Большое человеческое спасибо

Глава 1

За окном царила ночная тишина – противная, звенящая. А может, это в ушах звенело.

Оперуполномоченный Русанов, в миру Саня, Санёк, а по большим праздникам и Александр Павлович, скорчился под раковиной туалетного умывальника. Тело била гадкая дрожь, глухо стучали зубы. В руке был судорожно зажат табельный «пээм», но надежды на него было мало. Ещё каких-то пять минут назад на глазах оперуполномоченного впустую высадили целую обойму.

Сквозь звенящую тишину постепенно пробивались влажные, жадно чавкающие звуки. Это гражданка Зосимова И.П., 1975 года рождения, обгладывала майора Худоногова. Худоногов уже не хрипел – видимо, наступил болевой шок, приведший к потере сознания. Хотя майора уже попросту могло не быть в живых.

Некстати пришло на ум, что начальник по смене имел раздражающую привычку долго и живописно жаловаться на многолетний геморрой. Что ж, теперь он явно отмучился.

В голове оперуполномоченного Русанова тупым молотом бились всего два слова – «пиздец» и «сука». Короткие и ёмкие, они точно расшвыривали обрывки ошалелых мыслей, не давали собраться во что-то хоть немного более-менее связное.

Оперуполномоченный прислушался к чавканью в коридоре и сглотнул мерзкий ком в горле. Рубашка прилипла к спине, пропитанная липким ледяным потом. Брюки тоже ощущались влажными, и оставалось лишь надеяться, что пот постарался и здесь.

«Пиздец…сука…» - монотонно отдавалось в мыслях.

Насчёт «пиздеца» было, в принципе, понятно. Выход из сложившейся ситуации виделся только один – вперёд ногами, и то, если они останутся.

А вот насчёт «суки»…

В коридоре чавкнуло громче, сильнее, и по загривку Русанова прошлась ознобная дрожь.

Похоже, они были сами виноваты.

***

- Зырь, Санёк, - подмигивает, осклабившись, младший лейтенант Полуян. – Опять училка припёрлась, - он давит смешок, и на Саню веет ароматом «Примы». – Щас снова плакать начнёт.

Рост у Полуяна, он же Сергеич в лицо и «глист» - за глаза, длинный, да только плечики узкие и физиономия какая-то мелкая. Жёсткая щетина и вечный запах «Примы» симпатии не добавляют. В плане карьерного роста – тоже ноль перспектив: как разжаловали пару лет назад за пьяный махач в шашлычной, так и застрял в младших лейтенантах, и, похоже, крепко застрял, надолго.

Стрёмный он, Полуян. Но это и понятно. Что ему всех любить и жаловать, с такими-то жизненными фортелями.

Сане скучно, и ладно бы, просто скучно, так и настроение поганое донельзя. Любимый клуб вчера опять влетел в дерби, да ещё и в «сухую», и теперь соцсети переполнены народной желчью в адрес «мусоров». Плюс ноет зуб, уже второй день, и, похоже, избежать визита в поликлинику всё-таки не удастся. Про суку-Машку и её истеричку-мамашку вообще лучше не вспоминать – пусть катятся на хрен, шкуры, что молодая, что старая.

И вот, вдобавок, ещё эта Зосимова Ирина Петровна, сорока с хреном лет. Учитель русского языка и литературы из родной для Санька 85-й школы. Сам-то он её не застал, да и она, вроде как, в «началке» работает. Тихая, скромная серая мышь в больших очках на пол-лица. Классика жанра.

Осенняя хмарь, но безветренно, кондёры уже не работают, да и вечером в «дежурке» тихо. Сане хорошо слышен лепет из соседнего кабинета.

- Вы извините, Семён Владимирович… - тихий, жалкий шёпот. – Но, может быть, повлияете… Вы же, всё-таки… - и дальше совсем уж сбивчиво, совсем моляще.

- Пошлёт её Худой, - азартно выдыхает Полуян. – Как в прошлый раз, - он подмигивает, ухмыляясь. – Хочешь, на косарь забьёмся?

Саня дёргает плечом – отвали, мол. Смысл забиваться, если всё и так понятно?

Майор Худоногов в кости широк и брюхо имеет немалое, своей фамилии вопреки. До пенсии ему – всего ничего, вот и перебрался в «дежурку», в покое и без лишней нервотрёпки досиживать. Выглядит представительно, говорит веско, смотрит с превосходством – чего ещё надо? Такой и панику родителей осадит, и на бомжика поддатого страху наведёт, и фаната футбольного успокоит. Эмоций, правда не показывает никогда, точно Терминатор, жиром заплывший – ну, да это до тех пор, пока о геморрое своём любимом речи не заведёт.

Вот и сейчас, Саня прислушивается, майор втолковывает что-то училке, что-то про внутрисемейные разборки и снисхождение к мужским слабостям; она всхлипывает, а он давит своё – неуклонно, как танк.

- В прошлом году, тебя тут ещё не было, он так одну мамку перемог, - шёпотом сообщает Полуян. – Девка у неё, выпускной, вроде, класс, к подруге на вечеринку пошла и домой не вернулась…

Свистящему шёпоту «глиста» диссонируют высокие ноты. Училка плачет навзрыд. Но голос майора не повышается ни на йоту.

