Человек- Рыба

Глава 1

Почему первые существа покинули море. Кто впервые допустил мысль, что за пределами воды есть что-то кроме сухого забвения. Что ими двигало? Ошибка, любопытство, может быть... глупость, за которую теперь должны расплачиваться существованием в этой посредственной среде.

Иногда я чувствую, что они никуда не уходили. Море просто отпустило их лишь на миг, что позже снова вернуть внутрь себя. Я перекатываю кусочек гематогена во рту, он медленно тает и вкус вареной крови оседает у меня на небах. Мои пальцы неспешно перелистывают старую энциклопедию по биологии, это словно ежедневный ритуал, некая дань уважения морским жителям. Каждая страница - ощущается как тонкий слой воды, который вибрирует под моими прикосновениями. Обитатели глубин шевелятся под моими руками, словно не нарисованы, а временно удержаны моим взглядом. Они смотрят на меня без удивления, как на виноватого, что так долго задержался на суше. Когда бежишь по старым закладкам, словно опускаешься на глубину, в личное царство отдельных рыб, в такие моменты даже воздух становится плотнее, слышится их дыхание, мысленное, неуловимое. Гордые рыбы не живут в море, они просто не различают, где оно заканчивается.Я никогда не видел море по-настоящему. Но я чувствую его дыхание, в этих неуловимых образах, в этом первобытном порядке устройства подводного мира. Во снах, что не дают мне покоя по ночам. Иногда я вижу как оно разливается из под стекла экрана. Море всегда там, где трудно оставаться человеком. Нужно расслабиться и немного отдохнуть от философских рассуждений. Ванная кажется совсем неудобной, будто она создана для какого-то более компактного существования. Я провожу рукой по сырой и холодной плитке, меж стыков видно как живет плесень, словно память о сырости, которая никуда не уходит. В зеркале худое лицо, будто вычерпанное изнутри, серая кожа держится на костях, словно вода держится в берегах, прежде чем выплеснуться вон.

Я с головой опускаюсь под воду, и чувствую правильное отсутствие звуков в пространстве. Мои глаза открываются и взор застилает мутная вода, как мои мысли, которые еще не успели стать словами. Морская соль щиплет мои глаза и губы, словно вода узнает меня и отвечает мне взаимностью. Воздух заканчивается - придется выныривать, и с гортанным звуком ловить кислород. И снова желтый цвет, плитка, плесень и спокойное журчание воды. После я снова опускаюсь вниз.

