Через призму трезвого рассудка

1. Начало всех начал

Отбрось же клятвы и притворный страх и лесть,

И открой себе мир свободных сердец.

Часть первая

«Гамбург»

1. Начало всех начал

Утро Мартина Бормана зачиналось как всегда с раннего времени. Не было у него возможности нежиться в постели, да и ожидать, что тебе вот-вот принесёт кофе твоя прислуга тоже бессмысленно. Всё, что он только что описал, было оставлено им в Российской империи.

Он посмотрел на часы, они показывали семь минут девятого. «На работу мне к одиннадцати, значит пора подниматься.» Но встав, накинув на плечи легкий халат, он, вместо похода в душ, решил побыть на балконе и полюбоваться однотипным пейзажем.

Мартин Борман выходя на балкон, хорошо вытянул плечи и потерев шею, вдохнул воздух близлежащего порта; ему стало легче. «Утро задалось неплохо, да и день обещает быть интересным», - эта мысль проскочила, и в тот же миг была забыта, ибо, вспомнив о времени он поспешил заняться всеми процедурами…

Дом Мартина Бормана был расположен на Гаусштрассе, что было практически центром города нынешней экономической силы Германии – Гамбурга. Его небольшая, но со вкусом обставленная квартира притягивала своей простотой. Он вывез всё, что мог из проклятой России, в которой большевики устроили настоящий террор. И кто знает, может именно он и стал бы зачинателем новой братской могилы, которые советы используют для всех.

Он бежал из империи, надеясь спокойно переждать, пока закончиться гражданская война. Но вот, она уже десять лет как та закончилась, а он всё ещё не может вернуться на свою Родину. В прочем, не довольствоваться тем, что сейчас он живой, и живёт весьма неплохо, было бы просто кощунством по отношению к тем, кто мертв или отдал жизнь, как они называют «за идею».

Да и сам домик, и его небольшая квартирка – всё ему было мило в этом городе.

Он быстро выучил немецкий, и даже смог получить документы, приравнивающие его к немцам. Фактически, он уже вот-вот мог получить гражданство. То, что могло его начать спасать в близлежащее время.

Ко власти в Германии начали продвигаться право-радикалы в лице нацистов. Для него это может и не несло никакого вреда, ибо он чтит и уважает идею Фюрера о чистоте крови, да и он сам читал «Майн Кампф». Но тут же, он вспоминал, что он пока не является частью немецкого народа, что может поставить под сомнение его пребывание в этом городе, да и в этой стране в принципе.

Ему было в тягость понимать, что у него не так уж и много вариантов, для решения его вопроса. Либо, эмигрировать дальше и скорее всего, это будет Америка, либо оставаться на месте и надеяться, что они проиграют на следующих выборах. Они должны быть уже в течении этого года, вроде бы конце этого ноября.

Решение уже было ему самому ясно. Нужно попробовать получить немецкий паспорт, и желательно как можно скорее.

Именно с такой мыслью, он вышел из душа. Надев уже хорошо заношенный костюм, он направился к выходу, где его ждало зеркало, которое показывало его.

Мартин Борман, был не сказать, чтобы казист. Его тяжелое, мясистое лицо было местами порвано шрамами. Голубые глаза всё ещё искрились, но это было – по его мнению – лишь издержками ещё его молодого возраста. Густые брови, наседавшие на его очи, что придавало ему в которых моментах мрачности, а в некоторых нелепости, говорили, что ему уже давно за тридцать. Они начали давать седину.

Он не обрюзг, и даже не набрал лишнего веса. Тело его всё ещё напоминало ему о тех временах, когда он, будучи обычным мальчуганом, мог позволить себе бегать, свободно ходить и говорить про любовь. «Да, когда-то мир и вправду был юн. В прочем, как и я» - сказал он своему отражению в зеркале, и глянув на фотографию своей покойной матушки и припомнив пословицу: «Мёртвых - в землю, живых – за стол», он вышел из дома.

2. Город Гамбург

Выйдя на улицу, и проведя рукой по плохо выбритой им щетине он заметил, что на улице как-то тихо для понедельника. Всё было точно также, как и обычно. Булочник Бенц раскладывал свежий хлеб, хозяйка табачки открывала форточку, чтобы покурить очередную папиросу. А всё тот же мальчишка – не помню, как его звать, толи Ганс, толи Шнаби – бегал и разносил газеты за свои бедные три марки час. Гамбург продолжал жить своей жизнью, даже не взирая на набирающую силу нацистскую партию. Иногда возникало чувство, что людям здесь абсолютно наплевать на то, что происходит в политике, да и кто выиграет им тоже дела нет. Но это до первой бутылки водки, после этого начинается настоящий фурор, на котором скромные и правильные немцы, ничем не отличаются от неправильных евреев, или же славян…

Путь до его места работы на Кёнингштрассе занимал добрый час пешком, и сегодня, в связи с хорошей погодой – что для Гамбурга, как и для всей Германии было редкостью – он решил пройтись.

«М-да, мне через пару недель исполняется тридцать четыре года. Треть своей жизни я живу в Германии. И побывал я немало где. В прочем, если говорить по существу, то годы эти проведены неплохо. Но снова переезжать… Я просто уже в угоду возрасту не могу этого делать. Да и смысл мне оставлять то, что есть у меня здесь, и ехать в те же штаты, в надежде на то, что меня там примут мои закадычные друзья. Если нацисты придут к власти, нужно будет примкнуть к ним, или просто тихо отсиживаться. Для меня любой исход будет хорошим. Лишь бы не уезжать и не оставлять это – уже привычное место.

Я только обжился хорошей, новой квартирой на Гаусштрассе, могу получить повышение в моей фирме, и в принципе всё идет в гору. Единственное, что раньше тревожило, так это отсутствие у меня девушки, а в моём возрасте уже называют их, женами. Я не сказать, чтобы сильно переживаю об этом, но как бы хотелось…»

За такими мыслями возможно и крылось нечто, заставляющее быть хитрее, но он уже не хотел этого. Ему хотелось степенной и спокойной жизни. Даже в такое, как многим либеральным властителям, «неспокойное время».

Мартин Борман зашёл в кафе на углу Уберштрассе и Ляугенштрассе; там подавали отменный кофе, который был ему именно что, нужен. Сонливости, или чего-то подобного, он не испытывал. Но мысли, которые крутил в голове, нужно было как-то оттолкнуть от себя, и он не придумал ничего лучше этого.

- Добрый день, господин Борман! Вам как обычно, двойной экспрессо с виски?

- Нет, спасибо, но сегодня обойдемся только экспрессо.

- Хм, странно. Обычно, если Вы заходите к нам в понедельник утром, то тут может быть только несколько причин. У Вас либо отпуск, либо что-то случилось.

- Франси, давай не будешь разводить мне бурду, - слегка натянуто, но открыто ответил Мартин. И протягивая тридцать пферингов, добавил, - болтливых, на войне не любят, мой друг. А если я захочу выпить виски, я тебя приглашу к себе.

- Не шутите, господин Борман? – слегка удивленно, но не отвлекаясь от процесса работы сказал Франс Дюгенг.

- Я тебе как-то об этом скажу. А сейчас, давай кофе.

Покинув кофейню, и уже будучи развеянным и не поглубившимся в свои размышления, он быстро пошёл до своей конторы. И ожидая на очередном перекрестке своего светофора, он заметил одну странную закономерность. «Люди, по своей природе – существа социальные. Ищут беседы и собеседника. Иногда, даже на перекор своим принципам».

И это было правильное замечание. Ибо, как бы он, да и любой эмигрант, не тосковал по своему дому, если он будет продолжать жить мыслью: «нужен я только на Родине, тут меня никто не ценит и не хочет меня понимать..»; то так можно быстро и не заметить, как ты состарился, а там уже и умер. Может ему и не очень хотелось, чтобы Франс навязывал своё общество, но и его можно понять. Он так молод, его профиль благоволит быть ему спортсменом, но что делает Франси? Стоит за стойкой, и продаёт таким Борманам и Мартинам напитки и выпивку.

Франс Дюгенг был парнишка из, что называется, «простых». Высокий, сухопарый хлопец, которому проложена дорога в плавание, или любой вид спорта.. кроме – бокса. У него слишком смазливое личико для того, чтобы портить его каким-то рубцом под глазом или же, сечкой на подбородке. Мартин не часто общается с ним, но они уже весьма тепло поддерживают беседу. Постоянные встречи с этим молодцом в кафе «Старый обер» (пояснение обер – в градации солдатских рангов означает «старший», или же «верхний») позволили просмотреть и разузнать чуть больше про это парнишку.

Как-то случилась ситуация, что из-за подавленного состояния Мартин зашёл в кафе и выпил с Франсом на двоих пол бутылки рома. Всё было оплачено, само собой никто за счёт кафе не пил, но именно тогда им получилось поговорить по душам и понять, что даже не взирая на возраст и разницу между ними, оба они – просто люди.

Но как бы то ни было, сейчас у него начинается новый рабочий день в фирме «Гамбург Нахрихт»

И вот садиться он снова за работу.

Крамола эта вся, ему не в сласть,

Он автор, он поэт, но не может он писать,

Столь бездарных текстов

3. Гамбург Нахрихт

Для начала, стоит понимать, что такое газета в Германии двадцатого века. Это небольшие конторы, в которых репортеры и журналисты печатают лишь два типа новостей: политика и культура. И, как бы прискорбно для Мартина Бормана, но он работает в отделе политики.

*До того, как прийти в «Гамбург Нахрихт», он сменил несколько издательств и должностей. Работа в Гамбурге была очень неторопливой, и по сравнению с тем же Берлином – в котором он работал сразу по приезду в Германию – тут было даже слишком спокойно. Но и времена, когда новости возникали, буквально из воздуха, тоже прошли.

Коричневорубашечники хоть и позволяли себе до сих пор беспорядки, но это было в Мюнхене, Берлине, Эссене. Там, где было весьма обосновано. Хотя Гамбург с каждым годом становился всё сильнее и больше вливал в немецкую экономику. *

Новый день, который требовал того, чтобы колонки были забиты до концов – был слишком обычный. На политическом поприще сегодня не произошло не убийства, не митинга. А высасывать из пальца новости, было не в стиле Мартина Бормана.

Он встречает свою секретаршу и машинистку, Веронику Шнайдер. Она была его несменной помощницей уже на протяжение полугода. Что было для него большим удивлением, ибо ни одна из его прошлых секретарш не работала с ним больше нескольких месяцев. Причин для этого у них было достаточно.

Борман, сам по себе человек тяжелого характера. Его постоянная переменчивость и манера резко менять текст, когда уже треть – а то и большая часть текста – уже отбита, он говорил: «Так не пойдёт! Нужно перепечатать!» - что раздражало, как секретарш, так и стенографов. А те, ой как не любили, когда работа, которая так мало оплачивается, идёт насмарку. Но тут ничего не поделаешь – это немецкий, твердый темперамент.

Но и сама Вероника Шнаудер была девушка хоть куда. Длинные волосы отлично гармонировали овальными чертами лица. Карие глаза, чуть вытянутые брови и нос с остринкой. В общем, показательная немка. Она была проста и понятлива, никогда не противилась строптивости Мартина, и пыталась быть с ним в одном ритме. Мартину было в радость работать с ней. Он сам осознавал, что он сложный для редакции и других работников и коллег, но именно легкость общения и работы с Вероникой позволяла ему писать сухие и даже, очень читаемые колонки в газете. Ведь, как поняли из анонимных опросов, газеты «Гамбург Нахрихт», чаще всего берут именно из-за статей Мартина Бормана. Журналиста в «изгнании».

Именно такое прозвище ему дали его коллеги, но после он стал дописывать это ко своим статья, как псевдоним. Особенно сейчас, когда псевдонимы нужны сильнее, чем, когда бы то ни было. Конечно, за ширмой своего прозвища, невозможно прятаться вечно, а вспоминая, что сейчас, когда каждый может сделать донос, и даже в такой конторе – крайне либерально и демократически настроенной – он не мог быть до конца уверенным в том, что его завтра не поведут за угол, и там прижав к стене, всадят нож.

Но как бы скупость материала и прекрасно настроенная секретарша не препятствовали работе, он понимал, что это лишь до второго часа дня. После обеда в редакцию приносят материалы и тогда начинает кипеть работа, и всё это для того, чтобы утром уважаемые читатели газеты «Гамбург Нахрихт» получили очередной номер, в котором увидят псевдоним Мартина Бормана «журналист в изгнании».

- Ещё два часа, дорогая Вероника, и придется бить по клавишам, - проговорил Мартин монотонным речитативом.

- Вижу, Мартин. Но хочу тебя разочаровать, у тебя ещё вчерашний текст не отредактирован. И желательно бы его прогнать, ну и сдать уже в журнал. В номер такое не засунешь, объем маловат.

- Зачем ты об этом напомнила… но всё же ты права, надо добить этот текст.

И нежно улыбнувшись, Вероника села за работу. Мартин ещё раз прошелся по материалу. Посмотрев в текст, потом на Веронику и машинку и снова в текст, он пришёл к неутешительному заключению: «текста, на губах – нет..» Такие казусы случались, и для этого обычно хватало встряхнуть голову и вот ты снова готов говорить. Но, после утренних размышлений, он не может вытянуть из себя ничего путного. Но и тема-то, вообще не для него. В Париже, во время закрытого показа «Ромео и Джульетты», актрисой был застрелен немецкий дипломат, который был приглашён на этот концерт. Следствие идёт очень туго, немецким жандармам не дают возможности подключиться к делу, а сама актриса отмалчивается и отказывается давать показания. Вероятность того, что она немка очень мал, но по слухам, она агент НСДАП, одна из коричневорубашечников. Дипломат, сам по себе личность невзрачная, но вот актриса и ареол загадочности, окутанный над ней, заставляет думать о немках, как о чем-то неприступном. О том, что скрывается за лицом у этих женщин, известно им самим. Другим, оно закрыто.

И вот, хотя бы что-то пришло к нему, и он начал надиктовывать: «На данный момент, французская полиция пытается самолично разрешить дело, и как известно по информации, обращались к немецкому правительству с нотой, чтобы те выдали информацию по этой девушке. На что, от немецкой полиции пришел незамедлительный ответ, цитата: «Так как, Виктория Леманн, является гражданкой государства Веймарская Республика. Наше правительство просит, либо выдать вышеуказанную особу, или же будет открыт вопрос уже в Версале.» - и исходя из этой цитаты, можно не рассчитывать на компромисс или же скорый исход этого дела.» - именно это наговорил для Вероники Мартин, и остановившись, чтобы перевести дух, он объявил, что статья закончена.

Для Матрина Бормана было понятно, что если слухи о том, что Леманн является агентом НСДАПе, то тут без их не обойдется. Да и не позволят они, чтобы такая девушка была продана врагу. Но говорить об этом в статье он не хотел, подвергать лишний раз себя и Веронику опасности, ему было просто недопустимо. Ибо, уже были случаи, когда к журналистам приходила тайная полиция за поддержку тех или иных взглядов.

Закончив печать этой статьи, и объявления перерыва, Мартин предложил Веронике пройтись в кафе. Да и такой активный труд, требует хорошего кофе, чтобы продолжать в том же духе.

Он не придумал ничего лучше, че пойти к Франсу, там хорошие напитки, да и погода благоволит к тому, чтобы лишний раз пройтись. Немного осталось дней этой осени. Скоро будут постоянные дожди, туман, да и просто зима приходит в эти края. Выборы, которые должны проходить вот-вот начинают набирать обороты. Агитаторы и просто глаголющие люди набирали сторонников и в буквальном смысле «вбивали» в голову граждан, какую позицию им принимать. Особенно забавляло, когда люди не сведущие в политике, доказывали, что это хорошо – а вот это плохо.

Хорошо, что ни он, ни Вероника не будут принимать участия в этих выборах, да и причастности к партиям особо иметь не хотят. Понятно почему он не может этого делать – у него нет гражданство, а что она?

