависит чья-то жизнь. Позади «реанимобиля» галопировал Хлорос, яростно щуря полыхавшие глаза. Бестелесное присутствие жеребца пугало других водителей: они осознавали, что едут либо чересчур быстро, либо бесцельно, как на собственные похороны. Страх уходил только после тщательного контроля за конечностями, отвечавшими за скорость и направление.

Хром несколько раз оглянулся. Реаниматолог — которого так и хотелось назвать Золотым Скальпелем, или Богом Реанимации, или Самым Странным Ублюдком На Всём Мать Его Белом Свете — по-прежнему следил за пульсом парня. Сидел при этом Клеон на полу, с опущенной головой, — так, словно собирался уснуть или уже спал.

— Слушай, Войлок, ты как там? — спросил Хром, шаря глазами по потолку. — Да, мы сперва не поладили. Точнее, я с тобой не поладил. Ты уж извини за это. Но ты, знаешь, нехило так впечатлил меня.

Голова Клеона чуть заметно мотнулась.

Кашлянув, Хром попытался еще раз:

— Твое имя — оно не очень-то русское. Что-то сербское, да?

Ответа опять не последовало. Реаниматолог явно считал удары сердца, приходившие к нему в ладонь через бившуюся жилку парня.

— Да и фамилия, как по мне, недалеко укатилась, — продолжил Хром, окончательно настраиваясь если не на разговор по душам, то хотя бы на повод по-человечески извиниться. — Что скажешь, а?

Реаниматолог слышал санитара, но в штольнях, залах и катакомбах тела, в которых он сейчас обретался, всё звуки казались красными и слипшимися — неинтересными. Именно тут, в чужих мирах, лунный фонарик не имел власти. Разумеется, с небольшой оговоркой. Как же без этого? Можно было обзавестись хоть десятком тел, упрятанных в промышленный морозильник, и заглядывать к ним, чтобы поцеловать на сон грядущий, но это не имело смысла.

По какой-то причине лунный фонарик не любил прятки, и любой повторный «сеанс» оборачивался голубым кошмаром наяву. Ничего не оставалось, кроме как двигаться от тела к телу. Вдобавок Клеон был лишен возможности стать самим собой. Любая попытка выйти за пределы людской плоти превращала его рассудок в ядерный полигон, на котором шли нескончаемые испытания голубого оружия. Бум. Бам. Никакого сна и покоя.

Он задумался над выводами Хрома. Собственные имя и фамилия не казались ему чем-то, заслуживающим внимания. Предыдущие полвека Клеон провел в Глики, приятном греческом городке, через который бежал Ахерон. Правда, по этой реке не перевозили умерших, а сама она не омывала Ад, зато по ней доставляли свежие апельсины к завтраку. Сам Клеон работал часовщиком на местном рынке, иногда скупая часы умерших. Он смотрел на застывшие стрелки и гадал: а что же, чёрт возьми, остановилось в нём самом?

Именно из Греции он привез имя, а для России сменил только фамилию. Взял слово-невидимку — войлок. Этот материал идеально перекликался с его природой. Во-первых, войлок служил очень долго без потери своих качеств. А во-вторых, войлок был доступен абсолютно всем. Шутка не для каждого, но в конце все ее понимают. Правда, никто не смеется. Потому что в конце совсем не до смеха.

— Так ты ответишь мне, Войлок, или что? — напомнил о себе Хром, понемногу закипая.

— А разве тогда ты, наконец, заткнешься? — проворчал Клеон.

Хром хохотнул, довольный, но не сказать чтобы обрадованный.

Между тем в разуме Клеона дремота и лунный свет явно достигли взаимопонимания: теперь они напирали одновременно и с равной силой. Реаниматолог застонал: передышек взаймы требовалось всё больше. Однажды лунный свет окончательно затопит его рассудок, и тогда в мире, к добру или к худу, останется только Хлорос, единоличный отправитель последнего правосудия. Вдобавок парень, иммобилизованный с помощью вакуумного матраса, и впрямь мог умереть, займи Клеон его будущего покоя чуть больше.

Накал внутренней борьбы всё нарастал, и Клеон ударил по шкафчику за спиной. Удар вышел неуклюжим, ребром сжатой кисти, но его хватило, чтобы сверху упала упаковка шприцев.

Купер посмотрел в салонное зеркало:

— Ты там в порядке, Клеон?

— Конечно, я в порядке, Куп. В полном. И вы оба тоже в полном порядке. Ведь полный порядок бывает только в полной заднице. — Клеон ощутил, как наружу рвется тонкий, с повизгиваниями смех. — Вот вы знаете, сколько людей умирает за одну секунду? Чуть меньше двух. Точнее, одна целая девяносто две сотых. Да, так не бывает. А знаете, сколько людей рождается за ту же секунду? Трое. И никаких там десятых или сотых, только целые. Люди рождаются целыми, а умирают — по кускам! И ни у одного в голове нет чертова лунного фонарика!

Некоторое время Хром размышлял над тем, как к этому отнестись. Всё-таки на профессиональном поле реаниматолог показал себя с лучшей стороны — почти что с нечеловеческой. А срывы… ну, срывы бывают у каждого.

— Вколи-ка себе что-нибудь, Войлок, — наконец сказал санитар, — пока окончательно с катушек не слетел.

Теперь Клеон и сам ощутил, что у него истерика. Он вытаращил глаза и вскинул подбородок, бешено скалясь. Словно позировал перед невидимой публикой, потешно щерясь для тех, кто заплатил. Услышал, как снаружи заржал Хлорос — со злобным, сумасшедшим восторгом, какой обычно испытывал на местах жутчайших катастроф.

«Даже мой конь ждет не дождется, когда я свихнусь», — мысленно скривился Клеон.

А потом он сообразил, что Хлорос взревел совсем по другой причине.

2.

— Стой, стой, останови! — проорал Клеон, вскакивая с пола.

По какой-то причине организм Купера воспринял крик реаниматолога как команду «ВОЛЬНО», адресованную мочевому пузырю. К собственному облегчению, водитель успел отменить опасное расслабление в низу живота. Нога стремительно выжала педаль тормоза, и «реанимобиль» где-то с полметра проехал по асфальту с заблокированными колесами.

— Что случилось? Птицы? — переполошился Купер. Он уставился в небо с лицом того, кто готов был узреть падавшие огненные шары.

— Тело. Тело. — Клеон выпрыгнул наружу. На лицо легла осенняя изморось. — Здесь где-то лежит тело… Много тел! Долой фонарик. К чёрту всё голубенькое!

«Наша звездочка всё-таки поплыла, — промелькнуло у Хрома в голове. — Может, самому вколоть ему что-нибудь?»

Он и Купер обменялись многозначительными взглядами и тоже выбрались наружу.

«Реанимобиль» остановился у поворота к железнодорожному переезду. Это было одно из тех редких мест неабсолютной темноты, что есть в каждом городе. Вдалеке грохотал поезд. Здесь по чугунке шныряли в основном электрички до Москвы, но случалось проходить и поездам дальнего следования. Перед поднятым шлагбаумом стояли три машины. Горели габаритные огни, фары давили темноту по ту сторону переезда, но ехать почему-то никто не спешил. Транспорт просто замер, словно неся некий железнодорожный караул.

Хлорос был непривычно бодр и даже воодушевлен. Несмотря на пугающий внешний вид и беспощадную суть, жеребец носился по дороге, иногда пробегая сквозь машины. Он то и дело взбрыкивал, словно обретя то, чего никогда не имел: детство. Выглядело это довольно необычно — как будто танцевала ведьма, принявшая облик коня.

— Вечеринка уже началась, да, Хлорос? — громко спросил Клеон.

