ЧАЭС.другая история

Глава 1

### ЧАСТЬ 1. Тетрадь в клеточку. Дневник Юры С. (9 лет)

**22 апреля.**

Сегодня у нас был ленинский субботник. Все красили заборы и белили деревья около школы. Было очень весело, солнце пекло как летом. Мама купила мне мороженое «Ленинградское». На выходных хочу поймать ящерицу на пустыре за гаражами, пацаны говорят, там их много водится, если тихо сидеть.

**26 апреля. Суббота.**

Я поймал её! Большую, зелёную. Она сидит у меня в спичечной коробке, я проткнул иголкой дырочки, чтобы она дышала.

Ночью на станции был какой-то сильный бабах. Мама с папой ушли рано утром, сказали, что на работу вызвали по тревоге. На улице ездят военные машины, очень много. Пацаны во дворе говорят, что это учения. Солнце сегодня какое-то странное, и в горле першит, будто я мела наглотался.

**27 апреля. Воскресенье.**

В два часа дня по радио начали говорить. Сказали, что надо уезжать на три дня из-за какой-то аварии. В подъезде все стали бегать, кричать. Тётя Люба из сороковой квартиры плакала. Я испугался, что если уеду, то мама с папой придут со смены в пустую квартиру и потеряют меня. Я взял коробку с ящерицей, рюкзак, пачку печенья и спрятался под кровать.

Автобусы долго гудели под окнами, а потом уехали. Стало очень тихо. Я вылез — дома никого. На улице тоже никого. Только собаки лают. Наверное, меня забыли.

**29 апреля. Заброшка.**

Дома оставаться страшно. Квартира стала какая-то чужая. Я ушел на окраину, в недостроенный дом возле завода «Юпитер». Тут у нас с пацанами был штаб.

В заброшке очень холодно ночью, изо рта идет пар. Я завернулся в старый матрас, но всё равно дрожу. Печенье кончилось ещё вчера. Живот сильно крутит и болит от голода, я пытался жевать сухую траву из коробки ящерицы, но она горькая. Ящерка не двигается. Наверное, замерзла.

**1 мая.**

Я нашёл в штабе старый серый противогаз. Пацаны его зимой где-то сперли. У него резина холодная и пахнет тухлым клеем. Я надел его, потому что на улице поднялся сильный ветер и несёт тучи серой пыли, от которой хочется кашлять. Сквозь круглые стёкла противогаза всё кажется зелёным и страшным. В нём тяжело дышать, внутри всё запотевает, но так мне кажется, что меня никто не тронет. Как будто я в скафандре на Луне.

**3 мая. Полночь.**

Очень хочется пить. Вода в бутылке замерзла, я лизал лёд, но он пахнет ржавчиной. Голова кружится. На улице из репродуктора кто-то шёл и пел песню, далеко-далеко: «Иди за мной... уноси ноги...»

Я сижу в углу в этом резиновом противогазе. Глаза закрываются. Руки совсем не слушаются, холодные как лёд. Я прижал к себе коробку с ящерицей. Пусть нас не догонят. Мама, приди скорее, мне очень холодно.

**28 мая (последняя запись, нацарапанная на обложке дрожащей рукой).**

Я слышу шаги. Снизу. Тяжелые сапоги топают по лестнице. Они пришли за мной! Я хотел встать, но ноги совсем мертвые, я не могу даже пошевелиться. Голова тяжелая-тяжелая.

Сквозь мутные круглые стекла противогаза я вижу свет фонарей. Они зашли в мою комнату. Двое военных с автоматами. Я смотрю на них через дырки в матрасе, я прямо перед ними! Пожалуйста, посмотрите сюда. Пожалуйста, поднимите это одеяло. Мама, папа, дяденьки, найдите меня, я здесь, я живой, мне очень страшно, я не могу дышать...

Они постояли. Один что-то сказал другому. Они поворачиваются. Нет, не уходите, пожалуйста, не уходите... Опять темно. Сапоги топают обратно вниз. Меня снова оставили. Нас не дог...

### ЧАСТЬ 2. Тетрадь в линейку. Записи Ивана Петровича (74 года), село Копачи

**29 апреля.**

Все уехали. Председатель кричал, солдаты с автоматами сажали людей в автобусы. Народу тьма, бабы воют, скотина ревет. Дочка моя, Любка, за рукав меня тянула, плакала: «Поехали, тятя, тут смерть в воздухе!». А я не поехал. Куда мне, старому, с насиженного места? Я эту хату сам строил, тут и мой век кончится. Спрятался в погребе, пересидел, пока моторы не стихли.

Вылез — а в селе ни души. Куры только чужие по дороге бегают да цепи на будках гремят. Тихо так стало, аж страшно. Солнце светит, сады цветут, а людей нету.

**5 мая.**

Радиация эта, про которую солдаты талдычили, меня не берет. Чувствую себя как обычно, только старые кости на погоду ноют. Военные на броневиках пару раз по трассе проезжали, я в сарае сидел, не показывался, а то силой увезут.

Беда в другом — хлеб кончился. Сухари последние грызу. Корову соседскую ходил подоить, она орала на всю улицу. Молока ведро нацедил, да только пить его боязно — песок на зубах скрипит, и ветер с севера несет серую, тяжелую пыль.