Как она заявляет, её не интересует не политика, не все эти лозунги. Она ему как-то говорила: «Мой отец отдал жизнь на фронте, для того чтобы отстоять политику Германской империи, и мыслей Кайзера. А что в политике интересного, я даже не могу понять. Одни против других, а народ остаётся нищим и к величию не приходит. Спасибо на том, что преодолели инфляцию и сейчас немцы живут более-менее стабильно. Больше, я не вижу от той или иной политики плюсов.» И косвенно она была права, политики для него были лишь врагами, особенно в свете того, что он эмигрант; оставался вопрос выдачи гражданства, который ему, как выходцу из Российской империи, уже задерживают второй год. Спасибо немецким бюрократам, что хотя бы продлевают силу его документа, который ставит его в равное положение.

- Где ты говоришь воевал твой отец?

- На восточном фронте, ты был там? Или на западном?

«Скажи он сейчас, что он не немец и что он вообще может являться убийцей её отца, так она сейчас же сдаст его в полицию, за инакомыслие. Нужно как-то увильнуть от ответа, либо в очередной раз что-то соврать.»

- Вообще, я в тылу всю войну отсидел. В штабе, писарем.

- Да ну, не поверю чтобы такого дюжего немца не пустили на передовую.

- У меня ведь проблемы с ногами, я не могу долго бегать. Поэтому после первого месяца в Альпах, меня перевели в штаб. В прочем, там долго мне отсидеться не получилось. К концу войны меня перевели на работу в посольстве. Да, во время войны меня направили работать в посольство нашего союзника Китая. Там моя служба и закончилась. Рад ли я тому, что не участвовал в боях? Спорно. Я хотел железный крест, да и просто быть защитником Родины, уже много стоит.

«Что я ей только наплёл.. Но это явно будет лучше, чем если расскажу о том, как будучи капитанам от кавалерии, я набрасывался на отряды немцев. Убивал ли я немецких солдат? конечно же я это делал; вспоминая сколько сделали мои сослуживцы, я понимаю, что вёл войну без ненависти ко врагу. Хотя, война и гуманизм – не соединяемые вещи. Как и тысячи лет назад, так и сейчас мы убиваем, калечим и делаем всё что нам дозволено, потому что мы ощущаем доминирование над другими. И мы можем себе позволить это, потому что мы представители «над» расы. «Арийцы – выше всех», именно к такому лозунгу прибегают немецкие ораторы «новой школы», вдохновленные Гитлером и его последователями»

- Но скажу тебе честно, Вероника. Я никогда не пытался прятаться от немецкого оружия. Наш металл, наши пушки – это мощь всей нации, и будь я тысячу раз проклят если это не так.

- Речи красивые толкаешь. Не думал в ораторы уйти? – больше с насмешкой и чувством превосходства сказала фройлен Шнаудер, и улыбаясь не только ртом, но и глазами прибавила, - хотя, в какие ораторы тебе? ты ведь никакую идею не поддерживаешь. – и закончив эту фразу она раздалась безудержным смехом.

На это, мрачный Матрин лишь слегка потёр щетину и ухмыльнулся. Ему были приятны остроты Вероники, но он не понимал иногда их смысла. Возможно, будь это другая девушка, да и любой другой человек, он бы просто насупился и начал ворчать. Но у него не было ни желания это делать, ни злости на Веронику.

Они дошли до кафе «Старый обер» и собираясь занять столик, Мартин решил познакомить Веронику с Франсом. Тот был очень польщен, что его друг привёл свою коллегу – а ему казалось, что она для него близкая подруга – именно в его кафе, да и с ним в первую очередь познакомить.

- Буду рад знакомству фройлен Вероника. Мартин о Вас как-то рассказывал, но никогда не вдавался в подробности о Вашей дружбе, да и работе в целом.

- И правильно делал, моя работа весьма невзрачна, и было бы странным, если бы Мартин нахваливал, или браварничал по поводу моих обязанностей.

Потирая щеки Мартин добавил:

- На самом деле, нахваливать есть за что. Банально то, как ты работаешь и сохраняешь высокий уровень спокойствия. Даже в работе со мной. Вот, например, наш друг Франси, иногда просто не переносит меня.

- Да брось Мартин, всегда я к тебе хорошо настроен.

И вся троица начала смеяться. И с характера Мартина, и с самой ситуации. Поводов для смеха, было много. Но кофе остывал, а до конца обеда и прибытия материалов оставалось совсем немного времени. Коллеги поспешили вернуться в контору, ну а Франси остался и дальше заниматься своим делом – готовить кофе...

Вернувшись в контору, им выдали новый материал. И, о чудо! Сенсация! Виктория Леманн досрочно освобождена и направляется в Германию, где её будут судить уже по немецким законам!

Такая новость просто ошарашила большую часть конторы. Ну и кому же досталось это дело? Конечно же Мартину Борману, из-за чего другие журналисты, коллеги по цеху, были весьма раздосадованы, а некоторые в душе проклинали Бормана, именно за его везучесть. Материал отборный, с таким точно не пропадешь, и оклад за его издание будет большим. Чёртов Мартин Борман!

А сам Мартин был ошарашен не меньше. Его удивления не заметили, и как бы это парадоксально не звучало, но Вероника тоже ничего не поняла.

- Мартин, у нас много работы, давай заниматься вопросом.

- Да, конечно. нельзя медлить

И началась работа с новой силой.

Он продолжал всё также жарко источать,

из себя слова сочувствия и радости.

Ведь снова немецкое правосудие

восторжествовало.

4. Стук в ночи

*Статья, изданная в «Гамбург Нахрихт» разлеталась огромным тиражом; причины для того были, и как кажется многим журналистам, весьма понятные. Сама по себе личность Виктории Леманн была для прессы, лакомым куском, который можно было осветлять в немецкой печати, как образ «Великой мученицы», а в зарубежных и либеральных издательствах, эту персону называли преступницей и откровенно говорили, что тут без рук нацистской партии не обошлось..*

Мартина Бормана это не сильно тревожило. Ему нужно было отбить материал, и он старался делать это для его помощницы Вероники как можно проще. Говорил много, но медленно и прерывности. Перепроверял по несколько раз один и тот же абзац, чтобы ни один человек не имел к нему вопросов, касаемо его политических взглядов и мировоззрения.

И это и вправду получилась крепкая, выдержанная статья. Тезисы и темы были поставлены правильно, риторические вопросы и ответы были отброшены. Мартин понимал, для кого он пишет эту статью. И что, если сейчас, в условиях нынешней Германии, когда за каждым перекрестком тебя может ожидать парень в рубашке, говорить лишние слова, просто рискованно.

Для Вероники Шнаудер было бальзамом на душу сегодняшняя плодотворная работа с Мартином. Он говорил с грацией, присущей только ему. Его мимика, жесты, всё говорило и кричало о том, что он должен быть оратором. И на какое-то мгновение, ей стало не смешно из-за той шутки. Конечно он не воспримет её всерьёз, но, а если…

Читая уже финальную собственную редактуру, Мартин начал размышлять о скорейшем размещение текста в печать. Но перед этим нужно было сдать его главному редактору, господину Царнке.

- Ну-с, что у Вас, господин Борман, - с легкой усмешкой выговорил, выдыхая дым папиросы Фридрих Царнке, - если я не ошибаюсь, у Вас материал по делу Виктории Леманн. Показывайте.

Мартин лишь протянул отбитый текст, и начал ожидать ответа господина главного редактора. А тому нравилась эта статья, он видел какую злобу, любовь, сочувствие, и всё это вместе взятое он поместил в этот кусок бумаги.

- И много Вам пришлось напрягать нашу Веронику?

- Я её отнюдь не напрягал, у меня даже возникло чувство, дорогой Царнке, что ей понравилось работать.

- Возможно и так, но сейчас я смотрю на текст и понимаю, что это очень хорошо раскрытый материал, а главное.. в нём нет крамолы, того что мы оба не переносим. Но я бы, заменил некоторые междометия. Тут, например, - и указав на место в рукописи, добавил: - Я бы добавил больше лести и уважения к героине твоей статьи. Да и ты сам не забывай, она может быть участницей коричневых, а находить сюрпризы с ножом в голове, я пока что, не стремлюсь.

- Я конечно, понимаю твоё желание угодить одним. Но ты не забывай, что я совсем аполитичная личность, и мне не хочется ратовать за один из лагерей, особенно в наше время.

- Слушайте, дорогой мой Борман. Вы работаете в отделе политики, и то, что Вы считаете себя аполитичным, лишь сильнее меня раззадоривает. Быть вне какого-либо лагеря в наше время, можно приравнивать ко смерти и самоубийству.

- Царнке, я понимаю. Не нужно снова начинать одну и ту же телегу про эту всю, политику. Меня аж воротит от неё. Лучше ответь, что по работе, и давай я отдам её на оттиск. Или что, такую сенсацию мы оставим без осветления?

На эти слова Мартина, Царнке лишь закатив глаза и покачав своей массивной, мясистой головой, поставил подпись и позвонил к секретарю, с просьбой забрать рукопись, и чтобы её отработали в отделе типографии. Услышав слова одобрения и подтверждения взятия его статьи в оборот, Мартин Борман покинул комнату Царнке и снова направился к Веронике. У него было много времени, ибо материал был отбит, а нового ничего не планировалось.

В целом, было интересно смотреть на то, как ведет отношения с другими людьми его секретарша. Она была хороша собой, и собирала одобрительные, временами очень откровенные взгляды. Но какое ему было дело? Он не был её ухажером, да и вроде бы у неё уже был брак. Смысл ему чего-то допытываться и пытаться добиться, если она уже чужая. Не понимал он и отношения к нему со стороны его коллег. Да, ему часто получалось получать стоящий материал, и чаще получать премию из-за того, что его журнал продался лучше, или потому что его статьи читаются чаще и считают более профессиональными.

Мартин Борман всегда принимал критику в свой адрес, и ему было не ново и то, что коллеги недолюбливают его, но он этого искренне не понимал. Даже начиная работу в Берлине – где были самые либеральные работники из тех, с которыми он работал – он чувствовал, что его за спиной оплевывают…

Но находиться больше в конторе, ему было просто невмоготу. И забрав пальто, и попрощавшись с Царнке, он направился сделать тоже самое с Вероникой. Она проверяла почту, которую временами забивали читатели. Там были как хвальбы, и слова благодарности за проделанным им труд, так и ненависть, угрозы и прочая чушь, появляющаяся в головах людей под влиянием чужой, такой же слепой, и абсолютно бессмысленной ярости. Взяв пару писем и прочитав их, он ухмыльнулся и сказал Веронике:

- Вот знаете, дорогая моя. Вы себя подвергаете огромной опасности, работая со мной, - и указав на письмо добавил: - Вам нужно быть осторожнее, и просите своего молодого человека, чтобы забирал Вас с работы.

Вероника толком и не смогла понять, про что говорит Мартин, но его лицо, порванное местами небольшими шрамами – видимо полученными ранениями во время войны – лилось легкой, участвующей улыбкой. Он уважает свою секретаршу за её храбрость, а самое главное – такое преданное сотрудничество.

- У меня нет мужа, Мартин, а ухажера тем-более. Но, твоё замечание правильное, в нынешней Германии нельзя быть без человека, который может довести тебя до дома в позднюю, да что там в позднюю, даже в обычную пору. И я бы хотела попросить тебя, если ты так заговорил, провести меня сегодня до дома.

Такого дерзкого выпада Мартин сам не ожидал, в его представление, Вероника Шнаудер – девушка хоть куда – уже жената. А его простая шутка, чтобы попрощаться, вышла за рамки его понимания. Да и само предложение, было неожиданным.

- Если только, ты настаиваешь. Нам ведь в разные стороны Гамбурга ехать..

- Я знаю, - перебила она его, не дав ему закончить фразу, - поэтому и не напираю. Но ты ведь вспомнил об опасности, поэтому.. Прошу, сопроводи меня.

В этот момент, столь равнодушный к окружающим Мартин Борман опешил. Он не знал, что ему нужно, его сознание металось из стороны в сторону, и ему было просто не понятно, что отвечать на подобное. Он думал: «Мартин, второго такого шанса быть не может. Ты либо соглашаешься, либо будешь жалеть о том, что отказал. Бог с ним, что тебе нужно будет ехать через весь Гамбург. Благо, транспорт тут развит. Но я ведь сказал, что это опасно. И я буду подвергать её опасности и нападкам со стороны, как читателей, так и журналистов, и коллег». Ему нужно было определиться с ответом, и желательно, как можно скорее. Ответ был ему известен ещё до того, как он начал думать. Конечно он скажет: «Да!»

Протянув руку к шее и немного откашлявшись, чтобы как-то разбавить тишину молчания он ответил:

- Безусловно, фройлен Вероника Шнаудер. Для меня будет за честь сопроводить Вас до дома и сделать всё возможное, чтобы Вы не попали в сложное положение по пути.

На это ответ Вероника лишь улыбнулась, но её улыбка была по-детски светлая и непринужденная. Она была сама собой, и главное, простой. И указав на диван, попросила подождать, пока она закончит с пересмотром писем.

Длилось это не долго, через полчаса они оправились к ней. Выйдя из помещения конторы, они увидели уже заходящее солнце, и выдохнув после тяжелого дня, направились на ближайший автобус.

Дорога к дому Вероники была не сказать, что долгая, но желая пройтись, и провести последние, уходящие дни теплой поры осени, их путь несколько увеличился.

Они вели непринужденные беседы, обсуждали город, его изменения, прошлое. Мартин рассказал о своих прошлых местах работы, о том, как ради новостей бегал по Мюнхену в поисках драк и потасовок. Как сам случайно попал под подобный процесс. Да, работа журналиста интересное зрелище, но лишь до момента, пока тебе не оставляют сечку под губой, и не отправляют на несколько суток в камеру за нарушение общественного порядка и потасовку.

И всё это нравилось Веронике, она смеялась и в тоже время диву давалась, как он, будучи сейчас таким показательным немцем, мог такое учинять. Её тянуло к особе Мартина Бормана, «журналиста в изгнании». Ей было только не понятно, почему именно такое прозвище он взял себе как псевдоним.

- Просто я переходил с места на место, не получалось у меня нормально остепениться на какой-то конкретной земле. Был я и в Вюртемберге, и в Бранденбурге, и в Баварии. Но дольше пары лет, я там не жил. Поэтому я и являюсь, «журналистом в изгнании».

«Прости Вероника, но только это я могу тебе рассказать. Не нужно тебе знать о моём прошлом. О причинах, почему я уехал из Российской империи, и почему я скитаюсь из одной земли в другую. Тебе ещё рано знать.. никогда…»

Время для них шло непривычно быстро, и для обоих это был чудесный вечер. Не заметив, как прошли они пару кварталов, они подошли к дому Вероники, где им пришлось проститься. Он пожал ей руку и поклонился, а она, нежно глянув на него, пошла к себе.

Возвращался домой Мартин Борман с самыми яркими мыслями. Ему хотелось петь старые русские песни, так давно забытые им, но снова выскакивающие то тут, то там в его памяти. Начав с простого напева, он плавно перешёл к пению. Всё его яство горело этой встречей, и ему было просто приятно осознавать, что он, именно он сегодня сопровождал её. И его слова, про безопасность, не показались ему, странными. Он просто думал, что это хорошая шутка, не более. Но чтобы-то ни было, сейчас ему нужно возвращаться домой, в не самое приятное для прогулок время..

Он вернулся домой, ничего не чувствуя. Было лишь желание лечь, и заснуть. Ему было всё равно, что с ним может случиться. У него было просто чувство усталости, но она была не колющая, а такая… нежная, и говорящая на ухо: «До встречи, Матрин..»

Мартин скинул пальто и развалился на пастель. Заснув легким, но приятным сном. Он не видел сновидений, отнюдь. Сон его был приятным и благотворным лишь благодаря ей. Он мог спокойно лежать, и думать о ней, о её словах. И жизнь ему в этот самый момент показалась… самым лучшим что у него есть.

Ближе к восьми вечера Мартин начал приготовление ужина. Это был скромный раион, сравнивая с тем, что он мог позволить себе в Российской империи. Небольшая порция крупы, пожаренная на жире бекона, именно это, если его можно назвать «блюдо», сопровождало Мартина Бормана походу его странствий. Он не сказать чтобы был доволен этим, но вспоминая сегодняшнюю прогулку с Вероникой, даже эти скромные харчи были ему, приятны.

