Блаженство

ПРОЛОГ

Джей Криммер

Блаженство

Информация

Блаженство

Новелла «Развратные музы»

Джей Криммер

Белиал

ʍᴇня ᴏхʙᴀᴛиᴧᴏ бᴇɜуʍнᴏᴇ

жᴇᴧᴀниᴇ уʙидᴇᴛь, ᴋᴀᴋ ᴄʙᴇᴛ

уᴦᴀᴄᴀᴇᴛ ʙ ᴇᴇ ᴦᴧᴀɜᴀх.

Нᴏ ʙʍᴇᴄᴛᴏ ϶ᴛᴏᴦᴏ ᴛьʍᴀ ʙ ᴇᴇ

ʙɜᴦᴧядᴇ ᴨᴏᴦᴧᴏᴛиᴧᴀ ʍᴏю

ᴄᴏбᴄᴛʙᴇнную дуɯу.

Это развратно, это извращение, это аморально.

Но в этот момент, убегая от человека, который может оказаться моим убийцей, я никогда не чувствовала себя более живой.

Copyright © 2024 by DJ Krimmer

Все права защищены.

Дизайнер обложки: dreamechodesigns

Перевод канала:https://t.me/darkbookishlove

Редактор:Lotus(SWEET POISON)

Данный перевод является любительским, не претендует на оригинальность, выполнен не в коммерческих целях, пожалуйста, не распространяйте его по сети интернет. Текст предназначен только для ознакомительного чтения. Любое коммерческое использование материала, кроме ознакомительного чтения запрещено. Просьба, после ознакомительного прочтения, удалить его с вашего устройства.

Все права на книгу принадлежат автору и только автору.

Приятного чтения!

Для тех, кто ищет нового Бога... Если у меня есть минутка вашего времени, позвольте мне поделиться словом Ронана.

МАТФЕЯ 3:

"Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное".

БЛАЖЕНСТВО

сущ.

a:состояние наивысшего блаженства

b: Христианство —используется как титул для примаса, особенно Восточной церкви

Христианство:любое из заявлений, сделанных в Нагорной проповеди (Матфея 5:3–11), начинающееся в Библии короля Якова «Блаженны»

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ О ТРИГГЕРАХ И СОДЕРЖАНИИ

Серийный убийца

Изнасилование (прошлое)

Преследование

Токсичные отношения

Самоповреждение

Похищение

Игры с кровью

Игра с ножом

Убийство

Насилие

Сомнофилия

Плевки

Сквиртинг

Первобытные игры

Анальный секс

Секс с посторонними предметами

Чрезмерно ревнивый главный герой

Мгновенная одержимость

Разница в возрасте

Игры с дыханием

Эксгибиционизм

Вуайеризм

Стокгольмский синдром

Связывание / Ограничения

Аутассассинофилия(сексуальное возбуждение от риска для собственной жизни)

Эротофонофилия(сексуальное возбуждение от звуков насилия или убийства)

Наркотики / Подмешивание веществ

Кровавые сцены / Жестокость

Религиозная травма и богохульство

Блаженство — это очень мрачный, токсичный роман.

Персонажи морально черны, токсичны и не являются образцом здоровых отношений. Если вы надеетесь найти в МГГ хоть какое-то искупительное качество — вы его не найдете. Он — серийный убийца, психопат, страдающий тяжелыми психическими заболеваниями, не поддающимися лечению. Пожалуйста, убедитесь, что вы прочитали предупреждения о триггерах и содержании, прежде чем приступить к чтению.

РОНАН

ДВАДЦАТЬ ОДИН ГОД НАЗАД

— Мама! Пожалуйста! — Мои крики эхом разносятся по стерильным стенам психиатрической клиники Святой Димфны, когда я борюсь с двумя грузными санитарами. Моя змея-мать рыдает на груди отца, тушь стекает по ее лицу черными размазанными полосами. Это все она виновата — она и этот чертов священник, который убедил их, что я одержим дьяволом. Как они могут так меня запирать? Мне девятнадцать лет, я, черт возьми, совершеннолетний, как они могут так со мной поступать?

Старик в рясе стоит рядом с ними, его рука успокаивающе лежит на плече моей матери, а он изрыгает ложь об их методах "лечения". Я уставился на него, ненависть пылала в моих жилах. — Он в хороших руках. — Его слишком спокойный голос — как гвозди на меловой доске. — Уверяю вас, здесь, в больнице Святой Димфны, мы гордимся тем, что лечим и излечиваем тех, в ком дьявола чуть больше, чем в других.

Дьявол? Во мне нет дьявола. Я в полном порядке, но им нужен именно дьявол, и они могут быть уверены, что получат именно его.Священник смотрит на меня, его глаза темнеют, когда наши взгляды встречаются.

— Ты будешь хорошим молодым человеком и позволишь нам помочь тебе, верно, Ронан?

— Черт. Ты. — Я выплевываю слова, снова борясь с мужчинами. Я чувствую, как что-то острое прокалывает кожу на моей заднице. — Боже... черт.

Я скрежещу, когда лекарство начинает ослаблять меня, мои мышцы становятся вялыми, что делает невозможным продолжение борьбы, пока меня привязывают к кровати. Родители склоняются надо мной, слезы продолжают течь по лицу матери, попадая на мою щеку, пока она шепчет извинения и обещает, что это для моего же блага. Я поднимаю на нее глаза, так как мое зрение начинает расплываться.

— Мне так жаль, — задыхается она.

Прости, всегда прости. Извинения ничего не значат, если ты не изменишь своих действий. Прости, что тебя избили. Прости, что ты часами стоял на коленях на рисе и молилася. Прости, что твой отец приставал к тебе, а я не обращал внимания на твои крики и включала музыку погромче, чтобы заглушить твои вопли. Прости. Прости. ПРОСТИ.

К черту ее и к черту ее сожаления. Она хуже, чем то отвратительное существо, с которым она меня создала. Я дьявол, конечно. Если я дьявол, то что тогда делает он?

Закрыв глаза, я позволяю наркотикам утянуть меня в темную бездну — мое временное избавление от этой тюрьмы. Они попытаются меня вылечить, ха, удачи им в этом. Они понятия не имеют, с кем имеют дело. От того, кем я стал, нет лекарства, и, удерживая меня здесь против моей воли, они лишь гарантируют, что, как только я выберусь из этой дыры — а я, черт возьми, выберусь, — возмездие будет быстрым и беспощадным для всех, кто меня предал.

— Сука! — Я задыхаюсь, когда жалкая старая карга монахиня, сестра Агата, снова натягивает тряпку на мой нос и рот. Святая вода пропитывает мою кожу, когда она льет ее на мое лицо, заставляя меня чувствовать, что я тону в боли. Мое тело бьется в конвульсиях, а легкие жаждут воздуха, пока она снова и снова произносит одни и те же фразы на латыни. Наконец она снимает ткань, и я, задыхаясь, хватаюсь за воздух, но тут четки злобно затягиваются на моей шее, снова перекрывая доступ воздуха. Ее холодные глаза впиваются в меня, пока она продолжает нараспев.

— Daemonium1! — шипит она. — Relinquo daemonium2!

— Ах, — размышляет отец Мартин, проходя в мою комнату с холодной улыбкой на лице. — Сестра Агата, я вижу, вы усердно трудились.

Он кладет руку на плечо монахини, и она ослабляет удушающий захват, позволяя своим четкам ослабнуть, а воздуху — вновь наполнить мои легкие.

— Ронан, добрый вечер, сын мой, готов ли ты побеседовать со мной?

Этот вопрос он задает каждый день вот уже неделю. Он заставляет свою монашку-психопатку приходить сюда и пытаться убить меня, а потом заходит и изображает из себя хорошего

Уставившись на сестру Агату с ее оскаленными желтыми зубами и тяжелыми глазами, я усмехаюсь, прежде чем плюнуть ей в лицо. Сумасшедшая сука пытается броситься на меня, пока я смеюсь, сидя на кровати. Отец Мартин удерживает ее, спокойно приказывая ей покинуть комнату, как это принято.

— Эй! — окликаю я ее удаляющуюся фигуру. — В следующий раз, когда захочешь меня придушить, попробуй зайти чуть южнее! Там внизу определенно есть что-то, что нужно извлечь.

Я ухмыляюсь, когда отец Мартин вздыхает и качает головой, а затем садится в кресло рядом с моей кроватью.

— Ты собираешься рассказать мне, что эта дрянь говорит каждый день, когда приходит сюда и пытается меня убить? — спрашиваю я, сдувая с лица мокрые волосы. Лицо отца Мартина искажается в злобной ухмылке, его глаза наполняются больным весельем, когда он продолжает играть со мной в эту дурацкую гребаную игру.

— Ты собираешься обращаться к ней по имени?

— Прошу прощения, где мои манеры. — Я склоняю голову и ухмыляюсь. — Сестра Пизда.

Глубокий, раскатистый смех мужчины наполняет комнату, когда он откидывается в кресле, а его глаза блестят от удовольствия.

— Жаль, что ты так решительно настроен нырнуть прямо в огненные ямы ада, — усмехается он, его голос ровный. — У тебя острый ум, Ронан. Мне это в тебе нравится.

Я неловко ворочаюсь на своей мокрой, колючей подушке, пытаясь найти хоть какое-то подобие комфорта.

— Ну да, — начинаю я, мой голос напрягся от предыдущего нападения монахини. — Я слышал, что слишком стар для тебя, папочка Мартин, лет на десять. — Я подмигиваю, когда его забавная улыбка сменяется мрачной хмуростью.

С глубоким гортанным ворчанием он медленно открывает лежащую у него на коленях потрепанную книгу.

— Уходи, демон, — бормочет он, пристально изучая страницы. — Сестра Агата, благослови ее доброе сердце, считает, что в твоей душе поселился демон, и намерена избавить тебя от него.

— О, как это мило, — бормочу я, глядя на свои путы. — Завтра я обязательно вырвусь на нее, устрою ей настоящее шоу.

— Почему ты хочешь умереть, Ронан?

Его вопрос — как удар в живот, неожиданный и шокирующий. Он никогда раньше не задавал мне искренних вопросов; обычно я просто напоминаю ему, что знаю, что он трахается с мальчиками в часовне, и он выходит из комнаты через пять минут. Это отвратительно, и как только я освобожусь от этих ограничений, он, скорее всего, станет моим первым убийством. Не потому, что я какой-то герой, ищущий справедливости для этих бедных мальчиков; они уже сломлены и их не спасти. Нет, я хочу его смерти, потому что он напоминает мне моего собственного отца, который читал библейские стихи, раздавая наказания. Это клише, я знаю — всегда есть проблемы с отцом, — но от этого оно не становится менее правдивым.

— С чего ты взял, что я хочу умереть, папа Мартин? — Его глаз дергается при этом имени, но в остальном он его игнорирует.

— Тебя привезли сюда, потому что ты пытался покончить с собой.

— Это так называется? — Я выдыхаю через смех и качаю головой. — Так драматично, клянусь.

— Ты перерезал себе вены, Ронан, — резко заявляет он, и я бесстрастно пожимаю плечами — весь этот разговор мне надоел, и я хотел бы поскорее высохнуть.

— А у твоей сучки-монахини, похоже, есть небольшая склонность к удушью, и я не вижу, чтобы ты пытался остановить ее от попытки убить меня.

Уголки его обветренных губ кривятся в сардонической ухмылке, когда он что-то записывает в свою книгу в кожаном переплете. Я наклоняюсь ближе, мой голос едва превышает шепот.

— Как ты думаешь, она сейчас трет свою старую пизду под мои вздохи и всплески, засовывая четки в свою сухую задницу?

—Хватит!— кричит он, захлопывая книгу. —Мы — слуги Божьи!

— И могу поспорить, он просто в восторге от того, что ты в его команде, — бормочу я, откинувшись на спинку стула. Отец Мартин вздыхает и встает.

— Такими темпами ты умрешь раньше, чем закончится тридцатидневное пребывание Ронан.

— Вам лучше надеяться на это, папа Мартин. — Его рука замирает на дверной ручке, пока он ждет, когда я закончу. — Потому что как только я освобожусь от этих оков, твой окровавленный труп будет лежать у моих ног. Скажите, отец, сколько "Аве Мария" нужно произнести, чтобы получить отпущение грехов за убийство грязного священника?

ГЛАВА 1

РОНАН

НАСТОЯЩИЙ ДЕНЬ

Я никогда не подходил под определение"нормальный", принятое в обществе. Иногда я задумываюсь о том, какой могла бы быть жизнь, если бы я был таким, как все. Мне не приходилось бы так много работать, чтобы"вписаться в общество". Чтобы в моей жизни все было устроено так, как все в моем прошлом ожидали от меня. Это была постоянная борьба, балансирование между тем, кто я есть, и тем, кем мне нужно притворяться. С самого раннего возраста мои мысли и поступки всегда были немного не такими, как у окружающих.

Мои старые психиатры пренебрежительно называли это преуменьшением, а затем называли мой официальный диагноз. Мои"расстройства",как они их называли. Пограничное расстройство личности, антисоциальное расстройство личности, паническое расстройство, бесконечный список недостатков и неудач. Все во мне считалось гребаным расстройством, потому что, по их мнению, я и был гребаным расстройством."О, ваш сын хочет сжечь ваш дом, миссис Киплинг? Должно быть, с ним что-то не так". говорили они моей матери со своими самодовольными улыбками и в белых халатах. Никто не потрудился спросить меня, почему; попытаться понять извращенные мысли, которые поглощали меня. Нет, я был просто еще одним поврежденным случаем, который нужно было исправить. Должно быть, у меня все в порядке с головой, раз я хочу того, чего хочу... хочу. Бедный маленький я хотел сжечь то самое место, где мой отец учил меня, что истинная вера означает слепое повиновение каждому его приказу... даже если это означает жестокое обращение и унижение.

Честь. Твоя. Отца.

Как бы то ни было, может быть, попытка сжечь дотла моего отца и дом моего детства из-за того, что меня заставили устно покаяться в том, что я неправильно застелил постель, — это немного экстремально. Честно говоря, возможно, он увидел во мне зло задолго до того, как началось насилие. Это заставляет задуматься над старым вопросом: злом рождаются или становятся?

Желание поддаться самым темным порывам всегда

А в четырнадцать лет я чуть не убил свою первую девушку во время нашего первого сексуального контакта. Признаюсь, это было неоправданно. Я ничего не мог поделать, мои руки обхватили ее горло, и это просто... случилось. Прилив сил был опьяняющим, но мое наказание после того, как она рассказала родителям, было настолько суровым, что меня пришлось отчислить из школы.

Этот случай научил меня скрывать свои истинные желания, позволяя им всплывать на поверхность только в тщательно рассчитанные моменты контроля. Альтернатива этому — запереться в мягкой камере, накачаться наркотиками и быть признанным обществом сумасшедшим. Но в глубине души я знаю, что именно там мое место. И если они когда-нибудь окажутся достаточно глупы, чтобы выпустить меня обратно в мир, я устрою невиданную доселе кровавую бойню. Что я и сделал, выйдя из школы Святой Димфны.

В девятнадцать лет я оказался заперт в стерильных стенах палаты. Мои покрытые шрамами руки пульсировали от боли, когда я вынужден был признать свои привычки к членовредительству. Все это было полной ерундой — я слишком надрался на вечеринке, а парень, у которого я ночевал, взбесился, увидев, как я режу себя. Да, пара порезов были немного глубокими, но ничего опасного для жизни. Однако этого оказалось достаточно, чтобы меня сочли неуравновешенным и отправили прочь, но не раньше, чем я позвонил своим контактным лицам — родителям, которых я избегал почти год.

Представьте себе мое удивление: я выхожу из дома, мое тело приковано к больничной койке, а надо мной нависают две знакомые фигуры. Моя мать, идеальный образ послушной христианской жены, склонила голову и смотрела в пол, боясь засвидетельствовать что-либо, что могло бы бросить вызов ее извращенной вере. А еще был мой отец, уважаемый дьякон нашей церкви, почитаемый руководитель библейского лагеря и воскресной школы для мальчиков. Он читал проповеди о спасении по воскресеньям и трахал мой рот каждый второй день недели, пока мне не исполнилось тринадцать. Но как только наступило половое созревание, и я стал слишком большим, чтобы он мог меня контролировать, сексуальные домогательства прекратились и началось физическое насилие. Странно, но я принял его с распростертыми объятиями — это был как подарок от Бога, которого мне навязывали все эти годы. Синяки и порезы были желанной отсрочкой от сексуального насилия, которому я подвергался. Через некоторое время я пристрастился к боли, с каждым днем желая ее все больше. Я находил любую причину для избиения, лишь бы боль хоть на мгновение заглушила все остальное. Но, как и в случае с любой зависимостью, в конце концов этого стало недостаточно, мне нужно было больше.

Поэтому, как поступает каждый тупой, сломленный подросток, ищущий разрядки, я обратился к наркотикам, чтобы спастись. Ощущения были неплохими, но после них я чувствовал себя пустым и вялым. Я не мог смириться с вялостью, которая просачивалась в мои мысли и движения. Возможно, из-за многолетнего воспитания или травмы я жаждал острого ума, способного в одно мгновение переключиться с нуля на шестьдесят. Но ни один из наркотиков не давал мне такой разрядки и в то же время позволял защитить себя в случае необходимости. Это был хрупкий баланс, и я постоянно искал что-то, что могло бы удовлетворить обе потребности.

Резать всегда было моим основным механизмом самозащиты. Острое жало лезвия и вид крови, стекающей по коже, позволяли быстро и эффективно избавиться от душевного волнения. Но в ту ночь в доме моего друга я был под кайфом от того вещества, которое принял, и совершил ошибку новичка. Лезвие соскользнуло и разрезало руку глубже, чем предполагалось, оставив на ней зазубрины.

Мое пребывание в больнице не принесло особых улучшений: между проверкой на наркотики, многочисленными шрамами и порезами, и различными стадиями заживления, а также в бреду я, возможно, признался в некоторых неприятных вещах, касающихся моего отца, но они были не более чем сфабрикованной ложью, когда он и моя мать слезно ругались. Как всегда, я был еще одним завсегдатаем больницы, постоянно курсируя между кабинетами психотерапевтов и психиатрическими отделениями. Моя репутация опережала меня — поврежденная душа, не способная говорить правду или испытывать угрызения совести за свои поступки.

Ядовитые слова капали из их уст, рисуя искаженную картину невинности и жертвенности. Но я не желал, чтобы меня считали жертвой, чтобы меня жалели или недооценивали. Переживание адской дыры, которой была школа Святой Димфны, стало для меня жестоким пробуждением, о котором я и не подозревал. Оно показало мне, что я не одинок в своей темноте, что другие тоже хранят тайны и желания, которые общество считает запретными. И хотя я вышел из этого прихода изменившимся человеком, сначала мне пришлось выдержать гнев сестры Агаты и отца Мартина — двух грозных фигур, которые правили железным кулаком и непоколебимой верой.

Во время этого пребывания у меня была одна и та же постоянная встреча с отцом и его психованной монахиней. Каждый гребаный день без исключения. Она была дьявольской женщиной, если таковая вообще существовала. Она проскальзывала в мою комнату, топила меня святой водой и пыталась задушить четками, при этом называя меня демоном. Она видела во мне зло, которое я так старательно пытался скрыть. Она рекомендовала священнику постоянное место в учреждении, заявив, что общество никогда не будет в безопасности, если я буду на свободе. Отчасти она была права, и как бы я ни ненавидел эту святую дрянь, а, черт возьми... я ненавидел ее, я оценил ее открытость в своих рекомендациях, поскольку она показала мне, что я должен лучше маскироваться.

Я только что зарезал Мартина; мои руки были измазаны в его еще теплой крови; я повернулся от его безжизненного тела, чтобы увидеть Агату, и, что ж, она была честной ошибкой. Послушай, не стоит нести чушь о демонах, если у тебя больное сердце. Я не ожидал, что она войдет, когда я приканчивал отца Мартина, — старая летучая мышь рухнула прямо там и тогда.

Как бы

Еще я понял, что не могу убивать всех подряд, кого захочу. Знаю, это должно быть несложно, верно? Но не для меня, зуд всегда присутствует, умоляя почесать его. И мне пришлось понять, что, если я хочу быть на свободе, мне придется воздерживаться от эмоциональных всплесков, которые вызывают остановку сердца у пожилых монахинь.

Как канатоходец, я постоянно балансирую на тонкой грани между контролем и освобождением. Малейшая оплошность может привести к катастрофическим последствиям. Именно поэтому я тщательно планирую и выполняю каждый шаг, не оставляя места для ошибки. Но даже в своем расчетливом существовании я позволяю себе мимолетные моменты освобождения, а затем быстро отступаю обратно в свой тщательно выстроенный фасад. Это бесконечный танец, балансирование между сдержанностью и несдержанностью.

Почти два проклятых десятилетия я неустанно оттачивал и совершенствовал это ремесло, никогда не отклоняясь от своего тщательно разработанного плана. Это мой спасательный круг, удерживающий меня на плаву в мире хаоса. Без него я бы точно потерял рассудок и оказался за решеткой или, что еще хуже, умер. Это моя единственная константа, якорь, который не дает мне быть сметенным приливами и отливами жизни.

Так было до сих пор.

— Пожалуйста! — умоляет она меня о пощаде, ее тихий скулеж срывается с дрожащих губ, а я наслаждаюсь ее агонией, смакуя вид ее дрожащей, безупречной формы.

Черт, она слишком красива для этого мира. Слишком чиста для тьмы, которая поглощает нас всех. Кто бы позволил настоящему, буквальному ангелу ходить среди нас, развращенных грешников? Да еще и такой уязвимой? Это почти смешно. Но, глядя на нее сейчас, я не могу не испытывать извращенного чувства удовлетворения. Ее огненные локоны прилипли к бледной, пропитанной дождем коже, подчеркивая каждый изгиб и углов ее тела. Я удовлетворенно ухмыляюсь, зная, что она моя, связанная и обнаженная, и я могу делать с ней все, что захочу. Ее некогда идеальная кожа изуродована синяками и порезами от ее борьбы с ограничениями, что только добавляет мне извращенного удовольствия от наблюдения за ее страданиями.

