Бутылка

Глава 1

Лет в восемь я заболела чердаками.

Это была настоящая, всепоглощающая страсть. Тяга к пыльным, заваленным строительным мусором и голубиным пометом пространствам под самыми крышами. Там, наверху, мир казался другим. Отсекался уличный гомон, пропадали крики вечно недовольных бабок у подъездов, исчезал гул машин. Оставался только сухой запах стекловаты и нагретого на солнце рубероида.

Доступ наверх был лотереей. На некоторых дверях и люках висели огромные амбарные замки, к которым без болгарки не подступишься. Зато другие стояли распахнутыми настежь — с сорванными петлями или выломанными дужками. Вот по таким открытым шхерам я и лазила.

Иногда в гордом одиночестве. Иногда таскала за собой дворовых девчонок.

Чаще всего компанию мне составляла Алиска из соседнего подъезда. Двор почему-то решил, что мы лучшие подружки. Сама Алиска эту иллюзию охотно поддерживала, ну а я просто не видела смысла ее разубеждать. Дружба в моем тогдашнем понимании была понятием слишком сложным и энергозатратным, а вот как разведчик Алиса была незаменима. Послушная, исполнительная, в меру ловкая и с почти полным отсутствием критического мышления. Сказала ей проверить соседний дом - идет и проверяет. Без лишних разговоров.

Как сейчас помню, это произошло ранней осенью, примерно в конце сентября. Слякоть еще не началась, но воздух уже стал холодным, прозрачным. После уроков мы с Алиской забросили рюкзаки домой и умотали гулять.

Мать с утра свалила на какую-то свою очередную мутную подработку. Чем она там занималась, я знать не знала, она вообще крайне редко посвящала меня в свои дела, но для меня это означало, что как минимум до позднего вечера квартира в моем полном распоряжении, никто не будет дергать, орать, бить и требовать подать стакан воды. Ощущение пустой квартиры за спиной всегда давало мне странное чувство легкости. Проблем никаких. Хоть до посинения на улице торчи.

У качелей к нам попытался присоседиться Никита - мелкий, вечно сопливый и крайне доставучий пацан из квартиры этажом ниже. Мальчиков я тогда на дух не переносила. Они были шумные, бестолковые и вечно пытались доказать свое превосходство над девчонками какими-то тупыми первобытными методами вроде дерганья за волосы, щипания или кидания камнями. Я остановилась, посмотрела на него в упор и отшила. Текста уже не помню, но формулировка была предельно жесткой и взрослой. Никита шмыгнул носом, обиженно надулся и поплелся обратно к площадке, пиная кроссовками пыль.

— На Островского девятка открыта, — доложила Алиска, когда мы вышли со двора. — Я вчера видела. Там замок на одной сопле висит, его монтажники забыли защелкнуть.

— Девятиэтажка? — я прикинула расстояние. Идти минут семь. — Годится.

Мы поперлись на Островского. Классическая панельная свечка с одним подъездом, лифт ожидаемо вонял жженой пластмассой и чем-то кислым, видимо кто-то не дотерпел до квартиры и справил нужду прямо в кабинке. Доехали до девятого, дальше пешком по бетонным ступеням к техническому этажу. Замок действительно болтался открытой дужкой в проушине. Я скинула его на бетон, потянула на себя тяжелую металлическую дверцу.

В нос шибануло тем самым, правильным чердачным духом. Пыль, мелкая цементная крошка и кошачья моча.

Мы залезли внутрь. Пришлось минут пять пробираться под низким сводом, пригибая головы, чтобы не нацеплять на волосы паутину, висящую серыми лохмотьями. Наконец нашли пятачок почище, возле широкой кирпичной шахты вентиляции.

Присели рядышком на корточки, ну а дальше начался обязательный и очень нудный ритуал, который я всегда терпеть не могла, но послушно отбывала как повинность. Болтовня.

Точнее, болтала-то в основном Алиска. Ее рот вообще редко закрывался, она выдавала информацию пулеметными очередями, перескакивая с темы на тему, так что для меня иногда просто ускользал смысл. Я сидела, ковыряла какой-то палочкой засохший кусок цемента на полу и старалась угукать в нужных местах. Разговор крутился вокруг какой-то очередной девчачьей ерунды.

