BLΛNC NOIR и капля красного

Вступление. Si la do

10 апреля 1912 года «Титаник» вышел из Саутгемптона в свой первый и единственный трагический рейс.

21 октября 1998 года Алан Блэк стоял у сорок четвёртого причала, словно нарочно пустующего в ожидании легендарного гиганта, и лениво провожал взглядом плеск сизых волн. Круизный лайнер напротив грузно колыхался на них, будто гиппопотам в дельте Нила. Швартовая тумба у ног облупилась, покрылась зонтичной плесенью ржавчины и совершенно не гармонировала с рубашкой — и Алан был рад, что на сегодняшний день это единственное, что ему досаждало.

Месяц назад он вернулся из Слау, чуть запоздав к началу учебного года. Мог себе это позволить: теперь он был уже не зелёный первокурсник, а полноценный студент юридического факультета, в чьём табеле прошлого года по каждому предмету значилось не менее 70%. По французскому языку целых восемьдесят четыре, хотя мать, разумеется, нашла, что сказать и на это. Дескать, должно быть как минимум девяносто — и без разницы, что таких оценок не ставят, будь ты хоть сам Иисус обожаемый ею Христос [1].

Несвоевременная мысль. Алан щёлкнул длинными ухоженными пальцами, посылая фантомный окурок в мутно-синие воды. Оттолкнулся ботинком от тумбы и направился на парковку, где его ждал такой же матово-кобальтовый «Jaguar XJ40 Sovereign».

Алан получил права этим летом, едва ему исполнилось восемнадцать, и потому считал себя вправе распоряжаться отцовским автомобилем. Больше, в любом случае, некому: мать так и не соизволила научиться водить, а после похорон мужа никуда толком не выбиралась — разве что в парк или в церковь. «Ягуар» без дела чах в гараже, вот Алан и вытряхнул коврики, пепельницу и свои сбережения на оплату страховки, тщательно вымыл машину в саду и укатил на ней к южному побережью, где сливались Ичен и Тест у пролива Те-Солент.

В город, где он учился, работал в небольшой адвокатской конторе у западных доков (архивировал и переводил документы — вот он, маменька, твой французский) и жил, жил впервые по своим правилам.

Блэк не зря припарковался поодаль от порта. Как он шутил последние недели, в доках Саутгемптона самое сложное — отыскать среди всех «Ягуаров» свой.

Порт Саутгемптона — крупнейший в Европе по импорту/экспорту автомобилей. Ежегодно через него проходит до миллиона машин. С высоты птичьего полёта его территория напоминает гигантский паркинг под открытым небом, где рядами стоят аккуратные новенькие «Мини Куперы», «Астон Мартины» и «Роллс-Ройсы». «Роверы» сверкают пластинчатой сталью, «Бентли» — акульими боками и зубастыми мордами бамперов. Над ними богомолами нависают портовые краны.

В западных доках, у станции Редбридж больше разнообразия — туда прибывают автомобили с материка: немцы, французы, японцы, корейцы и прочие. Белые грузовики и фургоны на отдельной стоянке напоминают кубики рафинада — так и тянет схватить их стальными щипчиками и опрокинуть в пролив, будто в чай. Алан часто смотрел на них с пятнадцатого этажа башни Редбридж-Тауэрс, где с осени снял небольшую квартирку — по знакомству, по договорённости, по сдельной цене. Далековато от кампуса, но при наличии персонального автомобиля вообще не проблема.

Даже на таком расстоянии и высоте портовая жизнь регулярно давала знать о себе гудками и лязгом металла. Мало что оказывает схожий умиротворяющий эффект, как наблюдение за суровыми мужичками в спецовках, управляющими тяжёлой техникой. Чашка кофе, газета, сигарета, бинокль — рецепт утреннего ритуала.