— Черт, — бормочу я себе под нос, стараясь не поддаться желанию подбежать и слизать с ее кожи капельки крови, и мое возбуждение растет с каждой секундой.

Одной этой мысли достаточно, чтобы заставить мой член болеть, становясь все тверже. Обычно я не из тех, кто получает сексуальное удовольствие от своих пленников. Это не моя сцена, и похищение женщин определенно не мой почерк. На самом деле, единственная женская смерть, за которую я ответственен, — это смерть Агаты, и я до сих пор борюсь с этим.

Но этот милый ангел пленил меня. Она околдовала меня своей неземной красотой и тонкой натурой. Как я могу оставить ее одну? Мое сердце колотится от беспокойства при одной только мысли о том, что она может оказаться в опасности. Что, если бы я просто ушел, и с ней что-нибудь случилось? От одной этой мысли у меня по позвоночнику бегут мурашки. Я представляю, как еду обратно на север и вдруг слышу по радио о том, что красивая, потусторонняя женщина пострадала, а потом узнаю, что это была она. И если бы я взял ее с собой, то смог бы предотвратить такую трагедию.

И вот мы здесь.

Является ли моя нынешняя ситуация идеальной? Нет. Я бы не хотел, чтобы эта красавица увязалась за мной в лес, но я на перепутье, это поворотный момент для меня. Мне предстоит сделать выбор, и он не из легких. Я должен вернуться домой, должен пересечь границу и вернуться в Канаду. Таковы правила. Я установил эти правила не просто так, и отклонение от них приведет к моей гибели. Но, опять же, я так далеко отошел от своих правил... что еще нужно, верно? К тому же мне нужно либо убить этого ангела..., либо забрать ее с собой. Оба варианта кажутся ужасными. Я не хочу убивать ее, я знаю, я серийный убийца. Это должен быть обычный день — подойти, сказать:"Привет, как дела"и перерезать ей горло. Но я не хочу, и не только потому, что она женщина. Да, я не убиваю женщин, исключая монахинь, но, если бы пришлось столкнуться с угрозой, я бы это сделал. Нет, это другое. Она была такой милой, когда столкнулась со мной, слишком чертовски милой. Никто не бывает таким милым, только не я. Я — массивный мужчина с татуировками и лицом, которое кричит"отвали". И все же она смотрела на меня, улыбалась и продолжала смотреть. Нет, я не могу ее убить.

Но и оставлять ее здесь — тоже не вариант. Если я уйду, какой-нибудь чертов псих может наткнуться на нее и сделать... Нет, даже не думай об этом. Это приведет тебя в ослепительную ярость, а в данной ситуации это не поможет.

Все, что я знаю, — ее душа должна быть защищена либо мной, либо я должен освободить ее из тела. Я не могу позволить ей прожить еще один день без защиты.

— Пожалуйста! — снова кричит она, и я вздыхаю, прислонившись к дереву, наблюдая за тем, как ее маленькое тело борется с путами.

Завораживает, как много в ней борьбы. Большинство жертв меня бы раздражало, но только не она. Мне нравится, когда она кричит. Мне нравится мысль о том, чтобы подчинить ее себе, заставить замолчать ее гребаный рот с моим членом в ее горле.

Вонзив клинок в ствол дерева рядом с собой, я расстегиваю молнию на джинсах и со стоном облегчения высвобождаю свой до боли напряженный член. Она задыхается и поворачивается, ее повязка все еще плотно закрывает глаза, а руки по-прежнему заведены за голову. Ее ноги едва касаются земли, а веревка скрипит по толстой ветке, вокруг которой она обмотана.

— Пожалуйста, — снова шепчет она, и я ухмыляюсь, проводя рукой по длине своего ствола. Вот так, продолжай умолять.

— У меня нет денег, но... я дам тебе все, что угодно, что бы это ни было, только, пожалуйста, не делай этого.

Блядь, ее хныканье ударяет меня по члену, а изнутри вырывается рычание. Было бы так просто стянуть эти рваные леггинсы с ее дрожащего маленького тела и зарыться в ее теплую киску.

— Черт, — прорычал я, откидывая голову назад, когда мои яйца напряглись.

— Пожалуйста! Сэр! Помогите мне! — Она кричит от боли, спотыкаясь, и ее плечо дергается из-за веревки. Черт, наверняка это больно.

— О боже, — стону я в ответ на ее панические крики. — Ты так хорошо справляешься, продолжай... блядь, продолжай бороться. — Мой кулак сжимается с силой, граничащей с болью, но это только подогревает мое удовольствие, когда я сжимаю нож в другой руке и со всей силы вонзаю его в дерево с каждым толчком. Мысленно я вгрызаюсь в ее нежную кожу, создавая шедевр агонии.

— Я.… ты этого хочешь? — Она выдыхает слова сквозь тряску. — Тебе нужно воплотить в жизнь какую-то больную гребаную фантазию? Отлично! — кричит она, тряся запястьями. —ПОМОГИТЕ МНЕ!— кричит она, звук рвется из ее горла от отчаяния.

Этот гребаный мудак. Не может просто дать мне спокойно подрочить, да?

Я втыкаю нож в дерево и подбегаю к ней, хватаю ее за шею и сжимаю, пока ее крики не становятся приглушенными и захлебывающимися. Но когда я ощущаю мягкость ее нежной кожи на своей ладони, меня охватывает прилив извращенного удовольствия. О боже, ее горло просто совершенство под моей рукой — мягкое, как шелк, тонкое и нежное. В этот момент мы связаны друг с другом до тошноты идеально. Я сжимаю руку, срывая повязку с ее глаз, желая увидеть ужас в ее глазах, наслаждаясь ощущением своей власти над ней. Но когда повязка спадает и ее глаза впервые встречаются с моими, я теряю дар речи и чувствую, как слабею от открывшегося мне зрелища.

— Боже мой, ты действительно ангел, — шепчу я в изумлении.

Ее глаза — я никогда не видел ничего подобного. Это лужицы переменчивого цвета: одна — пронзительно-голубая, светящаяся, как застывший огонь, другая — теплая янтарная с одной полоской ее холодной голубой сущности. Это сочетание завораживает, вызывая дрожь по позвоночнику, пока я пытаюсь постичь потустороннюю красоту.

Она хихикает, выводя меня из транса, в который она меня погрузила.

— Ты всех своих спутниц так обманываешь или я просто такая особенная?

Она... она умничает? Со мной? Со мной никто так не разговаривает. Крики, слезы, мольбы и уговоры, но такого — никогда. Никто никогда не смотрит мне в глаза и не дает понять, что я не прав. И чтобы она делала это, когда я привязываю ее к дереву? Я слегка ухмыляюсь.

— Ты мне больше нравилась, когда умоляла и называла меня сэр.

— Да? А мне ты нравился больше, когда у меня были завязаны глаза.

Я протягиваю руку, беру ее за челюсть и притягиваю ее лицо к своему. Наши губы находятся на расстоянии шепота, и я мрачно усмехаюсь.

— Не ошибись, мой милый ангел. — Я провожу языком по внешней стороне ее губ и вниз по линии челюсти. Черт, у нее запретный вкус. Мне требуется все, что в моих силах, чтобы сохранить хоть какое-то подобие самообладания. — Твоя красота может ослеплять и очаровывать, но она не спасет тебя от твоей судьбы. Более того... она лишь заставит меня еще больше наслаждаться мыслью о твоей гибели. Я буду вдыхать каждый сладкий последний вздох твоего тела, втягивая твою душу в себя и называя тебя своей собственностью.

Ее губы дрожат, но смертельный взгляд остается непоколебимым. Наклонившись, я прикоснулся губами к ее губам, но лишь едва заметно. Я хочу большего, мне нужно больше, но не так. Нет, если она будет моей, я хочу, чтобы у нее был шанс на борьбу, и, черт возьми, я знаю, что она будет бороться. Я вижу это в этих потусторонних глазах.

Мое внимание привлекает красный цвет, и я смотрю на ее руки, чтобы увидеть струйку крови, стекающую по предплечью, по маленькому бицепсу и исчезающую под манжетой футболки. Прежде чем я успеваю сдержаться, мой язык оказывается на ее руке, пробираясь вверх, когда медный привкус проникает в мой рот. Ее дыхание сбивается, и я чувствую, как мой член снова твердеет, все еще злясь на отсутствие разрядки.

— О... Боже, — шепчет она, когда я двигаюсь так, чтобы мой член не касался ее. Заметив ее взгляд, я прекращаю пировать на ее рубиновых капельках и одариваю ее злобной ухмылкой.

— Думаю, "Бог" мне нравится больше, чем "сэр"", — поддразниваю я, заставляя ее щеки покраснеть. — Тебе нравится смотреть? — Я шепчу ей на ухо, сжимая себя в руке, и из меня вырывается рваный вздох. — Признайся в своих грязных мыслях своему Богу, ангел. Скажи мне, твоя киска мокрая для меня прямо сейчас?

— Нет, — выплевывает она, ее глаза наполняются стыдом, а шея становится розовой.

— Э-э-э-э, — говорю я, поглаживая свой член. — Не нужно лгать, ангел, здесь только мы. Признайся мне, и, возможно, ты будешь вознаграждена. Твоя киска плачет?

Ее глаза мерцают, а маленький мягкий ротик несколько раз открывается и закрывается. Я хихикаю, наблюдая, как расширяются ее зрачки. Милая девочка, давай, признайся.

— Да, — кротко отвечает она.

Будучи человеком слова, я распутываю веревку с импровизированной системы шкивов и даю ей достаточно слабины, чтобы она упала на колени, а ее руки расслабились.

Она стонет, передергивает плечами и смотрит на меня.

— Спасибо, — шепчет она, а я хриплю, мой оргазм нарастает.

— Открой этот грешный рот, позволь мне очистить тебя.

Потрясенная, она повинуется, широко раскрывает рот и высовывает язык. Я замираю перед ней, и, хотя мне хочется зарыться в ее горло и зажать ей нос, пока она задыхается на моем члене, я не настолько глуп, чтобы думать, что она не попытается откусить мне член, если ей представится такая возможность. Вместо этого я грубо сжимаю ее челюсть, когда моя головка оказывается на одной линии с ее языком.

— Хорошая девочка. — Я почти дико дышу, чувствуя, как напрягаются мои мышцы. — Ты проглотишь все это. Да, о боже, посмотри на себя.

Я восхищенно наблюдаю, как моя сперма покрывает ее розовый язычок, наполняя ее рот. Я двигаю членом, и моя струя попадает ей на лицо и на шею. Опустившись на колени, я беру большой палец

О, мой милый, глупый ангел, это не должно было случиться именно так. Я вытираю сперму о свою руку, а затем холодно усмехаюсь.

— Плохие девочки получают наказание, — предупреждаю я, перехватывая ее горло и сжимая челюсти, одновременно запихивая сперму обратно ей в рот. Она захлебывается, и я рычу на нее, грубо закрывая ей рот и нос. — Ты проглотишь это, даже если это будет последнее, что ты сделаешь.

Она переводит взгляд с моих глаз на мою руку, прежде чем я чувствую, как ее горло деревенеет, когда она заглатывает все что я ей дал. Я отпускаю ее рот, когда она задыхается и вздрагивает. — Гребаное отродье.

В моем горле поднимается рык, когда я понимаю, что именно по этой причине у меня нет другого выбора, кроме как убить ее. Я не могу ее бросить или взять с собой. Если я это сделаю, она будет сражаться со мной на каждом гребаном шагу, и, хотя это довольно мило... я думаю? У меня нет на это времени. Мои планы должны быть точными и четкими, а она уже сейчас считает, что лучше попытаться испортить мои планы. Ангел или нет, но никто не будет вмешиваться в мои планы. Я уже собираюсь выхватить нож, отключить мозги и покончить со всем этим гребаным делом, когда слышу это. Разговор. Далеко, но кто-то определенно говорит.

Черт, нет, черт возьми. Вот что случается, когда ты отклоняешься от плана, гребаный придурок. Я прихожу сюда, убиваю одного и иду домой. Но сегодня утром мне пришлось зайти в эту гребаную кофейню, и я столкнулся с ней. Она была так добра, так мила, что заплатила за меня, совершенно незнакомого человека, просто чтобы сделать мой день немного счастливее. Очевидно, она слишком хороша — слишком идеальна для этого мира. Я не могу позволить ей продолжать ходить по этой планете, когда она предназначена для более великих вещей. Нельзя случайно наткнуться на такого идеального человека и уйти от него. Я должен сделать это сейчас, но... это противоречит моим обычным планам. Я не знаю этого района в понедельник днем. Я не знаю о тех, кто часто ходит по этим тропам. И моя предыдущая жертва, моя запланированная жертва будет обнаружена в любой момент на отдельной тропе в нескольких милях отсюда.

— Черт, черт, черт, — прохрипел я сквозь стиснутые зубы, запихивая себя обратно в штаны и проводя руками по мокрым от дождя волосам. Мой ангел, должно быть, слышит этот разговор. Она смотрит на меня, эти идеально несовпадающие глаза расширены и дикие. Осознание ударяет меня в самое нутро.

Нет. Она этого не сделает.

— ПОМО...ГХФФМ! — Я закрываю ей рот рукой, заглушая ее крик.

— Ты с ума сошла? — рычу я, оглядываясь по сторонам и прислушиваясь к любым изменениям в окружающей обстановке.

Тишина... все затихло. Если я убью ее сейчас, у меня не будет времени стереть свой след.

— Черт! — кричу я, чувствуя, как жгучая боль пронзает мою руку. Я отдергиваю ее, оставляя губы и подбородок измазанными в моей крови. Она улыбается, моя кровь покрывает ее белые зубы и.… черт возьми, она безумна. Я сумасшедший, клинический, диагностированный, приверженный, медикаментозный, бла-бла-бла. Я знаю, что такое безумие, и я смотрю прямо на него, блядь.

— Я. Убью. Убью. Тебя. — выдавил я, пытаясь восстановить хоть какое-то подобие контроля над ситуацией.

— Обещаешь? — Она сплевывает мою кровь мне под ноги, глядя на меня снизу-вверх. Ее грудь вздымается и опускается при каждом затрудненном вдохе.

Я в замешательстве оглядываюсь по сторонам, прежде чем мои глаза снова встречаются с ее глазами.

— Пром-да! Да, ты сумасшедшая задница! Что из этого не кричит о серийном убийце? — Я неистово жестикулирую, показывая на себя и веревки, удерживающие ее.

— Ну, похоже, ты больше болтаешь, чем убиваешь, так что…

Протянув руку вниз, я перерезал веревку и рывком притянул ее к себе.

— Я предпочитаю, чтобы мои убийства были более приватными. Похоже, мы отправляемся в путешествие. — Я ухмыляюсь, поднимая ее миниатюрную фигурку на плечо.

— Опусти меня! — кричит она, бьется об мою спину.

— Эй! — Я шлепаю ее по заднице, пока она продолжает бить меня своими связанными кулаками. — Заткнись и прекрати, пока я тебя не вырубил!

— Пошел ты! — кричит она, пока я добираюсь до своей машины. Клянусь, она может быть ангелом, но ведет себя как гребаный демон.

Открыв багажник, я бросаю свою маленькую чертовку на место, а затем достаю из вещевого мешка коробку со шприцами и вытаскиваю шприц с готовым наркотиком. Анестетик достаточно сильный, чтобы временно вырубить ее, но она все еще сможет дышать. Я зубами сдергиваю колпачок с иглы, когда она начинает кричать. Я закрываю ей рот своей все еще кровоточащей рукой и рычу, когда она снова кусает мою плоть. Черт, я только что кончил, а она уже снова возбуждает мой член. Это опасно, это безрассудно и глупо, но все же... все, что я могу сделать, чтобы не забраться в багажник и не поглотить ее тело и душу, это вырубить ее.

— Ты чертова искусительница, — стону я, вдавливая ладонь в ее укус, пока втыкаю иглу в ее шею. Из ее янтарного глаза вытекает слеза, заставляя меня нахмурить брови. — Не плачь, все в порядке. Не волнуйся, ангелочек, — воркую я, проталкивая лекарство в ее шею. — Это чистая игла, я бы никогда не сделал ничего подобного, чтобы причинить тебе боль. А теперь спи, красавица, я скоро тебя проверю. — Она перестает биться, ее голова затихает, а глаза начинают закатываться. — Вот моя хорошая девочка, — шепчу я, целуя ее макушку. Ее тело замирает и начинает опускаться — я быстро берусь за ее верхнюю половину, чтобы она не ударилась своим прекрасным лицом. — Это моя малышка, спи и приятных снов. Скоро увидимся.

Еще раз поцеловав ее в лоб, я закрываю иглу, бросаю ее в сумку и беру веревку, чтобы связать ее нежные запястья, а затем закрываю багажник.

Сев на водительское сиденье, я закрыл дверь и пристегнул ремень, глядя на свою руку, держащую руль, а татуировка в виде четок сестры Агаты, обернутых вокруг моего запястья, смотрела на меня. Почти дразня меня. Она всегда говорила мне, что это случится, что демон внутри меня станет слишком голодным, и я буду поглощен. И тогда меня уже не спасти.

Надо

— Что делать, сестра? — Я выдыхаю дым, откинув голову назад.

Ты можешь отпустить ее и жить дальше.

— А так можно? — Я огрызаюсь, закатывая глаза. — Если ты не собираешься мне помочь, то можешь отвалить. — Я хихикаю про себя, делая еще одну удовлетворительную затяжку из своей палочки.

Интересно, подумает ли кто-нибудь, что я сошел с ума? Сижу здесь и притворяюсь, что разговариваю с этой психованной сукой.

Девушка в твоем багажнике — вот что даст тебе звание сумасшедшего.

— Эх, бывало и хуже. — Я смотрю, как дождь бьет по лобовому стеклу, принимая решение. Честно говоря, другого выхода не было, придется отвезти ее домой.

ГЛАВА 2

ЭВЕРЛИ

Заходя в местную кофейню, я не могу не поблагодарить себя за то, что вчера вечером надела свои большие солнцезащитные очки в качестве повязки на голову, чтобы сегодня прикрыть ими глаза. Я просто не в настроении для пристальных взглядов. Обычно из-за моих глаз мне часто приходится опускать голову из-за моей крайней гетерохромии — то есть, мои глаза не совпадают по цвету, и если это не было достаточно уникальным, один из моих глаз желтый, не светло-карий или медовый, а янтарно-желтый. Это редкость, и я, как человек, который не любит выделяться, ненавижу это. Обычно я ношу цветные контактные линзы, делающие оба глаза карими, но поскольку вчера вечером я не успела собрать свои вещи, прежде чем Девон, мой бывший парень, решил, что я ему надоела, и сменил замки в нашей... своей квартире, мне приходится полагаться на свои солнцезащитные очки, чтобы скрыть их, а также темные мешки под глазами, которые, я уверена, у меня есть.

— Привет, Пип! — Милая пожилая бариста Люси вежливо улыбается мне. Я буду очень скучать по ней, но после того, как Девон выгнал меня, у меня не осталось ничего, что могло бы удержать меня здесь. Я переехала в этот город, чтобы быть с ним, так как у меня нет своей семьи, и, как бы мне ни было стыдно говорить об этом, я полагалась на него в финансовом плане. Не то чтобы я не хотела работать, я несколько раз просила Девона дать мне работу, но он не дал, заявив, что не хочет, чтобы на меня смотрели другие мужчины. Он говорил, что я — ходячий секс, что мое тело заставляет мужчин идти наперекор здравому смыслу и что это неправильно с моей стороны ставить их в такое положение. Он знал, ведь Девон был одним из первых, кто пошел против своего здравого смысла и причинил мне боль.

Но из-за того, что я позволяла ему контролировать финансы в течение последних трех лет, у меня не хватает средств, чтобы купить эту чашку кофе, не говоря уже о том, чтобы содержать себя. Девон всегда говорил, чтобы я позволяла ему беспокоиться обо всем, что я не в состоянии справиться со счетами или деньгами. Может, он и прав, ведь я выросла ни с чем, и вот я здесь, на последних двадцати долларах, и что я делаю? Покупаю кофе по завышенной цене, без телефона, без машины, без друзей — ничего. Я провела ночь в отеле, в котором не могу позволить себе остаться сегодня, а денег у меня хватит на этот кофе и, может быть, на обед. Я понятия не имею, что мне делать. К кому обратиться, когда у тебя нет никого и ничего нет? Может, пойти в приют для бездомных? Где они есть? И возьмут ли они меня вообще?

— Эй, мисс Люси, можно мне, пожалуйста, мой обычный. — Я протягиваю ей свою последнюю двадцатку и хочу заплакать, когда получаю сдачу.

— Дев сегодня нет? — спрашивает она, и я стараюсь не вздрогнуть. Девон всегда ходил со мной в кофейню, да и вообще куда бы я ни пошла. Опять же — секс на прогулке... Я не могла оставаться здесь одна. Что, если кто-то придет и трахнет меня? Клянусь, прошло всего несколько часов с тех пор, как мы расстались, а я уже вижу, насколько он отвратителен. То есть я знаю, какой он отвратительный, но я также знаю, каким жестоким и опасным он может стать, если не добьется своего, поэтому я игнорировала его контролирующее дерьмо. Это было меньшее из двух зол, и я оказалась в ловушке. Я должна быть счастлива, что он бросил меня, и, возможно, так оно и есть, но сейчас, когда у меня нет никакого плана, мне страшно.

— Н-нет. — Я вежливо улыбаюсь ей. — Простудился, — вру я, двигаясь, чтобы позволить человеку позади меня сделать заказ. Но в своей нервной спешке я спотыкаюсь о его ботинки и падаю на них, впечатываясь локтем в его торс.