Он понимал, что в глазах Купера и Хрома предстает безумцем, вопрошающим дождь. И что с того? Разговор с пустотой — важная часть жизни. Как минимум единожды такой разговор состоится у каждого.

Клеон взглянул на небо. Оно напоминало бугристый потолок, который выкрасили в чернильно-серые, промозглые тона. В голове реаниматолога полыхнуло голубым. Потом еще раз и еще. Там словно проносился скоростной поезд, за окнами которого находились светящиеся лунные люди, ехавшие по своим лунным делам в лунный городок.

Широко переставляя ноги и непрестанно вздрагивая, Клеон направился к ближайшей машине. Это была синяя «Тойота-РАВ» с распахнутой дверцей. За рулем обмяк мужчина. Возможно, в этот самый момент он практиковал невероятный талант не дышать, а заодно усилием воли имитировал глубокие, темно-бордовые порезы на шее. Клеон чуть не расхохотался при мысли об этом.

— Здесь еще есть! — Он помахал замешкавшимся Куперу и Хрому. — Помогите мне! Хватит на всех, слышите?

Первым дошло до Купера. Теперь и он увидел то, о чём толковал реаниматолог.

— Господи Иисусе! — Дрожащая рука водителя нырнула в нагрудный карман с клапаном и вынула смартфон. — Я звоню в диспетчерскую!.. В смысле — я звоню в полицию! Господи боже!

Изумленно тараща глаза, Хром подбежал к «тойоте» и помог Клеону извлечь тело. Действовал санитар больше автоматически, нежели по велению долга или совести. «Плохо дело, — решил он. — Несколько трупов за одну смену всегда плохо».

— А остальные?.. — спросил Хром севшим голосом.

— Мертвы. — Подхватив труп за холодные и почему-то липкие кисти, Клеон с кряхтеньем потащил его к обочине. С мертвеца соскочил левый ботинок, и реаниматолог поддал его, чтобы не мешался. — Вытаскивай остальных, Хром, и волочи туда же, ко мне.

Плохо соображая, Хром посеменил к следующей машине. По неизвестной причине ноги санитара отказывались нормально шагать. Казалось, кто-то стянул с него штаны вместе с трусами и опустил до щиколоток, таким образом стреножив. Хром сунулся в темно-красный седан и обнаружил внутри мертвую женщину. Ее живот и бедра, обтянутые джинсами, были клейкими от крови. В голове Хрома забрезжила запоздалая мысль.

— Погоди, Войлок, погоди! А разве мы не должны оставить всё как есть?! Ну, для полиции!

— Живее! — рявкнул Клеон.

Он продолжал волочить мертвеца. В какой-то момент ноша заупрямилась, словно не желая участвовать в том, что задумал реаниматолог. Разумеется, в действительности ни о каком сопротивлении речи не шло, но Клеону всё равно казалось, что он тащит каменную глыбу, шаркавшую конечностями по асфальту.

В грунтовом кювете, отделенном от дороги небольшим ограждением, лежало еще одно тело. Девушка. О неизбежном в ее судьбе сообщала поза. То была истина истин, известная любому мало-мальски сведущему человеку. Остывающая плоть всегда заполняет собой ямки и неровности. Мертвец словно бы вжимается в землю, пытаясь стать ее вторым слоем. Что для живого — напрасное и изматывающее напряжение, то для мертвеца — вечная расслабленность, неестественная и всеобъемлющая.

Так было и с девушкой. И ни порванная нить-паутинка, ни мерцавшая на боку рана не могли сказать больше, чем ее поза полного и абсолютного принятия смерти.

— А вот и мы, милашка. — Клеон с пыхтеньем перекинул тело в кювет и распрямился, тяжело дыша. Потом соскользнул следом. — Сейчас мы соберемся в небольшой кружок и подумаем о волшебном голубом свете. Ничего страшного.

Губы Клеона, несмотря на дождь, всё равно пересыхали, так что язык, пытавшийся их смочить, почти не убирался в рот. В голове по-прежнему стучали вагоны, переполненные лунным светом. Реаниматолог опустился на колени и схватил девушку за лицо. Повернул к себе.

— Вот так. Это всего лишь небольшой короткий тройничок, после которого мы все покурим. Как тебе идейка, а?

— Что ты вытворяешь, Войлок?!

У дороги стоял Хром. Лицо санитара кривилось в гримасе презрения.

— Где еще один? — отрывисто спросил Клеон и застонал, схватившись за голову.

— Еще один? Ах ты, чертов ублюдок! — Хром спрыгнул вниз и запустил руки под воротник куртки реаниматолога. Тот вяло мотнулся, когда его вздернули на ноги. — Пошли. Пошли, я сказал! Психи должны быть на свету, да? А ты у нас первоклассный псих, не правда ли?

Именно в этот момент Клеон чуть не потерял сознание. Вообще-то, если уж на то пошло, лишить себя сознания никак не выходило. Это было столь же бессмысленно, как и пытаться лишить себя жизни. Поэтому Клеон не особо сопротивлялся, когда Хром выволок его на дорогу и предъявил водителю.

Купер вытаращил глаза. Вид рассвирепевшего санитара с реаниматологом в руках на мгновение лишил его дара речи.

— Ты из ума выжил, Хром? Сейчас же отпусти его!

— Отпустить? Да его запереть надо! — проорал Хром. — Думаешь, это всё байки, да? Про то, что он с трупами якшается? Он стащил мертвяка вниз, к другому, и полез к ним ласкаться! Этот урод намеревался развлечься с ними, понимаешь?!

Хром развернулся, и Клеон уставился на него с пустой улыбкой. Вдруг понял, что ненавидит зубы санитара. Они напоминали выступавшие вперед штуковины, которыми пытались ухватить нечто тугое и резиновое — вроде исполинского соска огромной куклы для парадов. И судя по всему, Хром провисел так, держась зубами, несколько дней.

— Я тебя поймал, подловил на горяченьком, Войлок. Даже я знаю, что это такое, — прошипел Хром. — Ты оскверняешь мертвецов, хренов ты псих! Или, может, ты находишь слово «осквернять» слишком слабым, а? Я вот нахожу, ты, мудак!

Клеон дернулся было в сторону, но не преуспел. Хром нанес ему сокрушительный удар в челюсть. Отступив на пару шагов, Клеон растянулся на мокром асфальте. Кожа, щечная мышца и жировое тело щеки горели огнем меньше секунды, а потом боль ушла, точно ее и не было. Вместо искр перед глазами реаниматолога замерцали голубые лунные фонарики.

Даваясь кровью из прокушенной щеки, Клеон прохрипел:

— Нет, стой! НЕ НАДО!

Хром сейчас же расплылся в тупой улыбке, едва ли подозревая, что эти слова предназначались вовсе не ему. Скользивший под дождем Хлорос, играя мышцами, налетел на санитара.

Встав на дыбы, жеребец обрушился на человека.

3.

Тяжелое копыто ударило Хрома в голову — и лишь на мгновение замерло где-то внутри, будто ломая упрямый орех.

Хром вскрикнул, подбрасывая руки. Ему почудилось, что его подстрелили. За этим иррациональным предположением последовал страх. Как ни удивительно, но именно страх и отрезвил санитара. Продырявленный мозг, если опираться на логику, не способен принимать сигналы миндалевидного тела. А ведь именно в чертовых миндалинах зарождаются эмоции страха и ужаса. А значит, череп цел. Но означало ли это, что целы сами мозги?

— Что сейчас было? — ошарашенно прошептал Хром. Его глаза наливались нездоровой краснотой.