Вдруг.. звонок в дверь. Он поднимается, чтобы проверить, кто звонит ему в столь поздний час, особенно по немецким меркам. Но для безопасности, он вытащил перед этим из старого ларя свой пистоль, выданный ему ещё во времена Первой мировой войны.

Подойдя ко двери, и приложив пистолет к стенке, он снял курок и нацелившись на специально подготовленное им для подобных ситуаций отверстие, он посмотрел в глазок. Там стоял посыльный, в руках держал письмо и потянув руку ко звонку, ещё раз на него нажал. Мартин спустил курок и открыл двери

- Что Вам нужно в столь поздний час, господин посыльный?

- У меня письмо для Мартина Бормана. Вы им являетесь?

- Да. Мне нужно уплатить Ваши услуги..

- Нет-нет, отправитель уже оплатил, и от Вас требуется лишь подпись.

Расписавшись, и отблагодарив посыльного, он принялся осматривать письмо, читать адрес и имя отправителя. На письме были указаны инициалы «В.Л.», и адресом значился Берлин, Вильгельмштрассе 93. Он перечитал надписи на письме, в них значилось: «Письмо отправлено из Берлина, двенадцатого октября 1932 года, некой В.Л.». Раскрыв письмо, Мартин Борман начал вчитываться в его содержание, в нём было написано:

«Уважаемый Мартин Борман, Ваша заявка на получение гражданства была одобрена. Мы просим Вас явиться в течении трёх суток после получения данного письма. На данный момент, Ваша очередь была упразднена в связи с тем, что большая часть заявок была утрачена, и создается новая. Надеемся, что сможем увидеть Вас ближайшие дни. С уважением, представительница немецкого бюро эмиграции В.Л.»

Первые несколько минут Мартин размышлял, весьма скептически и не рассматривал даже как возможный вариант, что он сейчас же поедет в Берлин. У него нет никаких гарантий касаемо подлинности этого документа, и для начала стоило бы сходить в местное бюро; но эти мысли сразу пресекались, как только он смотрел на подпись, и печать. Это было весомым аргументом, но он всё ещё сомневался по этому поводу. Сколько бывало раз, когда его интуиция, подводила и приводила к не очень положительным результатам, быть откроенным, много раз.

В этот раз он не будет играть с судьбой, а просто пойдет и проверит на подлинность письмо, и попросит показать печать берлинского бюро, ну или просто чтобы сказали, так это или нет. С такой мыслью он направился в душ, чтобы наконец-то смыть с себя все сомнения, переживания, и оставить лишь трезвые, и хорошие мысли..

И вот теперь стоит он,

Не думая ни о чём. Ни о письме,

ни о гражданстве. Сейчас его мысли

заполнены ею, и он этому, искренне рад.

5. Берлин не ждёт

Проснувшись, Мартин Борман начал все те же самые процессы, что и вчера, и позавчера. Он не торопился отправляться на работу, но стремился сделать все свои приготовления как можно скорее. Он хотел перед работой зайти в бюро по вопросам эмиграции, мысли о том, что над ним подшучивают не давали покоя, и он стремился как можно скорее покончить с сомнениями.

Сегодня у него был повод даже надеть хороший костюм, купленный им ещё в те незапамятные времена, когда он был не таким строгим снаружи. Это был тяжелый, уже старомодный пиджак, хорошего пошива. В нём его движения сковывались, что было для него, как для всадника, равно смерти.

Когда он воевал, главной задачей было не нанести тяжелый удар, а быстро, и что называется «молниеносно» отбить свою цель.

Но сегодня он позволил себе такой наряд, и выходя на улицу, он снова со счастливым и легким лицом направился ко зданию бюро.

Подходя ко зданию, он почуял что-то неладное. По спине прошёлся тремор, как раньше, во время привала начинался обстрел, и ты пытался мысленно угадать, откуда опасность. Но напряжение спало в тот же момент, когда он увидел жандармов, и со спокойствием вошёл в здание. В нём не было ничего необычного. Старый фасад с хорошим ремонтом, как и все здания муниципальных органов в Германии. Мартин мог себе позволить сравнивать, ибо первые два года жизни в Веймарской республике были для него сплошным бюрократическим адом. Кроме того, что в стране была просто невыносимо огромная инфляция, процветала коррупция и взяточничество. Нужные бумаги делались неделями, временами месяцами. А очередь на получение гражданства для него тянулась уже второй год..

Он не был предвзятым, и тем-более разочарованным в этой бюрократии. Он знал с самого начала, да что с самого начала, ещё до приезда в Германию, что тут будет просто «бешенная» бюрократия. Она оправдывалась тем, что немецкое гостеприимство начиналось лишь тогда, когда ты начинал работать на её благо. Ты не можешь приехать сюда, и быть безработным. Тебе откажут во всём, от возможности посещать мероприятия, до обучения в университетах.

Конечно, без знания языка тоже тебе никто не выдаст документы. Получение первого разрешения могло длиться до момента, пока ты не выучишь язык, чтобы спокойно описать себя и кем ты являешься. Приехав в Германию, Мартин уже частично знал немецкий, и мог сказать кто он и так далее, но этого было мало.

В общем, Он уже был знаком с немецкой бюрократической машиной, и ему было в радость то, что его поставили в начало «новой» очереди.

Пройдя к рецепции, Мартин просил у секретарши, чтобы она проверила на подлинность документ, и позвонить в берлинский отдел, чтобы подтвердили, что его ожидают.

Реакция работницы была понятна. К тебе приходит какой-то господин, и просит, чтобы его связали со столичной филией. Она попросила подождать, пока её начальство свяжут с главным органом в столице. Мартин ответил, что будет ожидать в холле.

Ожидание заняло не больше двадцати минут. Ему отдали телеграмму, в которой было указано: «Мы понимаем Ваши сомнения, Герр Борман, но мы можем гарантировать подлинность отправленного Вам письма. Убедительно просим прибыть в Берлин, и забрать свои документы.»

Всё, теперь точно никаких сомнений в голове у Мартина Бормана быть и не могло. Ему показали, что телеграмма была отбита только что, и что она сделана здесь.

Поблагодарив секретаршу, он с радостными известиями направился в контору. Осталось лишь как-то подать эту информацию Царнке и Веронике. Если с Царнке никаких сложностей быть не может, то вот что делать с Вероникой ему было просто непонятно. Придётся снова лгать, сызнова лгать ей о том, что он будет делать. В прочем, прятать свою жизнь ему не впервой. С такими мыслями он направился в контору.

Придя в контору, он был пламенно встречен всеми, от господина главного редактора, до его злейших конкурентов. Для этого был повод. Его статья про Викторию Леманн разлетается тысячными тиражами, у всех на слуху его слова про то, что для немецкой юриспруденции и дипломатии — это очередная крупная победа. Точно переданные чувства: переживания, сочувствия и в тоже время ненависти и глумления – всё это было в головах читателей «Гамбург Нахтрихт».

И он был крайне польщён – как ему казалось – излишним почестями. Но в этот же момент он забывал об этом, увидев радостные глаза Вероники. Той, благодаря кому эта статья и вышла в свет. Будь это кто-нибудь другая, текст был бы совсем другим. И перебив всех, кто говорил ему хвальбы он сказал:

- Всё что вы говорите мне, уважаемые господа и сударыни, не было бы тем, что увидели читатели нашей газеты. Я хочу отблагодарить за плодотворную работу Веронику Шнайдер, - и указав на неё он добавил: - Так давайте же отдадим эти бурные аплодисменты ей, и её прекрасной работе. Ура, Веронике Шнайдер!

Толпа резко переключилась на неё, и в этот момент Мартин протиснулся к Царнке с просьбой поговорить с ним.

- Что такое Мартин, неужели снова переезд?

- Да нет, мне нужно в Берлин. Вчера ночью мне пришло письмо, в котором указывалось о том, что меня приглашают туда на званный ужин. Как по мне, это сенсация, которую стоит осветить в нашей газете. Я выезжаю уже завтра, а может и сегодня ночью.

- Так быстро принял решение, и даже не решил обговорить это со своим другим Фридрихом. Где же твоя немецкая учтивость, Мартин.

- Ну прости, сам был вчера удивлён таким поворотам. Сначала засомневался, а потом решил, что ехать нужно, не смотря на риск. Такая новость порвёт все колонки, я могу тебя в этом уверять.

- Хорошо, ты слишком убедительный, Борман. В таком случае, удачной дороги и скорейшего возвращения, - и пожав руку, Царнке подтянув ухо Мартина к себе прибавил: - Будь осторожен, Мартин, никто не знает, что это может быть. Не лезь на рожон и ещё раз подумай. Может это ловушка НСДАПе, или тайной полиции.

На эти слова Мартин лишь кивнул, и поспешил к Веронике, чтобы уведомить ей такие же новости. Именно ей он хотел рассказать про эти планы, и сейчас был самый лучший момент.

- Хочу тебя поздравить, Вероника, у тебя будет несколько дней отдыха, я бы даже сказал, отпуска.

- Что случилось, ты куда-то уезжаешь, или может заболел?

- Я еду в Берлин за репортажем. Буду там недолго, думаю через неделю приеду. Ты тут без меня не заскучаешь, я в этом уверен.

Но эти слова не утешали её. Он уезжал, когда работа так хорошо начала подниматься. Что теперь, очередная пауза? Снова ей придётся вытягивать из него слова, и снова он будет сложно говорить, а текста будет не такие пламенные.

Но Мартин Борман сказал всё что хотел, и попрощавшись со всеми, направлися в квартиру, а оттуда – на вокзал.

Так будь же счастлив Мартин Борман,

Что ты живой, что мы с тобой живые.

Иначе были бы мы с тобой в земле,

Смотрели бы, как едят живые..

6. Встреча

У Мартина Бормана были не такие крупные пожитки, для того чтобы собирать целые чемоданы. Можно сказать, что только с переездом в Гамбург и его желанием осесть в этом городе, он решил обжиться – как ему казалось – ненужными вещами. Он всё время странствовал, и тяжелые, либо габаритные предметы ему были не нужны.

Всё складывалось в один небольшой чемодан. Там лежало две пары сменного белья, один костюм и остальное по мелочи. Пистолет тоже был с ним. Этот, что называется «лучший друг» неизменно путешествует с ним уже вот на протяжении четырнадцати лет; но он и вправду был хорош: тихий, небольшой, ничего не говорит, а в сложных ситуациях спасает на ура. Такой друг ему был по душе. Но сразу вспоминая, что у него не так уж и много друзей в жизни, его радость за этого «друга» потухла.

И вправду, кого он может назвать своим другом? Царнке, да малыша Франси. Да и что в его понимание слово «друг» означает? Человек, который может оказать содействие в ситуации, или тот, с кем можно просто выпить? Ни туда, ни сюда. С какой-то стороны, он и прав, а с какой-то он загоняет себя в рамки своего мышления. То, что у него не может быть друзей, априори, он уже давно понял. Ибо каждый готов продать тебя, лишь бы его не трогала полиция и парни в коричневых рубашках.

Мартин начал перебирать в памяти, какие люди могли быть ему друзьями. Он думал долго и тяжело, образы и имена людей не приходили ему на ум. Конечно, спустя время, он смог вспомнить несколько фамилий, но всё было тщетно. Все они в итоге ставали ему врагами, которые подставили его спину. И Борман всецело понимал это, он понимал действия этих людей, и причин тому было множество. От угроз своей собственной шкуре, до безопасности близких и другого, что могло повлечь неприятности. И тут, хочешь не хочешь, но прогибаешься.

В таких размышлениях Мартин дальше находиться не мог. Ему нужно было собирать пожитки и ехать на вокзал, а перед этим встретиться с Франси. Да, именно с ним он хотел встретиться перед отъездом. Он был симпатичен ему, и даже понятно почему. Смотря на него, он видит молодого себя. «Когда-то мир был юн, в прочем, как и я» - вспоминались ему слова из старой книги.

Да, он не был ещё старым, но также бежать, также гарцевать на коне уже не в состоянии. Но и напутствовать, или же, поучать мальчишку, Мартин не хотел. Он понимал, что, если начнет учить его тому же, чего набрался он сам за свою до боли сложную жизнь. Да и чему его учить? Тому как отбиваться от полицаев? Франси это, слава Богу, не понадобиться. Он честный, а главное ответственный немец. Глядя на него, ты можешь сразу понять, о чём говорит Гитлер, превознося образ «высшего человека» и беря во пример, именно арийскую расу.

С такими мыслями, Мартин Борман направился в кафе «Старый обер».

Встреча с Франсом прошла, как-то сжёвано. У него были запары на месте, и он не мог себе позволить уделять много времени на Мартина. Да и самому Борману нужно было уже подумывать о том, чтобы ехать на вокзал. И улучив минуту у юноши, крепко пожал ему руку и попрощался. В этот момент Франс Дюгенг не на шутку перепугался слов Мартина об его отъезде, спорадически спросил:

- Ты ведь не навсегда?

На что Борман, пуще прежнего расхохотался и хорошо обняв мальчугана, ответил:

- Франси-Франси, дорогой мой мальчуган! Успеешь ты ещё погрустить о моём отсутствие. Нет, я на несколько дней еду в Берлин, и обратно. Можешь не переживать.

Последние слова оказали на Франса нужный эффект, он резко поменялся в лице и уже спокойно отмахав другу рукой, вернулся за стойку.

***

Дорога от Гамбурга до Берлина занимала каких-то пару часов. И если в семь вечера Мартин сел на поезд, то уже в одиннадцать он сходил на восьмом перроне берлинского вокзала.

Да, до боли знакомый Берлин, в котором он прожил свои первые три года изгнания, был для него вновь в новинку. Фактически, город никак не изменился. Улицы, по которым раньше приходилось слоняться в поисках информации и новостей, были набиты всеми. Тут были коричневые, и ребята в красном, и просто жители города. Были флаги и пикеты, некоторые несмышлёные «ораторы» толкали речи про своих лидеров, агитировали голосовать за них.

Ему нужно было направляться по указанному адресу; там ему предложили квартиру, и он мог спокойно переждать ночь-другую. По дороге к нему пару раз подходили уже пьяные парнишки в рубашках и выкрикивали «Хайль Гитлер!», и чтобы не нарываться на неприятности с их стороны, он выкрикивал ответный лозунг «Зиг Хайль!». Да, когда хочешь оставаться нетронутым приходиться приспосабливаться.

Обвинять этих мальчишек в чем-либо было бесполезным делом. Оглядываясь и смотря на себя прошлого, он говорит себе: «А ведь и такому было место в моей молодости. Как я, уходя на фронт тоже устроил пьянку, а на утро уже сидел в товарном вагоне вместе с этими же людьми».

Эти воспоминания подняли улыбку на его лице. Да, возможно это не самый лучший его период, но зато какой. Никто не переживал из-за того, что завтра ты или твой товарищ может умереть, все видели лишь победы и гордость. Возможно, то и стало нашим бичом. Русская общественность не принимала того, что мы проигрываем, а когда все увидели провал, начали нас ненавидеть.

В прочем, что уже прошло, того не изменить. И дойдя до дома, в котором он должен был поселиться, он посмотрел на часы. Пятнадцать минут до полуночи.. Наверное, ему не получиться сейчас зайти, но, будь что будет.

Двери в квартиру были закрыты на несколько замков, это было понятно по количеству зубьев замка, и не особо думая, Мартин нажал на звонок и начал ожидать. Но это ожидание было не долгим, в тот же момент, как он нажал на звонок, ему приложились к голове. И было это нисколько не в шутку..

7. Пробуждение

Проснулся уже Мартин в небольшой комнате два на три. В подобной шарашке ему приходилось уже побывать. Точно вернулся в немецкий плен. Сырость, теснота и безвыходность – вот что сопровождало его, да и как всех других пленных.

Он проверил голову и другие части тела. Порезов, попыток избиения или чего-то подобного на теле он не обнаружил, единое его тревожило – место удара. Подтеков он не почувствовал, значит удар был произведен филигранно.