- Капец, Санёк, ты б слышал, какой тут концерт нам мамка двое суток закатывала, - ухмыляется Полуян. – А Худому похрен – дождитесь, мол, трое суток, потом пишите заявление. Она там и рыдала, и в ногах валялась – без толку, - в прокуренном шёпоте лейтенанта сквозит плохо скрываемое злорадство. – Не, ну а чё, реально? Может, малолетка хахаля где подцепила, да на дачу к нему махнула, а нам, значит, ещё пупок надрывать вхолостую?

- Так и чем закончилось-то? – рассеянно спрашивает Саня, подбрасывая на ладони вот-вот готовый разрядиться телефон.

- Да грибники её нашли, - неохотно цедит Полуян. – Как раз на третий день, в лесополосе. Видать, хахаля цепанула, да характерами не сошлись.

Из кабинета начальника смены слышен звук с трудом отодвигаемого стула. Робкие, неуверенные шаги коридором, затихают. Полуян зевает до щелчка в челюстях и отправляется в курилку. Саня вспоминает, что забыл зарядку в секретере и матерится вполголоса. В кабинете Худого – ровная, равнодушная тишина, лишь компьютер гудит монотонно.

***

Оперуполномоченный Русанов кое-как утвердился на неверных ногах и, стараясь не дышать, добрался до окна.

Окно было высоким – без лишнего шума не допрыгнуть. И узким – допрыгнув, не протиснуться.

Гражданка Зосимова И.П. неаппетитно поглощала майорские внутренности в коридоре. В принципе, туши Худоногова ей могло хватить и до утра, а потом…

Что будет потом, Саня не представлял.

Утром их должны были сменить – он ещё предвкушал возможность выспаться, наконец, от души. Но теперь… Он понимал, что у сменщиков с собой – табельное оружие, что под градом пуль даже дохлая училка вряд ли выстоит, но кто сказал, что она станет покорно ждать расстрела?

Саню передёрнуло. Он прекрасно помнил, на что гражданка Зосимова стала способна после смерти.

По всему выходило, что сменщиков надо предупредить, сообщить прямо сейчас, и плевать, что сначала они подумают на тупой розыгрыш или употребление кокаина на рабочем месте. Но чёртова рация осталась валяться где-то в кабинете, и до неё теперь хрен доберёшься.

Внезапной надеждой ощутилась спасительная тяжесть мобильника в брючном кармане.

Оперуполномоченный Русанов рванул телефон, ещё не решив, куда будет звонить сначала – в скорую, в МЧС, в соседнее отделение – и увидел траурно мигающий экран. До полного отключения оставалось пять процентов на дисплее – и каких-то пара минут.

«Сука…»

Словно в подтверждение его мыслей, из коридора раздалось низкое, булькающее урчание.

***

Понедельник – день, классически, тяжёлый. Утром – нарику на центральной улице руки завернуть, днём – грабителей из ювелирки принять, и это ещё не вечер, чёрт его дери. До новогодних праздников – неделя, и их группе дежурить аккурат в ночь с тридцать первого на первое. Саня вспоминает, что пацаны как раз звали его отметить в сауне с девчонками, и от этого настроение проседает ещё ниже.

Больным, что ли, в этот день сказаться? Как раз и рецепт на такой случай из армейки есть…

Другая больная снова плачет в кабинете Худого. Тоже так себе выдалось начало недели для Зосимовой Ирины Петровны. Губы разбиты, под глазом синяк с пятирублёвку, руки все в ссадинах – и это Саня в приоткрытую дверь, походя заметить смог. Скукожилась на стуле, плечи от слёз вздрагивают, тонкие руки бесцветный платок в руках комкают.

- Зачастила она что-то, - усмехается недобро Полуян. – Вот только нам ещё семейных разборок не хватало для полного счастья.

Училка навещает их уже почти четыре месяца. Саня хорошо знает её историю, благо «глист» после курева стабильно болтлив. Студенческая молодость в «педе», мечта сеять разумное-доброе-вечное, ранняя свадьба с ухажёром из ПТУ… Пёс её знает, что в нём нашла, может, сыграло то, что он уже к тому моменту на заводе работал. А потом, на пятилетие совместной жизни – получите подарочек: авария на производстве. Был муж – стал пират одноглазый с лицом обгорелым. Ну и покатился по наклонной плоскости, благо пособия по инвалидности на водку хватало.

- И чего она от него ещё тогда не ушла? – Саня спрашивает вроде как «в пространство», но у «глиста» ответ всегда наготове.

- Любила, дура. А потом поздно стало. Кому она такая после тридцати нужна? – Полуян ухмыляется, скалит жёлтые зубы. – Да и бесплодна она, вроде бы. Даже как инкубатор не используешь.

Пятнадцать лет жить с алкашнёй, да ещё и люлей выхватывать регулярно – это, конечно, хреново. Саня и пожалел бы училку – не будь она такой серой мышью.

Нашлась тоже, долготерпица. Раз стерпелось – значит, и слюбиться должно.

- Кажись, снова послал её Худой, - Полуян прислушивается. – Сходи, Санёк, погляди, что да как, а я пока кофий прикончу.

Бесцельно шариться в соцсети, и правда, надоедает. Саня выходит в коридор – как раз вовремя, чтобы столкнуться с гражданкой Зосимовой нос к носу. Только теперь он замечает, как мертвенно-бледно её лицо, точно у покойницы.