***

Когда я выхожу из подъезда, воздух сразу кажется чужим, слишком легким, как будто в нем не хватает давления, к которому можно было бы привыкнуть. Он проходит через горло без сопротивления, и от этого возникает странное ощущение пустоты, словно дыхание здесь не удерживает внутри ничего важного. Дверь за спиной закрывается с глухим звуком, и на секунду хочется остаться в этом промежутке, где еще есть остаток тишины, но снаружи уже начинают проступать движения, голоса, шаги, и они не складываются в единое течение, а распадаются на отдельные, резкие всплески. Во дворе есть люди, как и всегда. Они распределены по пространству без порядка, но в какой-то момент становится ясно, что порядок всё же есть, просто он неправильный и не сразу различим. Нужно немного времени, чтобы глаза перестали искать лица и начали видеть. У подъезда стоит мужчина с широким телом и тяжелой, почти неподвижной шеей. Он дышит ртом с короткими промежутками, и его губы едва заметно шевелятся, будто он улавливает что-то в воздухе, что не слышно другим. В его движениях нет спешки, но есть тяжесть и вязкость, его присутствие ощущается раньше, чем он сам начинает двигаться. Чуть дальше проходит женщина с пакетами. Ее движения резкие, угловатые, взгляд постоянно возвращается назад, скользит по сторонам, не задерживаясь, как будто она ищет не что-то определенное, а возможность вовремя заметить опасность. В ней слишком много напряжения для этого пространства, и оно выдает ее сильнее, чем любые слова. У лавки стоят двое, почти соприкасаются плечами, и их движения начинают совпадать, сначала случайно, потом всё точнее, как если бы между ними существовала невидимая связь. Они смеются, и этот звук выходит наружу слишком мерзко, распадается, не успевает удержаться в воздухе, как мог удержаться в воде. Я иду между ними, и чем дольше смотрю, тем меньше остается различий, потому что формы начинают уступать место движениям, а движения - ритму, и в этом ритме становится возможным узнавание. Но не как мысль, а как возвращение к чему-то уже знакомому. Они не замечают меня сразу. Сначала взгляд касается краем, как случайное касание, немного задерживается, и в этот момент возникает пауза, как если бы что-то внутри них пыталось сопоставить увиденное с тем, что должно быть, но не находило совпадения. Мужчина у подъезда поворачивает голову медленно и смотрит дольше остальных. В его взгляде неясное узнавание, будто он уже сталкивался с этим ощущением, но не может его назвать. Женщина отводит глаза быстрее, её движения становятся ещё более резкими, как если бы инстинкт подсказал ей увеличить дистанцию, не разбираясь в причине. Те двое у лавки сбиваются ближе друг к другу, их разговор обрывается, и на секунду возникает тишина. Я продолжаю идти, не останавливаясь, и в какой-то момент становится ясно, что различие уже не в них самих, а во мне, в том, как пространство выстраивается вокруг, как оно начинает подчиняться другому ощущению, пусть и едва заметному. Здесь по-прежнему слишком мало глубины, слишком много света и сухого звука, но под этим уже начинает проступать что-то иное, что-то более тихое и настойчивое. Они не понимают, куда смотрят. Но в какой-то момент начинают чувствовать, что смотреть нужно иначе. У магазина пахнет чем-то кислым, застоявшимся, и сначала кажется, что это вода, но здесь вода не живет, она только задерживается на поверхности и быстро уходит, оставляя после себя липкий след. У стены сидит человек, если это еще можно так назвать. Он сложен внутрь себя, будто его забыли развернуть обратно, голова опущена, плечи сведены, руки зажаты между коленями, как если бы он пытался удержать остатки тепла или самого себя. Куртка на нём слишком тонкая, не по погоде, и от этого он выглядит еще более невнятным, словно его здесь не должно быть. Рядом стоят трое. Они не выглядят занятыми, не торопятся, их присутствие растекается вокруг, как мутная вода, в которой что-то уже начало портиться. Один наклоняется к сидящему, близко, почти в лицо, и что-то говорит, но слова не важны, важен сам вид, будто они что-то проверяют. Сидящий поднимает глаза. Они мутные, как стекло, за которым давно никто не живет. Его взгляд быстротечен, как остаточное движение. Смех раздается неожиданно громко, слишком резко для этого места, словно звук не знает, куда ему деваться в воде. Один из них толкает его носком ботинка, сначала легко, почти осторожно, как если бы проверял, живое ли перед ним существо или просто оболочка. Тело качается, возвращается обратно, не сопротивляется, не уходит, остается. Второй достает бутылку, делает глоток, и в этот момент его горло двигается слишком резко, слишком сухо. Он протягивает бутылку вперед, но не предлагает, а навязывает, прижимает к губам сидящего, и жидкость начинает течь не внутрь, а по лицу, по подбородку, в ткань, которая уже и так пропитана чем-то чужим. Тот всё же глотает, слишком много сразу, и его тело дергается, кашель выходит рваными толчками, внутри него что-то вспоминает, как двигаться, но делает это неправильно. Смех усиливается, становится гуще, на секунду кажется, что его можно потрогать. Я стою и смотрю, и в какой-то момент перестаю понимать, что именно здесь происходит не так, потому что неправильно оказывается всё сразу, не отдельное действие, а сама последовательность, сама возможность такого движения одного существа к другому. Если один ослаблен, его обходят. Так должно быть. Его не трогают, потому что он уже вне потока, уже у края. Но здесь они тянутся к нему, снова и снова, как будто именно это и привлекает, как будто слабость становится точкой притяжения. Один из них берет его за подбородок и поднимает голову, пальцы ложатся на лицо слишком уверенно, безразлично к тому, что под ними.

— Смотри, — говорит он, и в этом слове нет требования, только привычка.

Глаза сидящего открываются шире, но в них нет фокуса, только отражение света, пустое и неподвижное, поверхность, в которой уже ничего не отражается. В этот момент я чувствую, как внутри становится тесно, как будто пространство сжимается, и воздуха становится меньше, чем нужно. Они не различают. Для них нет границы между тем, что еще есть, и тем, что уже почти исчезло. Один толчок оказывается сильнее остальных, и тело падает в сторону, медленно, с задержкой, словно сигнал дошел не сразу. Оно касается земли и остается, не возвращаясь обратно. Интерес исчезает так же быстро, как появился. Они выпрямляются, отходят, продолжают говорить о чем-то своем, как если бы ничего не произошло, как если бы это не было действием, а просто случайным движением воздуха. Человек остается лежать у стены, и теперь он выглядит еще менее определенным, почти плоским, как тень, которая забыла, от чего она. Никто не подходит. Я перевожу взгляд с них на него и обратно, и в этом движении вдруг становится ясно, что ошибка не в отдельных людях, а в самом способе их существования, в том, как они касаются друг друга, будто не чувствуют границы, как вторгаются туда, где их быть не должно. Это не следствие порядка. Это всего лишь едва объяснимые разумом порывы, которые нарушают заложенный порядок вещей. Они делают это, потому что могут. И в этом «могут» нет формы, нет ограничения, нет глубины. Мысль выравнивается, становится спокойной, почти прозрачной. Порядок не исчез. Он лишь на время забыт. В этих темных водах потерян склад вещей. Пока. Если его не чувствуют, значит, его придется задать заново. Я отворачиваюсь, и в этот момент шум улицы становится глуше, плотнее, как будто между мной и всем остальным появляется слой, который раньше был только в воде. Теперь понятно, что делать.