«Си-ля-до, — оповещает контейнеровоз, сдающий назад у причала, — си-ля-до, си-ля-до…»

— Sì, la do, — повторяет Алан на итальянском и усмехается, допивая остатки кофе. Может статься и так, что последняя нота не до, а фа (она повыше на слух), но тогда игра слов уже не столь пикантна. Что лучше: «да, он/она это делает» или «да, я тебе дам»? В восемнадцать лет ответ очевиден.

Хорошо, что Алан ни с кем не делился этой шуткой. Хорошо, что делиться было и не с кем.

Весь первый год он провёл в общежитии Glen Eyre Halls, на возвышенности, с видом на скучные сосны (снаружи) и ещё более скучных студентов (внутри). Где комнаты размером с гробы на двоих по спецпредложению, оснащённые потёртой ковровой дорожкой и пружинистыми матрасами; соседи — шумные, переменно пьяные и уверенные, что The Verve звучат лучше, когда орут из дешёвых колонок в два часа ночи. Для нетворкинга, впрочем, это было лишь в плюс: ещё до Рождества Алан перезнакомился с кучей народа и мог составить примерное впечатление, кто на что способен и к чему пригоден.

А после — приспособлял и пригождал их.

Не всегда получалось — ну так он ведь только учился.

[1] В британских вузах оценки выставляются по стобалльной шкале. Для перехода на следующий курс достаточно 40% по предмету. Для прохождения предмета — 50%

Оценка выше 70% приравнивается к отличной. А вот получить выше 85%, и тем более 90+ практически нереально. Так что про Иисуса Алан не вполне преувеличивает.

Новелла I. La vendetta vendemmiata

Месть — это блюдо, которое не требуется подавать, когда можно сполна насладиться им самому.

- М. Пьюзо, который до этого так и не додумался.

I

Саутгемптон, 23 октября 1998 года

Oli juhlat, oli yö, oli seikkailujen yö,

Oli kuu, avaruus jossa on aikana ajattomuus… [1]

Лакированные ботинки топали в такт, юбки кружились, студенческий смех вступал в фазу цепной реакции.

Но вот кто-то с безупречнейшим британским выговором заречитативил (криком это не назовёшь), перекрывая гул вечеринки и зарубежный рок в колонках:

— Ради всего святого! Выключите это! Мы, между прочим, на факультетском балу, а не в пабе за гаражами где-нибудь на континенте. Не хватало ещё слушать всяких поляков!

— Финнов, сэр, — уточнил кто-то в толпе. — Мы так и решили, что не хватало.

Долговязый блондин с тщательно зализанными волосами смахнул невидимую пылинку с обшлага белого атласного смокинга, поправил галстук-бабочку и уставился сквозь нахального оппонента. Музыка стихла, сменилась более уместным джазом, а двое продолжали держать зрительный контакт.

Мальчишка ничуть не уступал блондину в росте, но был двумя курсами младше, и к тому же относился к категории молодых да ранних, что увеличивало их разницу в возрасте ещё на год. Комплекции они были примерно одинаковой, одеты оба прилично, хоть костюмы их происходили из разных ценовых секторов, а галстук выскочки выделялся вызывающе винным оттенком. Нарушение этикета, и два этих фактора играли на руку Бенедикту. Если быть точными — Бенедикту Форсайт-Хейлу третьему, тому самому, из Форсайт-Хейлов, династии прокуроров и землевладельцев графства Кент.

За два года, проведённые в Саутгемптоне (и один по обмену в Бордо) Бен полностью свыкся с ролью «первого парня на деревне» взамен «сотого в Оксфорде», которая полагалась ему с рождения, но неожиданно дала трещину на вступительных экзаменах (на самом деле, вполне ожидаемо: фамилия фамилией, но должную подготовку взамен кутежей и стрельбы по тарелочкам никто не отменял). Семья, конечно, восприняла новость в штыки, но время лечит, делает мудрее, позволяет находить преимущества своего положения и извлекать из них пользу.

Бенедикт возглавил редколлегию студенческой газеты и основал свой эксклюзивный клуб. Обзавёлся поклонниками и чувствовал себя королём положения. Так что мальчишка со своей красной бабочкой в подмётки ему не годился и должен был это понимать. Нет же — вступился за однокурсницу, которая провела лето в Памперсе (или как там его этот Тамперс? Тампере?), откуда навезла популярных финских кассет, свитеров с оленями и солёной лакрицы.