Сане неприятно на неё смотреть, хочется уйти – но его уже замечают.

- Молодой человек… - тихий шелест, а не голос. – Пожалуйста…

- Что вам нужно? – он говорит нарочито холодно и официально. От училки разит горем, и рядом с ней невольно становится страшно этим горем заразиться.

- Семён Владимирович опять отказал… - шелестит Зосимова, не поднимая глаз. – Сказал, не оснований дело заводить… К участковому отправляет, а он…он…

Да уж, думает Саня, училке явно не фартит. Тамошний участковый Михеев уже два дня, как в реанимации – не то инсульт, не то знакомство с палёной водкой. Худой не может этого не знать – такие новости очень быстро разносятся.

- Ну, а от меня что вы хотите? – главное просто: смотреть отстранённо, говорить не грубо, но холодно, держать дистанцию; этому все быстро учатся.

Несколько мгновений она молчит. Тонкие руки, непонятно зачем, прикрывают впалую грудь под тускло-синей старческой кофтой. Весь вид училки молит о жалости, но Сане стрёмно её пожалеть – как к чумному прикоснуться.

- Может, вы подскажете… Куда обратиться… Мне очень страшно, молодой человек… - она снова чуть не плачет. – И некуда идти…

Это Сане тоже известно. Родителей у училки нет, близких родственников – тоже. Родня по мужу-бухарику её не особо жалует, друзей не имеется – тоже, что ли, боятся, серость подхватить?.. И всё же, где-то в глубине себя он ощущает жалость к этой серой мышке, и тут же – раздражение на себя за эту секундную слабость.

В такие моменты на помощь приходит вызубренный канцелярит.

- Не располагаю сведениями, - он отступает на шаг, недвусмысленно давая Зосимовой дорогу на выход. – Обратитесь по месту проживания.

Отлично звучит, а куда там обращаться – пусть сама додумывает. В дурку пускай идёт. Или в собес.

Училка ошеломлённо хлопает тускло-серыми глазками, даже руку вперёд, не веря, вытягивает.

- Но, молодой человек… Я же… Я…

Саня, точно в ударе, гвоздит канцеляритом.

- Не обладаю полномочиями, гражданка. Ожидайте официальной смены участкового – и с ним разбирайтесь.

Ирина Петровна наконец поднимает на него взгляд. В её глазах – тоска и боль, немая, словно у коз на бойне, Саня в детстве в деревне видел. Не выдержав, он отворачивается – и натыкается на усмешку младшего лейтенанта Полуяна.

- Отойди-ка, Санёк, - «глист» уверенно отодвигает его в сторону и подходит к Зосимовой столь близко, что она невольно пятится. – Гражданочка, до вас туго доходит, или что, я не пойму никак? Семейные склоки – не по нашему ведомству, у нас тут и так, то чикатилы, то террористы. Ну, выпивает ваш муж, но не убил же пока никого, так ведь? Побои? Бьёт – значит, сами понимаете, что, - он сухо смеётся, а Зосимова опускает затравленный взгляд. – Короче говоря, криминала в действиях вашего супруга не наблюдается, а, значит, вам у нас делать нечего. Выход – во-о-он там, только осторожней, про порог не забудьте.

Теперь она снова смотрит на него – почти с ужасом.

- Но ведь он…он…он меня так убьёт…

Полуян разводит руками.

- Вот убьёт – тогда и приходите.

Саня невольно хмыкает. Юморок, конечно, похлеще казарменного, но в этом – весь «глист». Училка сникает, съёживается и шаркает к дверям. Кажется, её руки дрожат ещё сильнее. Майор Худоногов в своём кабинете прихлёбывает растворимый кофе.

За окном – ни разу не декабрь. Похоже, ноябрь психанул – и решил закрывать год вместо него. Чёрные деревья на фоне серого неба – обосраться, какая праздничная картинка. Хочется пивка и поспать. Но впереди ещё вечер, хрен знает, что он принесёт. Может – поножовщину, а может – перестрелку. Хотя в выходные подобное случается и чаще, но это ж понедельник, мать его за ногу.

Полуян подмигивает и удаляется в курилку. Саня заходит в кабинет, падает на своё место и, мысленно ругая себя, открывает в телефоне страницу бывшей.

***

Ноги как будто вросли в пол. Гадко ёкнуло в груди. Пистолет в ладони сразу потяжелел на десяток кило.

Оперуполномоченный Русанов неловко, судорожно отшатнулся к стене. Упёрся в холодный мрамор облицовки. Избитое тело снова отдалось резкой болью. Чтобы не заорать, прикусил губу – похоже, до крови: во рту сразу стало горько и солоно.

В коридоре раздался новый звук, от которого волосы на затылке Сани зашевелились. Он не слишком любил фильмы ужасов, но смотреть их иногда ему доводилось. Такой характерный, ни на что не похожий звук отличал классических монстров из японского кино, предпочитавших передвигаться ползком.

Но сейчас он был не на киносеансе, а фильм ужасов всё не заканчивался.

Шорох тела приближался медленно, ведь сначала нужно было преодолеть барьер в виде туши майора Худоногова. Саня похолодел; пальцы свободной руки сжались в кулак. Какого хрена? Там столько мяса - хоть всю ночь пируй! Почему она…оно…почему сейчас этот сраный шорох всё ближе и ближе?!