Помотав головой, Клеон сел на задницу, свесил руки с колен и внимательно посмотрел на Хрома. Серебряная нить санитара дрожала, теряя виток за витком, как стальной трос, получивший нагрузку, превышающую допустимый минимум в двадцать раз. Клеон встал. Можно было бы, конечно, проверить у этого дурня реакцию зрачков на свет, а заодно уровень сахара и дерьма в крови, но какой в этом смысл? Хлорос сделал всё, что хотел. Буквально всё.

— Ты сейчас отправишься домой, Хром. И до самого утра будешь ограничивать себя в еде. Только чистая вода, не больше.

— Сволочь. — Хром попытался прижать пальцы к вискам, но быстро одернул руки, боясь обнаружить провалы в черепе. — Сволочь!.. Решил отработать на мне свои поганые штучки? Хочешь слить меня? Ну так давай, выкусишь у этого мальчика по полной!

Купер смотрел на них с открытым ртом, будто кролик, ставший свидетелем схватки двух удавов. Только что санитар ударил по лицу реаниматолога, а тот даже не взбесился.

— Я… ничего не видел, — быстро сказал он. — И ничью сторону не приму, ясно?

Клеон легонько взмахнул рукой, показывая, что Куперу лучше помолчать.

— Ты должен отправиться домой. — Смотрел реаниматолог только на Хрома.

— Черта с два, понял? Я должен работать! А еще должен настучать на тебя! Ты…

Клеон не дал ему договорить. Он схватил Хрома за правую руку, облепив пальцами его кулак. Сильно сжал и одновременно дернул на себя. Хрустнуло так, словно где-то наступили на пакет с хлебными палочками.

Хром заорал, сжимаясь в пружину боли. Подчиняясь некоему детскому страху, он уставился в асфальт, боясь взглянуть на поврежденную руку. Содрогавшиеся от ужаса внутренности сигнализировали о том, что кисть превратилась в кожаный мешок, набитый осколками кирпичей. Вдобавок боль в руке отзывалась неприятным звоном в ушах.

— Что ты со мной сделал, ублюдок?!

— Выписал больничный, раз ты такой тупой, Хром. И запомни: сон натощак и полное отсутствие алкоголя и курева. Иначе испустишь дух уже к полуночи. А дальше… что будет дальше — только от тебя зависит.

Не удержавшись, Хром всё-таки взглянул одним глазком на руку. Мир сейчас же поплыл, словно дождь обрел способность переворачивать пространство, которого касался. К оседавшему санитару стремглав бросился водитель, едва успев подхватить его под здоровую руку.

— Боже мой, что за смена! — воскликнул Купер, с испугом таращась на синевшую конечность санитара. Птицы его теперь совсем не беспокоили. — Что за смена! Господи боже!

— Он мне руку сломал! — Хром чуть ли не захлебывался от возмущения. — Чертова тощая сука переломила мою ладонь! А ведь я подавал ее!

— Ага, а потом ей же и врезал.

— Заткнись, Куп! Лучше заткнись, пока я с твоего черепа кожу не стянул!

Купер помог санитару усесться на подножку открытой боковой дверцы «реанимобиля», после чего нырнул в салон за обезболивающим.

Хром недобро прищурился:

— Нам бы потолковать, господин Сука Ты Войлок. О случившемся. Как мужики. И будь уверен, я обдеру тебя как липку. Штанцов даже не оставлю!

Клеон стоял неподвижно. Тощий. С улыбкой, которую в лучшем случае можно было назвать странной, а в худшем — безумной. Он вглядывался в рощицу, блестевшую от дождя. Пожелтевшие листья трепетали в искусственном свете, скрывая за собой нечто.

— Езжайте-ка без меня. У вас пациент, которого нужно доставить в больницу. И один идиот, нуждающийся в обследовании. А у меня тут… кое-какие делишки.

— Делишки? — Хром попытался скривиться, но с ужасом обнаружил, что левую половину лица словно окунули в вязкую смолу. Губы отказывались работать в паре. Однако через мгновение тревожные симптомы исчезли. — Клеон, что со мной? Это то, о чём я думаю?..

— Это пройдет… возможно.

Отвернувшись от «реанимобиля» и его горестей, Клеон задумался. Что-то было не так. Неправильно. Как будто сам мир утрачивал трение. И исток всеобщей утраты находился где-то поблизости. Сверкал тошнотворными цветами голубоглазой луны.

4.

Клеон побрел прочь. Позади что-то прокричал Купер. Похоже, он просил ничего не трогать, пока не приедет полиция. Однако Клеон и не планировал спать взаймы. По крайней мере, сейчас. Впрочем, намечавшийся тремор, сухость во рту и головокружение так и увещевали принять парочку трупов. Ну хоть половинку одного. Ну, пожалуйста.

Прежде чем услышать знакомый топот, Клеон преодолел около сотни метров и по меньшей мере три раза споткнулся. Старая дорога, на которую свернул реаниматолог, была по-прежнему пуста. Окрестности словно затянуло мелкой зернистой пленкой, коей казался дождь в свете фонарей. В темноте гудели рельсы. А потом внимание Клеона сместилось к одной точке. К Хлоросу, застывшему среди луж.

На жеребце восседала девушка. Абсолютно нагая.

Ее длинные пшеничные волосы были коротко острижены у самого лба на африканский манер. Торчавшие из волос уши заострялись кверху. Вдобавок их покрывала черная субстанция, похожая на вскипяченный деготь. Густые зловонные капли собирались на мочках ушей и срывались, оставляя на плечах растекавшиеся узоры наподобие черных эполет.

Пальцы девушки венчали необычайно тонкие когти. В глазах, что были крупными, как у плачущей Девы Марии, словно полыхал голубой кузнечный горн. В остальном физиология незнакомки напоминала женскую. Голые пятки с видимым удовольствием потирали бока Хлороса. Но сами ступни, как заметил реаниматолог, были чисты, точно неизвестная до этого момента парила по воздуху, а не шлепала по грязи.

Клеон расплылся в идиотской улыбке, разве что не согнулся в поклоне. «Привет-привет, мои дорогие фонарики», — потешно подумал он и, придя к кое-какому выводу, спросил:

— Ты искала моего внимания?

Неестественно гладкое лицо девушки надломилось, пуская ответную улыбку. Гнусную. Полную пренебрежения.

— Лишь развлекалась. — Голос девушки звенел, как будто в ее голосовых связках журчала ледяная вода. — Приятно видеть, как низко пал враг.

Это ничего не сказало бы Клеону, даже если бы он чувствовал себя лучше. Он был почти удивлен. Но куда больше его поразила нить-паутинка, принадлежавшая незнакомке. Она была скрученной и поблекшей, точно леска, которую обожгли огнем зажигалки. Откуда бы эта девушка ни явилась, с собой она притащила нечто похлеще бесконечной жизни или бездонной чаши удачи. Ее судьба словно не начиналась и не заканчивалась.

«Как у нас, — отрешенно заключил Клеон. — Она как мы».

Покачнувшись, он уставился на Хлороса. Жеребец с самым что ни на есть надменным видом вытаращился в ответ. Глаза Хлороса полыхали непрощенной обидой, ревностью и злорадством. Сейчас он бы ни за что не подошел к Клеону, даже если бы тот заверил, что всё будет по-прежнему. Жеребец знал, что по-прежнему не светят даже звезды.

— Вы кое-что сделали, — произнесла девушка, слащаво улыбаясь. — Ты и тот, другой. Не без помощи остальных, разумеется. Пришла пора ответить за содеянное, Тойт. Но не здесь.

— Не здесь? А где?

— Там, где ты сумеешь наконец-то выспаться.

«Знает мое истинное имя, — невпопад подумал Клеон. — Значит, ведает и прочее…»

Лунный фонарик дал очередной залп, и Клеон, глухо застонав, опустился на колени. Вдруг вспомнил, что сновидения — цветные и черно-белые — пропали вскоре после того, как они с Харбом закончили. Да, они кое-что сделали. Натворили, если угодно. Возможно, взялись за то, что было им не по зубам. Точнее, та работенка как раз таки идеально вписывалась в их пасти.

