Бывает, что стереотипы разрушают

Глава 1

Глава 1. Сырники

Дем'янко Юркеш не любил утро. Не потому, что оно было ранним — вставал он затемно, когда роса ещё висела на траве тяжёлыми бусинами, а кузнечики только начинали свою бесконечную песню. Не любил он утро, потому что в это время надо было идти за водой. Ведро было старым, с погнутой ручкой, и каждая капля, падающая на дорогу, оставляла тёмное пятно на пыльной земле.

Деревня Сырники — ровно триста двадцать семь километров от Киева, если считать по трассе, а если напрямки через поля, то чуть меньше. Здесь не было асфальта. Была глина. Липкая, красная, в сухую погоду она превращалась в твёрдую корку, в сырую — в вязкую ловушку, из которой колёса выходили с трудом. Дем'янко знал эту глину с детства: каждый раз, когда он шёл к реке, он обувался в сапоги, которые ему оставил отец. Сапоги были на три размера больше, и внутри них болтались запасные носки, чтобы нога не выскальзывала.

Дом Юркешей стоял на отшибе. Вокруг — пустырь, за которым начинался овраг, поросший шиповником. Мать выходила на крыльцо только по вечерам — она работала в поле, на бригаде, и возвращалась, когда солнце уже касалось горизонта. Дем'янко жил один с ней. Отец уехал в город ещё зимой, и его голос уже начинал стираться из памяти — осталась только рука, пахнущая машинным маслом, и то, как он учил удить рыбу.

Рыбалка была священным делом.

У Дем'янко была своя удочка. Самодельная. Удилище из орешника, леска из старой капроновой струны, поплавок из гусиного пера. Он держал её в сарае, завёрнутую в мешковину, чтобы не отсырела. Каждое утро он проверял крючок — острый ли, ржавый ли — и если находил зазубрину, то правил её о камень.

В то утро, когда всё началось, было четырнадцатое июня. Тысяча девятьсот четырнадцатый год. Дем'янко не знал, что это число станет для него границей, разделившей жизнь на «до» и «после». Он просто проснулся от того, что солнце пробилось сквозь щели в ставнях и легло тонкими полосами на его одеяло. Он сел, почесал затылок, надел выцветшую рубашку и пошёл к колодцу.

На улице было тихо. Редкие дома Сырников стояли вдоль одной-единственной улицы, которая упиралась в поле. Там росли подсолнухи — высокие, тёмные, смотрящие вслед солнцу. Дем'янко шёл мимо них и думал, что если бы у него был нож, он бы срезал один — шляпка подсолнуха, с мокрыми семечками, в детстве казалась ему настоящим сокровищем.

В колодце вода была холодной, даже в жару. Дем'янко бросил ведро вниз, услышал, как оно ударилось о зеркало воды, и потянул вверх. На миг он увидел своё отражение — взлохмаченный вихор, острый нос, глаза, которые уже начали темнеть с возрастом, но всё ещё смотрели по-мальчишески. Он не думал о том, что он — почти взрослый. Он думал о том, что Клавдий, его друг, сегодня обещал показать новое место на озере.

Клавдий жил через два дома. Клавдий был старше на два года, и это делало его авторитетом. Он уже брился — по крайней мере, утверждал, что бреется каждое утро, хотя щетина у него была редкой и почти незаметной. Клавдий умел разводить костёр в дождь, знал, как определить, где водится сом, и никогда не паниковал, когда леска запутывалась. Он был спокойным, как резиновый сапог, который он надевал на рыбалку.

Сапог этот был его приметой. Левый протекал. Клавдий знал об этом, но не менял его — говорил, что через дырку можно выпустить воду, если зачерпнёшь лишнего. Дем'янко это казалось смешным, но он не спорил. Клавдий был другом, а спорить с другом из-за сапога было глупо.

Они встретились у калитки.

— Ну что, идём? — спросил Клавдий, глядя на небо.

Небо было чистым. Белёсым от жары, с редкими облаками, которые таяли, даже не успев сформироваться. Дем'янко кивнул, поправил на плече котомку — в ней лежали хлеб, кусок сала, спички и соль.

— Я слышал, там на нижнем плесе щука стоит, — сказал Клавдий, зашагивая в сапоги. — Утром я с дедом разговаривал, он сказал — там тишина, рыба непуганая.

— А кто её пугает? — спросил Дем'янко.

— Да кто-то с городскими приезжал неделю назад. Сетью глушили. Дед говорит — теперь щука ушла. Но если на лодке зайти, она вернётся. Рыба тупая, — усмехнулся Клавдий.

Они пошли по тропинке, которая огибала овраг, и вышли к реке. Река называлась Прут — широкая, медленная, с илистым дном и старой запрудой, которую давно никто не чинил. Вода в ней пахла гнилью и тиной, но для Дем'янко это был родной запах. Он привык к нему, как к запаху утреннего тумана.

Они расположились на старом мостках — доски скрипели, и у края выросла белая корка соли от высохшей воды. Дем'янко отмотал леску, насадил червя и закинул удочку. Поплавок лёг на воду, слегка подёргиваясь на медленном течении.

— Ну и где щука? — спросил Дем'янко.

— Жди, — ответил Клавдий, не глядя на него. — Щука не любит суеты.

Они сидели молча. Дем'янко смотрел на воду и думал о том, что, возможно, через год он уедет в город. Мать говорила, что в Сырниках ничего не будет, что надо учиться, что он должен стать человеком. Он не знал, что значит «стать человеком». Но знал, что город — это всегда чужие люди и чужая жизнь. А здесь, на реке, всё понятно. Если клюёт — ты счастлив. Если нет — ты всё равно на реке.

Вдруг звук.

Дем'янко поднял голову.

Сначала он не понял, что это. Гул — низкий, тяжёлый, идущий откуда-то сверху, но не с неба, а скорее из земли, будто сама земля начала вибрировать. Птицы, которые сидели на кустах, резко сорвались и улетели. Вода пошла рябью, хотя ветра не было.

— Слышишь? — спросил Клавдий, и голос его был странным — тонким, напряжённым.

— Слышу, — ответил Дем'янко.

Они оба подняли глаза. Солнце светило ярко, почти ослепительно, и Дем'янко пришлось прикрыться ладонью. Над лесом, где обычно летали ястребы и вороны, появилась тень.

Тень была неестественной. Она двигалась не как птица, не как облако. Она двигалась жёстко, натужно, с железным звуком, который нарастал с каждой секундой. И через мгновение Дем'янко увидел их.

Вертолёты.

Два.

Они шли низко — так низко, что можно было разглядеть их формы, круглые колёса, лопасти, которые вращались с бешеной скоростью, разрывая воздух на куски. Они не были похожи ни на что, что Дем'янко видел раньше. В его голове они не укладывались в мир, где всё было естественным: вода, дерево, глина, люди.

Первый вертолёт пролетел прямо над мостками, и от ветра Дем'янко сдуло почти с ног. Он ухватился за столб, и вдруг увидел — в кабине кто-то сидел. Силуэт человека с затемнёнными стеклами, его лицо было размытым, но Дем'янко показалось, что тот смотрит прямо на него.

— Бежим! — крикнул Клавдий.

И они побежали.

Дем'янко не знал, зачем бежать. Он просто повиновался инстинкту — ноги сами несли его в сторону кустов, под защиту оврага, туда, где можно спрятаться. Он упал в мокрую траву, прижался к земле и смотрел, как вертолёты разворачиваются над полем и уходят в сторону Киева.

Тишина вернулась не сразу. Сначала был гул — он затихал постепенно, как затихает барабан после того, как перестаёшь бить. Потом всё стихло. Вода перестала рябить. Птицы не спешили возвращаться, и только где-то вдалеке залаяла собака.

— Это что было? — спросил Дем'янко, откашливаясь от пыли.

Клавдий лежал рядом, смотрел в небо глазами, полными страха и какого-то странного восторга.

— Не знаю, — сказал он. — Но это, кажется, с войны.

— С какой войны?

— С той, о которой отец говорил. Он говорил, что начнётся. Что вертолёты прилетят. Я думал, он шутит.

Дем'янко медленно поднялся. Его сердце билось где-то в горле. Он посмотрел на реку, на свои удочки — они лежали на мостках, забытые, и поплавки всё ещё спокойно покачивались на воде.

— А что нам делать? — спросил он.

Клавдий пожал плечами, и в этом движении было что-то, чего Дем'янко раньше не видел — взрослая усталость, осознание того, что привычный мир рухнул.

— Не знаю, — ответил Клавдий. — Наверное, ждать.

Они просидели в овраге ещё час. Вертолёты не вернулись. Только в небе остался длинный белый след — инверсионный, тающий, как будто его и не было.

Когда Дем'янко вернулся домой, мать уже стояла на крыльце. Она не спрашивала, где он был. Она смотрела туда же, куда и он — туда, где исчезли вертолёты. И в глазах у неё было то же выражение, что и у Клавдия.

— Мама, что это? — спросил Дем'янко.

Она взяла его за руку. Рука у неё была тёплой и шершавой, и пальцы дрожали.

— Я не знаю, сынок. Но это теперь наша жизнь, — сказала она.

И Дем'янко понял, что лето кончилось. Ещё до того, как оно началось.

Глава 2. Борисовка

Сборы были быстрыми, как сборы перед пожаром.