Осознание укололо холодом. Ведь он – последний, кому училка ещё не сказала большое человеческое спасибо.

Тук-тук.

Оперуполномоченного Русанова затрясло. Гражданка Зосимова И.П. стучалась так, как, наверняка, она делала это при жизни – негромко, почти деликатно. В мёртвой тишине «дежурки» стук прозвучал гулко и разнёсся эхом.

- Мальчик… - бесполым, неживым голосом попросили из-за двери. – Мальчик, открой.

Никто не называл оперуполномоченного мальчиком уже лет десять. Он сглотнул и попытался закричать – может, кто-то с улицы и услышал бы – но потяжелевший язык намертво прилип к сухому нёбу.

Тук-тук-тук.

- Я жду, мальчик.

Гражданка Зосимова и раньше громким учительским голосом не отличалась. Но теперь он звучал иначе, глухо, сдавленно, точно из-под земли. А ещё он не на миг не прерывался на вдох.

По двери легонько поскреблись пальцами.

- Пошла нахуй, сука! – заорал Саня, неожиданно для самого себя. Вспомнилось, что нечисть исстари можно было шугануть матерщиной, и адреналин буквально велел испытать судьбу.

- Нехорошо, - шепнула Зосимова. – Такой большой мальчик – и такими словами… Ну ладно. Я сама войду.

Пистолет со звоном обрушился на туалетный кафель.

Только сейчас оперуполномоченный Русанов осознал, что забыл щёлкнуть спасительной задвижкой.

***

Новый год у ворот, а соответствующего настроения – ни на грамм. Да и откуда ему взяться, когда с серого неба второй день капает холодный колючий дождь, серый заплёванный асфальт, похоже, забыл о снеге, а чёрные ветви деревьев только и делают, что колыхаются туда-сюда под порывами ветра? Саня чистит зубы и задевает больную десну, зло сплёвывает кровь. Отличное начало дня. Что там дальше – кипятком из чайника по коленям или лбом об дверь?

Уже у подъездной двери слабая, старческая рука цепляет его за локоть.

- Сынок… - хриплый, простуженный сип. – Сынок, помоги…

Сане с первого мгновения легко угадать бомжа. Дело тут даже не в заношенном, совковом ещё, пальто, драных штанах, да седой, давно не стриженой бороде. От старика тянет помойкой, кислым амбре мусорной гнильцы, а ещё – несчастьем. На миг вспоминается училка – такая же серая, сгорбленная, смирившаяся.

- Тебе чего, дед? – Саньку не до задушевных разговоров, да и для подачки десятки-другой настроения тоже нет. – Опять на водку не хватает?

Бомж кашляет – глухо, надсадно. Саня выдёргивает локоть и отшатывается. Ещё туберкулёза или другой какой срани для полного счастья не хватало.

- Плохо мне, сынок… - сипит старик. В груди у него что-то клокочет при каждом вдохе. – Жар сильный, голова кружится, дышать тяжело… - он приваливается к стене, но вытягивает дрожащую руку. – Ты бы вызвал врачей, сынок… А то сам не могу, в квартиры никто не пускает…

Такого пустят, как же. Да и жильцов тут – кот наплакал, многоэтажка как раз под снос в новом году. Опять же, проблемы с переездом, жильё искать, с хозяевами собачиться… А тут ещё бомжара этот лезет. Странно, что он вообще сюда забрести смог. Саньку противно даже стоять с ним рядом, одним воздухом дышать – а он ещё просит о чём-то.

- Занят я, дед, - открывая дверь, Саня старается говорить жёстко и без эмоций. – Дежурство у меня, не до вашего брата. Жди, может, другой кто вызовет.

Он уже делает шаг на промозглую улицу, но слышит тихий-тихий шёпот за спиной.

- Сжалься, сынок… Холодно тут очень… Не выживу…

Сане муторно. И ведь вроде даже малость жалко старика – и вместе с тем зло берёт, хоть за пистолет хватайся. Ничего ему не плохо, брешет, падла, знаем таких. На водку не наскрёб, а в больничке – хавка бесплатная. Хоть русский, хоть цыган – все они одинаковы.

- Помоги, сынок… - шепчет бомж. – Пожалуйста…

Как нельзя, кстати, на ум приходят сказанные недавно «глистом» слова.

- Вот умрёшь – тогда и приходи, - веско рубит Саня, глядя в расширившиеся на миг выцветшие глаза. Захлопывает дверь, выходит, наконец, под противную морось.

Пусть спасибо скажет, что на улицу не выволок. А мог бы – да руки марать неохота.

В «дежурке» уже вовсю празднуют. От «глиста» коньяком несёт сильнее, чем обычно – куревом, Худой в своём кабинете тоже чем-то булькает. День хоть и противный, но спокойный, даром, что праздник. Саня заходит в соцсеть, поздравляет пацанов, отбивая вялые подколы, а потом, озарённый вдохновением, пишет длинную простынь бывшей, в красках живописует, какая она мразь и шалава. Одно нажатие пальцем, и сообщение отправлено, отличное такое сообщение, с пожеланием сдохнуть в конце. Ну и последний штрих, чёрный список, чтобы не ответила, не дай бог.