Однако сейчас, глядя на незнакомку, Клеон понял, что они с Харбом всё-таки схалтурили. Оставили за собой след. По правде сказать, Клеон всегда подозревал это.

И этот промах аукнулся им всем.

Спутанные мысли Клеона обратились к братьям.

Бхокх, Ваба и Харб не только не понимали, что с ними происходит, они даже не подозревали об этом. Их коснулось то же, что оставило голубой дьявольский отпечаток в рассудке Клеона. Да, он утратил способность спать, хотя никогда в ней не нуждался. Его разум — в той его части, что носила имя жнеца, — невозможно было оплести или подчинить себе. Невозможно в той же мере, что и пытаться остановить выход первого сверкающего эякулята мальчика.

Но братья — им пришлось хуже всего.

Та же сила собрала их, приволокла в центр этой страны и вынудила жить здесь, притворяться, забывать себя. Они могли наведываться в один и тот же говняный бар, любить одну и ту же женщину и не замечать друг друга. Именно трогательная забота о них вынудила Клеона притащиться сюда. Правда, к этому моменту он был уже заперт в кинозале, на экране которого крутили бесконечные голубые ленты.

«Она хотела собрать нас. Всех четверых. Будто оленят, которых сперва надлежало выдержать на голубом огне. Неужели я тоже что-то позабыл?.. Я слишком долго охотился за снами».

На этом месте размышления Клеона дали осечку. Они, будто вода в бурлящем стоке, закружились вокруг желания хорошенько выспаться. Вероятно, он и впрямь крепко подсел на эти игры с покойниками. Настоящий торчок.

— Именно.

Незнакомка сказала это так, словно мысли Клеона были доступны ей наравне с собственными. Она легонько тронула Хлороса пятками, и жеребец, развернувшись, медленно потрусил прочь.

— Стой! — хриплым голосом выкрикнул Клеон. — Так нельзя. Погоди. Этот конь принадлежит мне!

Всадница вполоборота обернулась. Ее глаза сверкали, как утреннее ясное небо.

— Горькие дела имеют горькие последствия, малютка Клеон. Но, знаешь, мне кажется, ты недостаточно устал, мой дорогой. — Она выдержала небольшую, но зловещую паузу. — А ведь я могла бы приглушить луну в твоей голове, усмирить ее гравитационные волны.

— Выключи ее немедля! — тут же заорал Клеон. Он попытался подняться с колен, но оступился и едва не растянулся на растрескавшемся асфальте.

— Выключу сейчас — и не получу желаемого. — Девушка опять стукнула Хлороса пятками. — Конь вернется, Тойт. Разумеется, только в том случае, если сам тебя выберет. Но я что-то сомневаюсь в этом.

Хлорос с наслаждением выдохнул, ощутив, как его бока пережали ноги наездницы, и с яростью рванул вперед. Жеребец и его новая хозяйка стремительно удалялись — выразительный бело-серый росчерк, врезавший дождь и красные вспышки путевых огней.

Какое-то время Клеон стоял на коленях, дрожа всем телом. Наконец с трудом поднялся. Он не пытался отгадать, что из сказанного незнакомкой — правда. Он размышлял о другом: а нужен ли ему вообще Хлорос?.. Да пусть катится в ад! Клеон уже из сил выбился, пытаясь обуздать эту призрачную скотину.

Вот сон — другое дело. Об этом стоило подумать — и как можно тщательнее. От мысли о телах, полных вечного, неземного покоя, у Клеона почему-то свело все мышцы. Неожиданно до него дошло. Он вовсе не желал какого бы то ни было излечения. Он хотел и дальше погружаться в континенты мертвой плоти, вдыхая пустоту заброшенных органических миров и принося ее в свой разум. Он уже собрался было вернуться к «реанимобилю», как вдруг понял, что не может отпустить Хлороса.

Жеребец находился в зоне его ответственности, и незнакомка это знала. Если угодно, за жеребца Клеон отвечал головой. Точнее, не отвечать за него означало, что расплачиваться за это пренебрежение придется всему миру. Каждому, кто хоть на миг узрит коня. А власть Хлороса, как и самого Клеона, распространялась куда дальше привычных расстояний.

Желая выпустить боль, бессонницу и невесть откуда взявшуюся ломоту в пояснице, Клеон закричал. Затем хохотнул и, измывательски улыбаясь, поплелся в сторону скрывшейся всадницы. Его тощую долговязую фигуру омывали десятки лунных фонариков, глазевших со всех сторон.

И самый яркий сверкал у него в голове.

Пролог цикла "Черный Тертракампион"

Бог творил шесть дней. И за то время напоил пустоту сутью и обернул в свой дух всё, что впитывало свет, страшилось тьмы и избегало звезд. Трудился в поте лица, а заодно пыхтел и утирал пот со лба. Бог творил шесть дней, а на седьмой — вероятно, к немалому своему удивлению — издох, словно отощавший мерин. Мысли были крамольными, да, но Лилит не страшилась Бога. Разве можно страшиться очередной мертвой обезьянки?

«Если я ничего не предприму, то вполне украшу пиршественный стол падальщиков, — промелькнуло у нее в голове, что в этот самый момент поскрипывала, точно куски мела, зажатые в кулаке. — Лучше бы это были шакалы. Лучше бы прямо сейчас меня терзали шакалы!»

Чужие пальцы, распластавшиеся у нее на щеках, скулах и висках, ослабили хватку и собрались в области ее ушей. Сграбастали то, что еще секунду назад считалось аккуратными женскими раковинками. Эта боль не была такой уж сильной, но Лилит всё равно застонала. Пластины черепа, избавившись от чудовищного давления извне, понемногу выправлялись, вставая на прежние места.

Сквозь тяжелый гул, перекатывавшийся у нее в голове, опять прорвался вопль:

— Тойт! Тойт! Херов ты ублюдок! Почему ты не дал ему шанса?

Лилит сделала над собой усилие, и ее веки, размыкаясь, разорвали корку запекшейся крови. Державший ее чистильщик отвернулся. Огромный, лязгающий выгоревшими доспехами, напоминавшими скорлупки красного пепла, он прерывисто дышал, явно ожидая ответа на свой вопрос. Харб. Этого чистильщика звали Харб, и он напоминал зверя, зараженного малярией.

Харб запрокинул голову и опять проорал:

— Тойт! Ты ответишь мне, Тойт! Ответишь за это!

Даже сквозь пульсирующую глухоту Лилит расслышала смех. Смеялся еще один чистильщик. Ва́ба. Сидя верхом на бело-лилейном жеребце, он перекатывал в руках храмовую скрижаль с внесенным лунным циклом, обозначавшим ночи, когда надлежало почитать Омо́нгу, Вечную Старуху. Его тонкие пальцы скользили по рунам «лешо́н ха-ко́деш», первого и вечного языка здешних земель.

— О брат мой, — проговорил Ваба. Он всё еще изучал скрижаль. В тенях его капюшона блеснула улыбка. — Твое сердце отвергает очевиднейший ответ, но разум… Разве твой разум столь же близорук?

— Следи за языком, пес!

— Пес? Ну хорошо, сведем наш диалог к прописной истине. Твой жеребец умер. А всё почему? Потому что должен был. Таков, видишь ли, извечный порядок вещей.

— Тойт и сраный порядок — из одного нужника набраны! Как тебе такой порядок, а? Этот херов ублюдок мог бы и вмешаться! А он мог, и ты это знаешь!