Он издают изумленное"Уф", пытаясь удержать нас на месте.

— О боже, мне так жаль! — Я извиняюсь, мое лицо становится ярко-красным, пока я хватаю его за предплечье, чтобы не упасть на него окончательно. Господи, Эверли, как же ты устроила эту гребаную сцену. Я поднимаю глаза и вижу, что он прекрасен. Мужчина, в котором я сейчас запуталась, прекрасен до невозможности. Он высокий, с беспорядочными темными волосами и ярко-зелеными глазами. Его нечесаная борода придает сексуальную небрежность его резким чертам. Он одет в черную толстовку, и я вижу черно-серую татуировку на его шее. Это мотылек?

— Прости, — снова шепчу я, отпуская его сильную руку, так как чувствую, что смущение продолжает заливать мои щеки.

— Пип! — зовет Люси, махая мне рукой, чтобы я подошла к прилавку.

— Пип, — шепчет он так тихо, что я почти не замечаю этого. Он как будто пробует имя на вкус, и по выражению его лица я понимаю, что оно ему не по вкусу.

Я не виню его, я тоже ненавижу это прозвище, это еще одна вещь Девона, на которую я не имела права влиять. Подойдя к прилавку, я благодарю Люси за кофе, одновременно разглядывая мужчину из-за очков. Боже мой, какой он огромный. Его плечи такие широкие под толстовкой. Я обращаю внимание на серебряные серьги, болтающиеся в его ушах, и татуировку на руке, идущую до запястья. Это что, четки? Странная татуировка.

Он заказывает свой напиток, но, подняв взгляд от его руки, я понимаю, что его взгляд устремлен на меня.

Нежным и тихим голосом он отвечает простым"Би", потянувшись за бумажником. Меня, как мотылька на пламя, привлекает мягкость его тона, и я чувствую, что тянет к нему.

— У меня есть это, Мейсон. — Я улыбаюсь, доставая последние деньги, чтобы оплатить его кофе. Он смотрит на меня, искренний шок отражается на его сильном лице.

— Что? У меня есть деньги, — говорит он, как будто я предлагаю ему благотворительность.

— Нет, я уверена, что у вас есть, я просто... это просто добрый жест? Ну, знаете, за то, что я упала на вас? — Я неуверенно улыбаюсь, а на его лице все то же выражение растерянности. Нервно смеясь, я заправляю прядь волос за ухо, протягивая деньги Мейсону.

— Что, ты никогда раньше не делал ничего доброго? Никогда не хотел сделать чей-то день немного приятнее? — Я потягиваю свой кофе со льдом, пока он рассматривает меня.

— Доброта — это не то, чем славится мое сердце или о чем я знаю. — Он говорит это так просто, словно дает указания, но в его словах столько грусти. Грустно, потому что я точно знаю, на что он намекает. Доброта — это не то, что знает мое сердце.

— Что ж, Би, прими это как первый акт доброты в твоем сердце. — Я ярко сияю, положив руку ему на грудь, но этого достаточно, чтобы на его лице отразилась почти паника. Понимая, что, должно быть, переборщила, я отступаю на шаг назад. — Надеюсь, сегодня вы насладитесь кофе и найдете повод для улыбки. — Слегка, очень неловко кивнув ему, я выхожу из кафе.

Как только на меня повеяло свежим воздухом, я застонала: теперь у меня осталось два доллара, потому что я увидела симпатичного парня. Классическая Эверли. Меня бросил мой парень, потому что он хочет перевезти к себе свою новую девушку, и я бегу к любому, кто предлагает мне внимание. Я не идиотка. несмотря на то, что люди могут подумать. Я знаю, что Девон трахал всех желающих, кроме меня. Но зачем ему трахаться со мной? Я — использованный товар. Отвратительная помойка, я думаю, — именно так он сказал, когда я спросила его об отсутствии близости. Он не хотел меня в сексуальном плане, он хотел, чтобы я осталась с ним, чтобы я никому не рассказала, что он и его приятели по очереди изнасиловали меня в кампусе много лет назад. Он держал меня рядом, чтобы никто не поверил мне, если я скажу, что он причинил мне боль. И я позволила ему. Может, я идиотка. Мне не следовало с ним связываться после этого, но я испугалась. Он сказал мне, что я могу остаться с ним, и он позаботится обо мне, или он превратит мою жизнь в ад, чтобы я никогда не проронила ни слова о том, что он сделал. Мне некуда было идти, и после нападения я была так травмирована, что не могла оставаться в школе и не могла работать из-за страха. Девон предложил мне пожить у него, и если я буду жить с ним, он не сможет изнасиловать меня снова и не превратит мою жизнь в ад... В выигрыше... верно?

Я слышу шаги позади себя и оборачиваюсь, чтобы увидеть мужчину из кофейни.

— О! — удивленно выдыхаю я, чувствуя, как беспокойство скручивает мой желудок. Я прижимаюсь спиной к машине, стоящей позади меня, когда он подходит ко мне. Его рост и общие размеры пугают по сравнению с моим маленьким ростом и легким телосложением. — Би, верно? — Я одариваю его тревожной улыбкой, когда с неба начинает падать дождь.

— Белиал, — его голос все еще спокойный, мягкий, как в кафе, — в нем есть акцент, хотя и слабый. Но я не могу его определить. Это никого не шокирует, учитывая, что до того, как мы с Девоном переехали в Орегон, я жила только в маленьком городе на Среднем Западе в Индиане.

— Белиал? Почему это знакомо?

— Ты что, не следил за Ветхим Заветом, Ангел? — Он ухмыляется, и я пытаюсь расслабиться, но что-то в его глазах заставляет меня быть на грани. — Это имя, данное дьяволу.

Я хмурюсь от его объяснения.

— Что ж, это ужасное имя, чтобы дать его ребенку, я бы тоже носила имя Би, по крайней мере, пока не смогла бы его изменить.

Его смех удивленный и мягкий, похожий на низкий гул, когда он подходит ближе, вторгаясь в мое личное пространство.

— Я зовусь Белиалом, но это не мое имя, Ангел. Ну, я думаю, оно было дано мне, но не при рождении. Слушай, я должен спросить тебя кое о чем, почему ты дала мне это? — спрашивает он, жестом указывая на свою чашку с кофе.

— Я же говорила тебе...

— Настоящая причина, — чуть ли не огрызается он, но почти сразу же успокаивается. — Люди по своей природе эгоистичные существа, они ничего не делают, не ожидая чего-то взамен. Какой-то выгоды, будь то финансовая, приятная или иная, так скажи мне, Пип, что ты собиралась получить, заплатив за мой кофе?

— Этот увлекательный разговор. — Я поморщилась, когда слова покинули меня.

Мой рот постоянно втягивает меня в неприятности, а Белиал именно таков. От него одни неприятности. Его изумрудные глаза потемнели, а на лице появилась ухмылка. Решив попытаться разрядить обстановку, которая разгорается внутри него, я делаю вдох и отхожу от багажника, но он нажимает кнопку на брелке, чтобы открыть его.

— О, это твоя машина, извини, — говорю я, пока он закидывает свою сумку в багажник. — И прости за то, что я нагрубила, из-за этого у меня много неприятностей. Но ты прав, я пыталась выудить что-то из кофе.

Он поднимает бровь, когда дождь начинает усиливаться.

Прекрасно, я буду ходить мокрой.

— У меня действительно дерьмовое утро... день... жизнь, я не знаю. Все пошло кувырком, я одна, бездомная, я... — Тряхнув головой, я переключился на другое. — Я увидела тебя, и что-то в тебе заставило меня улыбнуться, хотя сейчас мне нечему улыбаться. Возможно, это просто ты хорошо выглядишь, я не знаю. В любом случае, ты заставил меня улыбнуться, и я захотела отплатить тебе тем же.

Он молчит, мои слова, очевидно, застали его врасплох.

— Хочешь прокатиться? Дождь идет. — Я хихикаю над его комментарием.

— Да, я в курсе, но нет, спасибо, я и так доставила тебе много неудобств.

— Если бы это было неудобством, Пип, я бы не предложил.

— Похоже,

— Это не твое имя, — заявляет он почти так же быстро, как я успеваю это сказать. — Пип — это не имя. Никто в здравом уме не стал бы смотреть на такого прекрасного ангела, как ты, и называть ее именем Пип.

Я чувствую, что снова краснею. Красивая? Черт, когда в последний раз меня называли красивой?

— Много болтает человек, назвавший себя в честь дьявола.

Он негромко усмехается, а его зеленые глаза почти светятся.

— Скажи мне свое имя, — говорит он, и я морщу нос.

— Сначала ты, — отвечаю я, оглядываясь по сторонам. На улице никого нет, мы единственные два идиота под дождем, идеально.

— Хммм... Садись в машину, и я тебе расскажу.

Я смотрю с него на машину. Это плохая идея.

— Поездки с незнакомцами опасны. — Он удивленно смеется, и это заставляет меня улыбнуться.

— Правда? Значит, я полагаю, ты никогда раньше не пользовалась услугами такси?

Постучав пальцем по подбородку, я на мгновение задумалась.

— Хмм... наверное. Так у вас есть система оценок? — Он фыркает и качает головой.

— Ты смешная.

— Меня называли и похуже. — Я ухмыляюсь и снова смотрю на его машину. — Ладно, хорошо. — сдаюсь я.

— Только не повреди себя от волнения. — Он слегка смеется. — У меня есть подогрев сидений.

Признаться, такая роскошь сейчас пришлась бы по душе моему замерзшему телу. Открыв дверь, я скользнула внутрь, и мое тело задрожало от соприкосновения с прохладным кожаным сиденьем. Белиал закрывает багажник, затем идет к водительскому месту и садится за руль. Он нажимает на кнопку, чтобы запустить двигатель, и включает подогрев сидений.

— Спасибо, — шепчу я, чувствуя себя ошеломленной его присутствием. Седан среднего размера, но он занимает так много места. — Я не шутила, что мне некуда идти, так что если ты хочешь отвези меня в отель на соседней улице, я, наверное, буду болтаться в холле, пока меня не выгонят, — полушутя-полусерьезно говорю я, потягивая кофе.

— Звучит как ужасное использование дня, — бормочет он, опуская руку в дверной карман. Может, у него там пакетики с сахаром для кофе?

— Ну, я пока не знаю, что буду делать, так что это, похоже, мой единственный выход.

— Я могу придумать и получше, — ухмыляется он, глядя на меня искоса.

Я краснею, решив, что он намекает на секс. Черт возьми, я должна была догадаться.

— О, ну... то есть я польщена, но... — Его рука захлопывает мне рот, и я чувствую, как что-то острое вонзается в мою шею. Проходит всего мгновение, и мое тело слабеет. Я смотрю на него сквозь забрызганные дождем очки, пытаясь заставить свое тело бороться. Но это бесполезно. Девон был прав, о боже, этот ублюдок был прав. Мужчины здесь только для того, чтобы причинить мне боль, использовать меня, и на этот раз мне некого винить, кроме себя, за то, что я села в эту дурацкую машину.

— Спи, мой ангел, — тихонько воркует он, когда мои глаза становятся тяжелыми. — В нескольких шагах отсюда есть прекрасная тропа, которую, я уверен, ты с удовольствием увидишь, когда проснешься.

— Глупая, глупая, глупая, — простонала я, стуча ботинком по крышке багажника.

Идеальная Эверли, ты теперь счастлива? Тебя похищают, и этот парень собирается убить тебя, потому что ты села в его гребаную машину. Я понятия не имею, как долго я пробыла в отключке, но знаю, что мне нужно в туалет, а спина и руки меня просто убивают. Такое ощущение, что я вывихнула гребаное плечо из-за того, что держалась за ветку, пока он...

Я краснею при воспоминании о его члене, языке и словах. Он не напугал меня, не так, как должен был бы. Нет, я чувствовала вызов — жизнь. И в тот момент я хотела гораздо большего. Фу, я отвратительна. Возбуждаться от того, что кто-то хочет меня убить? Да, я бы хотела, чтобы психиатр поработал над этим вопросом.

— Спасите. Меня. Выпустите! — пробурчала я между каждым криком, прежде чем снова нащупать рычаг для освобождения. Я видела достаточно криминальных документальных фильмов, чтобы понять, что здесь должен быть такой. Достаточно документальных фильмов, чтобы знать об освобождении багажника, но недостаточно, чтобы уберечь себя от похищения. Я нащупываю пластиковую ручку и тяну за нее, в результате чего багажник открывается. Я чуть не вскрикиваю от восторга, пока не понимаю, что он остановился. Черт, неужели машина предупреждает водителя о том, что ручку дернули? Какая бесполезная функция! Машина останавливается, и, решив, что сейчас или никогда, я пинком открываю люк багажника, а затем вываливаюсь из него и грубо приземляюсь на дорогу. Встав, я, не теряя времени, бегу по почти черной, совершенно пустынной дороге. Неужели? Я не мог оказаться на чертовом шоссе?

Я сворачиваю за линию деревьев и начинаю бежать так быстро, как только могут двигаться мои больные ноги, стараясь изо всех сил держать связанные руки перед собой.

— Эверли, если ты споткнешься, да поможет мне Бог, — рычу я про себя, продолжая бежать. Каждый шаг становится больнее предыдущего. Наркотики в моем организме заставляют меня чувствовать себя тяжелой, а ноги болят от шагов по земле. После того как мне кажется, что прошла целая вечность, пока я продиралась сквозь деревья, чтобы упустить этого засранца, я прячусь за деревом, чтобы перевести дух. Мое тело трясется от адреналина, наркотиков, холода или сочетания этих трех факторов — я ничего не вижу, а мои легкие горят. Мое дыхание останавливается, когда я слышу, как что-то отдается эхом вдалеке.

Что это?

Вот опять. Высокий щелкающий звук, возможно, металлический? Звук знакомый, но я не могу вспомнить...

Я замираю, звук раздается прямо за моей спиной, и я точно знаю, что это за звук — зажигалка "Зиппо". Она открывается и закрывается, снова и снова. Ее владелец вздыхает, прислонившись к другому краю дерева. Я слышу, как он ударяет по зажигалке, и запах сигареты наполняет воздух, когда он глубоко затягивается.

— Развлекаешься? — спрашивает он, и я едва не описалась на месте от спокойного, почти скучающего тона Белиара.

Я поджимаю губы, чтобы не дать волю крику. Он может не знать, что я здесь, он может догадаться...

— Я чувствую твой запах, — говорит он скучающим тоном, снова затягиваясь сигаретой. — Видишь ли, когда твоя работа, дело всей твоей жизни — выслеживание и охота, твои чувства немного обостряются. А когда одно чувство пропадает, например зрение. — Он снова чиркнул зажигалкой и обошел дерево, чтобы встретиться со мной взглядом — только маленькое пламя дает нам хоть какой-то источник света. Я прижимаюсь

— Ты чертов психопат! — кричу я, мой голос срывается. —ТЫпытаешься причинить мне боль!

— Нет... — Его голос резкий, как предупреждение, прежде чем он издал раздраженную усмешку. — Нет, я спасаю тебя. Я освобождаю тебя. Конечно, свобода не обходится без боли и жертв. Но то, что ты получаешь в конце, — это спасение.

— Боже мой, да ты спятил! Хватит уже этого библейского дерьма! Я не ангел, а ты не дьявол. Ты — чертовски больной, извращенный человек, которому нужна помощь, а я — идиотка, которая угостила незнакомца. Здесь нет никакого богоугодного дела.

— Богоугодное дело? — повторяет он со смехом, затушив сигарету. — Благое дело, благое дело. Скажи мне, Пип, ты веришь в христианскую ублюдочную версию Бога? — Он качает головой в одну сторону, светящаяся вишня на кончике сигареты едва освещает его лицо.

— Наверное? — нервно отвечаю я. Неужели это все? Он собирается убить меня?

— Ну да, потому что, конечно же, ты ходишь в церковь три раза в год, как и все молодые девушки, верно? Думаю, этого достаточно, но, конечно, ты так же планируешь выйти замуж в церкви, так что все в порядке. Окунаешь своих двадцатипятилетних детей в святую воду, пока какой-то старый хрен, которому только что отсосал алтарник, поднимает руку к небу и говорит тебе, что твои дети теперь желанные гости в Царстве Небесном. Тем временем те, кто проповедует"дело Божье", убивают, воруют, насилуют. Твои дети голодают, в то время как его паства сидит в полной безопасности, потому что они отдают свои тридцать процентов, чтобы иметь свое место в облаках, верно?

— Я... я... Белиал, я не понимаю! Зачем ты мне это говоришь? Какое отношение это имеет к тому, что ты меня похитил? Я с детства не ходила в церковь!

— Ты сказала, что веришь в Бога, считай, что это его план.

Моя нижняя губа дрожит, когда я понимаю, что он снова собирается накачать меня наркотиками. Он собирается накачать меня наркотиками, бросить обратно в багажник и... Я не могу. Я не могу сделать это снова.

— Пожалуйста, — слабо умоляю я. — Белиал, я не знаю, что с тобой случилось, может, я что-то сделала, чтобы вызвать это, но мне жаль...прости.

— Прости? — громко кричит он, как будто это слово ударило его по лицу. — Прости? Прости? — прохрипел он, качая головой. Он издал сухой смешок. — Она сожалеет, — бормочет он себе под нос. — Ей жаль. Это совершенное создание сожалеет обо мне.

— Белиал? Я не понимаю, что происходит.

— Милый ангел, Бога нет, и ты не входишь в его планы. — мрачно заявляет он, роняя сигарету и наступая на нее. — Нам с тобой не суждено пересечься, но... может, и суждено.

Темный силуэт качнул головой в одну сторону:

— Может быть, я должен был найти тебя, помочь тебе. Ты одинока, бездомна, без гроша в кармане. Может быть, твоя душа взывала к моей, умоляя помочь тебе. Как будто ты нуждаешься во мне. Как будто я должен спасти тебя. — Его пальцы рассеянно перебирают мои волосы, пока он говорит. — И я могу поклясться тебе прямо сейчас, детка, я могу быть твоим проклятием, но я также стану твоим спасением, если ты позволишь.

— Ты меня не знаешь, — выдавливаю я из себя, мое тело дрожит от... страха? Ярости? Волнение? Что я чувствую? — Ты ничего обо мне не знаешь. У тебя нет причин держать меня у себя.

— Я знаю о тебе все, что мне нужно знать. — Он усмехается, прижимая меня к дереву. — Например. — Он глубоко вдыхает. — Твоя маленькая киска сжата так крепко, что я не смог бы просунуть туда палец, даже если бы попытался, и все потому, что ты пытаешься удержать эти сладкие соки внутри.

Я вздрагиваю, стыд и смущение захлестывают меня от его темного шепота. Его смех — низкий и знающий, когда его рука обхватывает мою челюсть, и он проводит носом по моему горлу, вдыхая, прежде чем выпустить дрожащий выдох.

— Я же говорил тебе, я чувствую твой запах, — поет он, касаясь моей раскрасневшейся кожи. — Думаешь, я не видел возбуждения в твоих глазах, когда ты была связана? Я знаю, что ты не лгала, когда я спросил тебя, возбуждает ли тебя наблюдение за мной. Но это нечто большее, не так ли? Неужели моему маленькому ангелу нравится мысль о том, что убийца ее возбуждает?

— Нет, — выплевываю я ему в лицо. Он отшатывается назад, хихикая, и грубо хватает меня за челюсть, от его хватки остаются синяки. Заставив меня открыть рот, он плюет мне в рот, а затем накрывает его ладонью.

— Глотай, — хрипит он, а его вторая рука лежит на моем горле, чтобы почувствовать меня. Я глотаю, и он грубо отпускает меня. — Если тебе нужно помочиться, я советую тебе это сделать, потому что этот маленький трюк добавил нам серьезное время в пути.

— Как я должна писать? Я не могу спустить штаны... Стоп! — кричу я, чувствуя его руку на своем бедре.

— Я пытаюсь помочь тебе, успокойся.

— Помоги мне, отпусти меня! — Раздается долгий, раздраженный вздох, прежде чем мне в лицо светит фонарик. У этого засранца есть фонарик, и он все это время держал меня в буквальной темноте?

— Я пытаюсь быть вежливым. Но знаешь, что, ладно. Хочешь бежать — беги. Вот.

Он берет мои связанные запястья, и я хнычу, когда он достает из кармана нож. Он вскрывает лезвие и освобождает меня. Я задыхаюсь от облегчения, которое испытываю, когда освобождаюсь.

— Давай, убегай. Учти, у тебя нет ни телефона, ни денег, ни машины, но я здесь джентльмен. Он разворачивает маленький фонарик и протягивает его мне. Я в нерешительности выхватываю фонарик из его рук и отступаю назад.

— Откуда мне знать, что ты меня не найдешь? — Я выдыхаю, когда он берет зажигалку и делает шаг ко мне.

— О, не ошибайся, я найду, — усмехается он, засовывая зажигалку в переднюю часть моей рубашки между декольте. Он позволяет тыльной стороне своих пальцев провести по моему телу всего на секунду. — Такая мягкая, — удивляется он, прежде чем отдернуть руку. — Я предлагаю тебе сделку: я дам тебе

— А что, если ты меня найдешь?

Его ухмылка стала шире, демонстрируя белые клыки.

— Когда я найду тебя, ты будешь принадлежать мне. И я закреплю это, если понадобится, трахнув тебя до полного подчинения.

Я выдохнула, пошатываясь.

— Я бы отказалась, — шепчу я, страх и возбуждение борются за контроль внутри меня. — Ты бы взял меня без моего согласия.

— Разве? Потому что это ты начинаешь игру, Ангел. Ты не хочешь играть? Прекрати сейчас же и опустись на колени, иначе я увижу тебя завтра.