Снова принялся за осмотр комнаты, а точнее – камеры, в которой он находился. Железная, уже нормально потрепанная дверь, была надёжной границей для него; койка, на которой он валялся была типичной, «немецкой», койкой. Солома, плотно набитая в матрац местами просвечивалась, местами была острыми иголками, из-за которых у него остались крохотные порезы. Пол с ним делила плесень, подвал давно никто не посещал, а его закинули скорее всего потому что некуда ещё.

В прочем, это было всё что тут находилось: дверь, стены, кровать, да плесень. Положение было бля него самым что не есть проигрышным. Вылезти он даже не пытался бы, а если и сделал бы, что это ему дало бы?

В это же самое время Мартин начал перебирать в голове варианты: кто? зачем? и как? Он не помнил ничего после звонка в дверь. Лишь момент удара, дальше он спал. Тут же возникает вопрос, сколько времени он спал. Всё это начало как белка в колесе крутиться в голове Мартина Бормана. Он говорил себе: «Нужно думать. Нельзя дать страху затуманить глаза». И он делал правильно, перенаправляя свои мысли на другой спектр размышлений.

И во время этой бурной головной деятельности, ширмочка в двери открылась, и к нему обратились:

- Ты проснулся?

- Да уважаемый, но объясните, что происходит.

Ответа не было, лишь захлопнули окошко и начали открывать двери. Открыв их, парнишка поднял Мартина, и ведя под руку, пошёл в другое помещение. Коридоры здания были хорошо заросшие грибком, пол такой же сырой, как в камере. Было ощущение, будто ходишь по болоту. Таким коридором он дошёл до «Допросного помещения №6», куда его и завели. В комнате не было никого, был только стол, два стула и лампа, горевшая и бывшая единственным источником света.

Мартина усадили на стул и приказали ждать. Он продолжал думать, анализировать, и пытался найти ответы на вопросы, которые он задавал себе. Но головная боль, начавшаяся в связи с высокой активностью мозга после сотрясения, начала гнобить его мысли.

На мгновение он перестал думать вовсе. Он решил поддаться ситуации, и попробовал – закрыв глаза – найти спокойствие. И у него это получилось, тишина комнаты позволила ему сконцентрироваться на боли, и спустя некоторое время, почувствовал облегчение.

Некоторое время спустя, Мартин даже не мог сказать, сколько продлилось ожидание – ибо в одни моменты оно казалось, как секунды, в другие как бесконечность – дверь открылась, и кто-то вошел в комнату. Борман попытался осмотреться и понять, кто это шагает, но не мог из-за ужасной ломающей боли в шеи. И вот, образ человека перед ним появился.

Это было женщина – в нацистской форме. Тонко построенное тело, волосы, манера ходьбы, всё было в этой женщине утонченно. Он на мгновение подумал, что он спит, и это просто сон, либо галлюцинации. Если Господь потратил все свои силы на создание самого прекрасного, то это явно была она. И вот, звучит этот голос:

- Добрый день, Мартин Борман. Или же, к Вам лучше обращаться Евкимов Алексей Владимирович.

Неужели прошлое его нагнало,

Опять он слышит старый зов,

и крик того самого командира, что кричит тебе

«Вперед!»

8. Беседа

Матрин Борман услышал своё настоящее имя, и опешил окончательно. Он не мог ничего сказать. Он смотрел на эту девушку совершенно непонимающими глазами. Не было в его жизни ситуации страшнее, но в то же время интереснее. Не отрывая глаз от лица, он начал говорить:

- Откуда Вам известна моя старая фамилия? Да и что Вам нужно от обычного журналиста?

- Мы знаем о Вас многое, господин Борман. Ваше прошлое, кого Вы любили, где воевали и кого убили. Сколько драк повидали, и за какими решетками сидели.

- Вы не из тайной полиции, - не дав ей закончить, начал говорить Мартин, - Вы из нацисткой партии, фройлян. У меня нет счетов с вашей партией, тем-более, я благоволю к немецкому единству.

На это, неизвестная ему девушка указала на выпуск «Гамбург Нахтрихт». Мартин сразу понял суть вопроса. Он начал всматриваться в лицо девушки, сидящей перед ним. «Возрастом она не старше двадцати восьми, макияж тонкий, но подчеркивающий всю прелесть лица. Острый носик гармонировал с горящими, небольшими глазками светлого оттенка. Тень лампы не позволяла точно сказать, какой цвет у этих выедающих тебя всего глаз. Лицо не показывало её настоящих намерений, это и есть лицо настоящей представительницы Рейха», - таким размышлениям поддался Мартин Борман, и вдруг он понял, кого он описывает у себя в голове.

- Вы забыли представиться, Виктория Леманн.

- А Вы не сидите сложа руки, господин Борман. Вы сразу смогли узнать героиню своей статьи, прекрасное умение.

- Будет Вам фройлян Леманн. Сложно не запомнить такой личности. Что нужно НДАСПе от обычного журналиста-эмигранта?

- Можете рассматривать это как вызов, а можете как угрозу. Но нашей партии было очень приятно видеть, как Вы описали меня в своей статье. Она разлетелась по всей стране сотне тысячным тиражом. Господин Царнке поступил умно, отправив эту статью и в другие газеты.

- Полностью Ваша заслуга, что Вы создали инцидент такого масштаба.

- Согласна, убийство этого назойливого Соммера устроило резонанс в обществе. Но это ведь для величия немецкой нации и нашего оружия…

- Прошу прощения, но что он сделал для партии?

Фройлен Леманн, явно недовольная тем, что её перебили ответила крайне уклончиво, так, как это было осветлено в газетах:

- Он блокировал поступления в партию денежных средств, продолжай он это делать дальше, ему пришлось бы туже.

- Хорошо, так что в итоге. К чему было меня калечить и оставлять в камере на неопределённое время?

- У партии есть для Вас предложение, господин Борман, журналист в изгнании.

От одних только слов, что у партии есть предложение для журналиста среднего пошиба, говорила о том, что ему либо осталось недолго жить, либо статья и вправду оставила такой след. Но в словах Виктории Леманн не было угрозы, либо скрытого подтекста. Она напрямик сказала, что у верхушки есть дело к его особе.

- И что прикажете делать?

- Мы предлагаем Вам работу в нашей партии. Вы будете работать в отделе агитации и пропаганды. И у Вас не особого выбора, что делать. Вы либо соглашаетесь, либо сейчас же возвращаетесь в камеру, и сгниваете там.

Как он себе и предполагал, его хотят завербовать в их отдел пропаганды. Чему ему ещё удивляться, и каких выпадов ждать от этой неприступной женщины. Сначала перебрав пару вариантов ответа, он пришёл к итогу, что единственно правильным вариантом будет сказать: «Да!»

- Если я отвечу, нет. То меня ждёт мой каземат?

- Шутки в сторону господин Борман. Я предлагаю Вам самое настоящее предложение и Ваши шутки неблагоразумны, - и больше сдерживая серьезный тон, просто улыбнулась.

- Хм, предложение стоящее, но я не знаю, стоит ли мне его принимать. Я ведь обычный журналист, и не смыслю в политике ровным счётом никак. Да, у меня было пару-тройку провокационных статей, которые поднимали вопросы и вашей партии; но чтобы назвать себя явным политиканом, тут не могу ничего сказать, - и выдержав непринужденную паузу, добавил: - Я готов с Вами сотрудничать, Виктория Леманн.

Реакция Виктории была сдержанной, но явно довольной положением. Вот, перед ней сидит человек, который сможет сказать что угодно, понятным каждому немцу языком. Именно такие люди и нужны партии.

Она размышляла: «Если этот человек будет писать для нас, победа будет за нами. Тут даже не приходиться быть гениальным математиком или аналитиком. Всё просто как дважды два. Потому что те, кто сейчас ведет компанию пропаганды населения, делает это бездарно. Я делала неоднократные заявления высшему начальству, и даже лично переговаривала с Гитлером об этом. Поэтому сейчас я и сижу в этом подвале с этим человеком, чтобы он стал ещё одним лицом Рейха». И в эти моменты размышлений Виктория казалось такой простой и уточенной, что улыбка сама растеклась на лице.

Мартин уловил эту волну настроения его нынешней союзницы. Он перевидал сотни, нет, тысячи девушек – но именно она, сейчас сидя перед ним казалось ему лучше любого ангела. Ему было всё равно, что она кого-то убила, или что она занимается шпионажем. Сейчас перед ним сидела другая Виктория Леманн, и он решил оборвать паузу:

- Вы развяжете мне руки, что пожать Вашу? А то, я дотянуться до Вас не могу с этими жгутами.

- Да, сей момент, - и она нажала на кнопку под столом. Через полминуты открылась дверь и вошёл молодчик, который вёл Мартина.

- Ну-с, надеюсь теперь, мы сможем пожать руки.

- Согласна.

9. Договор, и его последствия

Десятого октября того же октября 1932 года, в комнату Эрнста Рёма вошли три штурмовика и агент СА Виктория Леманн. Поприветствовав недавно освобожденную благодаря связям с французским правительством фройлян Леманн он предложил ей сесть и закурить. Штурмовиков он отпустил и направил за двери.

Недолго поболтав о том, как она добралась до родного дома, Рём перешёл к её вопросу. Да, и почему после столь утомительной и сложной операции не взять выходной?

- У Вас есть дело, фройлян Леманн, или Вы пришли просто поговорить со мной?

- Ах да, на счёт моего дела к Вам, господин первый генерал штурмовых отрядом Рём, - и сказав это, протянула ему газету «Гамбург Нахтрихт». В ней была статья про неё, и она хотела обговорить это с ним: - Господин Рём, прочтите пожалуйста этот текст.

И Рём прочёл – насупив брови и напустив на себя значимости – начал ходить по комнате. И вот, его тяжелое лицо сказало:

- Что-то не так с этой статьёй? Как по мне, автор всё правильно передал.

- Вот именно, поэтому я и хочу это обсудить, - и Виктория начала более ярко говорить, - он отлично пишет, и перечитав несколько его статей, я пришла к резонному решению, пригласить его в наш отдел агитации и пропаганды.

- Просьба, лично мне, не ясна. Вы хотите взять в отдел пропаганды человека, ориентируясь всего по нескольким статьям? Вы, конечно, наш лучший агент и у нас много поводов доверять Вам.. но я не до конца понимаю смысла.

- Не понимаете, в таком случае я попробую Вам объяснить. Прошу простить меня за возможную дерзость, но хочу указать на то, как пишут люди из отдела пропаганды. Это ведь не годиться не в какую. Они не дают должного эффекта, и одна из причин, отсутсвие такого человека, который пишет, - и сделав паузу для того, чтобы подобрать слово, выговорила: - общепонятным языком. Чтобы каждый немец мог понять, что такое НСДАПе.

Рём слушал, он не говорил ни слова. Ему было приятно смотреть, как эта сильная девушка стоит и распирается перед ним. На губах у него промелькнула легкая улыбка. «Так вот значит, зачем ты пришла ко мне, в такую рань и без предварительных уведомлений. Да, ты лучшая в нашем поле, да что уж тут говорить, наверное, лучшая во всём мире. Но это не даёт тебе таких прав», - размышлял Эрнест Рём, и после того, как дал ей закончить, высказал такой вердикт.

- То-есть, ты хочешь, чтобы мы взяли этого твоего, - и всмотревшись в бумагу ещё раз, выговорил: - «журналиста в изганание»?

- Именно. Если мне не получиться этого добиться через Вас, мне придётся обратиться к Гитлеру. А мы его, ой как не хотим, чтобы он нас с тобой рассоривал. Да, Рёмми?

- Ты назвала меня Рёмми? и полвека не прошло, с того, последнего раза, когда ты меня так называла.

- Точнее, с той встречи с Оскаром Лаутензаком.

Рёму было приятно, что она помнит такие подробности того вечера, но и в тоже время, она так говорит лишь бы раззадорить его, а не из-за каких-то чувств. Да и какие чувства, когда ему давно за сорок.

- Мы разузнаем, кто этот твой «журналист в изгнание» и тогда будем думать о том, договариваться с ним, или нет.

***

Мартину Борману была выдана квартира в Берлине, личный отдел и с десяток работников. Его сразу поставили в пару с Йозефом Геббельсом. И сказать, что ему была в сласть работа со столь громким и в тоже время, правильным человеком – это ничего не сказать. В то время как Геббельс готовил предвыборную компанию и активировал к этому процессу сотни, да что там сотни – тысячи работников и журналистов, Борману было выделено всего немного. Но его вклад в процесс, как считал он и партия, был не меньший.

У него уже получилось побеседовать с Гитлером, и несколько раз встречался с Оскаром Лаутензаком, столь известным в кругах партии. Дружба Бормана с фройлян Леманн была, очень близкой. Она часто приглашала его на ужины, имели место походы в паре на собрания и концерты. Вместе они выступали на трибуне в Гамбурге, и уходя за сцену, она даже протянула ему руку и позволила держать себя так.

Переезд из Гамбурга в Берлин, был немалым потрясением для Вероники Шнаудер, которая переживала из-за отсутствия от него новостей. Франс особо не переживал, ибо знал, что Мартин сильный мужчина, наверное, самый сильный, которого он видел. Но когда они оба увидели Мартина в паре с Викторией, их охватила крайняя степень удивления.

Вероника вспоминала тот вечер, и не могла скрыть своего разочарования, которое испытывала, увидев Мартина в паре с Викторией Леманн. Его взгляд и спокойные слова. Свой звучный смех, и радость, что такое с ней случается. Нет, она не была влюблена в него, она напротив, очень рада, что у него всё получилось..

Но все эти размышления разрушило одно письмо, от него.

«Дорогая Вероника, я рад что увидел тебя во время моего выступления. Ты не чуть не изменилась, и выглядела потрясающе. Франса, который стоял рядом с тобой я тоже заметил. Извини, что не смог к тебе подойти после выступления.

Но всё равно, пишу значит сейчас. Приглашаю тебя переехать ко мне в Берлин. Чего тебе прозябать в Гамбурге на роли второй помощницы в отсутствии меня. Буду ждать тебя четвертого ноября в кафе «Старый Обер», там и скажешь своё решение.»

Вероника не хотела ехать в это кафе, не хотела видеть его довольного лица. Она раскинулась на кровати и попыталась не о чём не думать, кроме как о решение, которое она должна была принять. Сердце билось, что даже было слышно, сколько ударов оно делает. Её разум не хотел принимать его, не хотел становиться зависимым от него. А он снова и снова пролазил, и ковырял уже не разум, а чувства. Нет, нельзя дать ему проникнуть. Она пойдёт и откажет ему. Вся её жизнь: детство, юность, первая любовь – это всё было Гамбургом. И терять это «всё» она не желала.

Но в тоже время она противилась этому, ей желалось уехать вместе с ним в Берлин. Для неё это был шанс стать дамой высшего общества. И такой шанс выпадает не сотню раз в жизни. Она начала ощущать себя героиней своих любимых романов, которые ей так нравились в юности. Где прекрасный герой возвращается домой, со словами о том, что забирает свою любимую.

Она снова глянула на письмо, протянула руку, но, не смогла дотянуться. Страшная усталость и боль накрыли её. Она не могла, да и не хотела более думать об этом. Хотела просто заснуть, и не увидеть этого письма.

***

- Знаете, фройлян Виктория. Вы чудесная девушка, но почему Вы так ничего мне и не говорите о своём прошлом. С нами столько произошло за последний месяц. Я конечно рад тому, что активно содействую нашей победе в этих выборах, но Вы так и не открываетесь мне.

- И не откроюсь, Мартин. Мы с тобой коллеги и хорошие друзья, не больше. Да, мы с тобой ужинаем, посещаем мероприятия, но у нас договор.

- Я знаю и помню о нём, просто..

- Ничего просто не бывает, не забывай об этом, пожалуйста.

У них предстояла встреча с рабочими порта, а после поезд в Берлин. Где их ждали результаты выборов, встреча с Гитлером, Лаутензаком, Рёмом, и Отто Дитрихом – их хорошим другом в отделе пропаганды. Геббельс сейчас в Эссене, и не может быть на этой встрече, хотя, всем было бы приятно его видеть.