— Он всего лишь следует правилам, Харб. — Улыбка в глубине капюшона Вабы стала еще шире. — Но ты можешь бросить ему вызов, раз протест мешает тебе дышать. Тогда мы все узнаем, где и когда тебя колесуют. Как минимум удостоверимся, не здесь ли это святое место.

Ваба опять рассмеялся, и его язвительный смех смешался с ревом пожаров. Где-то совсем рядом треснула и обрушилась каменная кладка, не выдержав напора температуры. Лилит вскрикнула, ощутив, что в руки Харба вновь вернулась ярость. И на сей раз компанию ярости составляло раздражение. Боль в голове усиливалась, откликаясь на рост давления, создаваемого широкими ладонями.

Убийство рыжего жеребца — единственное, чего добилась Лилит. Впрочем, нет. Еще она привела этим в неописуемое бешенство хозяина коня, одного из всадников.

«Чистильщик! — прогремел внутренний голос. — Таких называют чистильщиками! Всадник — лишь верховой животного. Но эти пришли с тренированными убийцами, восседая на них верхом. Они все — чистильщики! Не забывай об этом».

Когда всё началось, Лилит справляла службу в храме Трех Вечных Сестер, что находился на юге Кесарии. До нее доходили слухи о четырех безумцах, явившихся откуда-то с Востока. Смерть шла за ними по пятам. Только вот интересовали их вовсе не люди. По какой-то причине всадники убивали себе подобных. Они теснили нечеловеческую тьму и столь же безжалостно поступали с ее извечным оппонентом.

В отличие от остальных, Лилит не делила постель со страхом. И это было ошибкой. Страшным, критическим промахом. Ибо чистильщики пришли к храму куда быстрее, чем ожидалось. Расстояние, которое человек с хорошим скакуном мог преодолеть за месяц, они, как выяснилось, были способны покрыть буквально за часы.

Лилит не мешала им убивать слуг, многие из которых, как и она, были далеки от истинной природы человека. Да и зачем? Всадников не одолеть в прямом столкновении. Это она поняла, наблюдая за ними украдкой из дворика благовоний. Тогда же узрела второй слой истины, который был куда страшнее первого: ее отыщут, где бы она ни спряталась. А значит, придется сыграть в открытую. Так Лилит и поступила.

Из клубов дыма вынырнул третий чистильщик, неся на лице голодную улыбку. Этого звали Бхокх, и он восседал на жеребце цвета ночи, пожравшей звезды. Там, где Харб с ревом размахивал полуторным мечом или разил стрелами Ваба, Бхокх работал одними руками — длинными и тощими, точно посеревшие ветви умирающего дерева. Сейчас он держал горящую палку. Пламя шипело и трепетало, пытаясь справиться с густой, застывающей кровью.

Каким-то образом Лилит догадалась, что этот ублюдок тыкал палкой во все тела, до которых только мог дотянуться. Совершенно некстати подумала, что понятия не имеет о том, который час. Затянутое дымом небо могло принадлежать как дню, так и ночи.

— Да, Харб, брось Тойту вызов, — поддразнил Бхокх вкрадчивым голосом, который никак не вязался с его внешностью — ополоумевшего людоеда с покрасневшими глазами. — Не отказывай нам в удовольствии, братец. Ваба, как обычно, посмеется, а я обглодаю твои косточки, когда всё закончится. Могу даже поклясться, что не закушу твоей кобылой.

Харб замер, точно обдумывая услышанное, и вдруг расхохотался. Впрочем, глаза его оставались холодны, как промерзшая земля.

— А почему бы нам не бросить Тойту вызов втроем? — спросил он.

До поры Лилит игнорировала Тойта — последнего всадника, замершего вместе с конем у сколотой чаши крупного жертвенника. Не обращала на него никакого внимания хотя бы по той причине, что сам чистильщик никак не обозначал свое присутствие.

В капюшоне, укутавшись в пепельный плащ, Тойт сидел, понурив голову и сложив руки в перламутровых перчатках на рожке седла. Его поза говорила об усталости, но Лилит знала, что в нём кипит энергия. Столь же ошибочным было мнение и о том, что он якобы не участвовал в бойне. Лилит понимала, чувствовала, как Тойт действовал. Он дотягивался разумом до любой раны, оставленной другими чистильщиками, и нарекал ее смертельной. И плоть, сама жизнь — всё подчинялось этому неотвратимому суждению.

Ваба бросил на него вежливый, но высокомерный взгляд:

— Тойт не примет наш вызов. Он слишком рассудителен для пустого обмена ударами.

— А кто сказал, что обмен ударами будет пустой? — огрызнулся Харб.

Бхокх подвел коня и наклонился к трепыхавшейся Лилит. Схватил ее за плечо. Сжал пальцы, стремительно погружая их в умасленную, нежную плоть. Лилит едва не захлебнулась от крика, когда кисть Бхокха образовала кулак — с зажатыми в нём кожей, венами, мышцами и окровавленными фрагментами женского жирка.

«Долго ты еще будешь терпеть? — спросил внутренний голосок Лилит. — Ты уже запомнила их. Каждого. Пора бы разменять свои мучения на их».

— Да, пора, — прохрипела она.

— Говорит, — заметил Ваба, с интересом поглядывая в ее сторону.

Отмахнувшись, словно всё это пустое, Бхокх отвел коня в сторону. Кровоточащий ломоть, нетерпеливо подталкиваемый пальцами, отправился прямиком ему в раззявленный рот.

— А знаете, у нее вкус как у беременной свиньи, — промычал Бхокх после непродолжительной паузы. Его челюсти работали не переставая. Губы выпячивались, демонстрируя глубокий анализ вкуса. — Свинья она и есть. Может, проверить ее живот?

Лицо Лилит исказила улыбка. Яростная и солнечная, как смерть в огне.

— Я — Лилит, Геката и Селена, Триединая и Вечная! — Голос ее, несмотря на горячечный гнев, слабел с каждым словом. — И я клянусь, жрецы, что буду выворачивать вас наизнанку, пока не сыщу того, чье имя вы прославляете! Клянусь в том кровью зрелых, неоперившихся и тающих…

Тело Лилит, получив соответствующий приказ от разума, от той частички, что выходила далеко за пределы понятия душа, начало стареть. Безобра́зная рана на плече затянулась, но покрыла ее отнюдь не молодая плоть, а старческое, дряблое полотно, задрапировавшее кость. То же происходило и со всем стремительно дряхлеющим организмом. Лилит трясло. Бёдра обожгло тем, что она более не могла удерживать в себе.

И уже проваливаясь в предвечную тьму, лишенную всяческой надежды, она увидела, как вскинул голову пепельный молчун. Его глаза сузились.

— Харб, — только и сказал он.

— Сам вижу, — отозвался Харб и, поднатужившись, свел ладони вместе.

Негромко и влажно хлопнуло. Но за мгновение до того, как лапищи всадника смяли ее череп, Лилит ощутила себя бесплотным лепестком.

И лепесток вытанцовывал во тьме.

Интерлюдия 1 Чума

Лилит не отрывала от него взгляда, хотя из-за вонищи, растекавшейся по площади, на глаза наворачивались слезы. Несмотря на тот факт, что солнце сверкало на вершине мира, в Константинополе всё равно царили сумерки. Небо заслоняли стаи птиц, слетевшихся на смердевшее угощение. Однако даже они понимали, что бездыханные, чуть маслянистые тела с огромными лиловыми узлами в области шеи лучше не трогать. И всё же голод настойчиво предлагал птицам накинуться на смертельное угощение.

«Только вот сейчас время не голода или смерти, мой дорогой, — думала Лилит, делая шажок за шажком по направлению к цели. — Эта маленькая скользкая сценка только для нас с тобой, раз уж ты обобрал этот город до нитки, лишив его любой ходячей жизни».