Его глаза светятся в свете фонаря, а я смотрю на землю перед ним. Он найдет меня, я знаю, что найдет, и, если он не найдет меня завтра, это не значит, что он прекратит поиски, он лишь сказал, что я больше не увижу его. Я чувствую металл зажигалки между своим декольте, его молчаливое обещание, что он скоро достанет ее. Я отступаю назад, один шаг, затем другой. Он засовывает руки в карманы, наблюдая за мной.

— Скоро увидимся, красавица.

Он обещает, что я повернусь и уйду так быстро, как только смогу, хотя я нутром чую, что он на три шага впереди и уже знает, где меня найти.

Я оглядываю туманный лес, когда солнце начинает подниматься. Мне так чертовски холодно, что я не могу перестать дрожать. Я умираю от голода, и у меня все чешется — так чертовски чешется. Я бегу уже бог знает сколько времени и, насколько я знаю, нахожусь в том же месте, где меня оставил Белиал прошлой ночью. Вот только я не могу найти ни дорогу, ни его машину. Ненавижу, как же мне хочется, чтобы он уже нашел меня. Прошлой ночью при каждом щелчке ветки мое сердце замирало. Не потому, что я думала, что это он. Нет, несмотря на то. что он дал мне ровно ноль причин доверять ему, я как-то поверила ему, когда он сказал, что я не увижу его до рассвета. Нет, я испугалась, потому что знала, что эти звуки — не он.

Эверли, ты совсем охренела. Я закатываю глаза, продолжая идти. Хотя в том, чтобы найти утешение в Белиале по сравнению с тем, что здесь творится, есть своя логика."Монстр, которого ты знаешь"и все такое. По крайней мере, я так рассуждаю.

Щелкнула ветка, и мой пульс участился: уже утро, и он в полном праве прийти за мной. Я ненавижу волнение, которое испытываю при этой мысли, и то, что это волнение сейчас течет у меня между ног. Этот человек хочет убить меня, а я хочу, чтобы он выполнил свое обещание трахнуть меня до полного подчинения.

Еще одна ветка щелкает, и я поворачиваюсь на звук, но тут же встречаю руку, бьющую меня по лицу. Я падаю на землю и поднимаю голову, чтобы увидеть, как мужская фигура — не Белиал — хватает меня за волосы и начинает тащить.

— Отпусти меня! — кричу я, впиваясь когтями в его запястья. Чувствую, как что-то сдвигается у меня на груди, и вспоминаю о зажигалке. Потянувшись к лифчику, я достаю ее и на мгновение заглядываюсь на надпись спереди.

"Ронан".

Выныривая из своих мыслей, я открываю золотую зажигалку и чиркаю ею, маленькое пламя загорается, и я подношу ее к руке человека. Он вскрикивает и бросает меня. Я роняю зажигалку и падаю в грязь. Я начинаю вставать, чтобы бежать, но замираю. Обернувшись, я быстро хватаю зажигалку и, засунув ее обратно в лифчик, пытаюсь бежать. Очевидно, я слишком долго медлю, потому что мужчина хватает меня и впечатывает в ствол дерева, прижимая грудью к шершавой коре, отчего я издаю резкий крик, когда шершавая текстура проходит по моей коже.

— Ты пришла в мои владения, пыталась украсть у меня, а потом подожгла меня? Тебе нужно преподать урок, — выплевывает он. Я чувствую запах алкоголя, который он пил прошлой ночью. Он несвежий и неприятный, и я стараюсь не захлебнуться, борясь с его захватом.

— Отпусти меня, блядь! — Я бьюсь об него, пока он срывает с меня штаны, и меня охватывает ледяная паника. Вдруг мне снова стало двадцать лет, и я нахожусь в кампусе своего колледжа... — Нет, нет, нет! — кричу я, когда он сильнее прижимает мое лицо к дереву. — Пожалуйста! Я не делала этого! Я потерялась! Пожалуйста! — кричу я, слезы текут по моему лицу, когда я чувствую, как его рука проникает под трусики и хватает меня за задницу.

— Это было так давно, — стонет он, его мерзкое дыхание заставляет мой желудок вздрагивать. Я чувствую, как его выпуклость прижимается ко мне, и вскрикиваю, когда он сжимает мои руки за спиной.

— Пожалуйста, — умоляю я, проводя щекой по коре, пока он снова прижимается ко мне. Я закрываю глаза, когда слышу, как его брюки падают на землю, и чувствую, как с меня стягивают трусики, обнажая нижнюю половину тела.

— Ронан, — шепчу я, когда его голый член скользит по моей попке.

Не знаю, откуда я знаю, что это имя Белиала. Непохоже, чтобы он что-то украл. Но что-то подсказывает мне, что так оно и есть, и я молюсь, чтобы он был достаточно близко, чтобы услышать меня.

— Ронан, Ронан, Ронан! — кричу я, когда мужчина наклоняет меня, готовясь войти в меня.

ГЛАВА 3

РОНАН

Мои охотничьи вылазки всегда проходят по строгому распорядку, тщательно спланированному для того, чтобы возвращение домой прошло гладко и незамеченным. Но на этот раз есть один очевидный фактор, который грозит нарушить мои планы: прекрасный светящийся флаг, который является моим ангелом.

Я вижу, как мужчина, местный дровосек, бьет ее по лицу, а затем грубо хватает за волосы, и чувствую, как во мне вспыхивают гнев и чувство защищенности. Все инстинкты кричат мне, чтобы я подошел и вырвал его руки, а затем трахнул его ими в задницу за то, что он прикоснулся к моей идеальной девочке. Но когда я делаю шаг, чтобы вмешаться, мой милый ангел снова удивляет меня своей яростной решимостью и силой. Она отбивается всеми силами, царапая и царапая нападавшего, пока ей наконец не удается дотянуться до моей зажигалки. И пока она держит ее в руках, я не могу не задаться вопросом, читает ли она мое имя и что думает об этом.

Моя ухмылка превращается в жестокое рычание, когда я

— Пожалуйста, — задыхается она, ее голос — придушенная мольба, которая сжимает мое сердце, как тиски. Никогда прежде я не испытывал такой боли. — Ронан!

Мое имя, сорвавшееся с ее губ, — это слишком. Она зовет меня на помощь. Она знает, что я здесь; она знает, что я собираюсь найти ее. Она знает, что я не бросил ее, и умоляет меня.

Защитная ярость, подобной которой я никогда не испытывал, охватывает меня, когда я бросаюсь на них. Я откидываю голову мужчины за жирные волосы и со всей силы бью его о ствол дерева, снова и снова, пока тошнотворный хруст не превращается во влажную кашицу. Кровь брызжет мне на лицо, когда я наклоняюсь, срываю ремень с его упавших штанов и связываю ему руки за спиной, вывихнув при этом плечо. С удовлетворением я бросаю его на землю и поворачиваюсь лицом к своей дрожащей девушке. Мой некогда невинный ангел выглядит разбитым и в синяках. Опустившись перед ней на колени, я встречаюсь с ее залитым слезами взглядом, и мои глаза горят убийственным огнем.

— Ты пришел, — вздыхает она в недоумении.

Как глупо с ее стороны было думать, что я не приду за ней. Для нее нет спасения. Я всегда найду ее.

— Я же говорил, что найду тебя, — тихо шепчу я.

— Ронан.

Я презираю свое имя. Оно символизирует прошлое, которое я пытался забыть и оставить позади. Люди, которые должны были любить меня беззаветно, в итоге отвергли меня и изгнали, как Люцифера из Позолоченных ворот, прокляв за то, что я посмел поставить под сомнение существующее положение вещей. Вот почему я отказалась от своего жалкого имени, взяв то, которое сестра Агата шипела на меня, прежде чем задушить своими четками. Но теперь, когда я слышу это имя, произнесенное с таким изяществом из ее уст, и вижу выражение ее глаз, когда она смотрит на меня так, словно я ее герой, ее спаситель... Нет имени, которым бы я хотел называться.

— Эверли.

Я перевел взгляд на нее и нахмурил брови.

— Что? — спрашиваю я, заметив, что лежащий рядом с нами ублюдок приходит в себя, но это не имеет значения, он и так сдохнет от этих травм через несколько мучительно болезненных мгновений.

— Меня зовут, ты спрашивал меня в кафе, меня зовут Эверли.

— Эверли, — ее имя слетает с моего языка, как будто ему там самое место, идеально подходящее для женщины, сидящей передо мной. Оно мягкое и мелодичное, как песня, которую я напеваю уже много лет. Слоги сливаются в единое целое, оно вне времени, чувственное и совершенное — все, чем она является. — Эверли, — повторяю я, наслаждаясь тем, как звучит ее имя. — Такое красивое имя, а ты ходишь под именем Пип.

Она издаёт удивлённый смешок, и это чувство пробуждает во мне почти ужас.

— Нет, я... Пип — это сокращение от Пипсквик. Так меня называл мой бывший парень.

Парень? У нее был парень? Парень, который водил ее в этот магазин, покупал ей кофе и делал это достаточно регулярно, чтобы персонал знал ее по этому отвратительному прозвищу. Парень, который прикасался к этим губам, смотрел в эти глаза и пробовал на вкус эту сладкую киску. Сказать, что я не в восторге от такого поворота событий, будет преуменьшением. Мысль о том, что другой мужчина претендует на то, что принадлежит мне, что было создано на этой земле для меня, — этого достаточно, чтобы я сорвалась.

— Бойфренд? — Я надулся, вставая, и желание ударить что-нибудь стало непреодолимым. — Какое романтичное прозвище, — усмехаюсь я, заглядывая в ее рубашку и доставая зажигалку.

— Бывший, — поправляет она, пока я прикуриваю сигарету. — Мы расстались.

— Когда? — спрашиваю я, прежде чем сделать длинную затяжку. Я замечаю, как краснеют ее щеки, когда она отводит взгляд.

— Я не знаю, как долго мы были... в машине, но это было в ночь перед кафе.

Сигарета выпадает у меня изо рта от ее слов.

— Три дня назад?

Я в полном шоке от этого. Мой ангел, мое прекрасное создание действительно было поставлено на моем пути не просто так. Это судьба, рок, божественное вмешательство. Как еще можно это объяснить?

— Прошло несколько часов с момента твоего последнего траха, а ты уже мокрая для другого мужчины? — Я ухмыляюсь, наступая на свою упавшую сигарету. — Ты, наверное, все еще держишь его внутри себя и все еще умоляешь меня?

— Я никогда не умоляла! — надулась она, полная негодования. — И мы с ним не встречались... ну, это не твое дело, но это было давно.

Ложь. Ни один мужчина не посмел бы претендовать на нее и не зарывать в нее свой член каждую гребаную ночь.

— Моя красавица, почему? Зачем ты мне врешь? Все в порядке, это было до нас, я не могу винить тебя за это. Но врать о последнем времени...

— Я не лгу, он предпочитал других девушек. И нас не было.

Я опустил взгляд на ее все еще обнаженную киску, которая поет мое имя. До сих пор я вел себя как джентльмен, не сводя глаз с ее обнаженной плоти, но сейчас, сейчас она мне нужна. Зная, что всего за несколько часов до того, как она перешла мне дорогу, она рассталась с другим мужчиной, меня переполняет желание взять ее, поглотить ее.

— Ронан, — задыхается она, когда я наклоняюсь над ней, а она откидывается на большой камень, на котором сидит. — Ты не должен этого делать.

Ее слова вырываются с придыханием, а полуприкрытые глаза, смотрят на мой рот.

— А разве нет? — пробормотал я, пока мои руки пробирались вверх по ее шелковистым бедрам. — Думаю, я выиграл наше пари, а значит, могу забрать свой приз.

— Но он... — Она указывает жестом на дергающегося, бормочущего мужчину, который смотрит на нас единственным глазом, все еще находящимся в глазнице.

— Ты права, — говорю я, вставая и рывком поднимая ее. — Он не захочет это пропустить.

Я

— Ронан! — Она задыхается и пытается отстраниться. — Мы не можем! Он умирает и смотрит на меня!

— И все же, — шепчу я, когда моя рука шлепает по ее полным, блестящим губам киски, заставляя ее вскрикнуть. — Твоя жадная киска капает при одной мысли об этом. — Я ввожу два пальца внутрь и почти падаю на колени в знак поклонения. Эта женщина будет владеть мной, как только я окажусь внутри нее, я знаю это. А ведь я собирался убить ее. — Скажи, что ты хочешь, чтобы он смотрел, как настоящий мужчина трахает тебя, — прорычал я, сильнее впиваясь в нее пальцами. — Скажи, что тебе нравится мысль о том, что последнее, что он увидит, будет его убийца, трахающий тебя до потери сознания.

— Я не могу..., — скулит она, вцепившись когтями в камень, не сводя с него взгляда, пока он борется за воздух.

— О, но ты сможешь. Твоя киска так идеально прильнет к моему члену, и прямо перед его смертью ты взорвешься вокруг меня, не сводя с него глаз.

— Ронан... нет, я не... О... Боже! — кричит она, когда из нее вырывается поток жидкости.

Я смотрю на беспорядок, который она устроила, и ухмыляюсь. Она — гребаный грех, обернутый в святую. Не теряя времени, я вытаскиваю себя из штанов и прижимаюсь к ее мокрому входу. Она оглядывается через плечо, чтобы посмотреть на меня, но я хватаю ее за волосы и заставляю смотреть на мужчину.

— Покажи ему, как ты возбуждаешься, когда тебя трахают, наблюдая за его смертью, Эверли.

— О боже, — шепчет она, охваченная стыдом. Я вхожу в нее, и она пытается отодвинуться, но я хватаю ее, впиваясь в нее. — Черт! — восклицает она.

— Ты такая тугая, — стону я, поднимая ее рубашку и целуя в лопатки. — Мой ангел, твоя киска такая тугая... блядь, я едва могу соображать.

— Ронан, — выкрикивает она мое имя, когда я отстраняюсь и снова вхожу в нее. Я замечаю, что ее взгляд устремлен на мужчину, пока ее стенки пульсируют вокруг меня.

— Это моя девочка, — шепчу я, потирая ее клитор, пока вхожу в нее еще глубже. — Скажи ему, будь моей хорошей девочкой и скажи ему.

— Нет, — рычит она, пытаясь отвести взгляд.

Она борется, сопротивляется тому, чтобы отпустить эту последнюю ниточку человечности — если бы только я мог заставить ее увидеть, что это заблуждение, а не человечность. Ее рот может сколько угодно изрыгать ложь, но ее тело напевает другую мелодию. Я начинаю быстро шлепать ее по клитору, заставляя ее вскрикивать от удовольствия; она близко, я чувствую это. Но она не собирается искать разрядки, я не вознагражу ее, пока она не подчинится.

— Что ты делаешь? — Она вскрикивает, когда я начинаю выходить из нее. Она пытается оттолкнуть меня, но я хватаю ее за шею и веду к мужчине. Толкнув ее на землю перед его хрипящим телом, я раздвигаю ее ноги, а затем снова вгоняю себя в нее. Я наблюдаю за тем, как она переводит взгляд с него на меня и обратно. Стыд нарастает вместе с ее возбуждением. Он что-то бормочет, и она закрывает глаза. Я прекращаю двигаться и крепко сжимаю ее горло, заставляя ее задыхаться, когда я поднимаю бровь.

— Я буду делать это весь день, Ангел. Теперь мы будем использовать наши слова, чтобы найти наш кайф, или ты хочешь продолжать в том же духе?

Покачав головой, она снова смотрит на мужчину, и я отпускаю ее, наслаждаясь звуками, которые она издает, когда я снова позволяю воздуху свободно проходить через нее.

— Р-Ронан, — стонет она, когда я вхожу в нее. — Ты заставляешь меня чувствовать себя так... Я останавливаюсь и смотрю на нее, это ее последнее предупреждение.

Она успокаивается, смотрит на него и сглатывает:

— Ты мне противен, мерзкая свинья, — шипит она, и я снова начинаю медленно двигаться. — Ты заслужил свою медленную смерть... О... Боже... и я надеюсь, ты знаешь, что я получаю от этого удовольствие, но это не так... блядь… — Она выгибает спину, и я чувствую, как она нарастает. — Это не потому, что ты смотришь. Это потому, что ты умираешь... Ты пытался забрать что-то у меня, а вместо этого я забираю что-то у тебя! Черт... Ронан! — выкрикивает она мое имя, погружаясь на мой член. Решив, что трах достал ее внимание, я дергаю ее к себе. Встав, я впечатываю ее в дерево, снова и снова насаживаясь на нее, не сводя с нее остекленевших глаз. Она хнычет с каждым толчком, обхватывая своими маленькими ручками мое горло. Она начинает крепко сжимать меня, и это слишком сильно. Я совсем не могу дышать, когда она наклоняется вперед и прикусывает мою губу.

— Наблюдая за тем, как свет покидает твои глаза, я тоже могу возбудиться.

Я прижимаю ее к дереву и быстро вхожу в нее, каждый толчок становится более неистовым и грубым, чем предыдущий, в то время как мое зрение начинает чернеть по краям. Я хватаю ее за запястье и, хотя мне требуется небольшое усилие, снимаю их со своей шеи, снова вдыхая кислород.

— О, и это я псих? — Я задыхаюсь, когда она ухмыляется.

Это первый раз, когда я по-настоящему вижу ее извращенную сторону. Ее тьма, которая, как я знал, скрывается под поверхностью. Это великолепно — она великолепна, и она моя. Я наклоняюсь, грубо захватывая ее губы своими. Я чувствую, как она напрягается и борется со мной, отталкивая меня.

— Засранец, — огрызается она, вставая на трясущиеся ноги. Я с весельем наблюдаю, как моя сперма, смешиваясь с ее, стекает по ее бедру.

— Может быть, стоит спрятать ее обратно, Ангел. Не хочу, чтобы ты ее потеряла. — Она смотрит туда, куда я показываю жестом, и ее лицо краснеет.

— О Боже, — шепчет она в шоке. — Я только что занималась сексом со своим похитителем, рядом с умирающим нападавшим.

Я снимаю толстовку, оставаясь в черной бельевой футболке, и протягиваю ей.

— Ты говоришь это с таким сожалением, хотя шестьдесят секунд назад ты объявляла меня своим новым богом.

— Заткнись! — шипит она, вырывая у меня толстовку и надевая ее. — И что теперь?

Я лениво пожимаю плечами и достаю карманный нож. Я открываю его и перекладываю лезвие в руку, предлагая ей рукоятку.

— Когда будешь втыкать его, поверни запястье, прежде чем вытаскивать обратно, так рана не затянется и кровотечение пойдет быстрее.

— Что? — Она смеется в шоке. — Я не буду его убивать.

— Справедливо, — говорю я, закрывая нож и убирая его обратно в

Ее лицо опускается, и она почесывает голову.

— А как же он?

— А что с ним? — повторяю я, осматривая тело.

— Разве мы не должны... отвезти его в больницу или еще куда-нибудь?

Я смеюсь в искреннем удивлении.

— Ты шутишь. Он только что пытался тебя изнасиловать.

— А ты пытался меня убить, и вот мы здесь, — хмыкает она, и я закатываю глаза.

— Во-первых, я никогда не пытался тебя убить. Если я захочу, чтобы ты умерла, ты умрешь. Что приводит меня к следующему пункту: он мертв. Ни одна больница не сможет его спасти, у него нет столько времени. И в-третьих, даже если бы они могли его спасти, я бы не повез его в больницу, потому что он пытался тебя изнасиловать.

Господи, эта девушка так же наивна, как и красива. У меня нет выбора, мне придется защищать ее от всех и вся — в том числе и от нее самой.

— Так ты просто оставишь его здесь страдать?

Я задрал голову к небу. С ней гораздо легче иметь дело, когда она без сознания.

— Нет, мое прекрасное создание. Ты оставляешь его здесь страдать. Я предложил тебе нож, но ты отказалась. Я подумал, что ты хочешь оправдаться за то, что сказала ему, пока я тебя трахал.

— Ронан! — Мне не очень нравится ее ругательный тон, которым она произносит мое имя. — Я.… я не... я имею в виду... ты...

— Ооо, я вижу, что происходит. — Я ухмыляюсь, кивая головой. — Если ты не сделаешь этого, то он умрет из-за меня, да? Прости, детка, так не пойдет. Видишь ли, он мне безразличен, и, честно говоря, я не совсем уверен, что именно я чувствую к тебе. То есть, я спас тебя от изнасилования и убийства... но сделал ли я это потому, что мне не все равно, или потому, что кто-то другой пытался сломать мою новую игрушку? Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Она тупо смотрит на меня, и я застонал. — Я единственный, кто может закончить твою жизнь. Я. Бог. Твоя душа, твой воздух, твои оргазмы — они принадлежат мне. Не ему.

— Вау, — выдохнула она. — Ты отвратителен.

— И твоя киска плачет по мне. — Я ухмыляюсь, когда она избегает моего взгляда. — Слушай, да, у меня большое количество трупов, я мог бы выпотрошить его и больше не думать об этом. Но этого не произойдет. Почему? Потому что это сделаешь ты. Он пытался причинить тебе вред. Я вмешался, но ты закончишь работу. Эверли, ты не дама в беде. Тебе не нужен ни я, ни кто-либо другой, кто прилетит и спасет тебя. А теперь... — вытащив нож, я снова протянул его к ней. — Прикончи его.

— Я не могу, — шевелит она губами, по исцарапанным щекам катятся слезы. — Я не убийца, я не монстр. Я не могу так поступить с ним, пожалуйста... не заставляй меня.

— Ладно, тогда мы уедем, я накачаю тебя наркотиками, и на этот раз я свяжу тебе ноги, прежде чем бросить твою задницу в багажник; а он будет сидеть здесь, медленно умирая, и это будет на твоей совести. Если ты предпочтешь продлить его мучения, это будет на твоей совести. Повторяю, не я заношу это убийство себе в актив. Это твое убийство, и тебе решать, каким ты хочешь его запомнить — быстрым и эффективным или медленным и затянутым, трусливым.