Время тянется спокойно, и на обед Санёк позволяет себе хлопнуть долгожданную рюмашку, хрустит солёным огурчиком. От нечего делать, включает древний приёмник, ловит волну, но первый же новостной канал гонит чернуху – землетрясение где-то в Китае сменяется массовой бойней в супермаркете в Штатах. Саня убавляет звук, Полуян протестует, но больше для вида – от выпитого он уже ленив и почти благостен.

- Пипец там сейчас, в Пендосии, - он со вкусом затягивается прямо на рабочем месте; редкая роскошь. – Не завидую я местным копам, праздник под носом – и тут такой геморрой.

- Ты про геморрой-то потише, - одёргивает Санёк, и оба смеются вполголоса. Но Худоногов их явно не слышит, похоже, распивает уже не один.

Вечер входит в свои права, и сотрудники покидают отделение. Старшего следователя, судя по обрывкам разговоров, ждёт как раз-таки сауна, и Саня мысленно желает ему внезапной импотенции. По темнеющему стеклу сбегают капли дождя.

Незадолго до полуночи их остаётся четверо; к дежурящим присоединяется младший следак Кириенко, давний полуяновский кореш. На взгляд Сани, он – тот ещё мудак, зато раскрываемость его «молитвами» растёт как на дрожжах. Похоже, и «глист» дружит с ним не просто так, мечтает вовремя примазаться к успеху.

Кириенко сноровисто расставляет стаканы и ставит посреди стола пузатую бутыль шампанского. Майор Худоногов, на правах старшего, разливает. Саня чокается со следаком и на миг задумывается – может, с «глиста» в кои-то веки стоит взять пример?

- Как там дело Павлова, Киря? – хрустит нарезанным лучком Полуян. – Всё упорствует, педофил проклятый?

- Есть немного, - следак усмехается, опрокидывает стопку. – Ну, тут и без него разберутся. Партия сказала «надо» …

Они хохочут, майор Худоногов усмехается в густые усы, а Саня вспоминает, что бизнесмен Павлов просто очень мешал кому-то позначительнее – а теперь работает боксёрской грушей в СИЗО. Он смотрит на лицо Кириенко – самое обычное, ничем, кроме бритой наголо макушки, не примечательное... Нашёл педофила, отца четверых детей… Но, в конце концов, ему-то какое дело?

Они пьют, травят сортирные анекдоты, треплются ни о чём, вдали периодически шмаляют петарды, которым уж точно плевать на погоду, а телефон не разрывается от звонков, да и где ему, когда Худой уже успел перемигнуться с «глистом», и трубка заняла своё место на столе, обрекая звонящих на вечное «занято». Неплохо придумано, и ведь не подкопаешься.

- Это мы ещё хорошо сидим, - сообщает Кириенко. – Мне, вон, час назад кореш со «скорой» звонил, только с вызова…

Саня, не вслушиваясь особо, тянется за новой стопкой. Настроение всё-таки паршивое, не до чужих проблем. Хотя, конечно, лучше уж в тепле сидеть, чем по вызовам мотаться, тем более, в такую срань.

- Там, короче, девка на тачке в столб влетела, - рассказывает следак. – Машина – всмятку, девка – головой в стекло, осколок – по горлу… Ну и, с вещами на выход, как говорится, - он хохочет, ковыряя в зубах. – Мамаша с ней ещё была, вроде, в коме, но, скорей всего, надолго не задержится.

Майор Худоногов философски хмыкает, ёрзая на стуле. Кроме своего зада всё ему фиолетово. Полуян с азартом требует подробностей.

- Да потом, после курантов, перезвоню, - обещает Кириенко. – Самому интересно. Да, баба эта ещё и на «Субару» летела, - он со вкусом матерится. – Насосать насосала на тачку, а водить за неё дядя будет, что ли?

Саня застывает с рюмкой у рта. Машка… Машка приобрела «Субару». Как раз незадолго до разрыва. Больше года копила. Он ещё бесился, что так и не сдал на права, даже с третьей попытки, а она… Ещё говорила, счастливая, как в Новый год повезёт мать по магазинам…

Саня лихорадочно заходит в диалоги соцсетей. Его сообщение прочитано. Она была онлайн три часа назад.

«Твою мать…»

Но додумать мешает резкий стук в окно.

***

Гражданка Зосимова И.П. медленно шагнула через порог. Её нескладная фигура словно бы вытянулась, чёрные от крови волосы завесили лицо. В крови были и её руки, тонкие скрюченные руки с растопыренными пальцами-щупальцами. Теперь от мёртвой училки и разило не горем, а кровью.

Оперуполномоченный Русанов выставил вперёд свои руки; сильные руки, не раз бросавшие через бедро партнёров по спаррингу, без устали молотившие грушу и подтягивавшиеся на перекладине турника; крепкие руки, уже успевшие обезоружить пару грабителей, нокаутировать пару нарков и избить одного «ботана» за косой взгляд – но это давно, ещё в студенческие годы, да и пьян он был тогда. Теперь же эти руки дрожали, тряслись.

Гражданка Зосимова по-птичьи склонила голову на бок, рассматривая его. Саня не мог отвести взгляд, не мог даже потянуться за «пээмом». Одеревеневшее тело хотело проснуться – пускай с криком, пускай в обоссаной постели или вообще на полу – хотело и не могло.

- Я пришла, - негромко проговорила училка. – Слышишь, мальчик? Я пришла.