Между тем Ваба, полностью удовлетворенный содеянным, был погружен в чтение. Он не отправился к Большому дворцу, чтобы оценить позы мертвой императорской семьи. Ипподром, заваленный телами со всего города, тоже не привлек его, хоть там и сладко — ох, до чего же сладко! — чадили последние погребальные костры. Вместо этого Ваба проследовал к главной библиотеке Константинополя. Тел здесь было не так много, однако мостовая, будучи влажной от трупных соков, всё равно понуждала следить за каждым шагом.

Кутаясь в грязную тогу, потерявшую первоначальный зеленый цвет, Ваба листал сборник стихов Коллуфа, не самого бездарного греческого поэта. Правая рука всадника, поблескивая кубовыми и рдяными перстнями, то и дело ныряла в волосы. Этот жест, как давно выяснила Лилит, означал крайнюю степень увлечения.

«Такой жалкий и смешной, будто щенок с одной лапой, — мысленно умилилась она. — Ведают ли твои братья, что ты грезишь тщеславием? Что ты пленник слов, звучащих у тебя в разуме? Что ты отдал бы всё, лишь бы тебя услышали?»

Ваба поднял голову на шум, и его светло-ореховые глаза широко распахнулись. Рот приоткрылся. Огромный бело-лилейный жеребец всадника, вдыхавший в этот момент пряную вонь от скорчившегося старика, тоже встревожился.

— Кто ты, девочка? — спросил Ваба. Сборник стихов выпал из его рук, словно и не они только что любовно гладили страницы.

«Да, теперь я девочка, — отозвалась Лилит, ничего не говоря вслух. — Но только сейчас и только для тебя, убийца».

Она действительно выглядела как десятилетний ребенок — обнаженный и перепачканный во всём, что только мог предложить этот город зловонных мертвецов.

— Я принесла тебе пророчество, жрец.

— Вот как? И что же известно такому чумазому и здоровому постреленку?

— Мне известно, что каждую последующую жизнь ты будешь получать искомое — глаза, пожирающие твои строки. Известно, что ни одно из сердец не поверит тем глазам. Горечь угнездится в твоих жилах и костях. Горечь и миллионы неудач!

Ваба дернулся, явно собираясь отшатнуться, но в последний момент взял себя в руки. Потянулся к серповидному друидическому ножу, висевшему на поясе.

— Я бы назвал идиотами тех, кто тебя просмотрел, но я, веришь ли, не привык наговаривать на себя. Ты просто-напросто сорняк, вылезший на чужой могиле. Тебя не должно быть.

— Но я есть, — возразила Лилит с поистине детской, невинной улыбкой.

Несмотря на острый ум, он так и не раскусил ее. Ваба видел лишь дитя, наделенное силой, тогда как Лилит зрила куда больше. Она не нуждалась в глазах, ушах или соглядатаях, чтобы знать, где чистильщики находились в тот или иной момент и чем промышляли. Лилит и всадники были связаны. Их переплело, точно жилы одной руки, когда они вдохнули ее суть, выпростанную из умирающей оболочки. Именно тогда, в Кесарии, ныне оставшейся под завалами времени, их скверные, пористые души приняли ее яд — обволакивающий и тихий.

Ваба усмехнулся и кивнул жеребцу, как бы намекая на предстоящее развлечение. Этот жест запустил поразительную цепную реакцию. В тех местах, где кожа всадника обтягивала скулы, лопнуло. Обнажилась быстро чернеющая кость. Ничего не понимая, Ваба захрипел и вцепился в свою шею. Дрожащие пальцы нащупали уплотнение — необычайно мягкое, почти сливочное. Шейные железы всадника раздувались и пульсировали, наливаясь мертвенным цветом меди.

Жеребец встревоженно заржал, но уже через мгновение перешел на гулкий рев. То, что настигло его хозяина, частично происходило и с ним. Тело, еще недавно сильное и свежее, шипело и разламывалось. И если Ваба бесхитростно разделил судьбу жителей Константинополя, на которую их же и обрек, то жеребец немыслимым образом рассыпа́лся на части. Отделявшиеся куски падали в болезнетворную грязь, отскакивали и, истошно попискивая, разбегались.

Хрипящие останки коня рухнули на мостовую. В стороны порскнули полчища крыс. Они блестящими, упругими ручейками огибали мертвецов и скрывались в тенях опустошенных зданий. Вскоре попискивание стихло.

К тому времени Ваба уже лежал на боку, судорожно дыша. Сейчас он практически не отличался от своих жертв. Лилит приблизилась к всаднику, поставила голенькую ножку ему на грудь и несильно толкнула. Ваба перевернулся на спину. Его светло-ореховые глаза отыскали какую-то точку в затянутом птицами небе и замерли.

— Вот видишь? Ты уступил силе, которой же и управлял, глупыш, — произнесла Лилит. — Но главное, разумеется, вовсе не это, мой дорогой Ваба. Главное, что теперь ты будешь страдать и страдать, пока я не призову тебя. А я, знаешь ли, в ближайшее время не настроена на беседу.

Больше Ваба не шевелился.

…А потом первая из многих вытолкнула его из своих чресл.

Интерлюдия 2 Война

Поле было душистым, густо напоенным ароматом августа. Трезвонили насекомые. Над рощицей, примыкавшей к западной части поля, замерли столбы дыма. Они напоминали черные мысли, неспешно растворявшиеся в голубом и ясном здравомыслии. Там, в двадцати километрах к западу, горел Париж. Минувшей ночью святой Варфоломей скалился как безумный, сшивая паруса из содранной кожи убиенных.

Лилит сидела на обочине и улыбалась, размышляя обо всём этом. Положив голову на колени, она следила за дорогой. Ее волосы цвета нескошенной пшеницы перебирал ветер.

«Этому полю не видать орудия косцов. По крайней мере, не в ближайшие недели, — подумала она, и на ее бледном лице напряглись желваки. — Мои волосы тоже никто не скосит. Никто и никогда больше не тронет меня».

Она уже собиралась развлечь себя игрой с насекомыми, когда показался Харб. В облаках пыли, поднимавшейся по пояс, в местной одежде, что само по себе было подозрительно, он с солдатской угрюмостью двигался на восток, прочь от кровоточащего Парижа. На правом плече Харб держал мушкет. Даже с такого расстояния Лилит видела, что мушкет поврежден и служит крючком для болтавшихся связанных сапог. Сам Харб шагал босиком, держась центра дороги.

«Мало кому нравится, когда в ступни впиваются камешки, но только не тебе, угадала? — заключила Лилит, не поднимая головы с колен. — Ну и, разумеется, дело в том, что траву на обочине ты ненавидишь за мягкость. Как и любого, кто хоть в чём-нибудь мягок».

Перед глазами Лилит вспыхнула давняя сценка. Подробностей имелось в избытке, но она предпочла, чтобы их затягивала мгла памяти. В тот день, в их нулевую встречу, Лилит предприняла первую и единственную попытку прикончить одного из всадников. Она выбрала спешившегося Харба. И если бы его не закрыл рыжий жеребец, то сил у чистильщиков убыло ровно на четверть.

По какой-то причине Харб так и не обзавелся новым скакуном. Кони не являлись истоком сил всадников, но тем не менее представляли собой некую важную их часть. Лилит так и не смогла понять, какую именно. Вероятно, она узнает больше, когда отыщет хозяина, спустившего этих четверых бешеных псов с привязи.

Из тягостных размышлений Лилит вырвало появление еще одного путника — мужчины, гнавшего вороного коня во весь опор. Судя по всклокоченным волосам и раскрасневшемуся улыбающемуся лицу, он был изрядно пьян. Поравнявшись с Харбом, мужчина осадил коня. Лилит без труда слышала их разговор — так же ясно, как слышала барабаны гнева в сердце Харба.