— Я ненавижу тебя, — выплюнула она.

— Я никогда не думал иначе, Ангел. Что ты выберешь? И позволь мне сказать вот что, прежде чем ты примешь решение. Что на самом деле делает монстр? Я предложил быстро покончить с его страданиями, а ты, моя дорогая, затягиваешь его боль.

Я холодно улыбаюсь, когда она выхватывает нож из моей руки и приседает перед мужчиной. Он мертв, скорее всего, он умер, когда я еще был зарыт в ее киске, но я не собираюсь говорить ей об этом. Мне нужно увидеть, что она сделает, с какими частями своей морали она готова расстаться. Мне нужно узнать, действительно ли мы с ней половинки одной души, а единственный способ узнать это — совершить первое убийство. Ей не нужно знать, что это делается на каком-то подопытном манекене. Видишь? Я могу быть хорошим парнем.

Эверли обхватывает голову мужчины, гримасничая при этом...

— Эверли, детка. Тебе придется применить больше скорости и силы.

Мне почти неловко наблюдать за тем, как она пытается медленно вонзить нож в его шею.

— Сделай это сам или заткнись! Я пытаюсь прицелиться!

— Прицелиться? Это же гребаный нож! Просто воткни его. Ты когда-нибудь вонзал нож в жаркое?

— О боже, Ронан! Заткнись, мать твою! — кричит она, вонзая нож в шею мужчины. Она издает удивленный вздох, и я вижу, что она собирается выдернуть нож, но останавливается и крутит нож, прежде чем выдернуть его обратно. Несколько долгих секунд она стоит неподвижно, затем встает и подходит ко мне, опуская окровавленный нож в мою руку.

— Ты можешь накачать меня наркотиками, — тихо говорит она, — Но, пожалуйста, больше не связывай меня. Я не могу... пожалуйста?

Она отказывается смотреть мне в глаза, и от этого у меня болит в груди, что мне не очень нравится. Взглянув на мертвое тело, я чувствую то, чего никогда не чувствовал после убийства.

Это... это сожаление?

ГЛАВА 4

ЭВЕРЛИ

Что значит, что я расстроена тем, что Ронан не накачал меня наркотиками и не бросил в багажник? Можно подумать, что возможность прокатиться на пассажирском, когда мы направляемся в отель, — это хорошо, это шаг в правильном направлении. Но сейчас я просто хочу быть без сознания. Я пыталась заснуть около часа назад, но каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу того человека. Я все еще чувствую запах его крови и слышу, как лезвие входит в его шею, когда я наношу последний удар.

Я убийца.

Я не могу поверить, что убил этого человека. Конечно, он заслужил это, и, если бы не я, он бы скончался от ран, нанесенных Ронаном, но я оборвала его жизнь. Я украла душу и, что еще хуже, трахнула своего убийцу-похитителя рядом с этим умирающим, прежде чем вогнать нож ему в шею. Я больна, я извращена и безумна. Я попаду в ад; я попаду в тюрьму, а потом в ад, и все в обоих местах будут знать меня как шлюху, которая трахалась с серийным убийцей в благодарность за то, что он

Посмотрев на свою руку, я вижу красное пятно на верхней части возле костяшки пальца.

— О... Боже! — кричу я, царапая руку рукавом толстовки Ронана.

— Гребаный Христос Эверли! — прорычал Ронан, вильнув машиной, чтобы выехать на обочину и припарковаться. — Ты не можешь так кричать из... Черт возьми, только не снова!

Он рычит, когда я вываливаюсь из машины, но не для того, чтобы бежать, нет, мне нужно вырвать.

Мои колени ударяются об асфальт, я пытаюсь встать, но уже слишком поздно, рвота прорывается сквозь меня, и я вываливаю свои кишки на обочину, всхлипывая между каждым болезненным рыданием.

— О, Ангел, — сочувственно вздыхает Ронан, подходя ко мне и помогая встать, одновременно откидывая мои волосы назад. — Детка, с тобой все в порядке.

Я держусь за его руку, чтобы поддержать, пока продолжаю выть. Как у меня хватает сил на то, чтобы вырвать, я не знаю.

— Вы в порядке? — окликает мужской голос, и я застываю, пытаясь закончить отхаркивание. Я сплевываю в последний раз, прежде чем повернуть голову. Это другой человек. Еще один нормальный человек с автомобилем. Я поднимаю глаза и вижу стройного мужчину перед его внедорожником. Он не так накачен, как Ронан, но все равно очень хорошо сложен под своей... о боже, это военная форма. Я снова смотрю на Ронана, который отказывается смотреть на меня. Его глаза смотрят прямо вперед, а острая челюсть отвисает. Он знает. Он знает, что я могу бежать, и он ничего не сможет сделать, чтобы остановить меня.

Мужчина подходит ближе, и я встаю прямо, заставляя руку Ронана опуститься на бок. Он даже не попытается остановить меня? Это что, испытание? Как такое может быть? Ронан не может убить этого человека, если он военный. Он не какой-нибудь безымянный лесник, живущий за счет земли. У этого человека есть места, куда он должен докладывать, и, если он этого не сделает, его будут искать. Я делаю шаг к мужчине и чувствую, как у меня сжимается сердце.

— Вы в порядке, мисс? — осторожно спрашивает он, оглядывая меня с ног до головы. Должно быть, я представляю собой зрелище с поцарапанным лицом, всклокоченными волосами, отсутствием обуви и штанов.

— Утренняя тошнота, — слабо отвечаю я и чувствую на себе пристальный взгляд Ронана. — Клянусь, днем хуже, чем утром. — Я улыбаюсь, обхватывая руками живот. Мужчина расслабляется, и на его губах появляется легкая улыбка.

— О, я знаю об этом, моя жена сейчас беременна третьим ребенком. Эти красные и белые мятные конфеты помогают ей, когда она находится в машине и ей становится плохо. У меня есть несколько конфет в бардачке, если хотите.

Он начинает идти к своей машине, и я делаю шаг, ожидая, что Ронан остановит меня, но он этого не делает. Я делаю еще один, и еще, пока не оказываюсь у машины мужчины, вне пределов слышимости от моего похитителя. Мужчина возвращается из машины с небольшой горстью мятных конфет в большой руке.

— Вы уверены, что с вами все в порядке? — шепчет он, с улыбкой протягивая мне мятные конфеты. — Зажми нос, и я смогу тебя защитить. Обещаю.

Мое сердце сжимается, а пульс учащается. Он может спасти меня, и все это может стать ужасным воспоминанием. Но я не могу уйти от Ронана... Не знаю почему, но оставить его сейчас, вот так, кажется предательством. Это бессмысленно, я ничего не должна этому придурку, я даже не могу сказать, что он спас меня, потому что, если бы он не забрал меня в первую очередь, я бы не оказалась в такой ситуации! И все же...

— О! — облегченно смеюсь я. — Из-за моего лица? Я пошла в поход, споткнулась и ударилась лицом о дерево, а потом упала в ручей! Мне так плохо, потому что мой бедный муж весь день получал по этому поводу грязные взгляды. Я сказала ему, что мы можем прервать нашу поездку, так как я, похоже, не прочь все испортить, но он твердо решил устроить мне последний отпуск. — Я дружелюбно улыбаюсь ему, стараясь не зажать нос. — Спасибо за мятные конфеты. Это наш первый раз, и я не знаю, что делаю. — Мужчина смотрит на меня еще мгновение, затем кивает и садится в машину.

— Позаботьтесь о себе, — говорит он, и я отхожу в сторону, когда он выезжает на дорогу. Как только он скрывается из виду, моя улыбка исчезает, и я направляюсь к Ронану. Его глаза расширены, а челюсть слегка отвисла, как будто он в шоке от того, что я стою здесь.

— Что? — спрашиваю я, засовывая в рот мятную конфету. Прежде чем я успеваю закрыть губы, Ронан засовывает пальцы мне в рот и вырывает мятную конфету, вытаскивая при этом как кляп. Он забирает конфету и бросает ее на землю, после чего его рука мягко обхватывает мое горло и перемещает меня так, что я оказываюсь спиной к его машине.

— Ты не берешь конфеты у незнакомцев, Ангел. — Я закатываю глаза, что, похоже, раздражает его еще больше. — Ладно, хорошо, но ты ничего не берешь у другого мужчины. Достаточно того, что ты подошла туда в одной лишь моей толстовке.

— И чья это вина? — Я огрызаюсь, заставляя его наклониться, и его губы оказываются в двух сантиметрах от моих.

— Следующий ублюдок, который предложит тебе руку помощи, потеряет ее. А теперь садись в эту гребаную машину, — прорычал он. Однако его глаза выдают его. Он выглядит нервным, растерянным, но в то же время облегченным. Его челюсть не так напряжена, а глаза не такие темные. Но почему? Почему он нервничает?

Я заношу ногу в машину, когда он отпускает мою шею, чтобы позволить мне занять свое место. Он закрывает мою дверь и идет к водительскому сиденью, садится в машину, а затем переводит ее в режим движения и снова едет по дороге.

— Ты не ушла. — Его голос мягкий и почти робкий. Это нервирует.

— Ты выиграл игру, — тихо отвечаю я, глядя на свою руку: пятно крови исчезло, но я как будто все еще чувствую его. Ногтем я царапаю пятно, пытаясь заставить его исчезнуть.

— Не морочь мне голову, — огрызается он, выруливая на парковку отеля. Я в шоке: на самом деле это более симпатичный отель, чем тот, в который он собирался нас отвезти. Не знаю почему, но в моем будущем я видела номер с почасовой оплатой.

— Ронан, я не могу пойти туда в таком виде, — говорю я, жестикулируя. Ронан смотрит на меня и пожимает плечами.

— Тогда оставайся в машине, а

— Ты заставишь меня войти туда, грязную, без штанов и нижнего белья? — Небольшая ухмылка появляется на его губах, когда он смотрит на мои колени, а затем хмурится.

— Что ты делаешь? — спрашивает он, хватая меня за руку и рывком притягивая к себе. Я смотрю на него и вижу, что я так глубоко зарылась в кожу, что пошла кровь.

— У меня был зуд, я не думала.

— Почему ты не бросила меня? — снова спрашивает он, потянувшись в бардачок и доставая тканевый пакет.

— Потому что я не могла, — шепчу я, когда он достает салфетку и промакивает мою царапину. Он такой нежный, что это почти нервирует. Этот человек — убийца, верно? Почему он беспокоится о моей царапине?

— Могла бы, — говорит он, хотя кажется, что он отвлекся, когда снова лезет в бардачок и достает крошечную аптечку. — Ты привлекательная женщина, и ты сказала ему, что беременна. Я видел, как у него сработала защита. Я знаю, что он попросил тебя подать ему знак, если тебе понадобится помощь. Он мог посадить тебя в машину и уехать, прежде чем я успел бы его остановить. Так почему ты осталась? — Он накладывает повязку на царапину, а его зеленые глаза смотрят мне в душу.

— Ты просил меня не делать этого, — шепчу я, переводя взгляд на его губы.

— Я никогда ни о чем тебя не просил.

— Я почувствовала это, — сглатываю я, прежде чем коснуться своей груди. — Вот, я что-то почувствовала. И я думаю, что это был ты, умоляющий меня не оставлять тебя.

Его предыдущие слова задевают меня, и я протягиваю руку и касаюсь боковой части его лица. Это действие, кажется, почти пугает его, и, когда он отшатывается, я повторяю его слова.

— Как будто ты нуждался во мне. Как будто я нуждаюсь в том, чтобы спасти тебя. — Его глаза смотрят на мою руку почти со страхом.

— Если ты действительно так думаешь, Ангел, — качает он головой, прежде чем открыть свою дверь. — Тогда тебе следовало броситься в его машину, когда у тебя был шанс.

ГЛАВА 5

РОНАН

Я глубоко затягиваюсь, наблюдая, как светится красный кончик на конце сигареты, когда я отдыхаю на балконе отеля. Обычно я предпочитаю более спокойные места. Не мотель с тараканами — последнее, чего я хочу, нет — это спать на чьих-то засохших жидкостях или подцепить клопов. Но номер-люкс с балконом и видом на горы — это не то, на что я бы раскошелился, если бы это был только я.

Но она особенная, и, несмотря на то, что пару раз мне приходилось запирать ее задницу в багажнике, я все же хочу проявить к ней хоть какое-то подобие доброты. Особенно после того...

Что это было? Она могла уйти, и я бы ни за что не смог ее остановить. Правда, в конце концов я бы нашел их обоих и, забрав то, что принадлежит мне, размозжил бы этому ублюдку череп своими сапогами. Но она этого не знала. Она решила остаться; она солгала, не задумываясь. Она говорит, что чувствовала, как я умоляю ее не уходить. Я хочу сказать, что это нелепость, что она почувствовала какую-то потустороннюю связь, заставившую ее ощутить мои мысли и чувства после того, как она знала меня всего несколько дней. Или это было бы нелепо, если бы не было именно так.

Я умолял ее. Я ни о чем не умоляю. Я давно усвоил, что мольбы не помогают и лишь показывают твою слабость. Но для нее, думаю, нет ничего, чего бы я не сделал ради нее. Я стоял на обочине дороги и смотрел в лес, безмолвно умоляя, чтобы она больше не убегала. Я не хотел ее терять, не хотел, чтобы она села в его машину и оставила меня одного. Забавно, я всегда предпочитал быть один, но мысль о том, что ее сердце не будет биться рядом с моим собственным... Этого достаточно, чтобы свести меня с ума.

Так я и сделал, — мысленно взмолился я:пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, Эверли... не делай этого, не оставляй меня одного. Не заставляй меня снова бегать за тобой.Я бы это сделал в мгновение ока, не сомневайтесь. Но, честно говоря, я чертовски устал. Я до сих пор не могу прийти в себя после того, как избил этого человека до полусмерти. Мое тело болит и болит гораздо сильнее, чем раньше.

В голове мелькают воспоминания о том, как этот ублюдок нагибал Эверли. Я чуть не опоздал, еще мгновение, и он бы...

Я шиплю, когда горячая вишенка ударяется о мою ладонь. Посмотрев вниз, я вижу, что сломал сигарету пополам. Вздохнув, я рассеянно щелкаю зажигалкой, наслаждаясь звуком, который она издает, пока я пытаюсь подавить ярость внутри себя. Мне говорили, что я холодный, что мне не хватает эмоций, сочувствия, чего угодно. Это неправда. На самом деле я чувствую очень глубоко, глубже, чем большинство, если честно. Но я чувствую это только в отношении определенных вещей. Например, животные — я их люблю. Я забочусь о них и убиваю, чтобы защитить их. А люди? Не очень. Я считаю их эгоистичными, шумными и предсказуемыми. Люди нужны мне для двух вещей — траха и охоты. Или мне так казалось.

Стук в дверь привлекает мое внимание, и я иду открывать как раз в тот момент, когда служащий отеля роняет сумку на пол. Подхватив ее, я запираю дверь и поворачиваюсь, едва не столкнувшись с Эверли. Боже мой, меня поражает, как часто этой девушке удается перевести дух.

— Кто это был? — спрашивает она, сжимая зеленый халат вокруг своего голого тела.

— Я принес тебе одежду, — говорю я густым голосом. Я протягиваю пакет и вижу благодарность на ее лице. У меня от этого зуд. Теперь, когда мы не в опасности и она не кричит, спасая свою жизнь в багажнике моей машины, я чувствую, что она увидит меня, настоящего. Не серийного убийцу Белиала. А Ронана Киплинга, неуклюжего парня, который никогда не вписывается в общество, парня, который путается в словах, потому что его мозг работает в миллион раз быстрее, чем рот. Идиот, который смотрит на нее, не в силах придумать следующий шаг, и это доводит его почти до панического приступа.

— Спасибо. — Она улыбается, беря сумку. — Правда, я ценю это, я не была уверена, что собираюсь...

— Заткнись, — говорю я, прижимая ее к стене. Ее глаза расширяются, когда моя рука

— Ро...

— Заткнись. Заткнись. — прорычал я, пытаясь думать. Это слишком по-домашнему. Я не могу делать что-то настолько обычное. Даже с таким прекрасным человеком, как она, это не может быть так. Я скольжу рукой по ее обнаженной груди и проникаю под халат.

— Пожалуйста, — хнычет она, когда я провожу пальцами по ее соску. — Пожалуйста, остановись. — Она задыхается, пока моя рука продолжает разминать ее грудь, а моя левая рука скользит ниже, нащупывая путь к ее киске. Просунув палец между ее губами, я чувствую влажность и поднимаю бровь.

— Твой рот говорит "стоп", но твое тело вибрирует от желания, чтобы к нему прикоснулись. Так что же выбрать, Ангел? — Я развязываю пояс на ее халате, открывая ее сиськи, и, блядь, Боже мой. Я падаю на колени, чувствуя себя недостойным смотреть на это существо, стоящее передо мной. Переведя взгляд с ее сисек на изящные изгибы тела, я останавливаюсь и хмуро смотрю на тонкие шрамы вдоль ее бедер, они переходят и на бедра. Протянув руку, я позволяю своим пальцам коснуться чуть более толстого белого шрама.

— С-стоп. — На этот раз ее голос звучит более решительно, и когда я поднимаю глаза, чтобы встретиться с ней взглядом, то вижу стыд и гнев на ее лице. — Просто остановись, хорошо?

Она собирается отстраниться, закрываясь халатом, но я хватаю ее за руку. Она вырывает ее обратно, когда я встаю и хватаю ее за шею.

— Отпусти меня! — Она кричит, и я сжимаю ее в объятиях, повалив на кровать, а потом лезу в сумку, достаю заказанное нижнее белье и засовываю его ей в рот, чтобы она замолчала.

— Мы в хорошем отеле, — предупреждаю я низким голосом, срывая ремень и обматывая его вокруг ее запястий. Она яростно трясет головой, когда я это делаю, слезы льются ручьем, а рыдания заглушаются.

— Прости меня, детка, — воркую я, поглаживая ее по щеке. — Я знаю, что ты не хочешь быть связанной, но ты не перестаешь бороться со мной. Что еще мне остается?

Ее взгляд смертоносен, надо отдать ей должное. Наклонившись к ней, я хочу поцеловать ее, но она отстраняется и пытается что-то сказать — трусики заглушают ее. Похоже на "я тебя ненавижу", но кто знает.

— Я же говорил тебе. — напеваю я, проводя кончиками пальцев по ее животу, отчего по голой плоти пробегают мурашки. — Ты должна была броситься в ту машину. А теперь будь хорошей девочкой, пока я принимаю душ, а когда я выйду, мы сможем поговорить о снятии ремня и, возможно, поесть, хорошо? Хочешь? — В моих словах звучит фальшивая сладость, когда я снова разглядываю ее шрамы. Она задирает ногу и изо всех сил бьет меня по бедру. — Черт, — смеюсь я, потирая ноющий бок. — Такой маленький боец. Будь хорошей девочкой для меня, я вернусь.

Я ухмыляюсь ее приглушенным крикам, поворачиваясь и направляясь в ванную.

Там все еще душно от ее душа, и я вижу смайлик, который она нарисовала на зеркале. Это мило, невинно и совсем не то, чего я ожидал от женщины, покрытой таким количеством шрамов. Сняв одежду, я включаю душ и захожу в него. Пока я стою под струями горячей воды, мои мысли блуждают по моим собственным шрамам. Глубокие, нанесенные теми, кто хотел причинить мне боль, и более мелкие, которые я создал в минуты отчаяния. Потребность в освобождении была тем, что изначально привело меня в эту жизнь, прежде чем я нашел свое истинное призвание в этой игре. И теперь, когда мое тело украшают замысловатые татуировки, я уже много лет не испытываю желания вскрыть себя для временного облегчения.

Заканчивая принимать душ, я не могу не задаться вопросом, сколько же времени прошло для моего ангела? Снова посмотрев на улыбающееся лицо, я подхожу к зеркалу и рисую сердце вокруг ее рисунка и нимб над ее головой, прежде чем выйти из ванной.

— Ты готова поговорить об ужине? — спрашиваю я, огибая угол и вытирая волосы полотенцем. Я смотрю на кровать, и мое сердце замирает — она пуста. Я что-то слышу и собираюсь повернуться, как вдруг кто-то прыгает мне на спину, и я чувствую, как что-то острое пронзает мою кожу. Эверли спрыгивает с меня, в ее руке один из моих теперь уже пустых шприцов.

— О.…, — облегченно смеюсь я, когда мое тело становится тяжелее, и я начинаю спотыкаться. — Ты... гребаное отродье.

Пошатываясь, я добираюсь до кровати и падаю на нее, когда комната начинает вращаться. Я чувствую давление и наблюдаю, как Эверли оказывается сверху, обхватив меня бедрами за талию.

— Детка, мне неловко говорить тебе, — говорю я, пытаясь бороться с наркотиками, проникающими в меня. — Но мой член потеряет сознание, как и я, примерно через шестьдесят секунд.

— Хотя я многое могу сделать за шестьдесят секунд, я не собираюсь тебя трахать. — Она наклоняется и грубо хватает меня за челюсть, а затем захватывает мою нижнюю губу между зубами и, блядь, да, детка, кусает меня.

Я стону, чувствуя металлический привкус своей крови во рту, и отчаянно пытаюсь поцеловать ее в ответ так же грубо, как она меня. Но это бесполезно, мои мышцы не поддаются.

Я хихикаю ей в губы; она может говорить, что не хочет трахаться, но эта скользкая киска, скользящая по моему животу, требует иного.

Эверли отстраняется, моя кровь окрашивает ее розовые губы, когда она наблюдает, как я закатываю глаза.

— Что ты собираешься... сделать? — пробормотал я, мои глаза отказываются оставаться открытыми.

— Для начала я свяжу тебя, а потом... — Она наклоняется и лижет мое ухо, прежде чем прошептать: — Я убью тебя.