— Ксюх, слушай, там Маринке Ерохиной из второго «В», ну ты ее знаешь, предки на днюху рюкзак новый подарили, прикинь? - тараторила подруга, размахивая руками так, что мне иногда приходилось уворачиваться, чтобы не получить по голове. - Розовый такой, блестящий, а на нем еще единорог, прикольный такой! И он там еще блестками переливается, если вот так под углом смотреть! Она сегодня в школу с ним пришла, так все девчонки слюни пускали. Ксюх, ну круто же?

Я обреченно кивнула. Для нее этот розовый кусок китайского кожзама с дурацкой рогатой лошадью имел какое-то огромное, чуть ли не космическое значение. А мне… мне было невыносимо скучно. Да плевать я хотела на Маринку, на ее день рождения и на всех единорогов мира, вместе взятых, с высокой колокольни. Меня больше волновал простой, житейский вопрос, как бы незаметно спереть у матери рублей пятьсот-восемьсот на нормальные зимние ботинки, потому что старые уже просили… даже скорее требовали каши.

Но я сидела и старательно держала на лице маску крайней заинтересованности. Изображала «нормальную». Играла роль. Я уже тогда интуитивно понимала - если покажешь, что тебе плевать на то, от чего фанатеет стая, то станешь изгоем, белой вороной. А белых ворон свои же и заклёвывают насмерть. Нормальность для меня, это просто такой камуфляж. Нечто вроде костюма. Надеваешь его по утрам и носишь до вечера, чтобы не привлекать лишнего внимания.

Минут через двадцать ноги затекли окончательно. Сидеть на корточках стало больно.

Я огляделась в поисках альтернативы. В углу, возле крошечного чердачного окошка, в которое разве что только руку можно было просунуть, валялась груда строительного мусора. В основном битый красный кирпич и куски рубероида.

— Сейчас скамейку сообразим, — сказала я, поднимаясь и разминая ноги.

Подошла к куче, присмотрела пару плоских, более-менее чистых обломков. Потянула самый верхний кирпич к себе. Он поддался с сухим, противным скрежетом, потащив за собой кусок ржавой проволоки. Я отбросила его в сторону и потянулась за вторым.

И тут взгляд зацепился за странный блик.

В самом низу, в образовавшейся нише между бетонной плитой и мусором, что-то тускло поблескивало в полумраке.

Я присела на колено и разгребла мелкую щебенку. Пальцы нащупали что-то гладкое и холодное. Стекло.

— Че там? — тут же насторожилась Алиска, прервав лекцию о пеналах.

Я потянула находку на свет.

Это оказалась бутылка. Тяжелая, из темно-зеленого стекла. Покрытая таким слоем многолетней, слежавшейся пыли, что казалась бархатной. Наверняка какие-то бомжи или старшеклассники оставили ее здесь еще при царе Горохе, да так и забыли за мусором.

Я провела рукавом по пузатому боку, стирая серый налет. Проступила бумажная этикетка, желтоватая от времени.

— «Киндзмараули», — прочитала я по слогам вычурный шрифт.

Вино. Я никогда в жизни не пробовала алкоголь. И, честно говоря, желания не возникало ни на грамм. Скорее наоборот. Бутылка в руках мгновенно вызвала стойкое, физическое отвращение. В носу как будто сам собой появился фантомный кислый запах перегара.

Для меня алкоголь не был загадочным атрибутом взрослой жизни из красивых фильмов. Он был синонимом грязного кухонного стола, заставленного немытыми тарелками с окурками. Он означал тяжелый, бессмысленный взгляд матери. Означал ее крики по ночам, удары. Я слишком хорошо знала, как люди под воздействием этой огненной жидкости теряют человеческий облик и превращаются в мычащих, агрессивных животных, творящих абсолютную дичь.

Внутри шевельнулась брезгливость. Захотелось зашвырнуть бутылку обратно в бетонную пыль и засыпать кирпичами.

Я уже замахнулась, чтобы так и сделать, но тут над ухом нависла Алиса.

— Ксюх, погодь! — она вцепилась мне в рукав. Глаза блестят, рот приоткрыт. — Это че? Вино? Настоящее?

— Настоящее, пыльное, — огрызнулась я, пытаясь выдернуть руку.