Лакрица лакрицей, даже если на вкус эта дрянь как жидкость аккумуляторной батареи — но бал есть бал, и Бенедикт не потерпит, чтобы всякие выходцы из грамматических школ творили всё что им вздумается.

— Выходцы? — Его оппонент, черноволосый и слегка бледноватый, поморщился, но притом так элегантно, что его крупный нос с благородной горбинкой положительно выделился на фоне веснушчатого пятачка Форсайт-Хейла. — Какое прекрасное определение — к слову о грамматике. Семь букв, три слога, смысла — ноль целых, не считая десятых.

Бенедикт продолжал смотреть сквозь него, но теперь он смеялся — температурой этот смех едва уступал кубикам льда в его стакане с джин-тоником.

— Удивительно, — произнёс он, — что наглость иногда путают с манерами.

Черноволосый усмехнулся, поиграл бровью:

— Равно как и уход от темы. Но вам простительно, сэр. С вашей бедной фантазией.

— О, я вижу, ты зато фантазёр. Надо будет осведомиться у декана, с каких это пор на Law Society Welcome Ball пускают выскочек с младших курсов, ещё и не инструктировав их предварительно.

Алан Блэк снисходительно кивнул. Отчасти его собеседник был прав: второкурсников не приглашали. Луиза, девчонка с финской кассетой, пришла потому, что знала диджея и ассистировала ему. Она позвала с собой Блэка, чтобы слишком не выделяться в толпе — ну или не теряться в ней в одиночку. Они не были парой: приятели, но уже со своими общими шутками и развивающейся способностью понимать друг друга без слов. Должно быть, с такими людьми, думал Алан, создают партнёрские фирмы — что-то сродни Black & White.

Он был в новом смокинге, пошитом наспех, но стильно — так стильно и по фигуре, что второе с лихвой нивелировало первое. Бабочка на шее подчёркивала линию подбородка ценой сдавленного горла, свежекупленные туфли чуть жали, в бокале плескалось четыре унции портвейна, четвёртые по счёту — и если для кого-то на этой стадии вечер просто утрачивал томность, для Блэка это было всё равно что взломать ограничитель скорости на последней модели Макларена. А тут ещё повод представился.

И его понесло, понесло на всех оборотах: он вещал минут десять на великолепной латыни, которой гордился бы даже сам Цицерон, — изредка прерываясь и милосердно снисходя до перевода. Речь его сводилась к тому, что выпускник граммы, быть может, не столь вхож в высшие общества, как питомцы частного колледжа, но если уж он туда попадает, заслуга принадлежит исключительно ему, а не стечению родовых обстоятельств. Что приглашение на бал, как ни крути, получили они оба — а также Луиза Уайт (примечательно, правда, как белое остаётся белым? А чёрное — Блэк — следует тем же путём). Что родословная Бена впечатляет не меньше, чем его стрижка — обе безнадёжно устарели и достались ему незаслуженно. Что…

Нет, на этом его красноречие не иссякло, но терпение оппонента лопнуло окончательно.

— Чёрное следует тем же путём, — повторил он, зацепившись за эту цитату. — Абсолютно верно подмечено, Блэк. Уж не ты ли сынишка того самого Блэка, арестованного за угрозу национальной безопасности и сотрудничество с иностранной разведкой? Любопытно, как ректор упустил это из виду. Господа, да ведь среди нас сын предателя Родины!

Алан оцепенел, и шестнадцать унций портвейна испарились как не бывали. К счастью, вечер остался на его стороне, а слова Бенедикта не произвели столь отрезвляющего эффекта на его окружение. Было несложно перевести обвинение в шутку и напомнить, как в наше время легко обознаться. Как Форсайт-Хейлы знамениты анатомией своего языка без костей. И что, право, уж лучше быть сыном предателя, чем отпрыском сих болтунов.