— Все в порядке, — слабо пробормотал я. — Просто продолжай тереться об меня своей киской... пока... ты это делаешь.

— Вот здесь, — прорывается сквозь наркотический сон тоненькое хныканье Эверли. Как долго я был в отключке? Черт, моя голова меня убивает. У нее болит голова, когда я накачиваю ее наркотиками? Если да, то мне придется извиниться.

— Мммм... — простонал я, чувствуя, как что-то обхватывает мой член. Черт, это так приятно. Я открываю глаза и пытаюсь сосредоточиться, когда в поле зрения появляется тело Эверли. В комнате темно, только свет снаружи позволяет мне частично видеть ее. Ее сиськи подпрыгивают, когда она грубо двигается вверх и вниз по моему члену.

— Бляяя... — рычу я, пытаясь пошевелить руками. Но я в ловушке, и не из-за ремня. Нет, она, очевидно, порылась в моей сумке и нашла мои гребаные наручники. — Ооо, — смеюсь я, чтобы подавить свой

— Я собиралась убить тебя, — хнычет она, терзая меня своим клитором. — Но я придумала кое-что получше. Вместо этого я собираюсь поквитаться с тобой, — прохрипела она, и если она думает, что мне не все равно, о чем она говорит, пока ее киска сжимается вокруг моего члена, то она ошибается.

— Детка, у меня есть идея, — зарычав, я резко вскидываю бедра, чтобы полностью насадиться на нее, заставляя ее кричать от удовольствия. — Как насчет того, чтобы закрыть этот гребаный рот, пока я не сделал это за тебя. — Я начинаю двигаться быстрее, и она как будто знает, что я почти у цели. Злая ухмылка появляется на ее лице, когда она скатывается с меня.

— О, блядь, нет! — огрызаюсь я, дергая за свои путы. Она смеется, подходит ко мне и слизывает с моего члена свое возбуждение, а затем сплевывает его мне на грудь.

— Ну вот, скоро придет моя пара. — Она улыбается, надевая трусики, которые я ей купил. — Не волнуйся, он любит публику. — Убийственная ярость, которую я чувствую, проникает в меня, не похожая ни на что, что я испытывал раньше.

— Если ты позволишь кому-то еще прикоснуться к тебе, где бы то ни было, я убью его, Эверли, — рычу я, вибрируя всем телом. — Не сомневайся, его кровь будет на твоих милых ручках. Она поднимает бровь, покачивая бедрами, и подходит к краю кровати.

— Ужасно громкие слова для человека, прикованного наручниками к кровати.

— Тебя стошнило после того, как ты вогнала мой нож в горло нападавшему, и ты думаешь, что справишься с другим. И этот ублюдок будет невиновен. — Я предупреждаю ее, в моей груди раздается рык. Она наклоняется ко мне, ее рука втирает слюну в мою татуированную грудь.

— Ты все еще думаешь, что я ангел? — Она ухмыляется, когда ее рука обхватывает мои яйца.

— Блядь! — шиплю я сквозь хихиканье. — Да, — выдыхаю я, когда ее рука сжимается, заставляя удовольствие переходить на неудобную территорию. — Да, это так. Хотя, конечно, Люцифер когда-то был самым любимым ангелом Бога, пока не разозлил своего отца. Предупреждающая нотка не пропала для нее даром, но ей все равно. Эверли пьяна от той силы, которую она сейчас чувствует, и, возможно, это первый раз, когда я действительно чувствую, что кто-то способен меня убить. Тот факт, что мой член снова начинает твердеть от этого откровения, подтверждает, что я, без сомнения, ебанутый на всю голову. Эх, ну ничего.

— Ооо... значит, я теперь Люцифер. — Она ухмыляется, грубо прикусывая мой сосок.

— Ебаное дерьмо! — простонал я, мой член кричит, чтобы к нему прикоснулись.

— Это делает тебя Богом? — шепчет она мне на ухо, поглаживая ушную раковину.

— Твоим Богом, да. — прохрипел я. Легкий стук в дверь привлекает наше внимание, и я чувствую, как мое сердце забилось, когда она отстраняется и смотрит на меня своими непонимающими глазами.

— Ну что ж, папочка Бог, готовься изгнать своего непослушного ангела из жемчужных ворот.

— Эверли, — предупреждаю я, когда ее ухмылка становится еще шире. — Это твой последний…

Она снимает трусики и засовывает их мне в рот, а затем дразняще шлепает меня по щеке. Я убью ее. Я убью его, а потом ее. Она не в себе, и я даже не могу понять, на каком уровне. Она — хаос. О чем я только думал? Она не милый, невинный ангел. Она — развращенная девиантка, которая хочет увидеть, как горит мир. Я в ярости наблюдаю, как какой-то безымянный высокий мужчина входит в комнату, не сводя глаз с голой киски моей девочки, которая выставлена на всеобщее обозрение.

— Блядь... — ухмыляется он, облизывая губы. — Когда я ответил на ваше объявление, я точно подумал, что это мошенничество.

Эверли стоит у изножья кровати, а мужчина подходит к ней сзади. Его руки касаются ее обнаженного тела, и я рычу сквозь нижнее белье, одновременно дергая за наручники. Он нервно оглядывает меня, и ему следовало бы нервничать, потому что я в нескольких секундах от того, чтобы причинить ему самую страшную боль.

— Ты уверена, что он хочет этого? — Его смех полон опасений, а я смотрю на него, молча обещая ему смерть, как только освобожусь. — Он выглядит... немного злым. — В ответ я выдыхаю через нос, продолжая смотреть на него сквозь.

— Конечно, — лжет Эверли, мой гребаный ангел начинает доказывать, что очень хорошо умеет лгать. Ее глаза не отрываются от меня, пока она прислоняется к невыразительной груди мужчины, направляя его руку к своей киске. — Посмотри, какой он большой, если бы он не хотел этого, ты думаешь, я могла бы затащить его в кровать и надеть наручники...

— О! — кричу я сквозь ткань, когда его рука ласкает ее, касаясь ее клитора. Она смотрит мне прямо в глаза, задыхаясь и сжимая его руку.

— Вот здесь, — хнычет она, покачивая бедрами.

Я не вижу красного, только белую, белую горячую ярость. Я слышу, как расстегивается его молния, смотрю, как он толкает ее на кровать, и с меня хватит. Со всей силы я бьюсь о перекладину в изголовье, вокруг которой обвились мои руки. Потребовалось три попытки, прежде чем стойка поддалась. Я мгновенно поднимаюсь, хватаю изумленного мужчину и прижимаю его к стене, одновременно вынимая изо рта нижнее белье.

— Никто не трогает то, что принадлежит мне. — Я рычу, прежде чем схватить его и свернуть ему шею. Его тело рушится на пол, а я перешагиваю через него и иду к своей девушке, которая лежит на кровати, закрыв рот руками. Я стою перед ней, мое дыхание затруднено, тело вибрирует от адреналина и ярости, которую я не испытывал раньше. Быстрым движением я обматываю цепь от наручников вокруг ее горла и крепко сжимаю. Она брыкается, пытаясь ухватиться за цепь в тщетной попытке ослабить мою хватку.

— Почему ты так непослушна? — с досадой произношу я. — Я снял для тебя прекрасный номер, собирался устроить нам хороший ужин, купил тебе одежду, и вот как меня отблагодарили? Почему? Почему тебе нравится заставлять меня огрызаться?

Я отпускаю ее и отхожу, пока она кашляет и задыхается. Что мне делать? В нашей комнате мертвец. Неизвестный, очень мертвый человек.

— Ты чертов псих! — кричит она хриплым голосом, швыряя в меня подушку. Я смотрю на нее и чуть не смеюсь. Это такая глупая вещь, которой можно ударить такого убийцу, как я. — Мерзкий, лишенный морали, психопатический монстр!

Мой взгляд перебегает с подушки на нее.

— И твоя киска

— Да… — Ее голос так тих и полон стыда. Мне это не нравится. Да, мертвый мужчина в нашей комнате — не самая лучшая ситуация, но я с этим разберусь. Но здесь нет места стыду.

— Никогда не обращай взгляд в пол, как будто ты недостойна, — выплюнул я. — Если это то, чего ты хочешь, тебе лучше владеть этим.

— Ронан, — шепчет она, это слабая мольба, и я качаю головой.

— Эверли, если ты этого хочешь, докажи это. Оставь этот позор, встань на свои гребаные колени и ползи ко мне. Иди сюда и закончи то, что ты начала.

Она колеблется и смотрит на свою кровать, как будто я действительно предоставляю ей выбор. Мило, что она в это верит. Когда-нибудь она поймет, что мы будем вместе; даже в смерти наши души переплетутся, обе половинки одной души, вновь соединенные вместе, близнецовое пламя. Я не позволю ей уйти. Но я дам ей иллюзию выбора, если только она выберет правильно.

Эверли сползает с кровати на пол. Она смотрит на меня, начиная ползти на руках и коленях, ее задница подпрыгивает при каждом движении. Она останавливается передо мной, и я протягиваю руку вниз и глажу ее по волосам.

— Такая хорошая девочка, — хвалю я, гладя ее по щеке своей рукой. Она тянется, чтобы освободить мой член из штанов, но я останавливаю ее. — Засунь руку в свою киску. Покажи мне, какая ты мокрая для своего Бога.

Эверли протягивает руку к своей киске и хнычет, прикасаясь к ней. Она вытаскивает руку, и я издаю стон при виде блестящих соков, покрывающих ее маленькую ладонь. Подойдя к своей сумке, я достаю охотничий нож и подхожу к ней. Она вздрагивает, когда я поднимаю нож, и успокаивается только тогда, когда видит, что я всадил его в живот нашего мертвого друга.

— Посади эту киску на рукоятку и соси мой член. Ты не прекратишь трахаться или сосать, пока я не скажу, поняла?

Эверли кивает, затем садится на мужчину и вскрикивает, когда вставляет мою рукоятку внутрь себя.

— Блядь, — хнычет она, глядя на меня сверху. Ее щеки и грудь покраснели от возбуждения, а глаза прикрыты веками и остекленели.

— Ебать — это красиво, — прохрипел я, освобождая свой член. Я хватаю ее за затылок, проталкивая свою толстую длину в ее нежное горло. Я не даю ей времени на адаптацию или восстановление, когда вытаскиваю и снова погружаюсь в нее. — Начинай подпрыгивать, — прохрипел я между толчками.

Эверли задыхается, у нее текут слюни и слезы по лицу и подбородку. Но она слушает. Конечно, слушает. Мой милый, идеальный ангел скользит вверх и вниз по длинной ручке ножа, задыхаясь и хныча вокруг моего члена. Она поднимает голову, наши глаза встречаются, и, черт возьми, в этот момент мне кажется, что я умер и попал на небеса. Ее бедра измазаны кровью этого ублюдка, и она дрожит, закатив глаза, — оргазм захлестывает ее.

Я вырываю свой член из ее рта и падаю на колени.

— Повернись, — задыхаюсь я. Она вскрикивает, поворачиваясь лицом к мертвецу, ее киска все еще скользит по рукоятке моего ножа. Нагнув ее ближе к его груди, я плюю ей на задницу и просовываю палец внутрь.

— Нет! — Она задыхается от такого вторжения и пытается отстраниться.

— Погладь этот клитор. — Я густо рычу. — Сейчас. — Она хнычет, но делает, что ей говорят, и вскоре ее ноги начинают дрожать, и она выгибается назад, плача, когда выпускает свою жидкость, обливая мой нож. Я отрываю ее от рукоятки, собираю ее возбуждение в руку и смазываю свой член, прежде чем вдавить головку члена в ее задницу.

— Ой! С-стоп! — Она снова плачет, когда я проникаю в нее. — О, блядь... ммм...

— Не остановлюсь, — почти хнычу я, вытаскивая и вгоняя в нее член. — Я никогда не остановлюсь, Эверли.

Я рычу между каждым толчком, обхватывая ее скованными наручниками руками и снова направляя ее к рукоятке ножа, но на этот раз я отвечаю за ее клитор.

— Ронан! — кричит она, снова кончая, когда я быстрее выбиваюсь ей в задницу. Она наклоняется вперед, словно слишком устала, чтобы оставаться на ногах, и я грубо щипаю ее клитор, а затем быстро шлепаю по нему.

— О боже, — хнычет она, пока я слизываю капельки пота с ее спины.

— Да, мой сладкий ангел, — задыхаясь, я закидываю голову к потолку, пока мои яйца напрягаются.

— Ронан... не останавливайся, — хрипит она, прежде чем снова кончить, и это меня останавливает.

— Блядь! — прорычал я, зарываясь глубоко в ее задницу и освобождаясь. Мое тело содрогается, когда волна за волной наслаждения накатывает на меня. Отстранившись, я ухмыляюсь ее слабому крику. — Ты можешь… — Я вдыхаю, выравнивая свое учащенное дыхание. — Ты можешь остановиться, Ангел.

Эверли слезает с рукоятки ножа и собирается встать, но ее ноги подкашиваются.

— Эй, эй, — воркую я, притягивая ее к себе. — Полегче, милая девочка, — я несу ее в ванную и включаю душ, а затем иду к своей сумке и роюсь в ней, чтобы найти ключи от наручников. Освободившись, я возвращаюсь к ней. — Давай приведем тебя в порядок.

— Что я наделала? — шепчет она, ее тело содрогается от нахлынувшего на нее осознания. Ее глаза находят мои, когда я помогаю ей зайти в душ. — Я убила еще одного человека.

— Технически я убил его. — Я ухмыляюсь, подталкивая ее под воду.

— Я привела его сюда, убила его и.… о боже... — Она вскрикивает, проталкиваясь мимо меня и выходя из душа, чтобы броситься к унитазу.

— Эверли, — простонал я. — Детка, ты должна перестать блевать каждый раз, когда кто-то умирает.

Она смотрит на меня, выпрямляется и пихает меня к стене. Решив быть хорошим парнем, я падаю на плитку и издаю шепение для большего эффекта.

— Ты чудовище, — шипит она, в ее голосе звучит яд.

— Да, — соглашаюсь я, пробегая глазами по ее изгибам, пока вода струится по ней, смывая все свидетельства того, что произошло снаружи.

— Ты мне противен, — прошипела она, и я ухмыльнулся.

— Я знаю.

— Прекрати соглашаться со мной! — хрипит она, и ее нога соскальзывает, я хватаю ее за руку,

— Я перестану, — шепчу я, проводя рукой по ее волосам. — Когда ты скажешь что-то, с чем я не соглашусь. Я знаю, что я такое, Ангел. Я знаю, что я не в себе, нездоров, я знаю… Я легонько хихикаю, хотя в этом нет никакого юмора. — Я знаю, что я монстр, психопат, демон... урод.

Я скрежещу зубами, когда на меня нахлынывают воспоминания о детстве и подростковом возрасте. Вода, попадающая на кожу, заставляет меня вздрагивать, когда всплывают воспоминания о сестре Агате, топившей меня в святой воде.

— Нечисть, — прохрипел я, схватившись руками за голову, а на грудь словно давит какая-то тяжесть. Нечестивый, нечестивый, нечестивый. Я грязный, грешник, мерзкий грешник, который должен признаться в своих грехах отцу, чтобы получить отпущение. Чтобы быть спасенным.

Я никогда не был спасен. Я был хорошим мальчиком; я делал все, что мне говорили, но это не прекращалось.

Я вижу татуировку с четками сестры Агаты на своей руке и чувствую, как она затягивает нить на моей шее, это моя погибель.

— Ронан? — Эверли? Она была рядом со мной, но сейчас я не вижу ее, не чувствую ее запаха. Я тону.

— Ронан! — Что-то касается моей шеи, и я выныриваю из оцепенения. Инстинкт берет верх, я хватаю его и поворачиваю, прежде чем ударить ее фигуру о стену. — Ронан, остановись, — кричит она, и я моргаю, видя широкие, полные страха глаза моего ангела.

— Эверли, — шепчу я, когда она касается моего лица, заставляя меня вздрогнуть.

— Ш-ш-ш... — Она воркует, положив другую руку на вторую щеку и подойдя ближе. — Ты в порядке, — мое дыхание все еще затруднено, и я дрожу под ее руками. Ее обеспокоенные глаза ищут меня. — Куда ты пошел?

— Туда, где мне следовало остаться. — Я справляюсь с комком в горле. — Ты права, я чудовище...

— Я знаю, — признает она, выключая душ. — Но я тоже, и даже монстры заслуживают хоть какого-то подобия счастья, верно?

— Эверли, — дрожащим голосом произношу я, когда я чувствую, что становлюсь слишком тяжелым. — Ты не монстр, но, если останешься со мной... ты им станешь.

Отвернувшись, я выхожу из душа и хватаю полотенце. Я хочу, чтобы она осталась, и каждая частичка меня кричит, чтобы я оставил ее. И я это сделаю, но издалека. Я отпущу ее, но она никогда не будет свободна от меня. А я... Боже, я всегда буду принадлежать ей.

— Я собираюсь привести все в порядок, — говорю я, мой голос звучит пусто и отстраненно. — В моей сумке десять тысяч наличными, возьми их и уходи. Наше приключение подошло к концу.

— Что? — пискнула она, выходя из душа, ее кожа покрылась мурашками от перепада температур. — Я убила двух человек за двадцать четыре часа! Назад дороги нет, Ронан.

— Ты никого не убила, — сухо ответил я. — Я убил его, а дровосек был мертв, пока я еще трахал твои мозги. Я просто хотел посмотреть, что ты выберешь.

— Почему? — спрашивает она, пока я продолжаю смотреть на кафельный пол.

— Не знаю, болезненное любопытство? Я же говорил тебе, — я грубо постучал себя по виску. — Я в полной заднице.

— Нет. — твердо заявляет она, выходя из ванной, а я следую за ней. — Я отказываюсь верить, что ты сделал это от скуки. Сначала я тебе не поверила, но... но Ронан, ты и я, мы — нечто. Ты знаешь это, я знаю, что ты это чувствуешь.

— Что я чувствую, — я смотрю на нее, кривя губы. — Скуку и раздражение. А теперь забирай деньги и убирайся отсюда.

— Нет, — она выпрямляется, хотя ее голос дрожит.

— Убирайся! — Я рычу, заставляя ее слегка пригнуться, но она не делает ни шагу к деньгам, ни к двери. Довольный ее неповиновением, я подхожу к сумке, хватаю перевязанные купюры и швыряю их к ее ногам. — Забирай эти гребаные деньги и убирайся к чертовой матери. Я с тобой закончил.

— А я с тобой не закончила! — огрызается она, застав меня врасплох. Не покончила со мной? Я — монстр, который накачал ее наркотиками и хотел убить, я все еще могу... О чем она говорит? — И, кстати, пошел ты, — шипит она, ударяя меня деньгами. — Мы прошли через все это, а ты швыряешь в меня десять штук и говоришь:"Хорошего дня"?

— Это все, что у меня есть с собой, — пробормотал я, все еще пытаясь осознать происходящее. — И поэтому ты остаешься? Хочешь большего? — Такой ярости я у нее еще не видел.

— Я вырежу твой язык из твоего гребаного рта, если ты еще раз скажешь мне что-то подобное! Мне не нужны ни твои, ни чьи-либо еще деньги, ты, гребаный урод!

Подняв бровь, я лезу в сумку и достаю свой перочинный нож. Открываю его и протягиваю ей.

— Ну, давай, Ангел, сделай это. — Она берет нож, а я падаю на колени.

— Что с тобой такое? — тихо шепчет она, когда я закрываю глаза.

— Лучшая идея — взять этот нож и, блядь, вогнать его в меня. Все, о чем я прошу, — это увидеть твои глаза, когда я покину этот мир.

— Ронан, — она схватила меня за затылок, и я позволил ей взять себя в руки. Это так неестественно — отдавать власть, но ради нее я готов отдать все, все.

Убей меня, детка, и убегай. Тебе никогда не придется оглядываться через плечо и думать, там ли я. Я слышу, как она опускается на колени, и открываю глаза, наблюдая за тем, как лезвие опускается к моему горлу. Я смотрю в ее небесные глаза и слегка киваю. Она прижимает лезвие к моей коже, и я чувствую укус клинка. Я приветствую ожог и освобождение, это так освобождает, и я знаю, что в любую секунду у меня больше не будет ни одной мысли или беспокойства. Я смотрю на мою милую девочку, убеждаясь, что она — мое последнее видение, моя последняя мысль, моя последняя молитва. Мои последние удары сердца принадлежат ей и только ей.

Эверли отводит нож от моего горла и закрывает лезвие. Я уже собираюсь спросить, что она делает, когда ее губы касаются моей шеи в том месте, где было лезвие. Она проводит языком по порезу, слизывая следы крови.

— Черт, — стону я, с трудом сдерживая рваный всхлип, пытающийся вырваться наружу, когда она переходит к моему рту. Я чувствую вкус меди из своей крови и рычу, борясь с ее языком за доминирование. Схватив ее за затылок, я одергиваю ее от своего рта и смотрю на нее в недоумении. — Почему? — слабо спрашиваю

Ее нежные пальцы проводят по моей заросшей щетиной щеке, когда она шепчет мое имя. Тепло ее прикосновений разгоняет тьму, пытающуюся затянуть меня под себя.

— Даже монстрам нужна любовь.

— Ты не можешь любить монстра, — задыхаюсь я, повторяя фразу, которую мне вдалбливали с подросткового возраста. Эверли забирается ко мне на колени и прижимает меня к себе.

— Можешь, если ты тоже монстр. — Ее рука берет мою, и я чувствую приподнятые участки кожи на ее бедрах. Она позволяет мне прикасаться к ним. Именно с этого начались все события этой ночи — с того, что я прикоснулся к ее шрамам. — Ты не первый мой похититель, скажем так.

Она признает, и моя рука дергается, хватаясь за ее бедро, пока я смотрю на нее.