Язык тоже не желал повиноваться. Оперуполномоченный Русанов захрипел, с губы свесилась нить слюны. Он не знал, не понимал, не представлял, как выпутаться из этого безумного кошмара. Подобной ситуации не рисовал ему ни один устав и ни один учебник.

Зосимова склонила голову на другой бок. Волосы колыхались, как испорченный маятник. На кончиках волос застыла коркой кровь.

- Я пришла, - повторила она тускло, монотонно. – Меня убили, и я пришла.

Саня замотал головой, не в силах оторвать взгляд от скрюченной женской фигуры, твёрдо стоящей на окоченелых ногах.

- Молчишь? – голос училки снова упал до шелеста. – Ну, хорошо.

Она медленно провела рукой по окровавленным волосам, открывая лицо.

Словно по недоброму волшебству, голос вернулся к Сане, и он судорожно заскулил. Левая половина лица Зосимовой почернела, став одним сплошным синяком. Сломанная челюсть, вопреки всем законам анатомии, растянулась в уродливой ухмылке. Остекленевшие глаза смотрели на оперуполномоченного без всякого выражения, и это было страшнее всего.

Изуродованный рот оскалился ещё шире, и училка ринулась вперёд.

***

Проходит несколько мгновений – и стук снова повторяется, теперь – уже в дверь. Не стук даже – глухие, размеренные удары. Они звучат странно и неуместно на отдалённом фоне салютов.

- Эт-та ещё кого принесло? – приподнимает бровь уже неплохо набравший Кириенко.

Стук не прекращается, долбит внезапную тишину «дежурки», словно молот наковальню.

- Шпана местная охренела, что ли? – в голосе Полуяна – весёлое удивление. – Петарды закончились – так решили нервы пощекотать? – он, не спеша, поднимается из-за стола. – Ну, щас я им устрою.

«Глист» не то, чтобы страшен в гневе, но терпеть не может, когда мешают расслабляться после трудового дня; случай в шашлычной тому – пример. Следак, осклабившись, поднимается следом – не хочет пропустить бесплатное представление. Саня оглядывается на Худоногова, но майор равнодушно ковыряет в зубах, похоже, он слишком стар для такого дерьма. Санёк торопливо идёт следом. Внутри снова поднимается нить злобы, и её нужно на ком-то излить. Ибо нехрен молотить в дверь отделения полиции на ночь глядя.

Они идут по коридору и монотонный, размеренный стук становится громче, ближе. Это не очень-то похоже на шпану, скорее, наркот под герычем или алкаш под неслабой такой «мухой», но какая, в сущности, разница, кого мудохать?

- Ох, и отхватит щас кто-то, - мечтательно тянет Полуян, звякая ключами.

Он распахивает дверь – и вдруг замирает.

За спинами Саньку не видно, но он отчётливо слышит, как из «глиста» выходит воздух – точно из проколотого воздушного шара. Будто хотел рявкнуть что-то злое, матерное наверняка, да вдруг запал вышел.

- Еб…мать… - выдыхает Кириенко, и отшатывается назад, да так резко, что врезается бритым затылком Сане в подбородок.

Тут уже и Саня видит, что в дверях, напротив остолбеневшего «глиста», замерла гражданка Зосимова Ирина Петровна, какого-то там года рождения. Голова её опущена на грудь, безвольно и безжизненно, тонкие плети рук висят вдоль хлипкого, слабого тела. Сане бросается в глаза, что незваная гостья одета как-то слишком легко для ледяного вечернего ветра, чуть ли не в ночнушке какой, но потом он видит кое-что ещё, и сразу забывает о неуместном наряде.

Во впалой груди училки торчит кухонный нож. Прямо, как пишут в протоколах, в области сердца. Поблекшая ночная рубашка в этом месте темна от крови.

Словно в дурном сне Саня видит, как Зосимова медленно поднимает голову. Лицо её по-прежнему наполовину закрыто волосами, как у тех жутких баб в японских ужастиках из детства.

Несколько ошалелых секунд проходят в тишине, только ветер в ночи воет, а потом гостья делает шаг. Потом ещё один. И ещё. Полуян пятится костлявым задом вперёд – и куда только его гонор делся? Пятится и Кириенко, хлопая себя по животу, как будто заклинивший. Кобуру ищет, понимает Саня. Кобуру, которая осталась там, на столе.

Училка останавливается на середине коридора. Только в этот момент Саня осознаёт, что она не дышит. Впалая грудь Зосимовой не вздымается ни на миллиметр.

- Я пришла, - негромко говорит училка; голос её глух, точно вся глотка забита землёй.

Санёк вздрагивает, противные льдистые мурашки в один миг охватывают тело. Что происходит?

- Я пришла, - повторяет училка на той же ноте. – Меня убили. И я пришла.

- Ты…ты чё, в натуре дохлая? – хрипло выдыхает Полуян. Саня чувствует новый от него запах, кислый запах пота и страха, вчистую перебивающий аромат курева.

- Я пришла, - как заведённая, откликается Зосимова. И спустя несколько секунд тяжёлой, давящей тишины, уточняет: - За вашими жизнями.