— А давай попробуем?! — выпалила она с таким восторгом, будто я нашла сундук с пиастрами. — Никогда не пробовала! Ну Ксюш!

Я посмотрела на нее как на идиотку. Искренне не понимая, чему тут радоваться.

— Алис, — сказала я раздельно, глядя прямо в ее горящие глаза. — Нахрена? Ты че, хочешь пьяной тут валяться на стекловате? Я тебя до дома на своем горбу не потащу, так и знай.

— Да ладно тебе ломаться, Ксюх! — она аж запрыгала на месте. — Ну мы же по чуть-чуть! Ну один глоточек, чисто попробовать. А вдруг вкусно? Я у мамы на Новый год просила, когда они шампанское пили, но та вообще не дала. Сказала, малявка еще, рано тебе.

— А может, это тот редкий случай, когда твоя мама права? — парировала я, крепче сжимая бутылку.

Но Алиска уперлась рогом. Для нее эта пыльная стекляшка внезапно стала билетом во взрослую жизнь. Запретным плодом. Она крутилась вокруг меня, канючила, дергала за куртку, клялась, что выпьет ровно одну каплю.

Я слушала это нытье минуты три. И в какой-то момент просто устала сопротивляться. Усталость была не физическая, а какая-то глухая, моральная. Хочет травиться — пусть травится. В конце концов, это ее желудок.

— Ну хорошо, хрен с тобой, — я со стуком поставила бутылку на бетонный пол. — Только вопрос на засыпку: как мы ее откроем?

Алиска уставилась на горлышко.

— А в чем проблема?

— В том, что тут пробка внутри, — я ткнула пальцем в темный срез фольги на горлышке. — Пробка деревянная, понимаешь? Штопора у нас нет. Пальцем ты ее не продавишь.

Подруга ощутимо приуныла. Поковыряла ногтем фольгу, попыталась подцепить саму пробку — безрезультатно.

— И че делать? — протянула она разочарованно.

Я взвесила бутылку в руке.

— Ладно. Отойди. Горлышко отобью.

Идея казалась блестящей, а реализация — пустяковой. В кино же так всегда делают: хрясь об угол стола, и готово.

На практике все вышло куда печальнее. Я нашла выступающий угол вентиляционной трубы, примерилась и ударила.

Раздался глухой стук. Бутылка отскочила, звякнув, но даже не треснула. Стекло оказалось на удивление толстым и крепким.

— Давай сильнее! — скомандовала Алиска из безопасного угла.

Я размахнулась от плеча. Удар вышел смазанным. Раздался противный хруст, стеклянная крошка брызнула мне на джинсы. Горлышко отломилось, но криво, по диагонали, утянув за собой кусок плечиков бутылки. Часть темно-рубиновой жидкости выплеснулась на бетон, мгновенно впитавшись в цементную пыль.

В воздухе резко повис плотный, терпкий кисло-сладкий запах. Меня передернуло.

— Готово, — я вытерла руки о куртку.

Но тут возникла вторая проблема. Край отбитого стекла торчал хищным, острым зубцом. Пить из такого горла — верный способ разрезать губы до ушей, как клоуну.

— И как это пить? — я скептически посмотрела на конструкцию. — Сразу обрежешься. Я тебе скорую вызывать не буду.

Мы зависли. Глупость ситуации зашкаливала. Вино есть, оно открыто, но доступ к нему закрыт стеклянными кольями.

Но тут Алиска проявила чудеса детской сообразительности.

— Ксюш! А давай в ладошки нальем! И оттуда выпьем.

Я с сомнением посмотрела на ее перемазанные пылью и чем-то белым руки. Антисанитария полнейшая. С другой стороны, мы на чердаке, а не в ресторане.

— Давай, — я пожала плечами, чувствуя себя соучастницей какого-то идиотского преступления. — Подставляй. Ты хотела, ты и пробуй первая. А меня мать прибьет на месте, если хоть каплю перегара учует. Да и не хочу я. Не хочу как она быть.

Слова прозвучали резче, чем я планировала, но Алиска не обратила внимания. Она сложила ладони лодочкой и протянула ко мне.

Я осторожно наклонила сколотую бутылку. Красная жидкость забулькала, переливаясь через острый край. Налила ей лужицу на донышко ладоней. Вино было темным, почти черным в полумраке чердака.