Он миловался Викторией Кеннет; ему было приятно смотреть, как эта элегантная девушка орудует своими знаниями, и всегда выглядит очаровательно. Его жизнь стала настолько быстрой, что единственное, чем он может наслаждаться, так это Викторией и её обществом. Ей тоже было приятно его общество. Он показывал лишь реального себя, и не имел ничего общего с большинством тех, с кем ей приходилось работать. Она не понимала, связано-ли это как-то с тем, что он из России, или же это просто его обаятельность и ум так влечёт её. У неё не было чувств к нему, как казалось многим из их круга общения, но и что-то держало их на этой, «безопасной» дистанции.

«Когда-то он попытается мне что-то сказать о своих чувствах», - прикинула себе Вероника. «Нужно будет ей сказать о своих чувствах, не сегодня, так когда-то я скажу» - подумал себе Мартин Борман. И с полминуты посидев в молчание, решил вернуться к их старому разговору.

- Я взял нам билеты первого класса до Берлина на 18:42. Если мы быстро выступим и поедем на вокзал, без лишних преференций для руководителей порта, то спокойно приедем за пару часов до отхода.

- Я даже и не подумала, Марти, что ты настолько всё продумал.

- Хм, а я не думал, что ты назовешь меня сокращено, Викта.

Виктория на эти слова, начала немного злобно дышать, и чтобы научить этого, как она иногда любила называть его у себя в голове «превратника», говорила еле слышно, но как будто размышляя вслух:

- Знаешь ведь Мартин, сколького мы добились с тобой. Ты пришёл в партию имея только себя и свои статьи, а сейчас ездишь со мной по всем встречам, сопровождаешь меня и защищаешь от взгляда злобных «завистников». Мне приятно твоё общество, безусловно, но, когда ты начинаешь гнуть свою улыбку и говорить… таким, нарочито расслабленным и простым голосом, мне становиться не по себе. И что ты хочешь сказать тем, что удивлён моим словам ласки, в лице сокращенного имени. Ты чудный, Марти, всё что могу сказать. Или, я не права?

- Дорогая моя Вика, ты права. Но пойми, что я так мало слышу что-то, кроме криков о силе нашей нации, и так часто слышу, что я «Мартин Борман», что мне просто не в привычку, - уже чуть-ли не извиняющимся тоном начал говорить Мартин, чтобы как-то показать, что она победила, - но всё же, не сердись, когда я так себя глупо веду.

Виктории было приятно видеть, как сейчас он изгаляется, она лишь улыбнулась, и протянула руку, указательно приказывая «ниц». Мартин заметил это. И уже был готов расслабиться, и спокойно сесть с ней, взять за руку, и пожелать спокойной ночи.

Он так и сделал. Виктория быстро заснула, а за ней и Мартин. Ему снились, цветные сны, и он был доволен этим разговором.

10. Выбор определён

Дни Мартина после переезда в Берлин сливались в однообразие. Для многих такое существование показалось бы кошмаром: ежедневные встречи с верхушкой нацистов, бесконечная работа печатных машинок, которые вколачивали в головы молодежи нужные лозунги. Партия стремительно набирала силу. Впереди были выборы в рейхстаг весной 1933 года, и для победы использовались все возможные ресурсы.

Причина была проста: пока партия не имела большинства в парламенте, её руки оставались связаны. Для «бонз» стало привычным, что газеты Бормана подвергались нападкам со всех сторон — ведь далеко не всем была выгодна позиция Гитлера и его окружения.

Самому Мартину вся эта политика была чужда. Он воевал против немцев в Первую мировую и испытывал отвращение при мысли, что теперь, Мартин Борман — человек, живший когда-то ради Родины, ради великой и неделимой России, — печатает мысли, которые сам считает отвратительными. Да, он чтил фюрера и его идеи, но делал это только ради одного — выжить.

— У нас определённо будет победа на выборах, фройлен, — сказал он.

— Конечно, Мартин. Благодаря твоей работе и труду всех причастных мы можем выиграть. Только вот… я не понимаю, почему ты до сих пор обращаешься ко мне на «Вы». Мы ведь договорились, что для тебя я могу быть просто Вики.

— Да, но мы ведь всего лишь партнёры по работе. Не более.

Виктории было приятно, что Мартин воспринимает её как равную, но её тянуло к нему. Молодая и живая, она уже не хотела оставаться для него лишь партнёром по делу. Ей хотелось, чтобы он взял её за руку, обнял её хрупкое тело, чтобы ощутить силу его рук. Но понимает ли он это? Ощущает ли к ней то же самое — или видит только друга?

У Мартина не было времени на такие раздумья. Его дни были заполнены статьями и отбором деталей, которые могли повлиять на мировоззрение граждан. Видя безнадёжность своих попыток, Виктория опустила голову и тихо вышла из его редакторской комнаты. Он даже не заметил, что она ушла.

Ему была непонятна эта роль — игрока, который изматывает себя, чтобы поставить мат другим газетам. Так же отстранённо он воспринимал и то, что где-то в Гамбурге Вероника, так и не пришедшая в то кафе, продолжает грезить о нём и сожалеть. Всё это было слишком далеко.

Откинувшись в кресле и закинув ноги на стол, он закурил и задумался: что-то он упускает. Да, Виктория ему симпатична, но любить её… он не может. Не мог так резко и безапелляционно судить о собственных чувствах. И всё же он понимал: нужно что-то изменить. Что-то…Резкий стук в дверь вернул его из грёз в затхлую комнатушку.

— Входите! — выкрикнул он.

Вошёл секретарь и, протянув визитку, сообщил:

— Господин Борман, здесь молодой человек. Говорит, что он ваш старый знакомый. Может войти?

— Как он представился?

— Клаус Циммерман.

— Циммерман?.. — Мартин нахмурился.

— Да, господин редактор.

— Впускайте. Я найду пару минут.

Когда мальчишка ушёл, Мартин попытался вспомнить, кто же этот Циммерман. Но стоило тому войти в комнату — и всё стало ясно.

— Гога?

— Привет, дружище!

11. Отголоски прошлого

Встреча с фронтовым товарищем в кабинете главы редакции вскоре переместилась в кафе.

— Клаус, я всё понимаю, но то, что ты пришёл ко мне в рабочий день, меня немного взбудоражило, — сказал Мартин.

— Не придумывай, Мартин, — махнул тот рукой. — Мы так давно не виделись, а тут я увидел твоё фото в газетах… вроде бы в Гамбурге, на съезде портовых рабочих. — Он сделал паузу. — Да, тогда ты там был.

— Я был там, но не попадал ни на одну страницу газет, — запнулся Мартин, перебирая в памяти тот вечер, когда ехал с Викторией.

В момент запинки Георгий Кайдала — тот, кто скрывался под именем Клауса Циммермана — посмотрел на него пронзительным взглядом, точно зная, что он не расскажет о том, как в тот вечер не был на официальной встрече, а ходил в «Старый Обер», чтобы встретиться с Вероникой. Борман видел эти глаза ещё со времён фронта; он знал, что многое им известно. Но он ничего не выдал и продолжил:

— Знаете, господин старший редактор, не хотите ли продолжить разговор у меня? Приглашаю. Я всё организую.

Снова остаться один на один со своим прошлым, думал Мартин. Он мог бы давно забыть эту личность, своё старое «я». Но что-то не отпускало его — то, чего не отнять у русского человека: тяга к свободе. Как бы ни шли дела в этой новой жизни, он ощущал, что всё это — лишь тень, абстракция, созданная для его же удобства.

— Я не откажусь от вашего предложения, господин Клаус. Надеюсь, у вас найдётся хороший виски.

Они рассмеялись, жарко пожали друг другу руки и, глядя в глаза, заметили в них не прощание, а незавершённость разговора. После короткой болтовни Мартин вернулся в редакцию, где кипела работа.

***

«Встреча с Кайдалой была не случайна», — думал он, когда закончил дневные дела. Почему он решил обратиться именно сейчас, когда Мартин — глава отдела пропаганды и идёт бок о бок с верхушкой? Служивые знают друг друга: один раз прошедшие огонь и воду, они умеют «вычислять» сослуживцев. Мартин догадывался, что за ним кто-то следил давно.

Его разрыв мыслей прервало объявление:

— Господин редактор! Донесение повышенной важности от господина рейхканцлера.

— Оставьте его у меня в кабинете, — ответил Мартин. — Я уезжаю по делам в другой конец Берлина. Телеграмму передайте: завтра я прочту донесение по возвращении. И оставьте адрес, где меня можно будет найти.

По пути в назначенное место он машинально потянулся за сигаретой. Закурив, он протянул несколько монет бродяге, попросившему милостыню — не жалость, а беглая попытка почувствовать простую человечность. «Как прекрасно жить бродягой: никому не интересен твой взгляд, и единственное, за что тебя осуждают, — что ты попрошайничаешь. Почему я не могу так жить? Было бы легче, чем мучиться всем этим», — подумал он.

— Чего стоишь, дружище? Пойдём лучше ко мне, не продрогнешь под дождём, — послышалось словно гром среди ясного неба — голос Клауса.

Поздоровавшись, они направились в комнатушку Гоги. Жить там было явно нелегко: затхлое помещение, даже окна не было. Мартин уселся на единственный стул, Клаус занял кровать.

— Тут можешь не притворяться и быть Лешей, — сказал Гога, наливая виски.

— Не откажусь, — кивнул Мартин. Гога разлил по стаканам виски, и выпив, он начал:

– Ты не подумай, что мы следим за тобой, и то, что я знаю, что ты делал в тот вечер, о котором мы говорили накануне. Я тебя пригласил для другого…

Тут я перебил его, и стремглав набросился на него:

– Тобишь, погоди, какие мы?

– Железный фронт, тебе это что-то говорит?

– Да, и немало. Вы ведь противостоите моей работе, тут сложно не знать о вашей деятельности. Хочешь сказать, что ты с ними сотрудничаешь?

– Да, господин капитан от кавалерии. Как всегда, сама проницательность,- выдержав короткую паузу, тот продолжил, - а вот эта Лемман, хорошая штучка, давно ты с ней водишься?

– Не слезай с темы, ефрейтор. Что железному фронту понадобилось от меня?

– Леша, я ведь знаю, что тебе противны те порядки, которые хотят возвести нацисты. Ты думаешь, что они тебя не сметут, как только ты отыграешь свою роль?

Но Евкимов не думал уже о словах товарища, его возмутили те слова о Виктории, которыми он разбрасывался. Да, он не видел в ней свою спутницу, но его укололо, когда речь зашла о ней. Неужели, это и есть то, скрытое, что разжигалось и в Вике?

– Допустим, и что ты предлагаешь?

Глаза и ухмылка ефрейтора и без его слов были достаточно понятны, чтобы прийти к заключению, что он уже заинтересовал его, и что зерна уже посеяны в сознании его товарища.

– Если ты знаешь. чем занимается фронт, то, у меня есть и предложение, присоединиться к нам.

– Да, но как? За мной ведеться слежка. постоянно, и куда бы я не пошел, за мной будут наблюдать.

– Что-то мы с этим сделаем, но в общем, моя задача была тебя пригласить.

Вся эта авантюра, которую замыслил Кайдала, никак не склеивалась в голове Евкимова. Как он, глава отдела пропаганды, сможет просочиться в структуру антифашей?

12. Игра

Немногие могут скрываться под личностью другого человека, особенно, когда ты понимаешь, что новая жизнь может поглотить тебя настолько, что старое «я», начинает искажаться. Многие люди, живя поддельной жизнью, просто на просто начинают сдаваться от давления и угрызений совести, которые испытывают из-за на фоне изменений в их самосознании. А точно-ли я являюсь тем, кем мне было суждено быть? Такие же мысли начали грызть Мартина, который уже думал, что его прошлое, которое столько лет не ворошили, до его встречи с Викторией, которая назвала его имя, начало отходить в небытие. А тут, появляется Гога, который стряхивает пыль с его костей, которые уже засиделись в редакторских креслах. Кроме вопросов прошлого, его начали мучать вопросы будущего, которое ему казалось не радужным. Да, Гога был прав, что с ним сделают нацисты, когда он окажется им ненужным? Они его выставят, как шавку, за дверь, а могут сделать и чего похуже. В этих раздумьях Мартин и провел эту ночь, безустанно наливая себе стакан за стаканом, зная, что в семь утра к нему придет его слуга и разбудит, да и солдатская выдержка, а также сильное тело, позволяли ему пить, а по утру не чувствовать проблем, которые покоряют многих после ночи пьянства.

***

Тем не менее, дела газеты, как и в общем отдела пропаганды шли гладко. Люди выходили с пикетами в поддержку гитлеровцев. Наблюдая со стороны за этими действиями, Мартин говорил Виктории:

– Смотрите, чего мы добились. Люди выходят, и требуют перемен, что мы и сможем им предоставить.

Однако Виктории было безразлично то, что происходило за окном. Она подтачивала ноготки на своих маленьких ручках. Видя это, Мартину напомнился вчерашний эпизод, когда она ушла, не получив достаточного для момента внимания, и поняв, в чем дело, решил подойти к ней за спину, понимая, что только так она смягчится и позволит ему разговорить её.

– Всё ещё злишься после вчерашнего? Я был невеждой, и позволил себе небрежность по отношению к тебе, Вики, - осторожно начал Мартин, для того, чтобы разведать почву, и не спугнуть эту хрупкую, и небрежную девушку, - но вот, видишь, ты победила меня.

Виктории было приятно это слышать, она знала, что он начнет снова изгаляться перед ней, будет стараться разговорить её.

– И как вы к этому пришли, господин редактор? – монотонно и без эмоционально отвечала Виктория, - вы ведь так заняты своей, очень важной работой для партии, что и не заметили моего ухода, а сейчас вы прям очень внимательны.

Мартина укололо то, что Виктория так холодно отреагировала на его попытку прийти к согласию. Он начал объясняться и искал, за что можно зацепиться в этой ситуации. Плохо зная женщин, он не понимал, чего она, собственно, от него желает.

– Ты слишком глуп, Мартин, чтобы понять чувства женщины, которая тут, сидит перед тобой, - сказала она.

Он не понял, в чём заключалась его «глупость». Возможно, он и вправду никогда не испытывал настоящей любви. Всю жизнь он видел в женщинах лишь товарищей. Но сейчас, в этом кабинете, в нём заговорили инстинкты. Машинально, без воли, словно само тело того просило, он обнял её со спины.

Виктория вздрогнула. Что-то стукнуло в её сердце, и она нехотя отдалась его рукам, хотя пыталась сделать вид, будто ей этого не нужно. Её тянуло к его телу, к этой человеческой силе, которую современный немецкий мужчина уже давно потерял. Она знала о его прошлом, но не хотела знать об этом. Ей хотелось, чтобы он увидел её рассвет и понял её чувства.

Мартин не ожидал такого эффекта. Он сделал это скорее как жест примирения, но понял, что всё стало сложнее.

— Прости меня, — вырвалось у него, когда она отстранилась. — Я не думал, что сделаю это.

Виктория смотрела на него так, будто готова броситься со словами «Будь только моим!». Но её остановил ужас: она — представительница «высшей расы», влюбляется в русского, который лишь притворяется немцем. Она, верная идеям своего лидера. Но сердце и тело кричали о другом: она хотела быть с ним, именно с ним.

Мартин видел лишь разгоревшийся румянец и суженные зрачки, как у кошки перед прыжком. Он даже не подозревал, какая борьба разворачивается в ней — борьба сердца и разума.

Минуты тянулись, оба стояли в молчании, будто кто-то умер. Наконец Мартин решил разбить тишину. Он взял в руки донесение, которое получил накануне, и начал читать вслух:

— «Господина Мартина Бормана прошу прибыть ко мне в ближайшие дни для обсуждения дальнейшего развития нашей газеты. Просил бы заранее уведомить о визите, чтобы я освободил время. С уважением, Эрнст Рём».

В душе Мартин не любил Рёма, считая его грубым и недалёким человеком. Но разве скажешь такое при Вике? Отложив письмо, он снял трубку, чтобы договориться о встрече. Простившись с Викторией, Мартин направился к начальнику штаба СА.