Мать Дем'янко, Галина, собирала вещи не в чемоданы, а в мешки — старые, холщовые, перевязанные бечёвкой. В один мешок — одежда, в другой — сало, хлеб, банка солёных огурцов. Дем'янко смотрел, как она мечется по дому, и чувствовал, что внутри неё сидит не страх, а какая-то странная решительность, которая бывает у людей, когда они уже приняли решение и не собираются его менять.

— Мы не вернёмся, — сказала она, не глядя на сына.

— Почему?

— Потому что те, кто прилетел на вертолётах, не прилетают просто так. Они прилетают, чтобы остаться. А мы уедем.

Дем'янко не понимал, что значит «остаться», но возражать не стал. Он просто взял свой рюкзак, в который положил удочку. Мать посмотрела на удочку, ничего не сказала, только вздохнула.

Клавдий пришёл попрощаться. Он стоял у калитки, в своих резиновых сапогах, которые уже не протекали — он залил дырку смолой. И в этом было что-то окончательное.

— Ты вернёшься? — спросил Клавдий.

— Не знаю, — честно ответил Дем'янко.

— Если вернёшься, я покажу тебе новое место. Там не щука, там сом. Я узнал.

Дем'янко кивнул. Они не обнялись, не пожали руки — в деревне так не делали. Просто посмотрели друг на друга, и Клавдий ушёл, не обернувшись.

Машина была старой, с облезлой краской — «Запорожец», который отец купил ещё до того, как уехал. Двигатель тарахтел, как чайник на плите, и, когда Галина крутила ключ зажигания, из-под капота вырывался сизый дым. Дем'янко сел на заднее сиденье, прижал рюкзак к груди. Рядом с ним сидела бабушка — тётя Вера, сестра матери, маленькая, сгорбленная, в чёрном платке.

— А где дядя Эдди? — спросил Дем'янко.

— В Киеве. Ждёт, — ответила Галина, выкручивая руль. — И Анатолий тоже. Они братья, у них большой дом. Там не будет вертолётов.

Дорога была разбитой. Колдобины, ямы, глина, которая после дождя превратилась в месиво. Машина подпрыгивала на каждой выбоине, и бабушка тихо охала, но не жаловалась. Галина молчала, только сжимала руль так, что костяшки пальцев белели.

Они ехали уже два часа, когда из-под капота пошёл странный звук — не тарахтение, а свист, резкий, как у чайника, который забыли снять с огня.

— Спустило, — сказала Галина и остановилась на обочине.

Машина встала. Тишина. Дем'янко вышел, посмотрел на колесо — оно село почти до земли, резина сплющилась, как старая подушка.

— Запаски нет, — сказала Галина, вытирая руки о фартук. — Оставили в Сырниках.

— И что теперь? — спросил Дем'янко.

— Будем ловить попутку, — ответила мать, и в её голосе не было паники. Было только решение.

Они стояли у дороги сорок минут. Машины проезжали редко — одна «Волга», две грузовые, и ни одна не остановилась. Галина махала рукой, но водители отворачивались. Дем'янко подумал, что, возможно, они тоже видели вертолёты.

— Давай бросим её, — сказала бабушка. — Машина не нужна. Люди нужны.

И в этот момент на дороге показался автомобиль.

Это был «Москвич» — старый, но чистый, без ржавчины. Он ехал небыстро, и Галина вышла на середину дороги, подняла руку. Машина остановилась.

За рулём сидел мужчина. Лет сорока, с короткой стрижкой, в кожаном пиджаке, который выглядел дорогим. Он опустил стекло и посмотрел на Галину, потом на Дем'янко, потом на бабушку.

— Куда едете? — спросил он голосом, в котором чувствовалась привычка командовать.

— В Киев, — сказала Галина. — У нас колесо спустило, запаски нет.

Мужчина подумал секунду, потом открыл дверцу.

— Садитесь. Я Иоанн Антонов. Киев мне по пути.

Они сели. Иоанн Антонов помог бабушке, подал руку, и она оперлась на неё, как на трость. Дем'янко сел на заднее сиденье рядом с бабушкой, и автомобиль тронулся.

Внутри было тепло и пахло бензином. Иоанн Антонов ехал уверенно, одной рукой держа руль, другой — зажигалку. Он курил, не спрашивая разрешения, и дым вылетал в приоткрытое окно.

— Вы проездом? — спросила Галина.

— Я в Брест, — ответил Иоанн. — Но в Киеве у меня дела. Оставлю вас там, где скажете, и поеду дальше.

— Спасибо, — сказала Галина. — Мы заплатим за дорогу.

Иоанн усмехнулся. Он достал из кармана бумажник и вытащил несколько купюр — старых, потёртых.

— Не надо платить. Вот, возьмите. На первое время. Война началась, и в Киеве будет нелегко.

— Нет, — сказала Галина. — У нас есть деньги.

— Я настаиваю, — сказал Иоанн, не оборачиваясь. — Возьмите. Это не благотворительность. Это для того, чтобы вы не думали, что я вам что-то должен.

Галина посмотрела на купюры, потом на бабушку. Бабушка кивнула. Галина взяла деньги и убрала в карман.

— Спасибо, — сказала она тихо.

Иоанн кивнул и затянулся. Они ехали молча, и в салоне было слышно только шуршание шин и потрескивание сигареты.

Через двадцать минут Иоанн свернул налево. Дорога становилась хуже — ухабы, корни деревьев. В окно было видно, что они въезжают в лес.

— А куда мы? — спросил Дем'янко.

— В Борисовку, — сказал Иоанн. — Там дорога короче. И лисички. Я увидел, что лес хороший. Может, остановимся, наберём? У вас есть корзинки?

Галина замешкалась.

— Мы едем в Киев, — сказала она. — Нам некогда.

— Да что вы, — улыбнулся Иоанн. — Пятнадцать минут. У вас есть корзинки? У меня есть в багажнике.

Дем'янко посмотрел на мать. В её глазах была усталость — глубокая, как овраг. Она вздохнула и сказала:

— Хорошо. Пятнадцать минут.

Они вышли. Лес был прохладным, даже в полдень. Сосны, мох, кислый запах опавшей хвои. Иоанн открыл багажник и достал три корзинки — ивовые, лёгкие.

— Лисички не любят шума, — сказал он. — Идите тихо. Не кричите.

Они разошлись в разные стороны. Галина пошла влево, бабушка — вправо, Иоанн ушёл вглубь, куда-то за кусты.

Дем'янко не пошёл никуда. Он стоял на опушке и чувствовал, как внутри него растёт странное желание — не искать грибы, а идти туда, где слышится вода. Где-то вдалеке, за соснами, журчал ручей.

Он пошёл.

Шёл он недолго. Ручей был узким, не шире метра, но вода в нём была чистой — прозрачной, с тёмным дном, где лежали камни и коряги. Дем'янко достал удочку — самодельную, свою — и закинул. Поплавок лёг на воду.

И — клюнуло.

Не мелкая рыба, не плотва. Клюнуло так, что удилище согнулось. Дем'янко рванул, и из воды вылетела щука. Огромная. Метра в длину. Пасть открыта, глаза холодные, чешуя блестит на солнце, как серебро.

Он схватил её двумя руками, и она билась, хлестала хвостом по земле. Дем'янко не знал, что делать — он никогда не ловил таких. Он смотрел на щуку и думал, что она, наверное, старше его.

— Ты моя, — сказал он вслух.

Щука не ответила. Она смотрела на него мёртвым рыбьим глазом.

Дем'янко шёл назад, неся щуку на руках, как младенца. Она была тяжёлой, и вода с неё стекала на штаны.

Он вышел на опушку.

Никого.

Корзинки стояли на земле. Пустые. Автомобиль — «Москвич» — исчез. Следов колёс не было, только глубокая тишина леса, где не пели птицы.

— Мама! — крикнул Дем'янко. — Баба Вера!

Никто не ответил. Только ветер шевелил сосны, и где-то вдалеке закаркала ворона.

— Мама!

Он побежал. К лесу, к дороге, туда, где стояла их машина — но он не помнил, в какой стороне она была. Он бежал, пока не запыхался, и остановился. В руках он всё ещё держал щуку. Она стала холодной.

Дем'янко понял: он один. И вокруг только лес, тишина и чужое небо.

Глава 3. Щука, велосипед и партизаны

Когда тишина леса стала невыносимой, Дем'янко услышал звук. Это был не ветер, не птицы и не шаги. Кто-то ломал ветки в кустах, и ломал громко, не таясь.

— Эй, — раздался голос. Пьяный, сиплый, с придыханием. — Эй, мальчик. Ты кто?

Дем'янко обернулся. Из кустов вылез человек. Он был старым — или просто казался старым. Лицо в морщинах, борода свалялась, одежда — тряпки, которые когда-то были курткой. Он держался за велосипед. Старый, с облупившейся краской, но на ходу — колёса целые, цепь на месте.

— Это мой лес, — сказал бомж, покачиваясь. — Тут не ходи. И щука моя. Ты украл мою щуку.

— Я поймал, — ответил Дем'янко.

— Это моя щука. Я её ждал три дня. Ты пришёл и украл.