Зал рассмеялся: до шпионских секретов никому не было дела, а вот прижать главреда газеты — этот трюк стоил аплодисментов.

— Ой, да слушайте что хотите, — высокомерно обронил Форсайт-Хейл, — хоть скандинавскую тарабарщину, хоть этого паяца. Мы продолжим наш classy evening в более располагающей обстановке. Прошу.

И, не ожидая развязки, прошествовал вон из зала. А за ним — десяток приспешников. Не все сохраняли идеально прямую походку и вертикальное положение, но их можно было извинить: торжество перевалило за полночь.

Оставшиеся пожали плечами, опустошили бокалы, воздели глаза к потолку, уходящему ввысь и усеянному мишурой хрусталя. Луиза цокнула языком, что-то шепнула диджею, и Тони Росси поведал, наконец, из колонок, о чём там говорили глаза и повествовали взгляды — хоть и довольно общо [2]. Мало кто мало что понял, но после определённой дозы портвейна человек способен танцевать подо всё что угодно — до тех пор, пока держится на ногах.

Алан Блэк стал вдруг популярен. К нему подходили, хлопали по плечу, жали руку. «Ловко ты его!» — говорили. Девушки вились вокруг, требовали продолжения речи на языке древних римлян. Им что латынь, что финский — всё уже было едино.

Откуда-то взялся пятый бокал… Накатившая было кристальная трезвость дала трещину и рассыпалась вдребезги.

Блэк пригласил голубоглазую шатенку танцевать вальс под какой-то неспешный хит Раули Сомерйоки. У неё было длинное-длинное вечернее платье, и весь танец он честно старался не наступить на подол. В итоге она сама отдавила ему ногу каблуком-шпилькой. Каблук хрустнул, но не сломался; девушка поскользнулась, вцепилась в его сорочку. Он подхватил её на руки, опасаясь за сохранность египетского батиста нежели за равновесие дамы, и усадил за ближайший столик. Она потребовала воды, имея в виду что покрепче, и таким приказным тоном, словно обращалась к официанту будучи в статусе как минимум баронессы.

Блэк и подал воды — нарочно, и слушал поток её возмущения с ехидной ухмылкой. Он, признаться, утратил из памяти, кто перед ним и откуда он её знает. Начало вечера вспоминалось с трудом, было ярким и фрагментарным, как оскольчатые отражения кубиков света, разбегавшихся от диско-шара под потолком. Шатенка вела себя так, будто они были знакомы недавно, но тесно: позволяла себе комментарии в его адрес на правах постоянной подруги. Но кто она — хоть убей…

[1] Была вечеринка, была ночь, была ночь приключений,

Была луна, пространство, где время текло вне времени.

Не очень поэтичный перевод первых строк песни Toni Rossi & Sinitaivas — «Katseet kertovat» (Взгляды рассказывают).

[2] Отсылка к припеву: «Silmät puhuvat, katseet kertovat…» — глаза говорят, взгляды рассказывают… (фин.)

II

Когда загремели Likaiset Legendat, Алан заявил, что с него довольно веселья.

— Pakko kuolla o-o-on! [1] — подпевал диджей так, как если бы знал, что, чёрт возьми, это значит.

Студент позади него бухнулся на пол. Поодаль откупорили очередную бутылку. За столом напротив спорили о презумпции невиновности и её неприемлемости в морском праве при столкновениях и катастрофах.

Алан покинул банкетный зал, снятый факультетским клубом в Grand Harbour Hotel [2]. Спустился в вестибюль, вышел на свежий воздух. Стеклянная пирамида отеля блестела наливным дымчатым янтарём в октябрьскую ночь, словно гробница фараона на фоне английского тумана.

— Уже уходишь?

Опять эта девушка. Последовала за ним — значит, всё-таки, его пара? Вспомнить бы, как её звать. Впрочем, не важно.

— Не ухожу, — бросил он, — немного пройдусь. Отдохну от этого шума.