Алиса благоговейно поднесла руки к лицу. Принюхалась. Зажмурилась и осторожно лизнула жидкость языком.

Сморщилась. Почмокала губами.

А потом вдруг резко запрокинула голову и выхлебала все содержимое ладоней в один присест, шумно сглотнув. Капля красного стекла по подбородку, оставив грязный след на шее.

Она вытерла рот тыльной стороной ладони, шумно выдохнула.

— Ну как? — осторожно спросила я, ожидая, что ее сейчас вывернет наизнанку.

Алиска открыла глаза. Они блестели как-то странно.

— Нууу... — протянула она, прислушиваясь к ощущениям внутри себя. — Вроде неплохо. Кислое только, и вяжет. Попробуй сама! Ксюх, ну реально, прикольно же! Давай налью!

Во мне проснулся чисто исследовательский интерес.

Мы поменялись ролями. Теперь Алиска, пыхтя от усердия, наклонила отбитое горлышко, а я сложила ладони такой же лодочкой. Естественно, она плеснула криво. Темно-бордовая жижа мазанула по краю ладони и щедро капнула на серое худи.

Я тихо выругалась сквозь зубы. Пятно расползалось на глазах, впитываясь в ткань. Всё, приплыли. Одежда будет вонять кислятиной. Этот запах мать учует еще с порога, у нее на алкоголь нюх как у овчарки на таможне. А потом просто убьет. Без долгих предисловий и выяснения обстоятельств.

Я осторожно лизнула лужицу в ладонях.

Дрянь редкостная. Кисло, терпко, горло тут же сдавило спазмом, а на языке остался привкус какой-то забродившей вишни пополам с цементной пылью. Я брезгливо отряхнула руки о штаны. Одного глотка мне хватило за глаза.

А вот Алиску, как ни странно, зацепило. Она потребовала добавки. Я пожала плечами — хозяин барин, бери, травись. И допила она, надо сказать, изрядно. Для восьмилетней девчонки, которая крепче кваса ничего в жизни не пила, доза оказалась убойной. Алкоголь ударил ей по мозгам, как кувалдой.

Но до того, как Алиска окончательно потеряла связь с реальностью, произошли куда более интересные вещи. Уже со мной.

На меня этот жалкий глоток тоже подействовал. Только совсем не так, как показывают в кино. Это сейчас, спустя годы, я четко знаю свою особенность - мне категорически нельзя пить. Вообще, даже чуть-чуть. У меня не бывает классического опьянения. Никакой эйфории, расслабона или желания обнять весь мир. Алкоголь просто срывает внутренние предохранители, и наружу лезет глухая, черная злоба. Концентрированная, ничем не мотивированная ярость. А когда приступ отпускает — наваливается такая беспросветная тоска, что впору выть на луну.

А тогда, в свои восемь, я вообще себя плохо контролировала. Чистый детский организм поймал микродозу спирта, и внутри что-то перемкнуло.

Алиса еще держалась на ногах. У нее развязался язык, она начала нести какую-то чушь. Вот хоть убейте, не помню, что именно она тогда ляпнула. Может, опять вспомнила тот розовый рюкзак, а может, просто засмеялась как-то не вовремя, может посмотрела «не так». Перед глазами вдруг опустилась мутная красная пелена. В ушах зазвенело. Появилось одно-единственное, кристально четкое желание. Убить.

Я молча сгребла с пола увесистый кусок кирпича и с размаху запустила в нее.

Промахнулась. Осколок с грохотом отлетел от стены, осыпав ее крошкой.

Алиска замерла как изваяние. В ее мутных, пьяных глазах медленно проступало непонимание, вперемешку с животным ужасом. Она даже пискнуть не успела.

Я не стала ничего объяснять. Просто с глухим, совсем не детским рычанием бросилась на нее. Повалила на грязный бетон. И начала бить. Руками, ногами, коленями. Куда придется. Я не видела перед собой подругу, я видела просто мишень, которую нужно было уничтожить.

Пелена спала так же резко, как и появилась.

Я тяжело дышала, стоя над ней. Алиса валялась в серой пыли, свернувшись клубком. Лицо в крови, из разбитой губы капает на свитер. Она даже не плакала. Просто тихо, на одной ноте мычала, зажимая голову руками.