Бомж шагнул вперёд. Дем'янко отступил. Щука была тяжёлой, он не мог её бросить, но и драться не мог — он маленький, а бомж большой, от него пахло перегаром и потом.

Дем'янко глянул на велосипед. Тот стоял без замка, просто прислонённый к кусту. Мгновение — и он бросил щуку прямо в лицо бомжу. Щука ударила мокрым, тяжёлым телом, бомж пошатнулся, взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие.

Этого хватило.

Дем'янко рванул к велосипеду, вскочил на седло, нажал на педали. Велосипед был тяжёлым, но катился хорошо, и когда он выехал на дорогу, сзади донеслось:

— Вернись! Вернись, сукин сын! Это мой велосипед!

Дем'янко не обернулся.

Дорога была пустой. Асфальт старый, с трещинами, по краям трава, уже начавшая желтеть. Дем'янко ехал и не знал, куда едет. Просто держал направление на запад — где-то там был Киев.

В кармане лежали наушники. Старые, проводные. Он достал их, воткнул в плеер — маленький, чёрный, который он носил всегда. Включил Скрябина. Голос Кузьмы заполнил уши, и мир стал другим. Дем'янко ехал под эту музыку, и ему казалось, что асфальт движется под ним, а не он по асфальту. Ветер, закат, дорога — всё сливалось в одно полотно.

Он ехал уже полтора часа, когда впереди показался блокпост. Поперёк дороги — покрышки, бетонные блоки. За ними трое в камуфляже, с автоматами.

Дем'янко нажал на тормоза. Велосипед остановился.

— Стоять! — крикнул один. — Руки вверх!

Он поднял руки. Наушники не снял — в ушах продолжал звучать Скрябин.

— Паспорт! — крикнул второй. — Лицом вниз, на землю!

Дем'янко слез с велосипеда, снял наушники, положил на седло. Медленно опустился на колени, лёг лицом в асфальт. Асфальт был тёплым, шершавым, пах смолой.

— Я свій, — сказал он. — Я з Сырників. Їду до Києва, до дядька. Батьки загубилися. У мене щука є.

Он говорил по-украински спокойно, без страха. Просто устало, по-детски.

— Щука? — переспросил первый.

— Щука, — повторил Дем'янко. — Ось.

Он чуть приподнялся и показал на багажник велосипеда. Там, привязанная бечёвкой, лежала щука.

Партизаны переглянулись. Один подошёл ближе, посмотрел на щуку, потом на Дем'янко.

— Скільки тобі років?

— Чотирнадцять.

— І ти сам? Їдеш до Києва?

Дем'янко кивнул.

— Мама сказала, що ми їдемо. Але вони зникли. Я сам.

Партизан посмотрел на своих. Те пожали плечами.

— Вставай, — сказал он.

Дем'янко встал. Колени в пыли, на лбу капля пота.

— Ми тебе підкинемо, — сказал партизан. — До Києва. Але в нас місця немає. Тільки в багажнику.

— Я згоден, — ответил Дем'янко.

Его посадили в багажник — старый, железный, с одним замком. Внутри пахло бензином и маслом. Дем'янко лёг на спину, крышку закрыли. Стало темно.

Он слышал, как завёлся двигатель, как машина тронулась. Голоса партизанов говорили о планах, о войне, о том, что надо держаться. Но он не слушал. Лежал и смотрел в темноту, и через щель в крышке пробивался тонкий луч света.

Так он ехал час или два.

Когда машина остановилась, крышку открыли. Свет ударил в глаза, он зажмурился.

— Виходь, — сказал один. — Це Київ.

Дем'янко вылез. Вокруг — старые дома с облупленной штукатуркой, тёмные окна. Бетон, асфальт, мусор.

— Вулиця Імені Опозиціонера-Кутузова, — сказал партизан. — Тут безпечно. Йди туди, де люди.

Ему кинули велосипед, он поймал.

— Дякую, — сказал Дем'янко.

Партизаны не ответили. Машина развернулась и уехала. Он стоял на тротуаре с велосипедом, со щукой, с наушниками — и смотрел на Киев.

Киев был другим. Не таким, как в книжках, и не таким, как рассказывала мать.

Света было много, но свет этот был жёлтым, тревожным. Фонари горели тускло, тени от деревьев падали на асфальт длинными кривыми полосами. Люди шли быстро, не глядя друг на друга, и в их глазах была та же усталость, что и у матери.

Дем'янко шёл по улице, вёл велосипед за руль, нёс щуку на плече — она висела, как мешок, пахла рекой и тиной.

Он не знал, куда идти. Знал только, что дядька Анатолия Помахойцота нужно найти. Но адреса у него не было, только имя.

— Извините, — спросил он старушку на остановке. — Вы не знаете, где живёт Анатолий Помахойцот?

Старушка посмотрела на него, на щуку, на велосипед и сказала:

— Не знаю, мальчик.

Он спросил ещё пятерых. Никто не знал.

Тогда он увидел вход в метро. Тёмный, с холодным светом внутри. Люди заходили и выходили, лица серые.

Он спустился. Эскалатор нёс его вниз, и Дем'янко чувствовал, как земля уходит из-под ног. В вагоне было тесно, он прижался к дверям, держа щуку перед собой, чтобы не помяли. Люди смотрели, но никто не спрашивал, кто он и что здесь делает.

Он не знал, на какую станцию ему надо. Но он знал, что должен ехать. Движение — единственное, что осталось.

Метро грохотало, и в темноте тоннеля Дем'янко думал о матери, о Клавдии, о лесе и о щуке, которая лежала у его ног, как старый друг.

Поезд остановился. Он вышел. Не зная зачем, не зная куда.

И пошёл по городу, держа в руках то, что осталось: велосипед, щуку и память о том, что он был не один.

Но это только начало.

Глава 4. Арсенальная

Дем'янко вышел из метро на станции «Арсенальная». Эскалатор вынес его на поверхность, и Киев ударил ему в лицо — ветер, пыль, гул машин и голоса людей, которые звучали со всех сторон сразу.

Он остановился, зажмурился на секунду, потом открыл глаза. Щука всё ещё висела на плече, велосипед он катил перед собой, и в этом городе, огромном и чужом, он чувствовал себя маленьким, как муравей.

Он не знал, куда идти. Просто шёл — прямо, по тротуару, мимо киосков и магазинов, мимо людей, которые смотрели сквозь него. Метро, подумал он, метро — это как нора, которая ведёт никуда. А потом он поднял голову и увидел их.

Двое мужчин шли навстречу. Один — высокий, худой, с седыми висками, в старом пальто. Второй — чуть ниже, плотнее, с круглым лицом и какими-то странными, нараспашку распахнутыми глазами. Они шли и о чём-то спорили. Размахивали руками, перебивали друг друга, и слышно было:

— Я тебе говорю, не успеем!

— А я говорю — успеем! У нас два дня!

— Два дня — это не время!

— Это время!

Дем'янко не верил своим глазам. Он рванул с места, побежал, толкнул какую-то женщину, даже не извинился, и закричал:

— Дядько Анатолій! Дядько Анатолій!

Мужчины обернулись. Тот, что с круглым лицом, посмотрел на Дем'янко, потом на щуку, потом на велосипед, и лицо его изменилось — сначала удивление, потом неверие, потом радость.

— Дем'янко? — сказал он. — Дем'янко, ти?

— Я! — крикнул Дем'янко и подбежал.

Он чуть не сбил Анатолия Помахойцота с ног. Тот обнял его, прижал к себе, и Дем'янко почувствовал, как пахнет от дядьки — табаком и хлебом.

— Де мама? Де Галина? — спросил Анатолий, отстранившись.

Дем'янко опустил глаза.

— Вони зникли. У лісі, під Борисовкою. Я один.

Анатолий посмотрел на второго — на Эдди Оддю. Эдди стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на Дем'янко с выражением, которое невозможно было прочитать.

— Один? — переспросил Эдди. — Як один? Де твоя мама?

— Я не знаю, — сказал Дем'янко. — Вони сіли в машину до якогось Іоанна. А я пішов за грибами. А вони поїхали.

Эдди и Анатолий переглянулись. Анатолий вздохнул, провёл рукой по лицу.

— Ну, хорошо. Пойдём, — сказал Анатолий. — Сначала к нам. Эдди, забери его.

— Да, да, — быстро закивал Эдди. — Я заберу. У меня дома есть место. Поехали, Дем'янко. Ты устал, да? Конечно устал. Кто бы не устал с такой щукой. Это ты её поймал? Какая большая. Я такую никогда не ловил. У меня вообще нету удачи с рыбой. Вот Анатолий ловит, а я — нет. Это несправедливо, да?

Эдди говорил быстро, без остановки, и слова летели из него, как из рожка с конфетами.

— Щука красивая, — сказал Дем'янко.

— Красивая, — согласился Эдди. — Очень красивая. Мы её зажарим. Или засолим. Или завялим. Всё что хочешь. Пойдём.

Он взял Дем'янко за плечо и повёл к остановке. Анатолий остался стоять — он махнул рукой и крикнул:

— Приходите вечером!

— Придём! — крикнул Эдди, не оборачиваясь.