- Берегись, бля! – слышит Саня не то чужой, не то свой собственный крик, а в следующее мгновение летит на пол. Острая боль отдаёт в локоть и низ спины. Где-то сзади истошно и вместе с тем сдавленно орут, а прямо перед ним тряпичной куклой оседает «глист», изумлённо держащийся за всаженный в живот нож.

Ужас впивается в Санька сотнями холодных иголок. Он резко поднимается, через острую боль лишь для того, чтобы увидеть, как Зосимова остервенело потрошит ещё живого Кириенко. Тот корчится в луже собственной крови и, похоже, кое-чего похуже, вместо лица у него – одна большая рваная рана. Кровавые ляпухи везде – на дверях, на стенах и даже на потолке.

Матерный вскрик вырывается из Сани машинально, но и его хватает, чтобы оседлавшая следака училка, как на шарнирах, развернулась вполоборота. Саня будто летит в бездонную пропасть – лицо, или, скорее уж, харя Ирины Петровны измазано в крови, а из оскаленного и странно скошенного рта торчит непонятный ошмёток. Только в следующую секунду Саня осознаёт, что это – откушенный язык.

Санька выворачивает прямо себе же под ноги, он блюёт самозабвенно, забыв и не то про живую, не то про три часа как мёртвую Машку, и про пацанов в бане со шлюхами, и про инстинкт самосохранения, исступлённо вопящий одно только слово «беги». Внутренности словно горят огнём, он сплёвывает последнее, отчаянно хватает воздух – и тут же летит животом прямо по собственной блевотине, прямо лбом в основание стены. Снова острая боль – теперь ещё и искры из глаз – глухо клацают зубы, и во рту сразу становится солоно.

Рядом с ним кулем валится «глист». Он судорожно вцепляется в его брючину, он хрипит что-то, кажется, «Санёк, помоги», но Саня ногой отпихивает его руку и, полуослепший от боли и ужаса, ползёт вперёд, одержимый желанием оказаться как можно дальше отсюда. Хрип за спиной сменяется утробным рычанием и кошмарным звуком перегрызаемого горла.

В поле зрения Сани оказываются скрюченные ноги в луже крови и кишок, и он понимает, что ползёт совсем не к спасительному выходу. Ну да похер, там ещё Худой, там ещё пистолет Кириенко, там новёхонькие евро-окна, в конце концов.

По коридору гулким эхом разносятся выстрелы – раз, другой, третий. Кое-как утверждаясь на корточках, Санёк видит майора Худоногова. Его лицо искажено не то гневом, не то страхом, жирный побелевший палец давит на курок. Глухо щёлкает осечка.

Саня оборачивается и видит, что Зосимова, не торопясь, поднимается от окровавленного тела Полуяна. Видит сразу три пулевых отверстия – одно в плече, и два в груди, как раз над ножевой раной. Тело училки содрогается, когда четвёртая пуля входит ей в область печени, но падает она не плашмя, не навзничь, а на четвереньки, и глухо, яростно рычит, как изготовившийся к бою дикий зверь.

Худоногов, матерясь, торопливо перезаряжает «пээм», но училка на четвереньках движется быстрей. Она подсекает майора под ноги, впивается растопыренными пальцами в лицо, а оскаленной пастью – в жирную грудь. Патроны и пистолет летят куда-то в темноту коридора.

Санёк слышит истошный визг, и понимает, что это визжит он сам. Рассудок требует найти хоть какое-то укрытие, ошалевшее, болящее тело понимает, что до спасительных дверей на улицу уже не доползти. Из последних сил Саня шарахается в ближайшую дверь, в следующее мгновение соображая, что это – туалет. Плевать, лишь бы подальше, подальше, подальше, нахрен, отсюда, лишь бы ещё хоть пару минут жизни.

Хрип Худого остаётся за дверью. Саня несколько раз пытается удержаться на ногах, но всякий раз падает; в охваченном ужасом мозгу – полный хаос из молитв вперемешку с матом. Кровь молотит в виски и струится изо рта – похоже, он неслабо так прикусил язык. Санёк вспоминает оставшегося совсем без языка Кириенко и давится истерическим смехом, торопливо зажимает рот. Училка не слышит, упоённо чавкает в коридоре.

Саня бессильно приваливается к стене – и обрадованно вздрагивает, ощутив твёрдость пистолета на поясе. Он всё-таки его не снял.

Чуть не плача от облегчения, Санёк вытаскивает пистолет, непослушными пальцами проверяет патроны. Перезаряжать нечем, да и есть ли смысл? Похоже, дохлую тварь пули попросту не берут.

Сердце мечется трусливым зайцем, так и норовит вырваться из груди.

***

Училка ринулась к нему – снова на четвереньках, как бешеная собака.

Оперуполномоченный Русанов заорал и, машинально скорее, встретил Зосимову ударом ноги. Она с шипением отдёрнулась, но тут же сграбастала его за голень, рванула на себя. Рефлексы вновь пришли на помощь, и Саня со всей силы саданул училку рукоятью пистолета.

Зосимова с рычанием отпрянула, снова пала на четвереньки. Саня выставил перед собой пистолет, сжав его до боли в ладонях.

- Не лезь, - прохрипел он, задыхаясь. – Пошла нахер, тварь.

Из покоцанной груди училки вырвался гортанный рык, и она снова метнулась вперёд. Саню подбросило в воздух и сильно приложило о стену, новая боль обожгла спину и затылок, но не лишила сознания. Краем глаза он заметил движение, промельк окровавленных волос, и из последних сил катнулся в сторону. Растопыренные пальцы Зосимовой скребанули по стене, неестественно вывернувшись от удара.