Жалости не было. Чувства вины – ноль целых хрен десятых. Совесть, за неимением таковой в принципе, в дискуссию не вступала. Пришло только холодное и ясное осознание того факта, что у меня теперь большие проблемы. Хана мне, проще говоря. На секунду мелькнула мысль... скажем так, радикальная мысль. Добить и прикопать тут же, под строительным мусором. Но я ее тут же отогнала. Даже моего восьмилетнего мозга хватило понять, что труп — это уже совсем другой уровень проблем. Найдут быстро, и тогда точно конец.

Как я дотащила ее до подъезда, это отдельная песня. На улице уже стемнело, один за другим зажигались редкие желтые фонари. Нам (вернее мне) повезло, прохожих по дороге не встретилось. Алиса болталась на мне как тряпичная кукла, ноги у нее подкашивались, она постоянно спотыкалась. Я пыхтела, тащила ее волоком, пару раз мы вместе падали в жидкую осеннюю грязь. Выдохлась я капитально, еле дышала.

Оставалось подготовить улики. Я вытерла перемазанные ладони о свои штаны и куртку, специально разодрала ногтями щеку, чтобы кровило. Огляделась. Возле Алискиного подъезда стояла старая скамейка с облезлыми железными поручнями. Я примерилась, зажмурилась и со всей дури впечаталась скулой в холодный металл. Искры из глаз посыпались такие, что можно было устроить пожар. Больно до одури, зато синяк будет натуральный, хрен придерешься.

Оставив Алису на лавке, я рванула по лестнице на третий этаж. Вдавила кнопку звонка и не отпускала.

Алискина мама, тетя Света открыла почти сразу. Увидела меня - перемазанную кровью, в грязной куртке, с наливающимся фингалом. Глаза у нее стали круглыми, как у птицы.

— Что случилось?! — заорала она на весь подъезд. — Где Алиса?! Ксюша, где мой ребенок?!

Я немедленно включила сирену. Захлебываясь фальшивыми слезами, размазывая сопли по щекам, начала глотать окончания слов и нести заранее заготовленную пургу. Про каких-то мутных мужиков. Про то, как они поймали нас у гаражей, где начинается частный сектор. Затащили в кусты, силой влили в рот вино, начали лапать. Мы вырывались, кричали, нас били. И если бы вдалеке не прошли какие-то люди с собакой, нас бы вообще убили, а мужики испугались и убежали.

Тетя Света схватилась за сердце, побледнела как мел и пулей метнулась вниз по лестнице. Я поплелась следом.

На лавочке у подъезда, куда мы спустились, Алиса так и лежала в полуобмороке. Мать трясла ее, плакала, пыталась привести в чувство. А я стояла в стороне и понимала: моя легенда — полная лажа. Как только Алиска очухается и протрезвеет, она сдаст меня с потрохами. Я ведь даже не успела ее проинструктировать. Да и стала бы она меня слушать после того, как я отбила ей ребра на чердаке? Вряд ли.

Бежать из дома? План дерьмовый. Октябрь на носу, ночи холодные. Денег нет. Поймают на вторые сутки, вернут матери, и тогда меня точно убьют. Вариантов не оставалось. Придется идти сдаваться в свой персональный ад.

Я побрела к соседнему подъезду. Мать, как оказалось уже успела вернуться домой.

Естественно, она не поверила ни единому моему слову про маньяков-педофилов. Она слишком хорошо меня знала. Но она не стала орать или избивать меня. Мать понимала, что скоро прибегут разбираться родители Алисы или менты, и лишние свежие синяки на моем теле вызовут лишние вопросы. Она действовала тоньше.

Молча отвела меня в ванную. Велела положить руку на косяк. Я сглотнула, но подчинилась. Она прикрыла тяжелую деревянную дверь, прижав мои пальцы. И начала медленно, методично давить.

Я терпела. Секунд на десять меня хватило. Потом кости затрещали, боль стала просто невыносимой, и я, естественно, раскололась. Выложила всё как на духу.