Они сели в троллейбус. Дем'янко устроился у окна, поставил велосипед у ног, щуку положил на колени. Эдди сел рядом и продолжал говорить:

— Ты знаешь, у меня в районе есть одна тётя, она продаёт рыбу. Но её рыба — это не рыба. Это так, шуточки. А ты поймал настоящую. Это редкость. Я тебе скажу, в Киеве сейчас рыба дорогая. Потому что война, и всё такое. Но ты — молодец. Ты не просто молодец, ты герой.

Дем'янко смотрел в окно. Киев проплывал мимо — дома, деревья, остановки, люди. Они были разными: старые и молодые, с сумками и без, с собаками и с детьми. Но все они шли куда-то, и Дем'янко не мог понять, куда. Куда они все идут? Война — это когда все должны идти в одну сторону, а они шли в разные.

— …я вчера был у соседа, — продолжал Эдди. — У него сгорела проводка. Представляешь? Прямо в стенке. Он вызвал мастера, а мастер сказал, что это не проводка, а карма. Это он так сказал — карма. Я говорю: какая карма? Карма — это когда ты что-то сделал, и тебе вернулось. А тут просто проводка. Ну, в общем, я ему посоветовал переселиться, но он не хочет. Говорит: у меня тут огород. Какой огород, я говорю, у тебя там балкон с одним горшком? Ну, в общем, он дурак.

— Угу, — ответил Дем'янко.

— А ты как? — не унимался Эдди. — Нравится тебе Киев? Красивый город, да? Я тебе скажу, у нас тут есть один ресторан, там подают борщ с пампушками. Но я в него не хожу. Дорого. И там скидки только для пенсионеров. А я ещё не пенсионер. Хотя уже скоро. Ты знаешь, что пенсия в Украине сейчас — это как шутка? Я тебе скажу, это не пенсия, это смех.

— Да, — сказал Дем'янко.

Эдди замолчал на секунду — ровно на одну, чтобы сделать вдох.

— А кстати, — сказал он, — я хочу тебя познакомить с моим сыном. Его зовут Й'ыжик. Он тебе понравится. Он такой же, как ты — любит природу, в смысле, любит сидеть на улице. Не любит школу. Кто любит школу? Никто. Вот и он не любит.

— Й'ыжик? — переспросил Дем'янко. — Это что за имя?

— Обычное имя, — ответил Эдди, пожимая плечами. — Просто назвали так. Оно польское. Мы когда были в Турции, в Мармарисе, там было очень красиво. Море, солнце. И там родился Й'ыжик. Мы решили дать ему что-то необычное, чтобы он запомнил, откуда он. Ну, и имя такое. На польском это что-то вроде «Ёжик». Типа ёжик. Но мы не думали о ёжике. Мы думали о море. И вот он — Й'ыжик. Странное, конечно, но привыкли.

Дем'янко не знал, что сказать. Он представил себе ежа — колючего, маленького, с иголками. Й'ыжик — это как ёжик? Он посмотрел на Эдди, который продолжал улыбаться и болтать, и подумал: «У него, наверное, всё хорошо в голове. Просто он говорит, потому что боится тишины».

Троллейбус остановился.

— Наша, — сказал Эдди. — Выходим.

Они вышли. Дем'янко взял велосипед, щуку, и пошёл за Эдди по улице, которая вела к старому панельному дому. Эдди не замолкал ни на секунду.

— Вот здесь мы живём. Квартира 48. Не самая большая, но уютная. У нас есть телевизор. Правда, он показывает только две программы. Но это нормально. Главное — чтобы был чай. Чай у нас есть. И сахар. И печенье. И щука твоя, щука — это вообще праздник.

Дем'янко шёл за ним, слушал, смотрел на небо, которое становилось серым, и думал о том, что он теперь здесь. В Киеве. Без матери, без бабушки, без Клавдия. С Эдди, который говорит без остановки, и с Й'ыжиком, который, наверное, сидит на балконе и смотрит на улицу.

Дверь открылась. Эдди шагнул внутрь и крикнул:

— Й'ыжик! У нас гость!

Из комнаты никто не вышел. Но из-за двери донёсся голос — молодой, чуть хрипловатый:

— Хто там?

— Там Дем'янко! — крикнул Эдди. — Твой новый друг! Иди знакомиться!

— Зараз, — ответил голос. — Дайте трохи.

Эдди повернулся к Дем'янко и подмигнул:

— Он стеснительный. Но ты не бойся. Он хороший.

Дем'янко стоял в коридоре, держа щуку на плече, и ждал. И ему казалось, что он ждал не просто сына Эдди, а что-то большее — что-то, что определит, как он будет жить дальше.

Из дверей вышел парень. Лет шестнадцати, с тёмными волосами, с лёгкой щетиной, в старой клетчатой рубашке. И у него были такие же глаза, как у Эдди — круглые, нараспашку, немного безумные.

— Привіт, — сказал Й'ыжик. — А це ти з щукою?

— Це я, — ответил Дем'янко.

И они посмотрели друг на друга.

Время замерло. Где-то за окном гудел троллейбус, Эдди всё ещё что-то говорил, и в этом шуме было только двое — и тишина, которая начиналась между ними.

Глава 5. Сырники, топор и Исландия

Эдди влетел в кухню так, будто за ним гнались.

— Сырники! — крикнул он, хлопая дверцами шкафов. — У нас есть сырники? Василиса! Где сырники?

Василиса сидела на табуретке у окна. Это была женщина лет сорока, с тёмными волосами, забранными в тугой пучок, и с лицом, которое выглядело так, будто оно видело всё и ничего не боялось. Она пила чай, глядя в окно, и не обернулась.

— Василиса! — повторил Эдди. — Я тебя спрашиваю: где сырники?

— Откуда я знаю, где сырники? — ответила она, не поворачивая головы. — Ты ходил в магазин вчера? Нет. Ты ходил в магазин позавчера? Нет. Ты вообще когда-нибудь ходил в магазин?

— Я ходил! Я вчера ходил за хлебом!

— За хлебом — это не за сырниками, Эдди. Сырники — это творог, яйца, мука. Ты принёс творог? Нет. Ты принёс яйца? Нет. У тебя в голове — ветер, а не продукты.

Эдди остановился, глядя на пустую полку. Потом он повернулся к Василисе и сказал:

— Слушай, у нас гость. Мальчик из деревни. Он голодный. Ты не могла бы как-то… ну, проявить гостеприимство?

Василиса медленно повернула голову и посмотрела на Эдди так, будто он сказал что-то очень смешное.

— Гостеприимство? — переспросила она. — Эдди, я тебе сейчас скажу что-то важное. Запомни. Каждая уважающая себя женщина должна ездить в Турцию каждый день. В Мармарис. И рожать Й'ыжиков. Это не я придумала, это жизнь. А ты хочешь, чтобы я делала сырники? Сырники, Эдди, не входят в план уважающей себя женщины.

— Какой план? — спросил Эдди.

— План жизни. Ты что, не слышал? Мармарис, Й'ыжики, солнце, море. А сырники — это мелочь. Это не про нас.

— Да в какой Турции, Василиса! Мы в Киеве! Война, блядь!

— А война — это аргумент? — спросила Василиса. — Война не отменяет Мармарис. Война — это временное. Мармарис — вечное.

Эдди посмотрел на Дем'янко, который стоял в дверях, держа щуку и явно не понимая, что происходит. Эдди улыбнулся — нервно, с отчаянием — и сказал:

— Ладно. Я сам сделаю сырники. Ты только смотри, как надо.

Он открыл холодильник, достал творог, яйца, муку. Начал смешивать. Всё это выглядело так, будто он делает это впервые — мука летела во все стороны, творог падал на пол, яйцо разбилось о край миски.

— Всё под контролем! — крикнул Эдди, размешивая ложкой.

В этот момент зазвонил телефон. Эдди вытер руки о штаны, поднял трубку.

— Алло! — сказал он. — Да, я слушаю.

В трубке заговорили. Голос был низким, с акцентом, и слова звучали так, будто их переводили через словарь.

— Эдди! Это Шехт! Шехт Сырникссон из Исландии!

— Шехт! — обрадовался Эдди. — Как дела? Как там Исландия?

— Исландия — это холод и тьма, Эдди. Но мы держимся. Я звоню, потому что хочу спросить: ты помнишь, о чём мы говорили в прошлом году? О проект? О сырниках?

— Да, да, конечно помню! — крикнул Эдди, и в это время на плите пошёл дым. — Сырники — это будущее!

— Я тоже так думаю, — сказал Шехт. — Мне нужны твои рецепты. Я хочу запустить производство в Рейкьявике. Ты мне пришлёшь?

— Пришлю! Обязательно! Сейчас я как раз делаю сырники!

На плите началось что-то страшное. Сырники горели — чёрные, дымящиеся, они превращались в уголь на глазах. Эдди попытался их перевернуть, но они развалились.

— Шехт, слушай, я тебе перезвоню! — крикнул Эдди в трубку. — У меня тут сырники горят!

— В Исландии тоже горят, — сказал Шехт. — Это нормально.

Эдди бросил трубку. Он посмотрел на сковороду, потом на Дем'янко, потом на Василису.

— Всё в порядке, — сказал он. — Это просто опыт. Сейчас я пойду в магазин за хлебом, и всё будет хорошо.

Он снял фартук, накинул куртку и вылетел из квартиры так же быстро, как влетел.

— Хлеб, — повторил он на прощание. — За хлебом!