***

Спустя некоторое время Мартин прибыл в штаб СА, где заседал Рём. Ожидая в коридоре, он читал собственную газету — тот самый номер, который сам редактировал. Ему казались абсурдными идеи, которые он вбивал в массы; порой ему было неловко от собственной напыщенности. «Немецкий народ достоин большего… Мы вернём Данциг, восстановим флот…» — это были чужие слова, но ныне звучавшие повсюду. Он ещё не успел дочитать, как из кабинета вышел Лаутензак. Оскар был одним из тех людей, кто ему симпатизировал; в чём-то они были похожи, и Мартину было приятно видеть человека, который видел происходящее иначе, не скрепляя всё партийными лозунгами.

Пожав руки, они перекинулись несколькими фразами, и Мартин направился к Рёму.

— У нас для вас будет работа, господин редактор, — начал без обиняков Рём. — Вы слышали, что Гитлеру собираются доверить пост рейхсканцлера?

Мартин, на мгновение теряясь, ответил не сразу.

— Донесений таких мне не приходило. А если бы пришло — я бы приказал своим редакторам готовить материал. Но о какой именно работе идёт речь?

— Только что Лаутензак рассказал мне видение: он видит, как горит рейхстаг.

Эти слова ошеломили Мартина; мысль о поджоге казалась невозможной.

— И чем же я могу помочь? — сдержанно спросил он.

— Дело в том, — продолжил Рём, — вы жили «на дне» многих городов и знаете, как там всё устроено. Это — бесценный опыт. По нашим сведениям, в таких делах могут быть замешаны коммунисты и «Железный фронт». Люди, которым не нравится, что мы ведём массы, будут стараться уличить нас в поджоге. Так вот: появится Мартин Борман с отчётами, фотографиями собраний — и наши позиции укрепятся ещё сильнее.

План Рёма неотделим от недавнего разговора с Гогой, который сейчас в «Железном фронте». Совпадение? Или шанс для Мартина? В любом случае — шанс присоединиться к «игре» подвернулся сам собой: за ним перестанут вести активную слежку, и он сможет «играть» свою роль.

— Считаете, что эта работа для меня? — начал наигранно отказываться Мартин, пытаясь понять решимость Рёма. — У вас есть Виктория, и, по-моему, у Ганса Лаутензака найдутся люди, лучше подготовленные для этого дела.

Для Рёма такое уклонение было странным — он ждал, что Мартин примет предложение без колебаний.

— Господин Борман, — сказал он мягко, — Виктория уже всем известна как наш агент, отдел Ганса действует по своим направлениям. А вы могли бы влиться в их ряды и предоставить материала не меньше. Вы будете вести двойную жизнь, делать вид, будто саботируете нашу деятельность. Мы дадим вам надёжное алиби — в этом можете не сомневаться.Для Мартина, всё играло на руку. он мог не скрываться от своих мыслей, и даже если за ним и будет вестись слежка, то он будет толкать свои «антифашисткие» идеи, под предлогом того, что он хочет влиться в структуру фронта.

– Думаю, Эрнст, я смогу выполнить ваше задание. Когда мне стоит приступать?

– Хоть сегодня. Но вы должны быть аккуратны, господин редактор. Мы надеемся на вас.

13. Я получил эту роль

Мартин решил не распространяться о порученном ему задании. Но он не мог не поделиться с Викторией своей миссией как двойного агента в интересах нацистов. Он знал, как живут бедняки, и для того чтобы не выдавать своего положения, решил приспособиться. Первым делом он направился к старьёвщику, чтобы купить себе потертый костюм и туфли. Мартин понимал, что для того чтобы слиться с толпой, ему нужна маскировка. Ему также был известен адрес Гоги, к которому он мог прийти, чтобы обсудить своё вступление в «Железный фронт». Да, лишь какие-то совпадения и подарки судьбы могли это подстроить: то, что Гога оказался участником фронта; то, что Рём приказал ему участвовать в нём.

Если до этого у него не было времени, чтобы уделять внимание такой фройлен, то что будет теперь? Особенно после того, как выяснилось, что она лелеет его.

— Да, мне нужен старый костюм, — начал разворачиваться Мартин перед старьёвщиком.

— Господин Борман, я видел вас на фотографиях в газетах. Вы ведь глава нашей редакции и знакомы с руководителем. Зачем вам старый костюм?

— Это уже не ваше дело, уважаемый. Вот тот костюм, за сколько сторгуемся?

— Сто тридцать рейхсмарок. По рукам? — с отторжением произнёс старьёвщик.

Старьёвщику было удивительно, что сам Мартин Борман торгуется как типичный рабочий, зная расценки и понимая, что к чему. Он не отдал бы за этот костюм и ста марок; максимум — девяносто. Решив не спорить — он понимал, что завтра за этот костюм не выручить и ста марок — он купил его.

— И мне ещё нужны туфли, да, на низкой подошве.

За всё Мартин заплатил в общей сложности двести рейхсмарок, и, выйдя уже преображённым, расплатился с водителем и направился к дому Гоги. Было уже далеко после полудня, и он предполагал, что его будут ждать у дома.

***

— Слава великой и неделимой, — сказал Гога при встрече.

— Слава… — ни то с упреком, ни то с ухмылкой ответил Мартин.

Войдя в квартиру Георгия, Мартин начал прямо:

— Я принимаю твоё предложение вступить во фронт, — сказал Мартин, закинув ногу на ногу; он ждал ответа Гоги, но тот был прямолинеен.

— Буду рад тебя видеть на сегодняшнем собрании, дружище. В восемь в кафе «Нюрнберг» на Рейхштрассе.

Мартин кивнул в знак принятия приглашения, и, пожав руки, вышел из комнаты. Времени было ещё несколько часов, и он первым делом направился к Виктории, чтобы рассказать о поручении Рёма. Но когда Мартин приехал к ней, ему открыл дверь её швейцар и сказал, что фройлен Леманн сейчас не дома и вернётся не раньше 15 января.

— Извините, но мне кажется, что вы врёте. Ещё утром я встречался с госпожой Викторией.

— Виктория Леманн никого не принимает сегодня, вам это ясно, господин глава редакции. Я наслышан о вас, поэтому знаю вас.

Мартину ничего не оставалось, кроме как повиноваться непреклонному швейцару. Отдав свою визитку с надписью о надежде на встречу в ближайшие дни, он удалился и поймал ближайшее такси на Рейхштрассе.

***

Накануне собрания он встретил Гогу, и тот провёл его в подвал. Эта конура больше напоминала блиндаж, чем место, где собираются противники нацистов.

— Сейчас я тебя познакомлю с Карлом. Хороший малый, толкает здравые речи. Парень работает мелким журналистом, ведёт собачье существование. Ему удаётся раз в неделю найти материал для работы, который он тут же пропивает. У него нет ни семьи, ни детей; наверное, поэтому он позволяет себе такую жизнь. Он ярый противник нацизма и почитатель кайзера, но участвует в нашем движении, потому что противостоит нацизму. А ещё есть Йозеф.

— Кто такой Йозеф?

— Это лидер нашей подпольной группы. Вообще по городу мы разбросаны по разным местам, чтобы если нас и накроют, то только часть, а не всех сразу.

Продвигаясь по подвалу, он вдыхал табачный дым, который был настолько густым, что некурящему человеку здесь не пройти. На столиках стояла выпивка; люди пили пиво и виски. Стакан виски сближает так же, как боевое братство на передовой: он наполняет сердца людей неподдельной привязанностью к ближнему и проясняет взгляд на недостатки и правду происходящего.

Но эти люди были противны самому Мартину; они казались ему глупыми и недальновидными. «Как же это сборище собирается победить нацистов?» — задавал он себе вопрос, ясно понимая, что им не по силам противостоять даже его газете, не говоря уже о целой партии.

— Приветствую тебя, Йозеф! Прошу к знакомству, мой старый фронтовой товарищ, Алексей.

Йозеф был человеком за сорок. Лицо выдавало усталость, о чём свидетельствовали поникшие глаза, а проседь в некоторых местах выдавала его возраст. Но свидетельством причастности к войне был шрам, перерезающий щеку; он был получен от осколка, исцарапавшего ему лицо; других же товарищей снаряд унес прямо в землю.

— Йозеф, рад знакомству, — громко и чётко произнёс Мартин. — Капитаном кавалерии я был, Георгий был моим ефрейтором. На передовой мы и познакомились.

— Собрание скоро начнётся, и вы сможете толкнуть свою речь. Это полагается для всех только прибывших, — проговорил Йозеф и направился к трибуне. Поприветствовав всех присутствующих, он отчитался о деятельности группы. Он говорил, что им удалось отнять несколько сотен газет, печатавшихся Мартином, о которых ему сообщили вчера. После чего пригласил Мартіна представиться публике.

Поднявшись, он оглядел толпу, которая смотрела на него подозрительными глазами. Многим было знакомо его лицо, и они знали, что он — часть нацистов.

— Мы, пролетарии, которые сохранили веру в Отечество, — кричал он со трибуны, — мы те, кто не должны подчиняться тем, кто хочет нас убить. Мы заключены в тиски, где с одной стороны коммунисты, а с другой — нацисты. Но их порядок, который они хотят навести на улицах Берлина и всей Германии, просто смехотворен. Антисемитизм? Знают ли они, что евреи также помогали нам в стройке Родины? А сколько евреев сражалось рука об руку с вами, сколько отправляли вам тёплую одежду и другие припасы? Всё, что говорят нацисты — вздор!

Зал закатился в аплодисментах и криками согласия. Сойдя со сцены, Мартин закурил папиросу и продолжил слушать демагогию остальных.

14. Когда боги смеются

Двойная жизнь давалась Мартину с небольшой трудностью: днём ему приходилось работать над газетой и руководить целым отделом, а вечером — выполнять поручения фронта, которые подрывали его же деятельность. Вместе с Гогой он появлялся на различных выступлениях и участвовал в саботажных операциях.

Для него это было просто. Толкать речи он умел и просто так, саботировать, чтобы потом подставить их же спины, — тоже. Но с Викторией он так и не встретился. Скорее всего, она бы высмеяла его, приди он к ней в том виде, в котором ему приходилось барражировать последнее время. Но его гложило то, что он не мог поделиться с этой девушкой.

— Каковы ваши успехи, хер Борман? — спросил его Рём во время одного из посещений редакции.

— Скажу вам честно: слабо. Они мало представляют для нас угрозы, и их можно будет схватить с поличным на одной из встреч.

— Думаете, мы уже можем к этому приступить? Считаю, что ещё рано; тем более, сегодня на собрании они собираются обсудить план, который пока что не разглашался.

Это заинтересовало Рёма: оба понимали, что речь идёт о рейхстаге. Действия Мартина отлично показывали Рёму, что его чуйка наперёд видела — это могут быть именно «фронтовцы», и это подкрепляло его теорию.

Мартин встал, прошёлся по комнате, протянулся за новым выпуском газеты, который будет напечатан завтра. Рём пробежался глазами по статьям. Там было написано о действиях фронта и о том, какие гнусные и глупые методы они используют, чтобы противостоять нацистам. Ему понравилось, что у Бормана были описаны, как конкретно они планируют свои операции, и что происходит внутри этой змеи. «Железный фронт — лишь сборище слабаков, которые не хотят видеть будущее, которое собирается построить наша партия. Они считают, что смогут противостоять нам», — думал он.

— Хорошо написано, отличное описание их строя, — с удовольствием произнёс Рём. — Благодаря этому мы сможем их потрясти.

Мартину было лестно услышать такой комментарий от главы штаба. Казалось, именно он — Мартин Борман — выполняет долг перед партией. Но нет: он действовал не из любви к Гитлеру или к Рёму. Он делал это ради Виктории. Эти дни, пока её нет, стали для Мартина тягостными. Будто он начал что-то ощущать к ней, а она исчезла.

— Господин глава штаба, а куда пропала фройлен Леманн? — начал издалека Мартин. — Её давно не видно в городе. Может, вам что-то известно?

— Леманн? — отозвался Рём. — Она в Берлине, выполняет моё поручение.

Значит, он был прав: она начала его избегать после той ситуации в редакции. Не зная, как действовать, Мартин многозначительно вздохнул и уставился в окно. Там бегали ребятишки, играя в полицейских и бандитов.

— Могли бы вы, при случае, передать, что я ожидаю её в своей редакции?

— Для вас я могу это организовать, — ответил Рём.

***

Как и предполагал Мартин, сегодня на собрании обсуждался возможный поджог рейхстага. Некоторые предлагали абсурдные идеи — прийти с канистрами и прямо днём поджечь его; другие, более здравые, предлагали устроить засаду и провести операцию ночью. Мартин, человек тактики и бывший служивый, предложил план, который покорил всех.

Сейчас, дорогие читатели, я должен раскрыть карту района Рейхстага. Рейхстаг расположен на берегу Шпрее; справа, если смотреть с фасада, находится старая улица Шайдеманштрассе, перед ним — площадь Республики. Слева — обычные жилые дома. Мест для засады как таковых не было, чтобы ночью произвести поджог незаметно. Для того коммуниста, который поджёг пленарный зал, было большой удачей, что он прошёл через охрану и успел это сделать. Но я опишу альтернативную ситуацию.

Распределив обязанности и расставив людей по местам, Мартин с фотографической памятью отметил все точки присутствия фронта. В общей сложности у него было тридцать шесть человек, готовых к операции. Дату назначили на ночь с двадцать седьмого на двадцать восьмое февраля. Погоды и символизма тут было мало; он знал, что в эту ночь будет ясная погода, и считал, что так их будет легче поймать.

Доложив план Рёму, оба разразились истерическим смехом. Да, это то, что им было нужно! Таким образом они могли скрутить руки этим шавкам, которые так стремились к войне с нацистами.

— Ну что же, они хотели её — они её и получат! — громогласно воскликнул Рём. — Мы расставим засады у них за спинами, и одновременно наш человек подожжёт пленарный зал. Вы будете со мной курировать эту операцию.

Мартину было лестно, что Рём так высоко оценил его персону и поставил его курировать «детище». «Вот твоя песенка и спета, Гога», — крутилось в голове у него. «Не нужно было врываться в мою новую жизнь. Не думал бы я, что мне это понравится; я был бы счастлив с Викой». Да, Мартин смеялся над идеями Гоги, даже над своими собственными — но всё это не мешало ему думать о падении «фронта». Двойная жизнь заканчивалась, и ему оставалось лишь наблюдать за их поражением.

***

За несколько часов до операции, Рём и Мартин проходили своих штурмовиков. Ему был выдан мундир, и военные сапоги. На Мартина нахлынули воспоминания, его служба, бои, а самое главное – ощущение братства. Он говорил своим подчиненным, чтобы те не открывали огонь, и просто взяли их. Сам он направился к месту, где должны будут взять Гогу. Он хотел видеть, как его забирают. Он знал, какой их всех ждет конец – эшафот. И он был рад, что именно он привел их к этому. Да, в нем снова заиграла старая кровь, всплыли воспоминания, как он, безжалостно убивал, и отнимал жизни – потому что ему это нравилось.

***

Гогу поймали одним из первых. Он сопротивлялся, и я видел в нем своего старого товарища, который когда-то также, как и сейчас, бил немцев. Но долго он сопротивляться не мог, и взяв его, они повели мимо меня. Я кинул ему усмешливый взгляд, и на прощание сказал:

– Встретимся на том свете, ефрейтор.

15. Князь тишины

Покончив с фронтом, у Мартина открылось огромное поле, которое он мог пахать. Этим полем были людские умы, которые он, как фермер, культивировать своими словами «истины», преподносимыми людям в газетах.

Но операция, проведенная им, дала ему дурную славу среди оппозиционеров. Некоторые «счастливчики» смогли запечатлеть его в военной форме, пожимающим руку Рёму после успешной операции. Он внушал людям страх, и оппозиция ощущала его очень сильно. Среди них его называли дьяволом Рёма, орудием Гитлера. Им не нравилось, как он вел дела. Подбивая молодёж, агитируя их к вере в белую рассу, он указывал им, что они должны делать.