— Ты католик или гугенот? — прорычал мужчина. Он подался вперед и едва не сполз с коня.

— А кто спрашивает?

— А спрашивает — убийца гугенотов! — Мужчина расхохотался и замахал рукой, показывая, что шутит. Мол, он-то сразу приметил, что они с Харбом одного поля ягоды. — Ты б коня себе сыскал, служивый, пока пятки в копыта не превратились!

— А я, может, хочу их до говна стереть. Есть возражения?

Мужчина расхохотался пуще прежнего и пришпорил коня. Харб опустил голову, стоя одинокой фигуркой в облаке пыли. Наконец сделал шаг в сторону, скинул в траву мушкет с сапогами и наклонился. Его рука без труда погрузилась в сухую землю и вынула из нее камень. Недолго думая, Харб отвел руку назад и с силой метнул добытый снаряд.

Камень, пущенный навесом, взмыл в небо, за считаные секунды преодолел метры до цели и ударил мужчину прямо в затылок. Чавкнуло, словно кто-то вынул увязшую в грязи ногу. Удар был такой силы, что мужчину швырнуло вперед, перебросив через голову коня. В дорожную пыль грохнулся уже мертвец, не долетев до Лилит каких-то пяти метров.

Она увидела всё это в живописных красках августа. Черные как смоль волосы, напитывавшиеся кровью. Бело-красные комки мозга, ярко сверкавшие на солнце, точно угощение. Лилит издала неопределенный звук, который мог быть как осуждением, так и одобрением. Она и сама не решила. Вернула вскинутую голову на колени.

Вскоре подошел Харб. Равнодушный и злой, он напоминал клинок, опущенный в родниковую воду сразу после адских недр кузнечного горна. Сапоги так же мерно болтались на мушкете у него за спиной.

— Вы теперь корректируете популяцию людей? — поинтересовалась Лилит, когда была уверена, что ее услышат.

Харб метнул в нее настороженный взгляд. Несомненно, сама по себе девушка, отдыхавшая на обочине, не вызывала подозрений, но вот девушка, никак не отреагировавшая на убийство, совсем другое дело. Скверное, можно сказать. Глаза Харба ожесточились.

«А ты быстро признал во мне врага», — оценила Лилит, но даже и тогда не подумала вставать.

— Почему я не знаю тебя, крошка?

— Потому что забыл, хотя следовало бы помнить.

— Что?

— Пожалуй, освежу твою память на пару мгновений. Я прикончила твою клячу, Харб.

Этого оказалось достаточно, чтобы Харб рванул с места. Двигался он нечеловечески быстро. И если бы Лилит не наведывалась к всадникам последние века, подтачивая их силы, не сносить ей головы. Однако судьба Харба была предрешена. И давно.

Харб в растерянности остановился, точно крепкий бычок, налетевший на стену. С непониманием уставился на пустое место, хотя всего секунду назад там кто-то был. По крайней мере, в глазах Харба еще тлел образ, уже тающий, но всё еще различимый, — образ девушки, вылепленной августовским солнцем.

— Во славу Триединой и Вечной — во славу меня! — с яростью прошептала Лилит.

Харб не услышал этого. Едва держась на ногах, он пытался совладать с пугающей слабостью, растекавшейся по телу. Его взгляд шарил по шелестевшему полю и небу, но упрямо отказывался замечать улыбавшуюся Лилит.

— Вот и хорошо, моя воинственная мартышка, — проворковала она. — Живи и наблюдай обратную сторону луны. Отныне низменные инстинкты — твой единственный бог. А когда ты вконец истомишься по здравому смыслу, вот тогда мы и поговорим.

Слова не достигли рассудка Харба, но легли куда глубже, коверкая и разрушая его внутреннее ядро. Еще какое-то время он осоловело оглядывался, потом с удивлением обнаружил труп на дороге. Подошел поближе и отшатнулся от коня, пытавшегося понять, почему хозяин не встает. Наконец, держась за голову, Харб побрел дальше. Сброшенные сапоги и мушкет так и остались лежать в пыли.

Лилит кивнула и подумала, что пшеницу всё-таки не мешало бы скосить. Заливисто рассмеялась.

Интерлюдия 3 Голод

Ступать приходилось осторожно. И не только потому, что тропинка, ведущая к побелевшему на солнце причалу, была довольно крутой, а по ее бокам росла острая осока. Нынешнее тело Лилит требовало особой бережливости. Пускай типично возрастные болезни вроде того же артрита не донимали ее, но старые кости честно отыгрывали свою роль — скрипучих и хрупких свай.

Бхокх не замечал ее приближения. В излюбленных черных одеяниях, открывавших тощие, но удивительно сильные руки, обвешанный звеньями ониксовых цепей, он предавался тому, что у него получалось лучше всего. Опустившись на колени, Бхокх стоял у края причала. Рот его был широко разверзнут; пальцы оттягивали губы и щеки, обнажая крупные белые зубы. Он напоминал деревянного истукана, высоко вздернувшего острые плечи.

Оскал Бхокха сиял, но вместо драгоценностей его рот порождал лишь потоки мутной и густой слюны. Она толстыми нитями протягивалась к бегущей воде, касалась ее и, влекомая потоком, уносилась к шумевшим порогам. Изредка Бхокх отрывался от своего занятия и по-птичьи вертел головой, оглядывая темно-изумрудные окрестности Янцзы. Над холмами плыли низкие облака.

Черный жеребец Бхокха постукивал копытами по доскам, такой же дерганый и несобранный, как и хозяин. Лилит оторвала взгляд от коня и посмотрела на широкую и говорливую реку. Ее воды, бравшие исток высоко в горах Тибета, пройдут отравленной иглой через бо́льшую часть Китая, после чего растворятся в Восточно-Китайском море.

Янцзы протащит яд под носом примерно у трети всего населения этой страны. В результате прибрежная растительность зачахнет, а та, что выживет, будет стимулировать сумасшедший голод одним только запахом. Народятся отвратительные белые мошки, чьи укусы обезводят людей и скот. Пища и вода станут вызывать лишь тошноту — превратятся в ее извечных глашатаев.

Тощие трупы при полных закромах — вот что уготовил Бхокх этим землям.

«Алчный, порочный ублюдок, — внутренне содрогнулась Лилит. — Я не забыла, с каким отвращением ты жевал мою плоть. Мою священную плоть, до которой не смели касаться даже ресницами, не то что зубами!»

— Я бы поприветствовала тебя, жрец, но не хочу, чтобы ты подумал, будто наша встреча носит цивилизованный характер.

Бхокх молниеносно обернулся. С его откинутой нижней губы всё еще тянулась слюна. Он обтер рот тыльной стороной ладони и распрямился.

— Жрец? Да ты путаешь меня с Вабой, карга. Я — воин. И притом величайший.

— Ты поваренок, Бхокх, не лги себе.

— Надо же, и здесь не промахнулась. — Бхокх хохотнул, и звенья его цепей колыхнулись. — А ты совсем не пахнешь, старуха, знающая то, что знать явно не положено. Какой у тебя вкус?

Он сделал шаг в направлении Лилит — крохотный, но многообещающий, полный тайного, голодного смысла. Она столь же многозначительно улыбнулась.

— Что ж, на это я, пожалуй, отвечу. На вкус я как первоклассная конина.

Всадник рассеянно пожал плечами, признавая очевидную правоту высказывания, и погладил круп жеребца. Нахмурился, пытаясь понять, с чего бы это его потянуло на ласки. Не говоря уже о том, что он знать не знал вкуса этой женщины.

— Не буду отрицать, конина и впрямь хороша, — заторможенно проговорил он.

— Но была ли конина, что ты вкушал, хороша настолько, чтобы ты сам мог считать ее первоклассной?