— Что? — выдавил я из себя, не в силах сосредоточиться ни на чем, кроме мысли о том, что кто-то причинил ей боль.

— Родители не хотели меня, и я попала в приемную семью, что было отдельной проблемой. В итоге я получила частичную стипендию и работала, чтобы поступить в колледж.

— Что случилось? — Ее рот подергивается, и она пожимает плечами.

— Группа парней из колледжа отвезла меня в какую-то лачугу, накачала наркотиками и оставила у себя на выходные. Снимали на видео, фотографировали, они... они испортили меня. Потом они вернулись в школу как ни в чем не бывало.

— Это делает монстром их, а не тебя. — говорю я, проводя пальцами по ее волосам. — Кто они? — С ее губ срывается небольшой сухой смешок.

— Я не знаю всех, но один из них был моим бывшим.

— Твой бывший в смысле Пип. — Она тихо кивает, не встречая моего взгляда.

— Девон, — произносит она его имя, и я хватаю ее, притягивая к себе для грубого поцелуя. Она хнычет, когда я втягиваю ее язык в рот и всасываю его по всей длине, а затем обсасываю ее верхнюю губу, а затем нижнюю.

— Никогда больше не пачкай свой идеальный рот этим именем. — Ее глаза расширились, когда она уставилась на меня, ее пухлые губы разошлись, и из них вырвался тихий стон. — Скажи слово, и я убью его. — Я шепчу, хотя ей не нужно говорить ни слова, этот ублюдок уже был в моем списке дерьма за то, что трогал ее, но зная, что он напал на нее... он мертв.

— Тебе будет трудно что-либо сделать, если ты хочешь, чтобы я тебя убила. — Она шепчет мне в губы, пока ее рука проводит по моему члену.

Я собственнически рычу ей в рот:

— Я все придумаю, не волнуйся, мать твою. Он мертвец.

— Могу я открыть тебе секрет? — шепчет она, покусывая мою челюсть.

Блядь, это так приятно.

— Мм, — стону я, закрывая глаза и наслаждаясь ее ощущениями.

— Мне нравится, что ты не хочешь, чтобы кто-то прикасался ко мне.

Я приоткрываю один глаз.

— Никто не достоин этого.

— Но ты сказал мне убить тебя, и если ты умрешь, то кто-то другой сможет прикоснуться ко мне.

Я хватаю ее за горло и заставляю посмотреть мне в глаза.

— Никто не прикоснется к тебе, кроме меня. — Она сжимает мое горло и смотрит на меня таким же напряженным взглядом.

— Тогда тебе лучше остаться в живых, мать твою. Потому что ты умрешь, а я буду трахать всех и вся, лишь бы тебя позлить. — Она ухмыляется, и я срываюсь. Я мгновенно поднимаюсь, впечатываю ее в стену, одновременно хватая свой член и без предупреждения вставляя его в ее киску. Она резко вскрикивает от такого вторжения, но мне все равно. Выйдя на балкон, я сажаю ее на металлические перила, и она задыхается, когда я опираюсь на них.

— Ронан! — кричит она, держась за перила руками, пока висит вниз головой. Я не обращаю на нее внимания, пальцы впиваются в ее бедра, а я трахаю ее все глубже и жестче. — Ронан! Я сейчас упаду! — кричит она сквозь стоны.

— Если ты упадешь, — ворчу я между толчками. — Я падаю вместе с тобой, Ангел. Ты права, я не могу оставить тебя в этом мире, и я не могу быть в этом мире без тебя — блядь! — Я рычу, запрокидывая голову назад. Она вскрикивает, когда ее руки соскальзывают, но я крепко держу ее, разминая ее клитор о свой лобок. Она снова вскрикивает, на этот раз от удовольствия, когда освобождается, я отстраняюсь, когда жидкость вытекает из ее центра. — Ты такая охуенно совершенная, — говорю я, снова и снова проникая в нее, пока ее стенки сжимаются вокруг моего пульсирующего члена. — Такая хорошая девочка, такая охуенная. Вот так, Ангел, вот так, сожми эту киску вокруг моего члена, трахни... Эверли!

Вскрикнув, я быстро вхожу в нее, извергая свою сперму глубоко в ее трепещущее тело.

Когда я кончаю, я поднимаю ее, и когда я это делаю, ее глаза закатываются, и она замирает в моих руках.

— Прости, Ангел, — ухмыляюсь я, целуя ее голову. — Видимо, я слишком затянул.

ГЛАВА 6

ЭВЕРЛИ

Застонав, я открываю глаза, голова раскалывается. Оглядывая гостиничный номер, я отмечаю почти слишком чистый запах. Не то, чего я ожидал, учитывая, что на полу лежит мертвец. Черт, мертвец. Что со мной такое? Как я позволила этому зайти так далеко? Что я делаю? Я виновата в двух смертях за столько дней, и почему? Потому что я получаю удовольствие от того, что меня хочет одержимый убийца? Я не должна быть такой. Я больна. Я знаю, что это так, но я жажду Ронана больше, чем своего следующего вздоха. Это то, чего я никогда не чувствовала раньше, я не могу объяснить это, и это страшно, потому что он пробудил во мне тьму, которая, как я знаю, никогда больше не уснет. И я не хочу этого, я хочу большего, я жажду большего. Я хочу увидеть, как далеко мы можем зайти друг с другом, найти наши пределы и затем прорваться через них.

Сев, я поморщилась: тело болит от вчерашнего. Я не могу поверить во все, что произошло. Нож, Ронан, схвативший меня сзади, балкон. Я потеряла сознание, когда мы занимались сексом на балконе, и не помню, как пришла, как он донес меня до кровати. И все же я здесь. Я голая, но чувствую себя чистой и пахну лосьоном из отеля, который я не наносила прошлой ночью. Я оглядываю комнату, и у меня вырывается вздох, когда я

Повернувшись к матрасу, я вижу аккуратно сложенную одежду и небольшой букет, завернутый в бумагу. Присмотревшись к цветам, я замечаю, что нежные белые лепестки закручиваются вниз в форме слезы или колокольчика. Они такие грустные и в то же время красивые. Поднеся их к носу, я глубоко вдыхаю зеленый весенний аромат, а затем кладу их на кровать и беру в руки одежду. Я влезаю в джинсы с высокой талией и обрезанную майку, а затем надеваю клетчатую рубашку.

— Правда? — Я хихикаю, глядя на обувь на полу. — Ты знаешь мой размер обуви? Хочу ли я знать, как он это выяснил?

— По линейке.

— БЛЯЯЯЯТЬ! — Я взвизгиваю от голоса Ронана, когда, спотыкаясь, падаю обратно на кровать. Он поднимает темные брови, на его лице играет ухмылка.

— Ты в порядке, Ангел? — поддразнивает он, протягивая мне пакет. — Завтрак, — отвечает он на мой вопросительный взгляд.

— Ты принес мне завтрак? — спрашиваю я, когда он протягивает мне кофе. — А где...

— Ешь, — прерывает он. — Мы выходим через десять минут.

— Куда мы идем? — спрашиваю я, пока он набирает что-то на своем телефоне.

— Надо двигаться, — вздыхает он, убирая телефон в карман брюк. — Мне нужно пересечь границу, я уже пробыл здесь дольше, чем следовало бы.

— Подожди, я поеду с тобой? — спрашиваю я с куском пончика во рту. Ронан смотрит на выпечку, и на его лице появляется искренняя улыбка, когда он приседает передо мной и наклоняется, откусывая конец пончика.

— Я дал тебе отбой прошлой ночью, Ангел. — Его рука обхватывает меня за шею, прижимая меня к себе. — Ты предпочла остаться здесь и позволить мне трахать тебя до потери сознания на балконе. Теперь ты моя, и навсегда. — Его губы в миллиметрах от моих, и я уверена, что он слышит, как учащается мое сердцебиение и дыхание.

— А когда я тебе надоем? — шепчу я ему в губы. — Что тогда произойдет?

— Невозможно, — заявляет он так, словно мои слова — самая абсурдная вещь, которую когда-либо произносила.

— Точно, — говорю я с усмешкой. — Как будто я не слышала этого раньше. — Хихикая, я касаюсь его носа, прежде чем встать. Ронан хватает меня за запястье и притягивает к себе.

— Эверли. — Его голос низок и полон желания, он выдыхает мое имя так, словно я принадлежу ему... а может, так оно и есть. — Я наблюдал за тобой со смертельным голодом, навязчиво изучая каждый вздох, каждое движение. Моя зависимость от тебя — это не просто нежное пламя, это инферно желания, которое пожирает мой рассудок. Я представляю себе бесчисленные сценарии, где ты моя и только моя, где мы — единственные души, оставшиеся в живых. Эверли, ты можешь думать, что контролируешь свою жизнь, но, мой милый ангел, ты ошибаешься. Мы вплетены друг в друга по самые уши, и от нас никуда не деться. Даже в смерти мы будем переплетены друг с другом. Мне нужно, чтобы ты поняла: от тебя невозможно устать. Ты моя, ты всегда должна была быть моей, и ты всегда будешь моей. Так или иначе, ты будешь принадлежать мне всегда. Ничто не помешает этому — даже ты.

— Даже я? — слабо спросила я, сердце колотилось в ушах, когда я потеряла себя в его взгляде.

— Если ты попытаешься меня бросить, — прошептал он, прижимаясь к моим губам так нежно, что я застонала. — Я убью тебя, а потом покончу с собой и снова найду тебя.

Я в шоке открываю рот, и он принимает это за приглашение, проникая языком в мой рот, называя его своим.

— Ронан, — задыхаюсь я, когда он забирается на меня сверху, его горячий рот осыпает лихорадочными поцелуями мою шею и линию челюсти. — Ронан, как же я поеду с тобой, если ты пересекаешь границу?

Он замирает и отстраняется.

— Ты сядешь на переднее сиденье, как хорошая девочка, и когда они попросят твой паспорт, ты отдашь его им.

— У меня нет паспорта, к тому же это не будет выглядеть странно — канадец, возвращающий американку?

Раздраженный, он отталкивается от меня и поправляет эрекцию в джинсах, после чего подходит к своей сумке.

— Я из Бостона, я не канадец. Не слишком хорошо разбираешься в акцентах, да? — поддразнивает он, заставляя меня покраснеть.

— Не знаю. Я всю жизнь прожила на Среднем Западе, вот и решила, что ты так же, как они там говорят. Но это не отвечает на мой вопрос, у меня нет паспорта.

— У меня есть парень, который достал мне нужные документы. Мы встретимся с ним сегодня вечером, чтобы получить ваши.

— Я не знаю, — шепчу я, покусывая ноготь. — Ронан, ехать в другую страну... если меня поймают, то отправят в тюрьму.

— Во-первых, неужели ты думаешь, что я позволю этому случиться? А во-вторых, что значит "ты не знаешь"? А что тут знать? Ты садишься в мою машину, и мы едем через границу. — Его голос мрачен и властен так, как я не слышала с тех пор, как была связана в лесу, с завязанными глазами и умоляла его.

— А что, если я откажусь? — шепчу я, пока он взваливает сумку на плечо. — Что, если я хочу остаться здесь?

Он поворачивается и смотрит на меня, тыльной стороной пальцев проводя по моей щеке.

— Я же сказал тебе, Эверли, ты принадлежишь мне, навсегда. Я не смогу жить без тебя. Я дал тебе выход прошлой ночью, и ты выбрала это.

— Да? И что? Ронан, ты хотел умереть прошлой ночью!

— И что? — Его голос слегка дрожит, когда он убирает руку от моего лица. Я вижу, как его брови нахмурились в замешательстве, а глаза выглядят почти потерянными. — Ты сказала мне эти слова, чтобы я не умер?

Я открываю рот, чтобы солгать, сказать ему, что я не имела этого в виду. Но... это так. Я уговаривала его, потому что мысль о том, что он умрет и оставит меня разгребать последствия... это было слишком.

Я молчу слишком долго, и он видит правду, написанную на моем лице.

— Верно, — шепчет он, отводя взгляд. — Невозможно любить монстра.

— Ронан! Это нечестно! Ты забрал меня! Ничего в этом, в нас нет нормального, я не могу влюбиться в тебя! Я до сих пор не уверена, что верю в то, что ты не убьешь меня! То, что мы делаем, да, это приятно, но долговечно? Правда? Значит, я уеду в Канаду, и мы начнем там убивать? И

— Я не убиваю там, — шипит он, как будто я его оскорбила. — Я убивал раз в год, до этого момента. Для меня это тоже в новинку, ясно? Я не ожидал этого и не уверен, к чему это нас приведет, но что мне делать? Мы с тобой не можем быть порознь. И из нас двоих ты единственная, кто подумывал убить меня во сне.

Я вздрогнула от его правдивых слов.

— Ронан, как бы я ни наслаждалась этим, становится совершенно ясно, что мне нужно уходить. Ты и я... Я думаю, что мы зависим от этого, и ничего хорошего из этого не выйдет. — Говорю я, встаю и иду к двери.

— Мне жаль. — Он мрачно усмехается. — Разве я создал у тебя впечатление, что ты можешь уйти без меня? — Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него в ответ, но обида и предательство в его глазах ломают меня. Он пытается скрыть это, но я вижу панику, ту же самую панику, которую я видела, когда он думал, что я собираюсь прыгнуть в машину того парня. Я тянусь к нему, прижимаюсь к его щеке, и он вздрагивает, как будто я могу ударить его.

— Ро...

— Нет, — прохрипел он, отдергивая лицо. — Если ты уходишь от меня, если ты собираешься жить дальше и забыть обо мне... о нас, то позволь этому имени умереть.

— Это токсично, — я пытаюсь заставить его посмотреть на меня, но он отказывается, его глаза прожигают дыры в ковре. — Ты знаешь, что происходит между нами — это неправильно, это больная и извращенная зависимость. Я знаю это, потому что даже сейчас, когда я говорю это, мое тело хочет остаться здесь и выяснить, насколько более извращенными мы можем стать. Это небезопасно для каждого из нас. Мы станем тем, что погубит одного из нас.

— Ты права, — шепчет он, и его глаза наконец-то встречаются с моими. Он выглядит таким потерянным. — Но я не против, чтобы ты стала моей погибелью, моим концом. Твое тело хочет остаться со мной, но моя гребаная душа не может представить, что ее оторвут от твоей. Это не просто трах, Эверли, я отрежу свой член и отдам его тебе, если ты об этом попросишь. Ты — мой кислород, если ты уйдешь, я умру.

— Мы знакомы меньше недели, — выдавливаю я из себя, сердце болит за запаниковавшего мужчину передо мной. Он выглядит таким испуганным и одиноким.

— Может быть, в этой жизни. — Он опускается передо мной на колени. — Эверли, мы с тобой уже проходили все это, я знаю, что ты это знаешь, потому что ты тоже это чувствуешь. Ты слышала, как я умолял тебя. Ты чувствуешь меня. Мы...

— Если ты хочешь, чтобы я пошла с тобой, — твердо говорю я, хотя мое тело дрожит, я не могу его слушать. Не могу, потому что все, что он говорит, уже у меня в голове. Мы связаны, мы родственные души или две половинки одной извращенной, развращенной души. Он нужен мне, как следующий вдох. Но никто не должен испытывать подобное пробуждение через неделю — будь то родственные души или нет. Вдохнув, я закалила свой взгляд, глядя в его умоляющие глаза. — Если ты хочешь, чтобы я ушла, тебе придется забрать меня в мешке для трупов. Я не поеду живой.

— Почему? — Его голос срывается, когда по лицу катится слеза. — Зачем ты это делаешь? Я защищу тебя. Я дам тебе все, что ты захочешь! Деньги? Драгоценности? Дом? Машину? Мое гребаное сердце на блюдечке? Что угодно, только назови, и оно твое! — Он в бешенстве тянется ко мне, но я отступаю.

— Свобода, — шепчу я. — Свобода сделать свой собственный выбор. — Его губы на мгновение дрожат, когда он смотрит на меня.

— Ангел, ты делаешь неправильный выбор.

— Это мой неправильный выбор. — Я возражаю, когда он качает головой, вставая.

— Почему ты не видишь, что я пытаюсь защитить тебя? — Он делает шаг ко мне, и я отступаю назад, пока не оказываюсь у двери.

— Я знаю, что ты так думаешь, — мягко говорю я. — Но единственное, от чего мне сейчас нужна защита, — это ты.

Я как будто уколола его своими словами. Его лицо искажается, он закрывает глаза, его тело опускается. Пользуясь случаем, я лезу в его карман и беру телефон, прежде чем открыть дверь гостиничного номера. Ронан хватает меня за волосы и пытается оттащить назад.

— Ты меня не бросишь. — Он рычит сквозь стиснутые зубы. — Я не буду жить без тебя.

— Отпусти меня, — спокойно шепчу я. — Или я закричу. — Дверь открыта, и все, что мне нужно сделать, это крикнуть о помощи, и все закончится.

— Ты не сделаешь этого, — выдыхает он, — Ты закричишь, и меня заберут.

Я качаю головой.

— Не заставляй меня, — умоляю я, переступая порог, когда он ослабляет хватку на моих волосах. — Мне так жаль, — шепчу я, пока он продолжает смотреть сквозь меня.

— Ты будешь жалеть, — обещает он, прежде чем захлопнуть дверь, оставив меня стоять в коридоре. Я смотрю на его телефон — он, конечно же, заблокирован. Вздохнув, я направляюсь в холл. Я не знаю, что буду делать, но знаю, что должна оказаться как можно дальше от Ронана, пока не передумала.

ГЛАВА 7

РОНАН

Она ушла.

Я смотрю на экран своего планшета, сидя в машине. Судя по тому, как быстро она передвигается, ее кто-то подхватил. Честно говоря, я не могу поверить, что она взяла мой телефон. Это же самая простая вещь, которую можно отследить. Но я рад, что она это сделала, потому что сейчас я не в том состоянии, чтобы пытаться найти ее каким-то другим способом.

Она ушла.

— Черт, — шиплю я, когда лезвие проходит по моей руке. Не могу вспомнить, когда мне в последний раз нужна была такая разрядка. Наверное, больше десяти лет назад. Но вот я здесь, строчка за строчкой, чертовски стараюсь заглушить боль. Как она могла уйти? Я поклоняюсь ей. Я понимаю ее. Мы с ней находимся на духовном уровне, который не найти больше нигде, а она просто решила, что? Что я слишком многого хочу? Что я слишком не в себе? Она привела в наш отель незнакомца, чтобы вызвать у меня приступ ревности, но это я не в себе?

Уставившись

Она так сожалеет.

Прости, блядь, замечательно. Прости — это прекрасно. Прости — это здорово. Пожалуйста, Эверли, извинись, блядь. Прости за то, что она вошла в мою жизнь и дала мне надежду впервые в моей гребаной жизни, только чтобы вырвать ее. Я чувствовал, что меня видят, я чувствовал, что могу дышать, а она... ну, она сожалеет. Очень, блядь, жаль. Если она думает, что я просто спрячу хвост между ног и уйду, то она ошибается. Я буду следовать за ней до конца этого мира и следующего. Я буду в тени, наблюдать. Что? Она рассчитывает жить нормальной жизнью? Она надеется на свидания? Черт возьми, мой ангел ведь не настолько глупа? Конечно, нет. Она должна знать, что я убью каждого из них. А если не знает, то узнает, когда заметит, что ни один из них не приходит в себя после первого свидания. Ради нее я сожгу этот мир, рай и ад. Но в то же время я сожгу и ее мир. В моей любви к ней нет ничего бескорыстного или отдающего. Она собственническая, темная и всепоглощающая. И я не остановлюсь ни перед чем, чтобы она принадлежала мне и только мне.

Постучав по экрану, я отсоединяю телефон от планшета и включаю микрофон, чтобы слышать, что происходит, где бы она ни была. Я слышу громкий двигатель грузовика, должно быть, она в полуприцепе, чертовски здорово. Я не слышу никаких разговоров, продолжая снова проводить лезвием по руке.

Оскорбительно, что она, похоже, не замечает, насколько глубока моя преданность, моя одержимость ею. А еще оскорбительно, что она притворяется, будто боится нашей встречи больше, чем долбаного дальнобойщика на дороге. То есть я обожаю ее, но именно поэтому я не могу позволить ей быть одной. Она в грузовике, и у нее сложилось впечатление, что я действительно собираюсь отвернуться от нее и жить дальше. Что мне нужно сделать, чтобы она поняла, что пути назад нет. Я никогда не стану тем, кем был, и меня это устраивает, пока у меня есть она, а без нее... в общем, я здесь, ищу облегчения и одержим.

Одержимость — это обоюдоострый меч, который режет мой рассудок и ведет меня по пути саморазрушения. Чем больше я зацикливаюсь на своих желаниях, на ней, тем глубже это лезвие вонзается в мою душу, оставляя за собой след разрушения и отчаяния. Одержимость Эверли поглощает меня полностью и будет поглощать вечно. Я отдам ей все, что угодно, сделаю для нее все. Кроме как отпустить ее. Я отказываюсь дать ей это. Если она уйдет, тогда... что я? Кто я? Я не могу прожить еще один день, час, минуту, секунду, пока ее нет рядом со мной. Так не может быть, и я не знаю, как мне заставить ее понять, что она нужна мне, нужна больше, чем что бы то ни было. Мое сердце бьется только для нее. Она может думать, что хочет, может бояться своей взаимной одержимости мной, это нормально, я допускаю это. Но она будет делать это, находясь рядом со мной.

Я выдыхаю сигарету, глядя на маячок. Мне не требуется много времени, чтобы выяснить, в чьем грузовике она находится, как только я слышу, как водитель звонит по рации. Простой нелегальный поиск по знакомым, и я нашел его CDL, номерной знак на его грузовике и, что интересно, его следующая запланированная остановка — грузовая стоянка, принадлежащая кому-то с его фамилией. Зачем ему назначать такую остановку?