Дверь закрылась. В кухне остались Дем'янко, Василиса, сгоревшая сковорода и телефон, из которого всё ещё доносился голос Шехта Сырникссона — он говорил о рецептах и о том, что Исландия ждёт.

Василиса посмотрела на Дем'янко. В её взгляде было что-то странное — не злость, а скорее усталое понимание того, что жизнь не удалась, но она всё равно продолжается.

— Не обращай внимания, — сказала она. — Он всегда такой. Мы нормальные, просто он… ну, ты понял. У нас всё есть. У нас даже есть чай. И сахар. Правда, печенье закончилось.

— Спасибо, — сказал Дем'янко. — Я не голоден.

— А щука? — спросила Василиса, кивая на щуку, которая лежала на стуле. — Её надо разделать. Иначе протухнет.

— Я могу сам, — сказал Дем'янко.

— Нет, я сама, — сказала Василиса. — Я умею.

Она взяла со стола нож. Не кухонный, а какой-то старый, с широким лезвием — топор, которым рубят дрова. Дем'янко похолодел.

Василиса подошла к щуке. Та лежала неподвижно, но Василиса смотрела на неё с таким выражением лица, что Дем'янко на мгновение показалось — она видит не рыбу, а кого-то другого.

— Сейчас мы тебя разделаем, — сказала она щуке.

И занесла топор.

Глаза у неё стали пустыми, белыми, без зрачков. Дем'янко смотрел на неё и чувствовал, как по спине бегут мурашки. Он не знал, откуда у неё такой взгляд, но ему казалось, что если Чикатило мог бы встать из гроба, он бы упал обратно, увидев это.

— Подожди! — крикнул Дем'янко. — Я сам!

Но Василиса уже опустила топор. С громким хрустом. Щука распалась на две части, и кровь — тёмная, густая — брызнула на пол.

— Готово, — сказала Василиса, вытирая лоб. — Вкусно будет. Ты любишь заливную рыбу?

Дем'янко не ответил. Он стоял, глядя на разрубленную щуку, и в голове у него была пустота.

— Я пойду, — сказал он. — В комнату, к Й'ыжику.

— Иди, — сказала Василиса. — Он там играет.

Дем'янко вышел из кухни, перешагивая через лужи крови и воды.

Он постучал в дверь. Из-за двери доносился ор:

— АК-47! GO GO GO! УБЕЙ ЕГО, СУКА! Я ТЕБЯ ПРИКРОЮ!

Дем'янко открыл дверь.

Й'ыжик сидел за компьютером — старый монитор, клавиатура с потёртыми буквами. Он был в наушниках, и его лицо было красным от крика.

— Й'ыжик? — позвал Дем'янко.

Й'ыжик не отреагировал. Он продолжал кричать в микрофон:

— ВТОРОЙ! ВТОРОЙ! ТАМ ОН! ОН ЗА УГЛОМ!

— Й'ыжик! — повторил Дем'янко громче.

Й'ыжик обернулся. Посмотрел на Дем'янко, потом на экран.

— Ты? — спросил он. — Я занят. Иди потом.

— Я хотел познакомиться.

— Познакомились. Иди. У меня там раунд.

Й'ыжик вернулся к экрану и снова закричал в микрофон. Дем'янко понял, что разговора не будет.

Он вышел в коридор, взял велосипед и вышел на улицу.

Киев вечером был другим. Не таким, как днём. Света стало меньше, и город начал менять цвет — из серого в жёлтый, из жёлтого в оранжевый.

Дем'янко шёл по улице, вёл велосипед за руль и думал.

«На хрен я иду?»

Он остановился. Посмотрел на дома, на деревья, на машины, которые проезжали мимо. И понял, что у него нет цели. Есть только велосипед и пустой карман.

Он сел на велосипед и поехал. Медленно, по пустынным улицам. Город был красивым — старые дома, широкие проспекты, деревья, которые шумели на ветру. Но красота не радовала. Красота была чужой.

«В деревне всё было бесплатно, — думал он. — Вода — из колодца, рыба — из реки, хлеб — мать пекла. А здесь? Здесь, чтобы зайти в магазин, нужно иметь деньги».

Он представил, как заходит в магазин, как подходит к витрине, как смотрит на лимонад и на манат.

«Надо зарабатывать. А как?»

Варианты в голове перебирались один за другим:

— Мыть машины? Но кто будет платить мальчику?

— Продавать газеты? Но газет нет, война.

— Ловить рыбу и продавать? Но рек в городе нет.

— Играть на улице на гитаре? Но гитары нет.

Он перебирал варианты, но ни один не казался реальным. Он был в чужом городе, без денег, без семьи, и всё, что у него было — это велосипед, щука и ощущение, что он где-то потерялся.

«Может, пойти к Анатолию? — подумал он. — Может, у него есть работа? Или он знает кого-то, кто даст работу?»

Дем'янко остановился на перекрёстке и посмотрел на светофор. Красный свет горел, но машин почти не было. Город затихал, и в этой тишине было слышно только, как где-то далеко играет музыка.

Он повернул руль, нажал на педали и поехал в сторону центра.

«Куда-то же надо ехать, — подумал он. — Езда — это тоже жизнь».

И он ехал, а город проплывал мимо, и в этом движении было что-то, что держало его на плаву.

Глава 6. Skoda Fabia и фараон

Дем'янко ехал по вечернему Киеву, крутил педали, слушал, как свистит ветер в ушах. Город был тёплым, золотым, и он думал о том, как хорошо было бы просто ехать и ни о чём не думать — о войне, о матери, о деньгах, о том, что он один.

Он уже почти забыл про больницу, про сгоревшие сырники, про топор, которым Василиса разрубила щуку. Он почти забыл, кто он и откуда.

А потом в него влетели.

Свет фар ударил в лицо сбоку — яркий, белый, и Дем'янко даже не успел понять, что происходит. Он услышал скрежет, потом звук удара, потом почувствовал, как его тело летит — не вперёд, а в сторону, и асфальт приближается к нему.

Удар был сильным. Дем'янко ударился плечом, потом головой. Он видел, как машина — белая Skoda Fabia — проносится мимо, даже не притормаживая, и исчезает за поворотом.

Он лежал на асфальте, смотрел в небо, и оно казалось ему огромным и пустым. Потом всё поплыло, и он потерял сознание.

Он очнулся в белой комнате. Потолок был белым, стены белыми, даже свет был белым, и Дем'янко почувствовал, что он будто бы находится не в больнице, а внутри большого яйца.

— Ти прийшов до тями, — сказал голос.

Дем'янко повернул голову. Рядом стоял человек в белом халате — высокий, с очками, с усами, похожий на старого учителя. Он держал в руках планшет и смотрел на Дем'янко с выражением, в котором было что-то между сочувствием и безразличием.

— Где я? — спросил Дем'янко.

— У лікарні, — ответил врач. — Тебе збила машина. Біла Skoda Fabia. Водій втік. Але ти живий.

Дем'янко попытался пошевелиться — и почувствовал боль. Острую, тягучую, будто кто-то вставил ему в ногу раскалённый гвоздь.

— Что со мной? — спросил он.

— Нога зламана. Перелом складний, але не критичний. Будемо лікувати. Але… — врач запнулся. — Лікарня платна. У тебе є гроші?

Дем'янко вспомнил пустой карман. Вспомнил мать, которая исчезла, вспомнил Иоанна Антонова, который дал им деньги, но деньги остались у матери.

— Нет, — сказал он.

Врач вздохнул. Он поправил очки и сказал ту фразу, которую Дем'янко потом будет слышать каждый день:

— Ну, грошей немає, але ти тримайся. Якщо щось зміниться — скажи.

И он ушёл.

Дни тянулись медленно. Дем'янко лежал на койке, смотрел в потолок и слушал звуки больницы — шаги медсестёр, кашель соседей по палате, звон посуды на раздаче.

Его кормили — два раза в день. Каша, хлеб, чай. Иногда — суп. Но лечили странно. Врач заходил, смотрел на ногу, кивал и уходил. Никаких уколов, никаких таблеток, никаких процедур. Только гипс и лёгкое покачивание головой.

На третий день в палату зашёл врач с бумагой.

— Твій кредит оформлений, — сказал он. — Укргоссельхозугольнефтьуранбанк погодився дати тобі гроші. Але це не безкоштовно. Відсотки будуть рости. Ти це розумієш?

— Понимаю, — сказал Дем'янко.

Он посмотрел на бумагу. Там была сумма, которая казалась ему огромной, и проценты, которые росли с каждым днём.

— Я не знаю, когда смогу отдать, — сказал Дем'янко.

— Ніхто не знає, — ответил врач. — Але якщо не віддаси, приїдуть колектори. Вони зламають тобі другу ногу. Так що тримайся.

Он кивнул и вышел.

Дем'янко лежал и думал о кредите. О том, что он теперь должен банку больше, чем имеет. О том, что ему надо бежать, пока он ещё может ходить.

В палате он был не один. На соседней койке лежал мужчина — лет шестидесяти, с седой бородой и хитрой улыбкой. Его звали Вася Кутузов. Иногда он говорил, что он не Вася, а фараон.

— Ты слышал? — спрашивал он Дем'янко. — Я фараон. У меня есть пирамида. Она в Египте, но я здесь, в Киеве. Это нормально. Фараон может быть везде.