Блеск в глазах Бхокха обрел болезненный оттенок. Рука, гладившая коня, напряглась. Указательный палец принялся скрести несуществующую песчинку. Что-то незначительное; что-то такое, что страсть как хотелось поддеть. Лилит улыбнулась еще шире. Буквально расплылась в располагающей старушечьей улыбке.

— Угощайся, Бхокх… пока обед не задал стрекача.

Какое-то время Бхокх оторопело изучал ее. Потом важно кивнул, словно придя к какому-то решению, и потянулся к жеребцу. Тот с недоумением покосился на хозяина, чувствуя, как его обхватывают тощие руки: левая — по крупу, а правая — под животом.

Рот Бхокха распахнулся, словно пещера, наводняемая мутными, пенистыми волнами. Жеребец изумленно и испуганно заржал, когда хозяин вонзил в него зубы. Сам Бхокх, отняв голову, был поражен не меньше. В сплюнутом сгустке крови, растекавшемся по ладони, лежали три выпавших верхних резца.

— Ты испробовал мою плоть и даже не потрудился отблагодарить меня, как радушную хозяйку! — прошипела Лилит, находя эту картину столь же приятной, сколь и недостаточной. — Ты никогда не вспомнишь, кто ты, и не избавишься от алчности. А это, — она показала взглядом на зубы, — это отныне навеки с тобой, как память о нашем скромном застолье. И когда-нибудь, будь уверен, я назначу встречу, на которой мы кое-что обсудим. Кое-что значимое.

Лилит замерла, ожидая продолжения, и была в полной мере вознаграждена.

Черный жеребец, оправившись от потрясения, оттолкнулся от пирса. Поджав задние ноги на долю секунды, он с силой ударил ими хозяина, буквально выстрелил конечностями. Копыта ушли глубоко в грудь Бхокха. Удар отшвырнул всадника в прибрежный ил. Там Бхокх скорчился и застонал, возясь в грязи и собственной крови.

— Я никогда не любил тебя, тварь! — проорал он, перемежая слова жутким кашлем. — Ну и проваливай! Ну и… — Опомнившись, Бхокх полез пальцами в рот. — Они ведь вырастут?.. Чертов Ваба! Не хочу ничего у тебя спрашивать! Я… Мне нужна серебряная амальгама. Или навоз! Или из чего там люди делают зубы?

Лилит не слушала изрыгавшего проклятия Бхокха, отказывавшегося признать близость смерти. Она сосредоточилась на подъёме по тропинке. И уже на пятом шаге пришла к выводу, что старческий смех весьма неплох.

Интерлюдия 4 Смерть

Ветер был холодным и пронизывающим. Совершенно недружелюбным, способным искусать последний очаг тепла. То, что происходило в затянутом небе, сложно было назвать обычной непогодой. Дрожащие, сворачивающиеся облака несли на себе синие, желтые и серые цвета. Там словно мчался табун, покрытый оттенками смерти и осени. И табун, гордо тряся небесными гривами, разминал горизонт, готовясь изорвать его в клочья. Мир померк в предвкушении страшной трагедии.

Тойт сидел на своем жеребце, опустив голову и закрыв лицо капюшоном. Лилит видела, сколь мало заботит его чудовищный циклон, разворачивавшийся в небе над Бенгальским заливом. Чистильщик, точно скупердяй, подсчитывавший рисинки, отмерял сейчас количество смертей на это светопреставление.

«Малыш Тойт, а ты очень сложен, знаешь об этом? — мысленно произнесла Лилит. — С тем же безразличием ты забирал моих слуг. И слуг их слуг. И миллиарды других. Мы бы обсудили это, будь в тебе хоть капля интереса к подобным беседам».

Они находились на обрыве, коим заканчивалось огромное плато, простиравшееся далеко на север Западной Бенгалии, до самой Калькутты. Далеко внизу взвевались и опадали штормовые волны. На эту встречу Лилит не взяла никаких одежд, желая насладиться ледяными порывами ветра, обцеловывавшими ее тело, что уже познало возраст, но еще не закат красоты.

Она перевела взгляд на Хло́роса. Так звали жеребца Тойта. Один только внешний вид коня оскорблял ее и вызывал отвращение, но при этом Лилит испытывала нечто сродни симпатии, точно жеребец был настолько безумен, что мог предать своего хозяина.

«Возможно, когда-нибудь мы с тобой столкуемся, славная лошадка, — подумала Лилит и улыбнулась. — Но не пора ли начинать? Ветер чересчур уж откровенно меня лапает».

Она следила за всадниками с тех самых пор, как собрала себя из частичек пылавшей Кесарии — пепла своего храма. Навещала каждого, наблюдала за их работой, пока они подчищали мир. Сперва всадники покончили с теми, кого повсюду почитали за проявления света или тьмы. Когда же мир засверкал первозданной, человеческой чистотой, они вцепились в самих людей. Циклон Бхола, это завывавшее в небесах разноцветное безумие, — одно из немногих тому доказательств.

— Пора страдать, малыш Тойт, — прошептала Лилит. — Этот подарочек — последний. Добро пожаловать на лунную дорожку.

Она поднесла к лицу левую руку и раскрыла ладонь. Там пульсировал крошечный голубой огонек, почти что фонарик, храбро отражавший сумрак подступающей непогоды. Тойт был опасен. Опасен тем, что его разум — при наличии абсолютного знания — существовал словно бы в пустоте. Но хуже всего было то, что Тойт, несмотря на профессиональную глухоту к эмоциям, проявлял интерес к судьбам остальных чистильщиков. Лилит это напоминало странную заботу егеря о волках-людоедах.

Она подула на огонек, и тот исчез — растворился в пространстве, чтобы уже через мгновение угнездиться в разуме Тойта, присоединившись к сотням подобных голубоватых вспышек.

Где-то с минуту ничего не происходило, и Лилит в беспокойстве обняла себя за плечи. А потом Тойт вскинул голову и закричал, являя свое костлявое, изможденное лицо. Из его глазниц вырвалось голубоватое пламя. Оно перекинулось на капюшон и заструилось ниже, прожигая в плаще широкие, тлеющие дыры. Перламутровые перчатки с треском лопнули. За какие-то несколько секунд одежда Тойта пришла в негодность — развеялась голубоватыми клочками пепла.

Хлорос испуганно заржал и дернулся в сторону, выскользнув из-под седока. Лишенный опоры, Тойт безвольной грудой грянулся оземь. Обнаженный, покрытый красными пятнами ожогов, стенающий, он напоминал человека, познавшего страшную трагедию. Впрочем, как видела Лилит, трагедия была не такой уж и страшной. Человеческой (ну почти) стала лишь плоть чистильщика, тогда как его суть осталась прежней — бездушной и беспощадной ко всему, что дышит или только пыталось дышать.

— Ничего, малыш Тойт, это ничего. Не скажу, что это пройдет или закончится быстро. Вовсе нет. Просто сон дело такое — подходит не всем, знаешь ли.

Улыбаясь улыбкой того, кто нашел непростое, но действенное решение очень сложного вопроса, Лилит пошла прочь. За ее спиной надрывно закричал Тойт. Он ни к кому не обращался и не взывал. То был вопль непонимания и экстатического ужаса.

Пролетела чайка. Лилит подняла взгляд и увидела, что к месту, на котором рыдал чистильщик, направлялись десятки, если не сотни, птиц. Они скользили по воздуху неслышными зловещими тенями и умирали на лету, приближаясь к точке своего глупого интереса. Сила Тойта неконтролируемыми толчками выплескивалась наружу, убивая птиц и старя высокую траву обрыва.

Не сдержавшись, Лилит всё-таки рассмеялась.

Циклон наконец-то обрушился на землю.