— Куда мы едем? — Голос Эверли — это удар в грудь. Она испугана, и голос у нее водянистый. Неужели... Неужели он...

— Нет, — кричу я, качая головой туда-сюда. — Нет, нет, нет, нет.

Я не могу, не могу так думать. Если я это сделаю, то убью всех и сожгу все города, пока не доберусь до нее.

— Заткни свою шлюшью задницу, — ворчит он, и я делаю выравнивающий вдох, перевожу машину в режим "драйв" и вылетаю на шоссе. Они в десяти милях впереди меня, и мне нужно сохранять спокойствие, приближаясь к грузовику. Я не могу торопиться, у него может быть пистолет на Эверли, и я не успею добраться до нее до того, как он ее пристрелит.

— Пошел ты, — выплевывает Эверли в ответ, когда ее пронзает гневный всхлип. Это одновременно уничтожает меня и заставляет гордиться тем, что она все еще борется. — Клянусь Богом, если ты не выпустишь меня, я убью тебя.

Водитель — Баки Рейнольдс — выкрикивает:

— Я получу личное удовольствие от того, что, как только довезу тебя до остановки, всю оставшуюся жизнь ты будешь знать, что я трахал твою маленькую задницу, пока тебя не стошнило от боли.

Я почти теряю слух и зрение от ярости, нарастающей внутри меня, когда я нажимаю на педаль газа.

— Черт! — кричу я, ударяя по рулю, чтобы заставить машину ехать быстрее. Я разорву его на части, медленно, чтобы он все почувствовал. Я заставлю его съесть собственные кишки и подавиться своим членом.

— Да, — слышу я ее плевок и предполагаю, что он попадает ему на лицо. Ангел, мне нравится твое бесстрашие, но не тогда, когда меня нет рядом, чтобы остановить его. — Что ж, я буду получать личное удовольствие от осознания того, что, что бы со мной ни случилось, мой большой, злой, страшный парень не остановится ни перед чем, чтобы найти тебя, и он вырвет твое сердце и заставит тебя его съесть.

Ее... парень? Я потираю грудь, когда странное ощущение охватывает мое сердце и сжимает его.

— Да? — Он хмыкает, и я слышу, как он ставит свой грузовик на стоянку. — И где сейчас твой большой страшный парень, а?

Я в пяти минутах езды, и когда я доберусь туда, это будет чертова кровавая баня.

ГЛАВА 8

ЭВЕРЛИ

— Отвали от меня! — кричу

— Кыш! — громко зовет он, снова хватая меня за волосы и поднимая на ноги. — Не знаю, как ты, милая, но я с нетерпением ждал, когда смогу надрать эту задницу, с тех пор как увидел, как ты скачешь на ней по шоссе.

— Отвали. Убирайся! — гаркнула я, пытаясь оттолкнуть его локтем. Он блокирует меня, расстегивая джинсы.

— О, я как раз собираюсь. — Я задыхаюсь от его голоса, когда он валит меня на пол. Телефон Ронана падает из моего кармана, и я замечаю, что, в отличие от прежних, экран не заблокирован. А сверху горит зеленый огонек. Неужели... Неужели Ронан следит за мной? Он подслушивает?

— Ронан, — шепчу я, слыша, как Баки снимает ремень. — Мне жаль. Просто знай, это не твоя вина. Я не виню тебя, и ты не монстр.

— Ты там молишься, милая? — усмехается Баки, опускаясь на колени. — Потому что на этот раз Бог тебя не спасет. — Он наклоняется ко мне, и я понимаю, что сейчас или никогда.

— Я знаю, — шепчу я, перекатываясь на спину. — Я спасаю себя, — схватив зубило, которое я взяла из ящика с инструментами, я вгоняю его ему в шею. Он начинает захлебываться кровью. Все силы уходят на то, чтобы крепко сжать рукоятку зубрила, и я провожу им по его горлу, рассекая его и купая себя в его крови.

Безжизненное тело Баки рушится на меня, и я мгновенно освобождаюсь от него, прижимаясь к стене и подтягивая колени к груди. Телефон Ронана вибрирует, но я не тянусь за ним. Я не могу, мое тело застыло, словно в шоке, даже несмотря на то, что в голове все бурлит. Каждая мысль проносится в голове, и ни одна не вызывает сожаления. Ну, не сожаление об этом. Сожаление о том, что я бросила Ронана, боже, как же я сожалею об этом. Я должна была остаться, должна была упасть на колени и сказать ему правду. Что я не боюсь ни его, ни его тьмы, но я боюсь залезть еще глубже и потерять его.

Дверь распахивается, и я понимаю, что это Ронан; мне не нужно смотреть, я чувствую его подавляющее присутствие.

— О... Боже, — выдыхает он, бросаясь ко мне. Я замечаю, что он положил свой пистолет на пол позади. Его руки хотят коснуться меня, но он отступает, словно в страхе. Его глаза бешено сканируют меня. — Где ты ранена? — справляется он, и я наконец поднимаю на него глаза, наклоняя голову на одну сторону.

Рана? Я поднимаю порезанную ладонь вверх, замечая, что она покрыта засохшей кровью. Я и не знала, что кровь может так быстро засыхать. Хотя, может, прошло уже много времени? Сколько я уже здесь сижу?

— Эверли! — Отчаянный голос Ронана вырывает меня из оцепенения, а его руки хватают меня за лицо. — Ангел, где... ты ранена? — Я медленно качаю головой, глядя на Баки, который лежит лицом вниз в луже крови.

Мой голос звучит так далеко, как будто я слышу свой разговор в другой комнате.

— Не было... не было ножа. Я не могла вывернуться, — шепчу я, глядя на него снизу вверх, когда в глазах появляется жжение. — Я не могла вывернуться, — повторяю я, когда до меня начинает доходить. — О боже, я разрезала его... он истекал кровью... так много, Ронан.

Моя нижняя губа подрагивает, когда я смотрю на него. Но я смотрю не на Ронана-серийного убийцу. В его лице, в его взгляде столько страха, беспокойства и любви. И все это направлено на меня.

— Эверли, детка, у тебя шок.

Правда? Нет, не могу. Мой мозг работает. То есть мое тело не слушается, но...

Ронан притягивает меня к своей груди, и только сейчас я понимаю, что всхлипываю. Когда я начала плакать? Почему я плачу? Что со мной происходит?

— Эй, папаша, — доносится мужской голос, когда он заходит в подсобку. — Поторопись с этой сучкой, я должен отправить ее в… — Он замолкает, увидев перед собой кровавую сцену и направленный на него пистолет Ронана с глушителем.

— Кого отправить? — рычит Ронан, вставая и увлекая меня за собой. Парень, возможно, моего возраста, прочищает горло, снова глядя на мертвое тело Баки.

— Ты убил моего отца? — шепчет он в недоумении.

— Он пытался меня изнасиловать! — кричу я, пугая обоих мужчин.

— И ты, блядь, зарезала его, как свинью?! Посмотри на себя, чертова уродка!

Посмотри на себя? Я смотрю вниз, на всю кровь, покрывающую меня, мою одежду, волосы, туфли, которые мне подарил Ронан.

— О нет, — выдыхаю я. — М-мои новые туфли! — хнычу я, извиняясь перед Ронаном. — Мне так жаль.

— Ангел, я куплю тебе столько пар, сколько ты захочешь, но сейчас не лучшее время. — Он жестом показывает на свой пистолет и на парня.

— Ты, гребаная психопат... — Я задыхаюсь и прикрываю рот рукой, когда пуля входит в голову мужчины, вылетает и брызжет на дверь позади него.

— Надо бы пристрелить его еще раз, ублюдок, раз он так тебя называет. — Ронан рычит, а затем снова поворачивается ко мне. — Ты со мной, Ангел?

Ты со мной? Не"ты в порядке". Он знает, что это глупый вопрос. Но с ним ли я? Я вспоминаю все. Назад дороги нет, от него не убежишь, и от этого не убежишь. А я действительно хочу бежать? Я бежала, но все это время надеялась, что он придет за мной. Уйти от него — не вариант, моя зависимость от него глубже, чем любые логические мысли или предупреждения. Как мотылек, которого тянет к манящему пламени, я жажду его присутствия и того сильного жара, который от него исходит. Наш союз может быть опасным, как бензиновый костер, но я принимаю его пламя и готова гореть в нем до тех пор, пока мы горим вместе. Да, я безвозвратно переплетена с ним во всех мыслимых отношениях, не в силах вырваться из этого страстного ада, который мы создали.

— Да, — шепчу я, медленно приближаясь к нему. Он смотрит на меня, словно ожидая, что я испугаюсь или брошусь наутек. Я не делаю ни того, ни другого, вместо этого я прыгаю в его объятия, обвивая ногами его талию, и мой язык погружается в его рот. Он рычит, принимая мой порыв, и впечатывает меня в

— Я чудовище, — шепчу я ему в губы.

— Ты — да, — мурлычет он, проводя языком по моему подбородку и губам. — Но и я тоже. — Я хихикаю, прежде чем присосаться к его языку.

— Я убила человека.

— Убила. — Он целует кончик моего носа.

— А я хочу убить еще одного. — Он издал задыхающийся смешок.

— Полегче, любовь моя. Давай спустим кровь с твоего первого, прежде чем ты побежишь к следующему.

— Трахни меня, — простонала я, прижимаясь к нему. Он закатывает глаза от удовольствия, когда опускает меня, чтобы снять штаны. Он поднимает меня обратно, освобождая свой твердый член, а затем вводит его в меня.

— Ооо... этот звук. — Он рычит, снова всаживаясь в меня. Я в бешенстве срываю с нас окровавленную одежду, наши тела покрыты кровью Баки.

— Сильнее, — хриплю я, когда его рука ложится на мое горло. — Ронан, — шепчу я, чувствуя, как насаживаюсь на его член.

— Ты такая идеальная. — Он стонет, продолжая входить в меня снова и снова. — Мой идеальный ангел, такой чертовски красивый. Моя половинка... детка, я кончу в тебя, и ты больше никогда не покинешь меня, ты меня понимаешь?

Я киваю снова и снова. Это, видимо, раздражает его, потому что он еще глубже вонзается в меня и держит, глядя мне в глаза.

— Понимаешь. Ты. Понимаешь. Меня? — В его голосе звучат низкие и дикие нотки, которые я чувствую до глубины души.

— Да, — хнычу я. — Я никогда не уйду. Я люблю тебя, Ронан.

Я задыхаюсь, когда он снова начинает двигаться. Мои слова заставляют его движения остановиться. Он смотрит на меня с отвисшей челюстью.

— Что? — Он выдыхает, и я замечаю, что он выглядит почти испуганным моим ответом.

— Я сказала, — хнычу я, прижимаясь к нему и целуя его губы. — Я люблю тебя, Ронан.

Его губы впиваются в мои, когда он вбивается в меня снова, и снова, и снова. Я пытаюсь отодвинуться, чтобы закричать, когда я снова кончаю, но Ронан крепче сжимает меня, поглощая мои крики и позволяя мне впитывать его, пока мы вместе кончаем, скрепляя эту связь между нами. Эта связь нерушима, она запечатана в крови нашей жертвы и подпитывается жгучим желанием большего. Больше убийств, больше кайфа, больше друг друга. Просто больше. И я никогда не перестану желать, тосковать, жаждать большего от него и той жизни, которую он мне подарил. И я знаю, что он тоже хочет того же.

ЭПИЛОГ

РОНАН

ГОД СПУСТЯ

Глаза Эверли впились в мои, в ее радужке отразилось искаженное зеркало моего собственного безумия и ненасытного желания. Мы словно две половинки одной развращенной души, связанные неразрывными узами взаимной одержимости.

— Ты готов? — визжит она, ее тело почти вибрирует. Она так прекрасна, когда так возбуждена. Я так давно этого не видел. За последний год она была так счастлива, и.… я тоже.

После уборки на стоянке грузовиков я позвонил другу в Орегон, который помог нам избавиться от тел, а ее подруга достала паспорт для Эверли. Мы с ней пересекли границу, а через шесть месяцев поженились. Эверли процветает в нашем доме. Дни она проводит на работе в местном кафе, а вечера — со мной. Некоторые ночи темные и безумные: я гоняюсь за ней по лесу, расставляю ловушки и трахаю ее до потери сознания, когда она попадается. В другие вечера мы смотрим телевизор, готовим вместе ужин, даже обнимаемся. Такого я еще не испытывал, и, честно говоря, первые пару раз это пугало меня до смерти. Но теперь я жажду этих ночей почти так же сильно, как и этих поездок.

— Ты, гребаная сука! — кричит Девон, борясь с наручниками. Мы находимся в старом заброшенном сарае на окраине восточного Колорадо. Как правило, я никогда не посещаю одну и ту же местность дважды, а после того, как мы с ней устроили абсолютное буйство, я был готов отправиться на охоту во Флориду. Но что и говорить, она обвела меня вокруг своего нежного мизинца, и что мой ангел хочет, то и получает. И она хотела в последний раз убить в Колорадо.

— Эй, — предупреждаю я, медленно садясь на табурет. — Так не принято разговаривать с леди. — Эверли задорно хихикает, морща нос от широкой улыбки, и подходит к столу, где лежат мои инструменты.

— Так много вариантов, — напевает она, разглядывая различные инструменты. Покрутившись на носочках, она смотрит на Девона. — Ты даже не представляешь, как я рада, что мы смогли собраться вместе в эти выходные!

— Ты чертовски сумасшедшая Пип! — выплюнул он, заставив ее вздрогнуть. Я остаюсь на месте, не двигаясь, пока она не даст мне слово. Это ее момент. Не мой.

— Знаешь, — говорит она, поднося к его губам пару кусачек. — Я ненавижу это имя, — рычит она.

Она берет кусачки и...

— Господи Иисусе, — бормочу я, когда она отрезает мужчине сосок. Он начинает дергаться и кричать, а она бросает сосок на стол и отходит.

— Ты гребаная пизда! — Он выпускает слезы, а я издаю низкий рык, сдвигаясь с места. Эверли смотрит на меня, ее волшебные глаза яркие и возбужденные.

— Люблю тебя. — Она целует меня, и от этого поцелуя по всему телу разливается холодок.

— Я тоже тебя люблю. — И, блядь, я это серьезно. Я люблю ее так чертовски сильно. Наша любовь не для слабонервных. Это извращенное танго, подпитываемое местью и скрепленное нашей ненасытной жаждой друг друга. Наше пламя друг к другу никогда не погаснет, с каждой секундой становясь все больше и жарче. Я зависим от всего, что составляет Эверли Киплинг, и тот факт, что она разделяет ту же одержимость, ту же потребность, говорит мне о том, что со временем мы станем только ближе.

Эверли берет нож

— Блядь, — стону я, хватаясь за промежность своих штанов, когда она наклоняется, чтобы перерезать его ахиллово сухожилие.

— Вот так? — Она мурлычет, не обращая внимания на причитания Девона. Она пробирается ко мне, усаживаясь ко мне на колени, и мой рот мгновенно оказывается в ее обнаженном декольте. Она хихикает и шлепает меня по руке.

— Ты знаешь правила. Ты можешь смотреть и трогать себя сколько угодно. Но ты не получишь меня, пока его сердце не перестанет биться.

— Ангел, — выдыхает мой гравийный голос. — Малыш, я могу исправить это сердцебиение за две секунды, не сомневайся.

— Но ты этого не сделаешь, — предупреждает она, прежде чем подойти к Девону и надеть ему на голову повязку. — Прости, как бы мне ни хотелось увидеть, как свет покидает твои глаза, это особенный день для нас с Ронаном, и у меня есть для него сюрприз, который ты не должен увидеть. — Я поднимаю бровь, когда она снова поворачивается ко мне. — Сегодня был год, как ты забрал меня из того кафе.

Я ухмыляюсь, проводя большим пальцем по губам.

— Правда? Я понятия не имел. — Я хихикаю, когда она улыбается.

— И я подумала, что лучшее как отпраздновать это событие, немного повеселиться.

— Разве мы не этим занимаемся? — спрашиваю я, жестом указывая на висящего мужчину.

Она пожимает плечами.

— Немного веселее, как... ох, я не знаю… — Она расстегивает молнию на куртке и снимает штаны, оставаясь в очень прозрачном зеленом лифчике и стрингах.

— О боже, — изумляюсь я, и мой член мгновенно становится твердым.

— Можешь называть меня Эверли. — Она подмигивает, нагибаясь, чтобы достать что-то из сумки. Она так сильно наклонилась, что я смотрю прямо на эти пухлые, блестящие губы ее киски, которые вот-вот заставят меня упасть на колени.

— Эверли, — выдыхаю я с жалобным хныканьем, поглаживая себя через штаны. — Ангел... блядь.

Она хихикает, подходя ко мне, наклоняется и облизывает мои губы.

— Дай мне посмотреть, насколько тебе нравится это шоу, — мурлычет она, ее зрачки расширены, а улыбка коварна. Она отступает назад, а я откидываюсь на спинку табурета, расстегивая джинсы и освобождая свой член.

— Ура! — Она хлопает, прежде чем повернуться обратно к Девону. — Хорошо, давайте начнем это шоу! У меня в будущем отпуск на пляже, и я не хочу, чтобы это помешало ему.

Она проводит кончиком клинка по груди Девона и по его спине, прогуливаясь вокруг него. Девон кричит в агонии, но это лишь фоновая музыка, поскольку я наблюдаю, как моя сексуальная жена раскачивает своими грешными бедрами при каждом шаге. Она поднимает руку и вонзает нож Девону в бок, и я улыбаюсь, наблюдая, как она ловко выкручивает лезвие, прежде чем вытащить его. Кровь брызжет на ее тело, и я стону, сжимая в кулаке свой член.

Она проводит руками по своим большим грудям и плоскому животу — кровь Девона размазана повсюду. Она — произведение гребаного искусства.

— Сильнее, — требует она, направляя лезвие на мой член. Я сплевываю в руку, прежде чем сделать то, что мне велено.

— Эверли, — стону я, сжимая основание.

— Вы оба больны! — Девон слабо плачет, с такой открытой раной он долго не протянет.

— О, мы? — невинно спрашивает Эверли. — Забавно, но я помню, как говорила то же самое тебе и твоим дружкам, когда ты меня насиловал. Я помню, как умоляла тебя оставить меня в покое, когда ты заставил меня жить с тобой, чтобы ты мог продолжать свои издевательства. Как ты меня называл? Ходячий секс? — Она мрачно усмехается. — Может, я и больна, но и ты тоже.

Он сплевывает кровь изо рта.

— Я пожалел тебя. Тупая шлюха, ты умеешь только одно — раздвигать ноги. Подумал, что будет проще, если ты будешь в моем распоряжении.

Я прекращаю поглаживания — вот-вот я либо отрублюсь, либо сам убью его, а мне не нравится, что я так далеко зашел в своих мыслях.

— Ну, просто чтобы ты знал. — Эверли прижимает лезвие к горлу Девона. — Ни разу эти оргазмы не были настоящими. — Она проводит ножом по его горлу, из него льется кровь, он брызжет кровью, трясется и наконец затихает.

Эверли подходит ко мне, ее идеальное тело заляпано его кровью. Она ничего не говорит, сидя у меня на коленях и насаживаясь на мой член. Я уже собираюсь заговорить, когда она подносит лезвие к моему горлу, ее взгляд темнеет и затуманивается, кайфуя от убийства.

— Я могу убить и тебя, — шепчет она, прижимаясь ко мне.

— Можешь, — задыхаюсь я, чувствуя, как нарастает мой оргазм.

— Это будет так быстро, что ты никогда не сможешь о-остановить меня. — Ее голова откидывается назад, и она стонет.

— Надеюсь, не слишком быстро. — Мое дыхание становится рваным, когда я лезу в карман и достаю свой клинок, прижимая его к ее горлу. — Я бы хотел, чтобы мы пошли вместе.

Она ухмыляется, отбрасывая нож в сторону, и я делаю то же самое, когда ее рот поглощает мой. Зарычав, я поднимаю ее на руки и иду к столу, сметаю все на пол, а затем опускаю ее на него и вхожу в нее еще глубже.

— Ронан! — Ее крик задыхается, когда я раздвигаю ее бедра шире и глубоко вхожу в нее — кровь покрывает нас обоих, углубляя темную связь между нами, когда мы кончаем вместе в неистовом клубке криков, царапин и рычаний.

— Я люблю тебя, — хриплю я между быстрыми толчками, заполняя ее жаждущую киску. — Я чертовски люблю тебя, Эверли, блядь! — Я хватаю ее за бедра, впиваясь в нее в последний раз.

Эверли притягивает меня к себе и нежно целует.

— Я тоже тебя люблю. — Она мягко улыбается. — Кажется, мне обещали поездку на пляж?

Я склоняю голову, тихонько хихикая.

— Да, но, думаю, сначала нам нужно немного прибраться. — Я смеюсь над ее недовольством, прежде чем снова поцеловать ее. — Давай, помоги мне, а потом я устрою тебе душ.

Конец.

Благодарности

Спасибо моим альфа-читателям и моей команде поддержки ARC! Без вас я бы не справилась.

Спасибо за постоянную поддержку Blue Nose Audio.

Спасибо Ви из dreamechodesigns за потрясающую обложку и великолепное внутреннее оформление печатных книг!

Спасибо Ви за твои потрясающие навыки редактирования.

И спасибо талантливым художникам HUMAN, создавшим фантастические персонажи Ронана и Эверли.

Также автор DJ Krimmer

СЕРИАЛ ЧЕРНИЛА ХЕЛА

АТЛАС

АШ

ДЕРЕК

СТИВИ

ДУЭТ СОАВТОРОВ

ЛИЦО КУКЛЫ

СЕРИЯ РАНЧО РОУ

STRAY (Revamp — 2025)

WAYWARD (2025)

DRIFT (2025)

ДОМ (2026)

Заметки

[←1]

(От лат. daemonium — «демон», «злой дух»)

[←2]

Изгоняю демона