***

Когда я возвращаюсь, подъезд кажется уже не таким узким, как раньше, будто стены немного отступили, давая пройти, этот сдвиг едва заметен, но его достаточно, чтобы не задевать плечами привычные углы. Дверь в квартиру открывается тяжело, как если бы внутри скопилось что-то плотное, не желающее выпускать или впускать. Внутри тише, чем обычно. Не потому что нет звуков, а потому что они больше не цепляются, не распадаются, а ложатся ровнее, глубже, как если бы между ними появилась связка, которой раньше не было. Я не включаю свет сразу. Полумрак удерживает форму вещей, не дает им распасться на лишние детали. В этом состоянии проще различать главное и переходящее. Книга остается там, где я ее оставил, но я больше не подхожу к ней. Всё, что было важно, перешло внутрь меня, и теперь не требует повторения. Я стою некоторое время, прислушиваясь к себе, и в этом внимании появляется новое ощущение, это не мысль, не эмоция, а направление, как течение, которое не видно, но то что задает движение всему остальному. Первобытный порядок уже сочится из складок пространства. Руки поднимаются сами, они всегда знали последовательность. Поверхности, которые раньше казались просто вещами, теперь ощущаются иначе, в них появляется вес, плотность, пригодность. Не всё подходит, но это становится ясно сразу, без перебора, как если бы между мной и материалом возникло понимание, не требующее объяснений. Я касаюсь их и чувствую, как они откликаются, не звуком, а сопротивлением, правильным или неправильным. Некоторые вещи отзываются сразу, как будто ждали этого момента, другие остаются пустыми, и их приходится отодвигать, не тратя на них внимания. Пространство постепенно меняется. Это больше не комната, а место, где собирается форма, которая ещё не проявлена. Я не придумываю её, я утверждаю ее. В какой-то момент становится ясно, что вторая кожа - это не защита. Это порядок отраженный здесь и сейчас. Я чувствую, как внутри выравнивается дыхание, как исчезает лишнее напряжение, остается же только ровное, устойчивое движение, и вместе с ним приходит понимание. Мысли больше не распадаются. Они движутся в одном направлении, без отклонений, сомнений, глубина задала им форму. Руки продолжают работать. В них появляется точность, которой раньше не было, уверенность. Как если бы через них проходило нечто более древнее, чем любые слова, более устойчивое, чем любые человеческие правила. Абсолютный первобытный закон. Я позволяю этому происходить, не вмешиваясь, не стараясь ускорить или замедлить процесс. Экосистема потеряла устойчивость, ей нужен хищник, поборник, тот, кто утвердит старый порядок.

***

Вторая кожа сливается со мной. Я захожу в аквариум своей ванны, чтобы увидеть отражение. Колючий шлем занимает все пространство в зеркале. Забрало пока открыто. В чугунном гробу остается соленая вода после купания. Я открываю слив. Это конец зажатости бытия. Природы молодой сын рожден в пене и соли. Я закрываю забрало. Гаснет свет. Напоследок я оглядываю свое жилище. Это уже не имеет значения. С оружием за пазухой я удаляюсь.

***

И вот, летя стремглав, я ловлю морской бриз всем своим телом, моя вторая кожа шуршит на ветру. Я не вижу более косых взглядов, но я пою: "Смотрите все! Природы и фортуны новый сын мчится среди немыслимых потоков!".

Мои ленточки разных цветов щебечут на ветру. И я лечу! И солнца свет озаряет мой путь. В триумфе древнем, оружие мое мечет тех, кто так недавно хотел разрушить истинный порядок. Их крики, звуки теряются, словно капли на ветру. На глубине никто не услышит твоего крика. И дело сделано. Я смотрю на солнце в багряной коже. Экосистема восстановлена. Я победил.