А вот дальше начались чудеса. Алиса меня не сдала. Уж не знаю, чего она боялась больше - гнева родителей за пьянку или того, что я когда-нибудь закончу начатое кирпичом. Но когда приехавшая скорая откачала подругу, а тетя Света в истерике начала ее допрашивать, Алиска просто кивала в ответ. Тетя Света сама же и вывалила ей мою версию про мужиков у гаражей, а Алисе оставалось только мычать в знак согласия.

Потом завертелась машина. Менты прочесывали соседние кварталы, лесополосу у железки, частный сектор, всё искали мифических извращенцев, спаивающих второклашек. Не нашли, ясное дело. Правда, под этот шумок замели какого-то местного эксгибициониста, который когда-то давно уже попадался на «горячем» и стоял у них на учете. Чуть не закрыли мужика. Издержки производства.

Мать, узнав, что менты поверили в мою басню и расследование ушло в другую сторону, даже зверствовать не стала. Просто загнала меня в подвал нашего дома и закрыла там на двое суток. На все выходные. Без света, еды и воды.

Фигня вопрос. Для меня это уже давно даже наказанием не считалось. Посидела в темноте, поспала на холодном, грязном полу, послушала шорох крыс. Легко отделалась, если судить объективно.

А Алиска с тех пор обходила меня по широкой дуге. Шарахалась как от прокаженной. При встрече опускала глаза и переходила на другую сторону улицы.

Ну... я прекрасно могла ее понять.

Читайте мою новую книгу «Пустота. Исповедь психопатки» https://author.today/work/652899 в которой я наконец решилась написать лично о себе.

Не о диагнозе из учебника. Не о голливудском психопате с ножом в руке. И не о несчастной травмированной девочке, которую к последней странице обязательно спасут любовь, собака и правильный психотерапевт.

О себе.

О том, каково жить без привычного чувства вины, почти не испытывать жалости, смотреть на чужие эмоции скорее как на систему сигналов и слишком хорошо знать, на какие кнопки нажать, чтобы получить нужную реакцию.

В этой книге будут манипуляции, люди, которых я использовала, отношения, в которых один человек видел любовь, а второй считал выгоду, детство, где слабость была опасной роскошью, смерть близкого человека, которую моя собственная теория о «ненужных привязанностях» так и не смогла нормально объяснить.

Будет Пустота. То состояние, когда спокойствие быстро превращается в невыносимую скуку, а миру снова приходится искать способ стать достаточно громким, сложным или опасным, чтобы я вообще что-нибудь почувствовала.

И если вы думаете, что подобные люди существуют где-то далеко, среди преступников, кинозлодеев и героев чужих историй, возможно, вы ошибаетесь.

Они могут работать рядом с вами. Дружить с вами. Жить с вами в одной квартире. Спать в одной постели.

И совсем не обязательно выглядеть опасными.

Иногда человек прекрасно знает, что вам сказать, как вызвать доверие, чем привязать к себе, на какую слабость надавить и какую версию себя показать именно вам. Со стороны это может выглядеть как любовь, забота, дружба или удивительное взаимопонимание.

Эта книга не научит ставить диагнозы окружающим. Но, возможно, после нее некоторые знакомые механизмы станут заметнее. Вы начнете лучше различать заботу и контроль, близость и зависимость, просьбу и давление, искреннее участие и точно рассчитанное воздействие.

А значит, в следующий раз у вас будет чуть больше шансов понять, что происходит, прежде чем кто-то другой примет решение за вас.

Но это не попытка оправдаться.

Я не собираюсь доказывать, что психопатка на самом деле добрая. Не буду просить понимания, прощения или права называться «такой же, как все».

Мне интереснее другое.

Почему люди, обладающие совестью, эмпатией и любовью, причиняют друг другу столько боли? Почему манипуляция становится заботой, если ее совершают «из лучших побуждений»? Почему одна жестокость делает человека чудовищем, а другая легко получает красивое моральное объяснение?

Я привыкла смотреть на людей как на объект исследования.

В этой книге объект исследования отвечает мне взаимностью.

«Пустота. Исповедь психопатки» - это исповедь без покаяния, история без обещания исцеления и попытка честно показать мир из головы человека, который устроен иначе.

А заодно проверить одну неприятную гипотезу.

Если со мной все настолько очевидно, то насколько хорошо вы знаете человека, который сейчас лежит рядом с вами?

И насколько хорошо вы знаете себя?