Сам же Мартин, размышляя вслух, сидя с Оскаром Лаутензаком, заметил:

— Знаете, Оскар. Последние дни я нахожусь в таком бурном поле обсуждения, что и не могу представить, а что, собственно, мне делать с этим?

— Ничего, — проворковал Оскар, выпивая свой стакан Бурбона, — вы и не должны, что-либо предпринимать. Продолжайте в том же духе, Мартин, и вы не заметите, как все те, которые вас обсуждают, исчезнут.

Его слова были убедительны. Они оба понимали, что шум, вызванный тем, что Мартин был замечен, быстро уляжется. Но проявлять очередную жестокость, не входило в его планы. Не желая подставлять Викторию под удар, который мог произойти с ним, они общались лишь в конторе. Он знал, что у него множество врагов, но втягивать в историю с «фронтом» Викторию, он не собирался. Для него эта девушка стала ближе, чем любая политика и лозунги, которые он продвигал.

Во время работы в конторе он мог разговориться с посетителями, стремясь понять потребности, на которые ему можно было поддавить. Одним из таких посетителей был мужчина из Эссена. Ему не было известно, как он смог попасть в контору, да и пройти именно к нему, но этот мужчина заинтересовал его.

Он рассказывал, что в нынешней ситуации, которая была в государстве, он банально не может позволить себе на свое жалование рудокопа даже базовых потребностей.

— У меня жена и трое детей, — с пылом говорил он, — а моих денег хватает разве что на хлеб, да и то, по временам и на него нет. Я вынужден идти дорабатывать на комбинате уборщиком, чтобы купить им что-то. Моей дочке, в этом году исполняется семнадцать, и мне нужно думать о том, чтобы она получила достойное образование и место в обществе... А что делает наше государство?

Мартин смотрел, и не мог понять, что с этим мужчиной не так? Жизненная энергия, которую тот источал, была ему неизвестна.

— Но я не понимаю, в связи с чем вам не повышают оклады? Из того, что я знаю, эссенским рудокопам должны были подвысить оплату труда после прошлогодней стачки.

— Должны были.. но вы ведь понимаете, господин Борман, что это все вранье?

И Мартин понимал это, он знал, что владельцы рудников не выполняли обещания, и к нему, пришло озарение, что он мог сделать.

— Хорошо, я выслушал вас. И я передам напрямую к Гитлеру, что мы должны что-то сделать для вас, гордых тружеников нашего отечества.

Мужчина благодарил его, кланяясь, говорил, что тому светит большая жизнь, и лишь он и его партия сможет что-то изменить в Германии.

— Держите, — сказал Мартин, доставая из кармана чековую книгу, — примите это, как благодарность немецкой партии, за ваш труд.

Но старатель отказывался от его денег, говоря, что он не может просить у него, чтобы тот помог ему. Но Мартин был непреклонен, и после того, как отдал чек, попрощался с этим человеком.

Мартин и не хотел доносить Гитлеру о ситуации с этим рабочим. Его не интересовала судьба этого, да и других людей, но у него появился рычаг, на который он давить. В тот же момент, как мужчина вышел, он позвонил в отдел печати, и дал указания, что нужно было печатать и какие идеи нужно преподнести читателям.

— И не бойтесь писать полную чушь, все что нам сейчас нужно, это внушить им, что мы с ними.

По мере того, как Мартин погружался в политическую жизнь Германии, все начало проясняться. Для него было ясным по крайней мере две вещи: первая — нынешним правительством и ситуацией заправляют промышленники и аристократы, вторая — людям не нравится положение, где их унижают.

Может, он и не был «арийцем», но он мог отчетливо увидеть, что немцам вообще не по душе то, что их давят, как комаров. И с этим убеждением, тот начала двигать в массы мысль, что им нужно браться за все, что лежит, и поднимать руки вверх с лозунгом: «Да здравствует великое отечество!». Ему, человеку, находящемуся в верхушке иерархии нечего было бояться, кроме как своих собратьев-политиков. Народ был для него лишь цифрой, которая присылалась ему в виде количества проданных копий газеты. Архизлодеи, в числе которых была и Виктория, дергали за нитки марионеток, которые продвигали их законы, их идеи.

Последняя время, у Мартина не было времени на философию, даже в кругу Виктории. Но последней мыслей была идея о «марионетках». Он думал: «а кем, являюсь я?», и этот вопрос был понятен для него. Он видел, что именно благодаря его словам, которые тот двигал среди сотен других людей, работающих в его редакторском отделе, лишь ему доверяет Виктория, Рём, Оскар и Гитлер. Но был ли он свободен? Он принимал лишь одну истину, что он был заложником Виктории, и её пут любви, которые она скрепляла лямками передника, который, как он ощущал на себе, с каждой встречей сжимался все сильнее. Но вот, в отношении других, он свободен? Этот вопрос его озадачил, и он не мог определиться, к чему приведет его этот вектор.

За последние дни, ему удалось лишь раз увидеться в Викторией. Это была рванная, неполноценная встреча. Они не могли остаться правдивыми хотя бы с друг-другом, потому что каждый скрывал свои истинные желания. Она ощущала это живее, чем он. Понимая, что Мартин сейчас — просто машина, которая крутится машинально, без эмоций. Но ей было больно смотреть, как он, понимая её чувство, лишь мог отметить её вид, и закончить на этом.

Она не делала акцент на себе, стараясь увидеть его реакцию, и по временам вытягивая из него слова. Но он, во избежание отстраненности, лишь обнимал её, в момент прощания, говоря, что они ещё успеют побыть вместе.

16. Хозяин положения

Начало 1933 года встречало Мартина с газетой «Гамбург Нахтрихт», в которой была проинтервьюирована Вероника. Он знал, что его прошлая газета перешла к числу окончательных оппозиционеров, и ему хотелось узнать, что в этой статье было написано. Мартин читал вслух:

«—Я знала Мартина Бормана… Он был прекрасным редактором и человеком, который всегда был мир и приятен со мной. Я и сейчас считаю, что он, прекрасный человек.

— Вы видели его фотографии с Рёмом?

— Да, но я не верю, что это был он. Понимаете, он воевал и получил сильное ранение, и сейчас, я бы могла его узнать, хотя бы каким-то чертам. Но фото, которое есть в газетах, это не тот человек.

— Да, но есть подтверждения очевидцев процесса, что он присутствовал на казни участников «фронта».

— Я не хочу заявлять, что это был он. Без веских доказательств это лишь клевета.»

Мартина заставили улыбнуться эти слова, которые говорила Вероника. Ведь он, и вправду был на казни этих людей, и был там, внутри истории. А её слова, для него, звучали как вера в то, чего и быть не могло. Он вызвал к себе консьержа, с целью, чтобы тот позвонил Виктории и сообщил, что тот, хочет встретиться с ней.

Виктория приехала через несколько часов, во время которых Мартин размышлял о нынешнем положение, в котором он оказался.

— Прекрасно выглядишь, Вики, — с порога заявил он, — этот новый корсет идеально выделяет твою фигуру.

Виктория была польщена его словами, ведь она собиралась к нему, с целью поговорить о их жизни. А Мартин, наблюдал за ней. Некоторое время назад, он бы и не сказал, что у нее настолько выраженная спина. А её волосы, которые с зимним солнцем немного побелели, сейчас выглядели её привлекательнее. Да он бы вообще не сказал, какая она была, ведь редкие встречи и краткие моменты размышлений о ней, начали достраивать её образ, без вменяемого характера.

— Ты видела, что обо мне пишут «Гамбург Нахтрихт»

— Твоя старая газета? Нет, а что там?

И он протянул ей газету, и Виктория начала вчитываться в интервью, которое было дано Вероникой. Глаза её сразу обозлились. Это была ревность, здоровая и человеческая.

— И что, ты думаешь об этой девушке? — пренебрежительно начала она.

— Она моя прошлая помощница, я с ней проработал какое-то время в газете, но ничего большего.

— А откуда она знает о тебе, что ты такой светлый человек? — с негодованием воскликнула она.

— Вики, не горячись, — подходя к ней с целью обнять и посадить на диван, начал Мартин, — это ведь, ничего не значит. Для меня той девушки и не существует. Весь мой мир сейчас, это ты и наша партия.

— Ты врешь, — отрываясь от его объятий, заявила она, — ты не видишь меня, и лишь воспринимаешь как клинок нашего дела. Но это, не так.

Мартин не понимал, в связи с чем такая реакция. Он не осознавал, что в этой девушки, начала просыпаться — ненависть к другой, потому что она ревновала его. Да и, в сущности, из-за чего к нему было такое отношение? Она не знала его, лишь опираясь на то, что было у нее в его досье. А то, чем он был сейчас, да и в прошлом, было ей закрыто.

«Неужели, это её любовь?», подумал он, задаваясь этим вопросом. Они стояли, и ощущение пропасти, разрасталось рядом с ними. Он понимал, что она, видит в нем что-то большее, чем служащего, но его самого пугало это. Ведь он, был лишь человеком, который не понимает желания другого.

***

Считая себя в безопасности общества, в котором он находился, и пол защитой партии, он не думал, что его разговор с Викторией перерастет в что-то большее. Очередной момент ревности, который привел её к мысли, что он — безнадежен. С какой-то стороны, это было правдой. Ведь Мартин, потерял ту часть человечности, которая была когда-то. Сейчас он проводил больше времени в обществе партийных, с Оскаром и Гитлером.

Они благодарили его за службу перед отечеством, говоря, что его вклад — значительный. Он не отказывался от этих слов, говоря, что это лишь его работа, и целью его и других, триумф немецкого народа.

Виктория же, исчезла из его жизни, пропав из поля зрения Мартина и других. Он спрашивал у Рёма, не была-ли так отправлена на задание, или же, куда она могла отправиться. Все отвечали, что и понятия не имеют, что с ней сейчас. Он думал, что она ушла, с целью остыть от того, что произошло в последнюю их встречу.

Прошло с того времени в общей сложности, несколько месяцев. Гитлер, был назначен рейхканцлером, что придавало ему огромные полномочия. Но все понимали, что совсем скоро, старый порядок рухнет, а на пепле его, возвысится орел немецкого народа.

Оскар, сидя с Мартином, признавался ему в его ситуации.

— Я знаю, Мартин, что я могу вам верить, и что вы меня не выдадите. Вы ведь знаете, что я сейчас, закончил строить мой дом? Но вы понимаете, что я… я не могу в нем жить. У меня возникает ощущение, будто, за мной начали следить.

— В связи с чем это? — с участие спросил Мартин, — вы ведь, важный член нашей партии. Но, я и вправду не могу понять, что происходит?

— В этом нет ничего удивительного… Борман. Вы ведь, и не знаете, когда вам всадят нож в спину.

Тут, Мартин посмотрел на Оскара с опаской. Он не понимал, о чем идет речь. «Он насолил верхушке? Или, что-то произошло?», были его первые мысли. Но проблеск рассудка говорил ему, что суть совсем в другом. Ведь, так подумать, была какая-то, неясность в этом «созерцателе». И Мартин ощущал ее, это ощущение опасности, которое преследовало его в течение всей жизни.

— Все наладится, Оскар, я вас могу заверить в этом. Возможно, вы перерабатываете, и, в связи с этим, у вас это ощущение.

Но Мартин, был неправ, ведь через несколько дней ему пришло приглашение — на похороны Оскара Лаутензака.

***

На похоронах Оскара присутствовал и Гитлер.

— Это был один из тех, — провозгласил он взволнованным голосом, — кто колокольным звоном — музыкой души своей — возвещал становление созидаемой мною новой Германии.

И Мартин, не верил этим словам. Он ощущал, что его — нагло обманывают. Он стоял в первом ряду, возле могилы умершего. «Вот, и ушел один из наших. А что будет дальше?», далеко в его сознании он спрашивал себя. Он не верил, что такого человека, как Оскара Лаутензака, убили. И видимо, его предостережения, были правдивы. Но оставался открытым вопрос: «кто будет следующим?».

Мартин шел домой, поникший и в глубоких раздумьях. Он видел вокруг себя вывешенные флаги, детей, играющих в «гэстапо» гоняющее евреев. Он не понимал, кто же создал это всё? В глубине его души начали закрадываться сомнения о его действиях. И ища утешения, он думал о Виктории. Он хотел увидеться с этой девушкой, хотел рассказать о своих чувствах, переживаниях. Мартин надеялся, что он сможет забрать её с собой. Страх — животный, и низкий, начал накрывать его с новой силой. Увидев труп Оскара, к нему пришло минутное озарение, которое было пугающим.

Но работа в редакторской не останавливалась не на минуту. Поздравляя Гитлера с его победой, и прощаясь с Оскаром, не он уже писал свои слова, а кто-то свыше давал для него задачи. Геббельс, вот тот, кто поднялся выше Мартина в положение. Впервые ему пришлось ощутить, что ситуация выскакивает из его рук.

Но он держался крепко, оставляя свой разум чистым. Он отбрасывал мысли о возможной кончине, или при предательстве. Но его, напрягало отсутствие в Берлине Виктории.

Все раскрылось лишь в день, когда Мартин, читая вырезку из газеты, узнал, что некая девушка была убита выстрелами из огнестрельного оружия.

Он держал в руках газету, напряженно вчитываясь в слова: «Вчера вечером, на улице, неподалеку от главного отдела «Гамбург Нахтрихт» была найдено тело девушки, возрастом около двадцати лет. По показаниям свидетелей и итогу следователя было утверждено, что это Вероника Шнаудер, которая несколько месяцев назад дала интервью в этой же газете. Полиция на данный момент не разглашает о случившемся, но как утверждают эксперты, было совершено как минимум три выстрела: в живот, бедро, и в затылок жертвы.».

Мартин опешил, его накатило чувство безисходности, окутанное страхом.

17. Женщины боятся

Виктория Леманн, не всегда была нацисткой, но всегда была убежденной патриоткой. Родившись в семье рабочих, она с самого детства постигла те тяготы, которые присущи этой касте народа.

Её отец, Ганс Леманн, был слесарем, держащим в своем доме мастерскую, а мать Йоанна, работницей ткацкой фабрики. Так сложилось, что она была единственной дочкой в семье. Её младшая сестра погибла ещё при рождении, из-за чего, её родители были опустошены.

Детство же этой девушки, было пропитано запахом пыли и отбросов. Она была вынуждена работать с семи лет, лишь бы принести ещё пару копеек в семью. Образования она не получала, ибо родители сочли это — не нужным. Но тяга к прекрасному, в виде книг и музыки, вынуждали ее, надеяться на светлое будущее.

Когда она была еще девочкой, отец ушел на войну. Она сама по себе застала весь ужас, который был в тот момент в Германии. Они жили в Страсбурге, и они воочию могли увидеть, какие могут быть разрушения.

Виктория в первые же недели войны, как её отец ушел на фронт, записалась добровольцем в госпиталь, куда свозили раненных. И хоть она не могла проводить сложных операций, но могла помогать раненным, что грело её и их души.

Но её мир, начал рушиться, когда мама в один день, начала ходить, будто во сне. Её лицо, было до страшного искаженно, что пугало юную Вики. Причину же такого изменения, она узнала по письму, найденому в маминой шкатулке. Её отец, погиб. Для нее самой — это была сильнейшая утрата. Она отказывалась верить в то, что ее отец умер где-то там, далеко от них.

Но здесь, и началась ковка. По окончанию войны, она ушла из семьи, оставив мать на произвол судьбы. Как она позже узнала, та умерла, не смирившись с миром и тем, что единственный человек, который у нее остался после войны, оставил ее.

Виктория же, направилась в Мюнхен, где познакомилась с Рёмом. Она понравилась ему, и узнавая ее с новой и новой силой, начинал влюбляться в нее, в какой-то крайней степени. Но для нее, Рём был смешным, и не более, чем способ попасть к ним в структуру. За годы выживания в своей среде она не видела понятия «любви», из-за чего его попытки, были ею не замечены.

Но Виктория, оказалось не только прекрасной и обонятельной девушкой. Её сила была в оружии. Она любила орудовать двумя видами: клинками и «дамскими» пистолетами. Её выбор, был в известной мере понятен. Если нужно было сделать что-то тихо, в ход шли клинки, а если жертва убегала, приходилось браться за второе.