— Почему ты в больнице? — спрашивал Дем'янко.

— Я упал с пирамиды, — отвечал Вася. — Она высокая. Но ничего, я отстрою.

Дем'янко не верил ему, но Вася был единственным человеком в палате, с кем можно было говорить.

Однажды вечером Дем'янко сказал:

— Вася, я хочу сбежать. У меня есть костыли, я могу ходить. Но мне нужна помощь.

Вася улыбнулся.

— Я фараон. Я помогаю людям. Что надо делать?

— Надо выйти из больницы. Ночью. Медсестра спит. Я не могу быстро идти — костыли гремят.

— Я решу, — сказал Вася.

Той же ночью они начали действовать.

В два часа ночи, когда медсестра задремала на посту, Вася поднялся. Он взял инвалидное кресло, которое стояло в коридоре, и подкатил его к койке Дем'янко.

— Садись, — сказал он.

Дем'янко сел. Вася взял костыли, сложил их и положил на колени Дем'янко.

— Теперь тихо. Я пойду вперёд.

Вася вышел в коридор. Он подошёл к медсестре, которая спала за столом, и в руках у него был кирпич — старый, красный. Дем'янко увидел кирпич и замер.

— Не надо! — прошептал он.

Но Вася не слушал. Он размахнулся и ударил медсестру по голове. Та упала, даже не вскрикнув.

— Она жива, — сказал Вася. — Просто спит. Но теперь у неё будет халат.

Он снял с медсестры халат, надел на себя — халат был маловат, но Вася не обращал внимания. Он взял кресло с Дем'янко и выкатил его на улицу.

---

Они вышли в ночной Киев. Улицы были пустыми — только фонари горели жёлтым светом и где-то далеко слышалась собака.

— Ну, ты свободен, — сказал Вася.

Он подошёл к креслу и посмотрел на Дем'янко. И тут в его глазах появился другой огонёк.

— А где твой велосипед? — спросил он.

— Он в больнице, — ответил Дем'янко.

— А, тихий, — сказал Вася. — Я пойду возьму.

Он зашёл в больницу и через минуту выехал на велосипеде. Старый, с облупившейся краской, но на ходу.

— А это? — спросил Дем'янко, показывая на своё кресло.

Вася не ответил. Он подъехал к креслу, схватил Дем'янко и вытащил его на землю. Дем'янко упал на асфальт и закричал от боли.

— Прости, — сказал Вася. — Я фараон, но мне тоже надо куда-то ехать.

Он развернулся, нажал на педали и уехал в темноту.

Дем'янко лежал на асфальте, без костылей, без велосипеда, без денег, со сломанной ногой, и смотрел на небо.

— Почему? — прошептал он.

Небо не ответило.

Только где-то далеко, в темноте Киева, белая Skoda Fabia снова проехала по улице — и исчезла за поворотом.

Глава 7. Чёрные фабии и череповчарский миллионер

Дем'янко лежал на асфальте, смотрел в ночное небо и думал: «Я только приехал в город. И уже успел получить кредит, сломать ногу, сбежать из больницы и остаться без велосипеда. Теперь меня, наверное, посадят. Или просто убьют. Или заберут в рабство. Всё как у нормальных людей».

Он уже начал прикидывать, как будет ползти до ближайшего подъезда, как вдруг услышал звук моторов. Низкий, тяжёлый, нарастающий. Он повернул голову и увидел фары — четыре, шесть, восемь. Они приближались, выстраиваясь в ряд, как хищники.

Чёрные Skoda Fabia. Три штуки.

Они остановились рядом с ним, синхронно, будто их вели одним пультом. Двери открылись, и из машин вышли люди. Лысые, с короткими щетинками на макушках, с одинаковыми стрижками — стереотипными, украинскими, как из фильмов про девяностые. У них были чёрные куртки, чёрные штаны и такие же чёрные взгляды.

Они подошли к Дем'янко. Один наклонился, взял его за шкирку, другой схватил за ноги.

— А ну, — сказал первый. — В машину.

— Ай! — крикнул Дем'янко. — У меня нога сломана!

— Ничего, — сказал второй. — Мы тебя починим.

Они закинули его на заднее сиденье чёрной Fabia. Дем'янко ударился головой о дверцу, но не успел даже охнуть, как его уже прижимали к сиденью. Кто-то начал наматывать ему на руку бинт — какой-то старый, грязный, пахнущий бензином.

— Не дергайся, — сказал кто-то с переднего сиденья.

Дем'янко повернул голову. И увидел Помахойцота.

Тот сидел за рулём, развалившись, в тёмных очках, хотя была ночь. Он держал сигарету в зубах и смотрел на Дем'янко в зеркало заднего вида.

— Дем'янко, — сказал он. — Ты, блядь, как умудрился?

— Дядько Анатолій? — прошептал Дем'янко.

— Это я. Ты думал, я просто дядько? — усмехнулся Помахойцот. — Ты думал, я просто так хожу в пальто? У меня, Дем'янко, бизнес. Серьёзный. И люди, которые меня знают, не звонят мне просто так. А ты — мой племянник. Поэтому ты едешь домой.

— Я… я не знал, — сказал Дем'янко.

— Конечно не знал. Никто не знает. Но теперь ты знаешь. Держи рот на замке. И не говори Василисе, она не в курсе. Она думает, я торгую огурцами.

Помахойцот выдохнул дым и нажал на газ. Чёрные Fabia развернулись и уехали в ночь.

Домой его привезли ночью. Помахойцот вытащил его из машины, донёс до квартиры, оставил в прихожей и сказал:

— Лечись. Через неделю встанешь. И помни: ты мне ничего не должен. Потому что ты мой племянник. А если кто-то спросит — я торгую огурцами.

Он ушёл. Дем'янко остался один, сидя на полу в прихожей, с перевязанной ногой, и смотрел на закрытую дверь.

Прошла неделя. Дем'янко лежал в комнате, которую ему выделил Эдди, и почти не вставал. Но нога заживала быстро — компрессионный перелом, как сказал врач, был не страшным. Дем'янко ел, спал и думал.

И в конце недели в его комнату постучали.

— Входи, — сказал Дем'янко.

Дверь открылась. На пороге стоял Й'ыжик.

— Слушай, — сказал он. — Я знаю, что я был дураком. Ну, когда ты приехал. Я играл в Counter-Strike. Я был занят. А потом я узнал, что с тобой случилось — ну, что тебя сбила машина, потом больница, потом фараон, потом дядя Анатолий. Это круто. Я хочу с тобой подружиться.

— Я тоже хочу, — сказал Дем'янко.

Й'ыжик сел на край кровати и задумался.

— Ты знаешь, — начал он, — я на самом деле не человек.

— Что? — переспросил Дем'янко.

— Я родился в привокзальном парке. Мои родители были голубями. Настоящими. Я был маленьким голубком — пушистым, серым, с клювом. А потом Эдди и Василиса нашли меня. Они убили моих родителей — ну, в смысле, они их не убивали, но они забрали меня. Они сказали, что будут меня растить как человека. И кормили меня человеческой едой. И поэтому я выгляжу как человек.

Дем'янко посмотрел на Й'ыжика. Тот сидел, серьёзный, как будто говорил о погоде.

— Подожди, — сказал Дем'янко. — Ты выглядишь как человек. У тебя руки, ноги, голова. Ты говоришь по-человечески. Почему ты выглядишь как человек, если ты голубь?

— Я же сказал, — ответил Й'ыжик. — Меня кормили человеческой едой. У нас в квартире была человеческая еда. Борщ, котлеты, картошка. Я ел это каждый день. И со временем я превратился в человека. Это как эволюция, только быстрая. Так что я — человек-голубь. Или голубь-человек. Как хочешь.

Дем'янко хотел сказать, что это бред, но посмотрел на Й'ыжика и понял: тот не шутит. Он верит в то, что говорит.

— Ладно, — сказал Дем'янко. — Хорошо. Ты — голубь. А где твои крылья?

— Я их прячу, — ответил Й'ыжик. — Когда мне надо, я их выпускаю. Но не сейчас.

Дем'янко вздохнул. Он решил, что лучше не спорить.

— Пойдём гулять? — спросил Й'ыжик.

— Пойдём.

Они вышли на улицу. Киев был солнечным, тёплым, и Дем'янко чувствовал, как нога почти не болит. Они шли по парку, мимо деревьев и скамеек, и Й'ыжик всё время говорил.

— Вон там, — показал он, — я видел, как мужик на велосипеде пытался переехать лужу. А она глубокая. И он упал. Было смешно.

— А кто это был? — спросил Дем'янко.

— Не знаю. Какой-то Дмитрий. И с ним девушка Люба. Они всё время катаются. Он несёт какую-то херню про теплицы. Типа у него там помидоры растут, или что-то такое. Я не вникал. А Люба — она просто едет и пытается не упасть.

И тут, прямо перед ними, на дорожке показались два велосипедиста. Мужчина и женщина. Мужчина — в зелёной куртке, с длинными волосами, и он что-то говорил, размахивая руками:

— …и я тебе говорю, что в теплицах должен быть правильный микроклимат! Если влажность не та, то помидоры будут кислые! А мне нужны сладкие! Это вопрос принципа!