**12 мая.**

В колодце вода опустилась, да и тухлятиной от нее несет. Хожу на речку с ведром, тяжело уже, ноги не держат. Ем картошку прошлогоднюю, гнилую из подпола, варю в чугунке. Огонь разводить боюсь, чтобы дым не увидели.

Одиночество страшное. Ночью сижу в темноте, керосина мало осталось, беречь надо. Слушаю, как ставни на пустых хатах хлопают. Кажется, будто идет кто-то по улице, шаркает... Выгляну — никого. Только луна светит, огромная, белая.

**20 мая.**

Слабый стал совсем. Третий день с печи слезть не могу. Картошка кончилась. Спички последние сырыми стали, не зажигаются. Холодно в хате, хоть и май на дворе.

Радиация меня не убила. Меня убил этот пустой мир. Никому старый дед оказался не нужен, вычеркнули из жизни, как и не было меня. Голод внутренности ест, а в голове только одна песня крутится, которую по радио крутили перед тем, как всё затихло. Про скорость какую-то, про то, что не догонят...

Пусть не догоняют. Я уже приехал. Настасья, встречай...

### ЧАСТЬ 3. Армейский блокнот. Записи Олега Д., сержанта ликвидаторов (18 лет)

**23 мая. Ночь.**

Чернобыльская станция — это проклятое место. Всю эту неделю ходили слухи, что автоматика на первом, втором и третьем блоках работает на честном слове. Персонала не хватает, кругом паника. И сегодня ночью этот нарыв окончательно лопнул.

Мы стояли в оцеплении на трассе, когда земля под ногами пошла ходуном. Сначала донесся жуткий, утробный гул, от которого задрожали стекла в нашей палатке. А потом, один за другим, с интервалом в несколько минут, горизонт разорвали **три оглушительных взрыва**.

Бабах. Бабах. Бабах.

Три оставшихся энергоблока сдетонировали друг за другом. В ночное небо взметнулись три гигантских столба ослепительно-белого пламени, которые слились над станцией в одно сплошное фиолетовое море огня. Воздушная волна была такой силы, что нас повалило на землю, а брезент с грузовиков сорвало как бумагу. Станция полностью уничтожила сама себя, похоронив под обломками всё, что там оставалось. Командир орал в рацию сорванным голосом, объявляя экстренный отход. Нас увозили на полной скорости прочь от этого огненного ада.

**28 мая.**

Радиационный фон после тройного взрыва взлетел до каких-то безумных значений, но нас всё равно погнали на этот чертов «Юпитер» прочесывать ближнюю промзону. Приказ короткий: искать мародеров и проверять, не забился ли кто в подвалы перед тем, как Зону окончательно закроют наглухо. Нам выдали респираторы «Лепесток», которые забивались серой пылью через полчаса, и дозиметры, трещавшие без остановки.

Мы шли цепью мимо бесконечных серых бетонных заборов. Город вокруг был абсолютно мертв, но это была страшная пустота. Казалось, что из каждого темного окна за тобой кто-то наблюдает. Пацаны из моего взвода дергались от любого шороха — от стука упавшей ветки или скрипа железной крыши на ветру. В горле постоянно стоял этот приторный металлический привкус, от которого тошнило.

— Командир, глянь туда, — шепнул рядовой Седов, показывая автоматом на двухэтажный кирпичный недострой.

Мне показалось, что в проеме второго этажа что-то мелькнуло. Круглое, серое, похожее на голову в противогазе. Мы рванули туда, взлетели по разбитым ступеням, держа пальцы на спусковых крючках. Сердце колотилось в груди так, что удары отдавались в зубах. *Тук-тук-тук-тук* — бешеный, грязный ритм, под который мы тогда жили.

Но на втором этаже никого не было. Только куча старого рваного матраса в углу да пустая бутылка.

— Показалось, товарищ сержант, — выдохнул Седов, вытирая пот со лба. — Тут только ветер.

Мы развернулись и ушли. Мы не перерыли ту кучу тряпья. Не заглянули за нее. Дозиметр хрипел, подгонял нас, и мы побежали дальше, спасать свои шкуры.

Если бы я только знал... Если бы я тогда сделал еще три шага в тот угол... Он ведь был там. Живой. Лежал под этим грязным тряпьем, задыхаясь внутри резиновой маски. Его руки уже окоченели, ноги не двигались от дикого холода и слабости, он физически не мог даже пошевелить пальцем или издать хотя бы писк сквозь запотевшие круглые стекла противогаза.

Он лежал там, слышал тяжелый топот наших армейских сапог, видел сквозь щели свет наших фонарей и мысленно, из последних сил молил нас помочь. А мы постояли в двух метрах, развернулись и ушли. Оставили его умирать в этой темноте, наедине с мертвой ящерицей в коробке и тремя взорванными реакторами за окном. Спасти ведь можно было. Просто подойти и поднять матрас.

Этот серый резиновый призрак с круглыми стеклами-глазами теперь снится мне каждую ночь. Он стоит, молча смотрит на меня и беззвучно кричит. И нас уже никто не спасет. Мы все остались в том проклятом мае восемьдесят шестого.