Однажды, Рём её спросил:

— Виктория, а вам, так нравится убивать?

— Нет, с чего вы бы так подумали?

— Потому что, вы делаете это с особым пристрастием.

Её не тревожили его слова, но в них была доля правды. Ей нравилось, как она работала. В основном, она старалась узнать что-то от жертвы, перед её неминуемой кончины. И было у нее сотня прозвищ, но ни одно не говорило о ее прошлом.

***

А Мартин и дальше сидел в кресле, размышляя о том, что он только что прочитал. Он не принимал этого факта, хоть и утверждал, и осознавал то, что Веронику убила Виктория. Он знал, что никто другой, не мог поступить с этой, простой девушкой. Она не была интересна нацистам, и не была ярой оппозиционеркой. Его пугала мысль, что это всё: смерть Вероники, ревность Виктории, приходит нацизма к власти — все это было, его рук дело. Возможно, он и был винтиком во всей машине, он он толкал её, двигал машинально, отдаваясь всему делу.

Он почувствовал, как спина его осунулась, а плечи сжались. Он почувствовал, что стал старым. И вправду, сколько ему было лет? Он уже и не знал. Он был молод, ещё каких-то десять минут назад, а сейчас, ощущал себя старцем, который готовился к тому, чтобы лечь в могилу.

Ему была отвратна атмосфера конторы, хотелось уйти домой, и лечь хоть на несколько часов, чтобы дать своему ошарашенному сознанию короткую передышку.

На предложение секретаря вызвать машину, он отвечал отказом.

— У вас бледный вид, господин редактор.

— Да? — растерянно заговорил Мартин, — мне немного дурно, но я дойду до дома. Спасибо, Маргарет. Хорошей работы.

И он шел, шатаясь, будто пьяный. Люди обходили его, а родители подтягивали своих детей поближе, остерегаясь его. Оно было и понятно. На Мартине и лица не было. Будто, произошел крайний надлом, сменивший его жизнь. Но он не мог понять, что это был за надлом. Кто для него, была эта девушка? Вероника, да у него с ней, и не было ничего. А в итоге, он, сейчас, идет и думает о том, что произошло.

***

Вернувшись, он попросил у своего слуги два литровых бокала содовой с виски. Ему хотелось выпить, и забыть про все то, что произошло в эти дни. Для него сейчас, его единственным союзником был именно он. Ведь, и обратиться ему было не к кому. А если и спрашивать, то что?

Опустошив первый бокал, он уселся вновь в клечатое кресло, которое проваливалось под тяжестью его костей.

Он уперся в одну точку, наблюдая за ней. У него возникало ощущение, будто она начинает двигаться. Но боль, которая была уже физической, он не чувствовал. Его спасло это состояние, получаемое алкоголем. Но стены, потолок, в общем, все, начало его сжимать. Он ощупывал кресло, пытаясь ухватиться за край, но он никак не мог до него достать.

Со стороны, это выглядело, будто он пытается поймать пустоту, хотя ручки кресла были прям у него под кистями. В таком состоянии его застигла Виктория.

— Мне сказали, что тебе стало плохо, и ты поехал из конторы.

Мартин, смотрел с удивленными глазами, и потерся головой убедился, что это была не галлюцинация.

— Вика, это ты? — жалобно спросил он.

— Да, Мартин, это я. Иди ко мне, я тебя обниму. Тебе плохо?

Мартин не осознавал, что он делает. Но он пошел на встречу к этой девушке, но от ходьбы там была разве что название, он летел к ней, с усилием всего тела. Обняв её, он упал замертво. Ему показалось, что вот, она будет той, кто увидит его в последний раз… он посмотрел в ее глаза, они смотрели на него, улыбаясь. Он закрывал свои…

Чтобы проснуться на похоронах Оскара Лаутензака!

18. Они не боятся

Оказавшись вновь у могилы Лаутензака, он смотрел на нее и на людей, окружающих его, с удивлением и негодованием. Он был уверен, что они все уже разошлись, а сам он, сейчас дома, и пьет виски.

Он быстро оглянулся, оценивая ситуацию. Люди стояли, склонив головы и не наблюдая за ним. Весь наигранный «траур» по Оскару, стал для него ясен. Но извинившись перед остальными, он протолкнулся через людей, и направился в контору.

В конторе он попросил, чтобы ему выдали вырезку из «Гамбург Нахтрихт». В ней не было указано ни единого слова, связанного с убийством. В тот же момент он позвонил Виктории, на его удивление, она ответила, и сказала, что только что вернулась из Парижа, где была на отдыхе.

— Приедь ко мне домой, есть разговор.

На этот раз он попросил автомобиль, и мчал домой, с целью встретиться с Викторией. Добравшись же, он быстро отдал поручения, чтобы к нему никого не впускали, и при приезде Виктории Леманн предупредить его и сообщить.

Усевшись в кресло, тот, начал писать чистосердечное признание, в котором заявлял, что именно он убил Викторию Леманн, и что он просит, чтобы его оградили от общества.

Но посмотрев на него, он смыл его, и выбросил в дальний угол, чтобы забыть о нем.

***

Виктория вошла в его кабинет, с широко раскрытыми объятиями, желая поскорее застать его. Она протянулась к нему, а он лишь формально обнял её.

— Где же ты была, Вики? — начал он наигранно спрашивать.

— Я была в Париже, ездила на несколько месяцев. Фюрер пустил меня за мои заслуги, и вот, я вернулась. Тебя не предупреждала… хотела сделать для тебя сюрприз.

— Сюрприз удался, — радостно уведомил он её.

— Что-то случилось? Или ты так реагируешь на недавнюю смерть Оскара?

Его это насторожило. Никто не знал о том, что Оскар умер, кроме тех, кто находился в Берлине. В газетах, об этом не рассказывали, а ей, вряд ли кто-то мог передать, если она только прибыла из Парижа.

— Оскар умер?.. — наиграно печально спрашивал он, — мне ничего не говорили об этом.

— Странно. Ведь об этом знают все наши.

Мартин начал играть свою роль, наигранного дурачка, который ничего не знает и не слышал. Виктория, будучи искусной шпионкой, хоть и начала подозревать в нем подвох, либо то, что он недоговаривает ей, но тоже вступила на его поле.

Время — старт, игре дано было начало.

***

Мартин подошел к Виктории, обнимая её за талию. На её лице проскочил румянец, и она отвернулась от него, с целью скрыть свое смущение.

— Твое возвращение с Парижа, большая радость для меня, — издалека начал он, — ты ведь знаешь зовешь, как я скучаю за тобой!..

Виктория была ошарашена. Только что, на её глазах, она видела, что с ним происходят странные перемены и он начал подозревать о чем-то, но тут, он говорит такие вещи. Мартин потянулся к её плечам, зная, как это бьет по её контролю ситуации, и зайдя за спину, начал целовать её в шею.

Виктория, была бессильна в его руках. Она не чувствовала, что он, вот-вот возьмет её всю. Она так долго желала этого, что была готова хоть здесь остаться навеки.

— А тебе, никто не говорил, какая ты прекрасная, Вики?

Она обернулась, глядя на него с явным желанием увидеть, что он замышлял. Но в его глазах была лишь радостная, добродушная улыбка, которой он, Мартин, завоевывал её.

— Где же ты все это время был, любимый мой, Лонцелот?

— В руках другой, Вики, — сказал он, протягиваясь снова к её шее.

Уже в Виктории пробудился животных страх. «Он всё знает!», запаниковала она: «но что я могу сделать? Что это со мной?..»

Она отдала свою шею, не чувствуя, что руки Мартина начали легко сдушивать её. Виктория не чувствовала боли, её и не было. А Мартин знал, что делает с ней. Он видел, как немцы душах его сослуживцев, и он, набравшись опыта, повторял эти же действия.

Но вдруг, Мартин остановился! Он посмотрел на эту девушку, которая с запрокинутой головой, отдавалась его силе.

— Будь же… навеки моей, Вики… — протянул он, дыша ей над ухом. Его голос был настолько тихим, что лишь отдаленно напоминал речь. Он сжал её шею, и замер с ней, в долгом поцелуе.

Она стояла, не поднимая рук для сопротивления. Да и что она могла предоставить на его силу? Она, была всего-лишь девушкой, сломанной, и побитой жизнью. И вот, Мартин отнял свою голову и губы от её. В последний раз глядя на её нежное лицо.

— Прости, Виктория, но ты сама, убила во мне мир. Но ты ведь сама знаешь, — и он процитировал Германа Гессе, которого она так любила, — Кто хочет родиться, должен разрушить мир.

И он, ловким движением, избавив её от бренности этого мира, повернул её шейные позвонки.

Мартин ещё долго сидел над телом Виктории, которую заботливо положил на свою кровать. Он держал её руку, размышляя о том, что он сделал:

«Вот, и всё. Игра окончена, Виктория Леманн. Я любил тебя, но ты разрушила этот мир. Но что я надел? Убил безоружного человека. Зачем? Она ведь, не была виновата в том, что стала такой. А я лишь, исполнял приказы своего рассудка. Прости меня.. Вики…»

На этом кончается история Мартина в Берлине. Его возьмут с поличным на месте преступления, и отправят в тюремные казематы одиночного заключения до вынесения приговора.

Часть вторая «Искупление, не имеющее права»

1. В поисках смысла

После попадания Мартина в берлинские подвалы тюрьмы, у него было много времени на осмысление своей жизни, и оценки того, чего он добился за свои годы.

Между допросами, которые проводили его прошлые союзники, его запирали в одиночке, которая не имела даже доступа к солнечному свету, кроме маленькой щелки, которая давала ему знать, какое сейчас время суток, ночь или день. В камере все время светил свет, а его самого, связали в смирительной рубашке на единственном стуле, который был его местом для: сна, отдыха между допросами, и редких и скудных трапез.

Все это, было его наследием, которое он оставил после своего «триумфа». И будучи человеком с ещё не помутненным сознанием, он часто и глубоко размышлял. Ему и делать больше было нечего. Он знал, что его прошлое уже точно не будет замято заботливой Викторией и Рёмом, и его будут считать за преступника, если не за агента советов.

***

Мартин начал, от скуки и безисходности, разговаривать сам с собой. Что не раз приводило его тюремщиков к мысли, что он — сумасшедший.

«Я прожил столько лет. Не считал я их никогда, но и вправду, когда я уродился? Семьдесят третий? Да нет, не слишком-то я стар. Но… последние несколько дней, я ощущаю, будто, все становится настолько неосязаемым и длинным, будто, я живу на этой земле уже несколько тысячелетий…

Будто, я шел рука об руку с римскими легионами, и с солдатами Карла великого. Но это всё, неправда… Этого не было, в прочем, как и моей, честной жизни. Что сделал я хорошего для людей, и что я скажу перед Богом, когда настанет час моего суда?..

Я был солдатом, журналистом, главным редактором, убийцей. А кем я стал сейчас? Я сижу здесь, в одиночной камере, связанный по рукам и ногам, и единственным из развлечений для меня является наблюдение за лампочкой, далеко светящейся в моем, мани-мирке. И всё… чем я сейчас являюсь? Ничем?…

Я вижу, как мир проскакивает через меня. Я не слышу, о чем они говорят, псы, держащие меня здесь. Я знаю, чем это кончится, ведь, какой может добыть конец для человека, который довел свою жизнь до обрыва? Но меня лишь пугает мысль, что никто и не увидит мой конец. Ведь, останусь я один, и никто не будет вспоминать, какой я принес вклад для этой «великой» державы. Да и был ли это большой вклад? Честно, я сомневаюсь в этом. Бонзы и архизлодеи быстро забудут обо всем, или припишут мои старания другим…

А кого я любил? Да ты, Лёша, никого и не люби. Ты лишь делал вид, ломая этим бедным девушкам жизнь. Виктория, Вероника, Мария… они все были так близки для тебя, а ты их продал, отжавшись лишь своей «логике». Ты был не прав…

— Если так подумать, то ты, вообще-то, добился многого, — сказал Мартин Лёше, — ты посмотри, что ты выстроил? По твоей доктрине теперь будет строиться ещё не один десяток пропагандистов, а тебя самого, еще вспомнят будущие историки.

— Почему, ты так красиво рисуешь эту картину? — удушено спрашивал Лёша, — ты думаешь, что «демона Рёма», кто-то будет вспоминать в добром свете? Именно ты, Мартин, и составил этот мир… а Алексей Евкимов… останется в незабытье, даже не поминаемый кем-то из своих… старых товарищей.

— Ты посмотри, как красиво за окном! — воскликнул Борман, глядя через щель.

— Но там ведь, щель…

— А ты присмотрись в нее, и сможешь увидеть.

Просто напросто, ничто. Когда-то я видел свет, а что я видел в последний раз? Глаза Вики, любящие… настоящие глаза. В них была любовь, было желание жить. А я забрал у нее это право… право жизни. Почему? Почему я сделал это?.. я ведь, не убийца… Мартин, черт бы тебя побрал!!! Ты забрал жизнь невинного человека, ты чертов безумец! — Он сидел, крича и сопротивляясь рубашке, на что, тюремщики отобрали у него и стул, и связали еще сильнее, чтобы не Борман не мог даже и таких конвульсий производить…

Я… не хочу умирать. Это всё, какая-то ошибка. Я не хотел умирать ещё тогда, на полях сражений в Пруссии, а вынужден, умирать здесь?..

— Положение твое, становится все скуднее, Лёша, — начал Мартин, просыпаясь после долгого сна, — а меня уже ждет машина, и я еду в редакцию.

— В какую редакцию?..

— «Гамбург Нахтрихт», нужно отстучать с этой… Вероникой, новый материал.

— Вот как…

А что, мне остается ещё ждать? Может сейчас сказать им, чтобы они меня уже застрелили. Да нет, они откажутся это делать, пока не замучают меня. Эти «добрые люди», не прибудут в мой мир с добром, они будут и дальше издеваться надо мной, заставляя жрать самого себя. Но я ведь, уже достаточно пострадал. Ничего путного, им от меня и не узнать. А слушать одно и тоже, думаю, им скоро наскучит. А Мартин, где он сейчас? Неужели, он и вправду поехал к Веронике? Или, мне просто показалось?

2. Смерть рассудка — смерть физическая

Все, что происходило с Мартином Борманом в темных подвалах Берлина, осталось с ним и его тюремщиками. В один день, находясь в бреду, его вывели из каземата, и вместо допросной, повели на улицу.

Известно, что человек, не видевший уже давно солнечный свет, первые минуты, будто слепой. Хоть это и был уже закат, но свет, озаривший его, был ослепительным.

— Куда мы поедем? — спросил Мартин.

Ему не отвечали, лишь заталкивали в автомобиль. Машина поехала за город, и он знал, где они были. Он видел, эти же места, но совсем другими. В его сознании остался Берлин, который был наполнен людьми, радостными и добрыми. А сейчас, пока он едет, его мучала лишь боль, испытываемая от того, что он на протяжении трех недель находился в смирительной рубашке.

Они ехали на запад, он мог понять это отчетливо из-за заходящего Солнца. Он молился, прося Бога, чтобы солнце не зашло.

— Выходи, живо, — проговорил угрюмый юноша, которого, будь он молод и силен, он повалил на лопатки. Но сейчас, он был вынужден повиноваться этим словам.

Они вышли на опушку, и он смог в последний раз разглядеть Солнце, которое слабо дребезжало за горизонтом.

— Туда? — с легкой ухмылкой произнес он.

Тюремщики лишь улыбнулись, утвердительно качая головой.

Мартин ещё раз посмотрел на Солнце, а за ним, в темноту леса. Он увидел свет, исходящий из него. Там стояла Виктория! И он, отсалютовав своим палачам, чем вызвал уважение у них, пошел ей навстречу. Она стояла, в легком платье, держа руки, говорясь подхватить его. Он шел все быстрее, не слушая того, что вот-вот взведется курок.

Выстрел.

Мартин упал в объятия Виктории, как в тот день, когда он впервые оказался в её объятиях.