Женщина — в красной куртке, с короткой стрижкой, с серьёзным лицом, — молча ехала рядом. Дем'янко увидел перед ней лужу. Большую, глубокую, с грязной водой.

Люба попыталась объехать её, но переднее колесо попало в воду. Она остановилась, замерла, пытаясь удержать равновесие, и через секунду — упала. На бок. В лужу.

Й'ыжик заржал. Громко, почти по-голубиному.

— Ха-ха-ха! Я же говорил! Она всегда падает в эту лужу!

Дем'янко не засмеялся. Он подошёл к Любе, наклонился и протянул руку.

— Вам помочь?

Люба посмотрела на него. Вода стекала с её лица, но в глазах была странная теплота.

— Спасибо, — сказала она. — Ты добрый мальчик.

Она взяла его за руку, встала и отряхнулась.

— Ты кто? — спросила она.

— Дем'янко. Я из Сырников. Приехал в Киев.

— Из Сырников, — повторила Люба. — Я художник. Из Череповчарска. Там, в России. Я миллионер. И я тебя угощу.

Она достала из кармана куртки бумажник — старый, потёртый — и вытащила пачку купюр. И протянула Дем'янко.

— Бери. Тут шестьдесят семь миллионов гривен. Не считала, но примерно так.

Дем'янко посмотрел на пачку. Она была толстой — настолько толстой, что её можно было бы использовать как подушку.

— Я не могу это взять, — сказал он.

— Можешь, — сказала Люба. — Ты помог мне. Ты добрый. Добрым надо помогать. И вообще, у меня этих денег до хуя. Я не знаю, куда их девать. Бери. Потом придёшь ко мне на выставку.

Она всунула пачку ему в руки, села на велосипед и поехала дальше. Дмитрий поехал за ней, продолжая:

— А ещё я тебе скажу про помидоры! Если их не поливать вовремя, они становятся горькими!

Дем'янко стоял с деньгами в руках и смотрел вслед удаляющимся велосипедистам.

— Ты охренел? — спросил Й'ыжик, подойдя к нему. — Это же шестьдесят семь миллионов! Ты теперь самый богатый мальчик в Киеве.

— Я не знаю, — сказал Дем'янко. — Я просто поднял её из лужи.

— Ты поднял её из лужи, а получил миллионершу, — ухмыльнулся Й'ыжик.

Дем'янко посмотрел на деньги, на Й'ыжика, на небо.

— Пошли домой, — сказал он. — Я хочу что-то купить.

— Что?

— Не знаю. Лимонад.

И они пошли по улице, оставляя за спиной лужу, велосипеды и тихий смех Й'ыжика, который всё ещё качал головой.

Глава 8. Доброволец

Дем'янко сидел в комнате, которую ему выделил Эдди, и смотрел на пачку денег. Шестьдесят семь миллионов гривен — они лежали на столе, толстые, тяжёлые, пахнущие бумагой и типографской краской.

Он пересчитал их три раза. Каждый раз сумма была одинаковой. Он попробовал представить, что можно купить на эти деньги — машину, дом, несколько домов, остров где-нибудь в тёплом море. Но он не хотел ни острова, ни дома. Он хотел чего-то другого.

«Если я оставлю их у себя, — думал он, — я просто потрачу их на еду, на лимонад, на какие-нибудь игрушки. И через месяц у меня не будет ничего. А эти деньги могут сделать что-то важное».

Он посмотрел на окно. За окном был Киев — красивый, чужой, полный людей, которые жили своей жизнью. И там, где-то далеко, была война.

«Если я пойду на фронт, — подумал он, — я не буду просто мальчиком из Сырников. Я буду кем-то».

Встал, положил деньги в рюкзак, завязал его и вышел из комнаты.

— Куда ты? — спросил Эдди, сидевший на кухне с чашкой чая.

— По делам, — ответил Дем'янко.

— Каким делам? У тебя нога ещё не полностью зажила.

— Уже зажила. Всё нормально.

Эдди хотел ещё что-то спросить, но Дем'янко уже закрыл за собой дверь.

Он шёл по городу и искал ТЦК. Оказалось, это не так просто — в Киеве их было несколько, и он не знал, какой именно ему нужен. Он спросил у старика, который сидел на скамейке, и тот показал на высокое серое здание.

— Вон там, — сказал старик. — Но туда идут только дураки.

— Спасибо, — сказал Дем'янко и пошёл.

Здание было старым, советским, с облупившейся штукатуркой и тяжёлой железной дверью. Внутри пахло пылью и казённым табаком. Дем'янко подошёл к стойке, за которой сидел человек в форме, и сказал:

— Я хочу записаться добровольцем.

Человек поднял голову, посмотрел на Дем'янко, потом на его рост, потом на его лицо и сказал:

— Скільки тобі років?

— Чотирнадцять.

— Чотирнадцять? Тобі що, в школу треба ходити, а не на фронт. Нам таких не треба.

— Я хочу воевать.

— Ти ще малий. Іди додому.

Дем'янко не двинулся с места.

— Я серьёзно.

Человек вздохнул и хотел уже сказать что-то грубое, но Дем'янко положил на стойку пачку денег. Одну — ту, которую он заранее отделил.

— Тут миллион. Просто откройте мне доступ.

Человек посмотрел на деньги, потом на Дем'янко, потом снова на деньги.

— Там ще?

Дем'янко выложил ещё одну пачку.

— Тут ещё миллион.

Человек пересчитал, не глядя, потом посмотрел по сторонам и сунул деньги в карман.

— Проходи, — сказал он. — Але ти сам винен. Я тебе нічого не казав.

Он открыл какую-то дверь и пропустил Дем'янко внутрь.

Там был зал. Большой, холодный, с бетонными стенами. На стойках лежало оружие — автоматы, винтовки, гранатомёты. Дем'янко ходил между ними и смотрел.

— Вибирай, — сказал человек в форме, стоявший сбоку.

Дем'янко не взял автомат. Он взял старую снайперскую винтовку — длинную, тёмную, с деревянным прикладом. Он взял её в руки и почувствовал её тяжесть — настоящую, живую.

— А прицел? — спросил человек.

— Не нужен.

Он открутил оптический прицел и отложил его в сторону. Потом поднял винтовку, приложился, прищурился, глядя на ствол, и сказал:

— Я буду стрелять так.

Человек в форме усмехнулся:

— Ти що, снайпер? Без прицела?

— Я научусь.

Винтовку он носил в чехле на спине. Дорога на Донецк была долгой — сначала поезд, потом грузовик, потом пешком. Он ехал с другими добровольцами — взрослыми, угрюмыми, которые смотрели на него с подозрением.

— Ти хто? — спросил один.

— Доброволець.

— Скільки тобі років?

— Чотирнадцять.

Мужик плюнул в сторону и сказал:

— З дітьми ми ще не воювали.

Дем'янко не ответил. Он смотрел в окно и смотрел, как проплывает Украина — поля, леса, сгоревшие дома, брошенные машины.

В Донецк они прибыли ночью. Город был тихим — тёмным, с выбитыми окнами и редкими огнями. Где-то вдалеке слышались разрывы. Дем'янко вышел из грузовика с винтовкой на плече и посмотрел на ночное небо.

«Начинается, — подумал он. — Теперь я не просто мальчик из Сырников».

Он пошёл в сторону звуков. Винтовка была тяжёлой, но он нёс её, как учил — на плече, стволом вниз, готовый поднять в любую секунду.

И в этот момент вдалеке блеснула вспышка, и раздался взрыв. Дем'янко не дрогнул. Он снял винтовку, поднял её, прицелился — без прицела, просто вдоль ствола — и нажал на спуск.

Был только звук. И отдача. И тишина, которая наступила после.

Глава 9. Смородина и танк

Дем'янко не знал, что такое настоящий бой. Он видел взрывы в кино, слышал рассказы, но когда вокруг тебя свистят пули, а земля дрожит от разрывов, — это не кино. Это ад, только без декораций.

Они шли по разбитой дороге, когда началось. Сначала — далёкий гул, потом — свист, потом земля под ногами вздрогнула, и Дем'янко упал.

— Ложись! — крикнул кто-то.

Он лёг. Грязь была холодной, мокрой, и он чувствовал, как автоматная очередь проносится где-то над головой. Впереди, из-за разрушенного дома, бежали люди. В камуфляже, с автоматами, с криками — неразборчивыми, злыми.

— Нацисти! — заорал кто-то из своих. — Біжать!

Их было много. Может, двадцать, может, тридцать. Они бежали в сторону окопов, и Дем'янко видел, как первые из своих уже падают — кто-то вскрикнул, кто-то просто замолчал.

И тут раздался свист.

Резкий, пронзительный, как у старого паровоза. Дем'янко обернулся и увидел командира — Филимона Георгиевича. Это был мужик лет пятидесяти, с огромными усами, в старой гимнастёрке, с трофейным автоматом на плече. Он стоял во весь рост, не прятался, и дул в свисток, который висел у него на шее.

— В атаку! — заорал он. — За царя! За отечество! За веру!

— Кого за царя? — крикнул кто-то из окопов.

— Не важно! Вперёд!

Филимон Георгиевич махнул рукой и побежал вперёд — прямо на наступающих. И за ним побежали остальные. Не потому, что верили в царя, а потому, что свисток сработал — как будто в каждом из них проснулся какой-то древний инстинкт, который спал с девятнадцатого века. Свист — и ноги сами несут.