Предупреждая криком резкую боль, оперуполномоченный перекатился через голову и дважды выстрелил наугад. Пули с визгом срикошетили в никуда. Училка замерла у стены напротив, на этот раз, стоя, с рукой, чуть отведённой для удара. Показалось – или на её скрюченных пальцах не ногти, а самые настоящие когти?

Тело трясло от зубов до колен, слёзы застилали глаза, а проклятая училка всё выжидала, покачиваясь на одном месте, заставляя трястись ещё сильнее. Секунда-другая, и от Сани, Санька, а по большим праздникам ещё и Александра Павловича, останется лишь мешок с костями на ужин дохлой гражданке Зосимовой, неуязвимой, точно зомби из боевиков.

Зомби?

Решение пришло мгновенно.

Холодея от спасительной надежды, оперуполномоченный Русанов резко повёл стволом «пээма» - одновременно с новым броском мёртвой училки. Выстрел прозвучал как-то особенно звонко, а, может, это звон в ушах не смолкал.

Гражданка Зосимова Ирина Петровна застыла в атакующей позе, словно не веря, что слабое место наконец обнаружено. Секунда-другая, и, обмякнув, её тело повалилось у ног оперуполномоченного. Пулевое отверстие во лбу подвело окончательный итог её прижизненным и посмертным мучениям.

Саня очень медленно поднялся, опираясь о стену ноющей спиной. Всхлипывая, спустил курок ещё трижды. Затылок училки превратился в развороченное месиво; больше она не шевелилась.

И почти сразу же часы в кабинете старшего дежурного пробили двенадцать раз.

***

Ночь темна совсем не по-новогоднему, салюты подсвечивают её как-то жидко, слабо. Да и народу на улицах маловато – видать, ветер разогнал.

Саня бежит, шатаясь, периодически сплёвывая не унимающуюся кровь. Озирается затравленным волком. Никто не гонится, не преследует по пятам, даже редкие, очень редкие прохожие взглядами не особо провожают. Подстёгивает лишь одна мысль, одна простая мысль: бежать! Рвать когти из города, и как можно скорее.

Саня не глуп, он знает, что утром в «дежурке» обнаружат праздничную расчленёнку. Обнаружат – и очень быстро вычислят, чьего трупа на месте происшествия нет. Роль главного подозреваемого – ни разу не предел мечтаний, ведь ни один следак в зомби-училку не поверит. Если даже экспертиза подтвердит – всё едино: быть делу – засекреченным, а ему – в дурке на ПМЖ. Поехал крышей на службе, вот и устроил бойню – старо, как уголовный розыск. Что взять с психованного?

Нет уж, думает Саня, идите лесом, граждане начальнички.

Его до сих пор колотит, но при этом план действий на удивление чёток. Разряженный пистолет он вышвырнул в первый попавшийся открытый люк. Туда же – и симку телефона, чтоб не пробили местонахождение. Вот теперь можно и на вокзал, на первый же ночной поезд – и дальше, дальше. Затеряться, исчезнуть, схорониться где-нибудь в отдалённой перди. Забухать на месяц-другой, душевное равновесие восстанавливать. А потом… Хрен его знает, что потом, сейчас бы успеть.

Что за херь случилась ещё каких-то полчаса назад? Как умудрилась ожить после ножевого сраная училка? Оторвала ли она своему мужу-инвалиду башку с яйцами в придачу? Саня не знает, да и не хочет знать. Главное сейчас – вовремя смыться и забыть, забыть нахрен всю эту полицейскую «романтику». Они все там сдохли, а он – нет, и это, мать его, главное.

С неба снова крапает колючее нечто, но вот она, родная полупустая хрущевка. Скорей в квартиру, хлопнуть стопарь, благо, бутылка припасена, а там и дождевик можно захватить, главное, паспорт не забыть и зарплату за месяц выгрести.

Саня последний раз оглядывается на пустынную улицу и ныряет во тьму подъезда.

- Я умер, сынок, - шепчет ему тьма.

Ноги делаются ватными, неживыми. Дыхание останавливается. Из тьмы навстречу медленно, хромая, появляется давешний бомж. Уже мёртвый бомж – мраморно-белое лицо, закатившиеся белки глаз, заледеневшие в бороде кровавые слюни.

- Умер я, - шепчет старик, протягивая к Саньку руки. – И пришёл, сынок. Пришёл. Слышишь?

Саня отшатывается назад, упираясь в подъездную дверь. Спину снова пронзает боль, проклятая дверь внезапно не поддаётся.

Бомж надвигается, топырит чёрные от въевшейся грязи пальцы.

- Умер я. Умер, сынок. Отдай жизнь. Холодно…

Санёк наваливается на дверь всем телом, но она не поддаётся, а силы в израненном теле – как у младенца, если не меньше.

- Умер я. Отдай. Холодно…

Оскал старика – совсем близко. Саня кричит, но крик его тонет в новых взрывах салютов где-то неподалёку. Гремят фейерверки, бахают петарды, яркие всполохи озаряют чёрную, совсем не праздничную ночь, и злой, колючий ветер разносит ликующий шум над безлюдным городом.