Дем'янко не побежал. Он не чувствовал этого инстинкта. Он почувствовал страх — холодный, липкий, как та же грязь. Он откатился в сторону, в кусты, и замер.

Кусты были смородиновыми. Листья — зелёные, крупные, и в них пахло кислым, ягодным. Дем'янко лёг лицом в землю, сжал винтовку и стал смотреть сквозь листву.

Первые побежали. Филимон Георгиевич бежал впереди, размахивая автоматом, и свистел, как сумасшедший. За ним — остальные. Пули свистели, люди падали, и через минуту половина из них уже лежала на земле.

— Атакуем! — орал Филимон.

Но Дем'янко не смотрел на него. Он смотрел туда, откуда бежали нацисты. И он увидел, как они поднимаются из-за пригорка.

Он поднял винтовку, приложился. Винтовка без прицела — ствол, прорезь, мука. Он вспомнил, как учился в поле, как целился по деревьям. Теперь деревья были людьми.

Первый выстрел. Пуля попала в плечо, и солдат упал.

Второй выстрел. Солдат упал, не успев понять.

Третий, четвёртый. Дем'янко стрелял быстро, но каждый выстрел был точным. Как будто винтовка сама вела его руку.

Нацисты не понимали, откуда. Они падали, и те, кто ещё стоял, оглядывались, пытаясь найти стрелка, но листья смородины были густыми, и Дем'янко был невидим.

Через десять минут поле перед ним затихло. Люди лежали — и свои, и чужие. Филимон Георгиевич стоял на коленях, тяжело дыша, и смотрел на Дем'янко.

— Ты, — сказал он. — Смородина. Это ты их?

Дем'янко не ответил. Он смотрел туда, где затихала стрельба.

И тут заурчало. Громко, низко, как будто сама земля начала дышать. Дем'янко повернул голову и увидел его — танк.

Российский танк. Он выезжал из-за поворота, медленно, переваливаясь на ухабах. Башня поворачивалась, и дуло смотрело прямо на них.

— Танк! — заорал Филимон. — В окопы!

Все бросились в укрытие. А Дем'янко остался.

Он не побежал. Он смотрел на танк и чувствовал, что внутри него что-то переключается. Как будто он не просто мальчик из Сырников, а кто-то другой.

Он встал, поднял винтовку и прицелился. Не в башню, не в корпус. Он прицелился в дуло.

«Если я попаду в дуло, — подумал он, — пуля или осколок могут залететь внутрь. И водитель умрёт».

Он выдохнул. Нажал на спуск.

Пуля попала прямо в отверстие ствола. Танк вздрогнул, внутри что-то лязгнуло, и он остановился. Дем'янко ждал секунду — и увидел, как люк открылся.

Оттуда вывалился водитель. Он был мёртвым.

Дем'янко побежал к танку. Он запрыгнул на броню, залез в люк — внутри было тесно, пахло соляркой и металлом. Он сел на место водителя, посмотрел на приборы и нажал на педаль.

Танк зарычал и поехал.

Филимон Георгиевич смотрел на это с открытым ртом.

— Ты что, блядь, умеешь водить танк?

— Сейчас научусь, — сказал Дем'янко.

Он развернул танк и поехал в сторону базы. Земля дрожала под гусеницами, и где-то сзади всё ещё продолжали падать снаряды. Но Дем'янко уже не оборачивался. Он вёл танк, и водил его, как будто делал это всю жизнь.

Он приехал на базу вечером. Солдаты смотрели на него, на танк, на грязь на его лице — и никто не говорил ни слова.

— Що це? — спросил один.

— Трофей, — ответил Дем'янко. — Принимайте.

Он вылез из люка, спрыгнул на землю и пошёл в сторону кустов, где лежала его винтовка.

За спиной его кто-то крикнул:

— Хлопец, ти хто?

Дем'янко обернулся.

— Я Дем'янко Юркеш. Із Сырників. Доброволець.

— Ти, блядь, це зробив? Танк захопив?

Дем'янко пожал плечами.

— Ну, — сказал он. — Прийшлося.

И пошёл дальше, оставляя за спиной дым, грязь и удивлённые лица солдат, которые уже никогда не забудут тот день, когда четырнадцатилетний мальчишка в смородиновых кустах остановил танк одной пулей.

Глава 10. Union Lincoln и обещание

Дем'янко вернулся в Киев через девять месяцев.

Он ехал в поезде, смотрел в окно, и за окном проплывала Украина — уже не та, что он запомнил. Поля стали зелёными, дома начали восстанавливаться, и жизнь, казалось, возвращалась в своё русло. Но Дем'янко знал: война не кончилась. Она просто затихла, как затихает костёр, который ждёт нового ветра.

Он сошёл на вокзале, повесил винтовку на плечо — она была с ним всё это время, его верная спутница — и пошёл по городу. Киев был другим. Люди улыбались, на улицах играла музыка, и в воздухе пахло летом.

— Дем'янко! — крикнул кто-то.

Он обернулся. На перроне стоял Эдди, размахивая руками, а рядом — Василиса, Й'ыжик и даже Помахойцот в тёмных очках.

— Ты вернулся! — заорал Эдди, бросаясь к нему. — Мы так волновались! Ты что, реально воевал? Ты что, танк захватил? А где твоя нога? Цела? Смотри, я купил тебе новый плеер!

Эдди совал ему в руки какой-то пакет, и Дем'янко улыбнулся.

— Всё нормально, — сказал он. — Я цел.

— Я знал, что ты вернёшься, — сказал Й'ыжик, подходя ближе. — Ты же герой. А герои всегда возвращаются.

— Я не герой, — ответил Дем'янко.

— Герой, — сказал Помахойцот, снимая очки. — Я слышал, что ты сделал. Ты, блядь, один танк захватил. У меня в бизнесе таких нет. Можешь работать на меня.

— Спасибо, дядько Анатолій, но я пока не хочу работать.

Они обнялись — все, кто был рядом. Даже Василиса, которая обычно не любила прикосновений, похлопала его по плечу.

— Пойдём, — сказала она. — У нас сегодня концерт. Union Lincoln. Говорят, они поют что-то про Игоря Северянина. Это будет странно.

— Странно — это моё любимое, — сказал Дем'янко.

Концерт проходил в маленьком клубе на окраине Киева. Там было тесно, душно, и пахло потом и дешёвым пивом. На сцене стояли люди в странных костюмах — один в цилиндре, другой в тельняшке, третий с гитарой в виде рыбы.

Union Lincoln — так они себя называли.

— Доброго вечора, Киев! — крикнул вокалист. — Мы споем вам про Ігоря Сєверяніна. Він, нахуй, поет, а ми, нахуй, граємо. І про Фінляндію!

Зазвучала музыка. Она была странной — смесь рока, фолка и чего-то, что Дем'янко не мог определить. Вокалист пел:

— Ігор Северянін, ти наш герой!

— Ти нас навчив жити з відкритою душею!

— І фінські сніги, і фінські ліси!

— Вони нас кличуть, вони нас чекають!

Эдди танцевал, размахивая руками. Василиса стояла в сторонке, но покачивала головой в такт. Й'ыжик прыгал, как кузнечик, и кричал:

— Фінляндія! Фінляндія!

Помахойцот стоял с каменным лицом, но Дем'янко заметил, что он тихо подпевает.

— Ти що, знаєш цю пісню? — спросил Дем'янко.

— Я все знаю, — ответил Помахойцот.

Концерт длился два часа. Union Lincoln пели про Северянина, про финские озёра, про то, как хорошо жить, когда не стреляют. В толпе кто-то плакал, кто-то смеялся, а Дем'янко стоял и смотрел на них — на своих родных, на этих странных людей — и чувствовал, что он на месте.

После концерта они вышли на улицу. Ночь была тёплой, звёздной, и Дем'янко смотрел на небо.

— Я больше не поеду на Донецк, — сказал он.

— Правда? — спросил Эдди.

— Правда. Я сделал там всё, что мог. Теперь я хочу жить.

— Це правильно, — сказал Помахойцот. — Війна — це для дурних. А ти не дурний.

Й'ыжик подошёл к нему.

— Значит, мы теперь будем вместе? — спросил он.

— Будем, — ответил Дем'янко.

— І що ми будемо робити?

— Не знаю. Щось придумаємо. Хліб будемо їсти, в метро їздити, на велосипедах кататися. І, може, колись знову зловимо щуку.

Й'ыжик засмеялся.

— А я можу бути голубем.

— Можеш, — сказал Дем'янко. — Головне — щоб поруч.

Они пошли по улице — Эдди, Василиса, Помахойцот, Й'ыжик и Дем'янко. Город спал, и только редкие фонари горели жёлтым светом.

— Слухай, — сказал Й'ыжик. — А якщо війна повернеться?

Дем'янко остановился. Он посмотрел на небо, на звёзды, на деревья, на дома.

— Якщо війна повернеться, — сказал он, — я повернуся. Але зараз — я тут.

— Добре, — сказав Й'ыжик. — Тоді я теж тут.

І вони пішли далі — у ніч, у Київ, у життя, яке тільки починалося.

У 2022 році війна повернулася.

Дем'янко дотримав слова.

Але це вже зовсім інша історія.