— Я полагала, тебе нравится шум. Ты мастер его устраивать.

Алан с ней согласился, заострив внимание на том, что важно не только создавать шумовую завесу, но и вовремя её покидать.

— Вот как?

Он размашистым шагом вышел на Вест-Куэй-роуд и повернул налево. Обогнул территорию отеля и направился к крепостным стенам, окружающим Старый город.

— Ты куда так спешишь? — кричала она, едва поспевая следом.

Алан остановился.

— Если ты намерена бегать за мной, хотя бы не ори на всю улицу. Я ведь дал ясно понять, что ищу тишины.

— Я за тобой не бегаю, — возразила она, сложив руки на груди. Её платье переливалось серебром — или ртутью, облегая стройную фигуру. Напоминало змеиную кожу; казалось, она в нём родилась. Алан не нашёл ничего лучше, чем так и сказать — и добавил, что, судя по длинной юбке, стелющейся по мостовой, и укороченным рукавам, эта кожа порядком уже с неё слезла.

— Ты невыносимый грубиян, — фыркнула та.

— Только с теми, чьей компании не ищу.

— Ну и пожалуйста.

Выяснилось, что несмотря на каблуки, она способна его обогнать. Прошла мимо, демонстративно опять наступив ему на ногу, юркнула в арку западных ворот, где сочно выругалась: «Вот чёрт!»

— По твоей милости я сломала каблук, — закапризничала она, когда её спутник прошёл в ту же арку. Сорвала с ноги пострадавшую туфлю с треснутой шпилькой, за ней следом — другую.

— Так случается, когда топчешься по ботинкам окружающих. Может, скажешь, чего тебе от меня нужно?

— Ничего, — буркнула та. — В зале ты был куда галантнее. Звал на танцы. Осыпал комплиментами.

— В зале ты казалась симпатичнее.

Теперь Алан нарочно грубил. Что бы он ни сказал, не похоже было, чтобы это отваживало собеседницу. Ему стало интересно, когда же наступит переломный момент.

Он достал сигарету, единственную, припасённую в нагрудном кармане на случай, если потребуется никотиновая разрядка. Чиркнул зажигалкой и пояснил, когда девушка отвернулась, возмущённо шмыгнув носом, что смокинг ведь неспроста так назвали [3].

— Ты тоже казался другим, — сказала она. — Но, знаешь, такой ты ещё интереснее. За тобой хорошо наблюдать, как за павианом в дикой природе: какую штуку он выкинет следующей.

— Тогда занимайте место в партере, леди. — Алан затянулся и прислонился к стене. Камень был шершавый, холодный, но, невзирая на старания октябрьской мороси, довольно сухой. — Представление специально для вас. Только не думай, что видишь меня таким, какой я есть. Я играю каждый день по новым правилам. Знаешь, Монтень говорил, что молодой человек должен нарушать привычный для него образ жизни: это вливает в него новые силы, не даёт ему закоснеть и опошлиться.

— Стало быть, ты решил опошлиться заблаговременно — чтобы это не произошло естественным образом?

— Если уж опошляться, так на своих условиях, — заметил он с важным видом. — Порой это неизбежно. И вообще, Аристотель, кажется, утверждал, что человек по природе враждебен.

Она схватилась за голову.

— Подумать только! От Монтеня мы перешли к Аристотелю. И ты ему веришь?

— Не совсем. Но считаю, что доброта — не инстинкт, а привычка. А значит, на неё нельзя положиться. Инстинкты свойственны всем — привычка есть лишь у тех, кто её развивал. И то, как известно, с отвычкой живёт. Подойди ближе.

— Что?

— Подойди, — повторил он, указав на свои ботинки. — Становись сюда, на носки. Если уж ты планируешь оставаться босой, не стой на голой земле. Простудишься.

— Очень мило с твоей стороны. — Она, тем не менее, сделала, как он просил. — Это твоя демонстрация доброты? Совсем не похоже на Аристотеля.

— Всё правильно. Это интерпретация. Он бы одобрил.

— А ты?

— Я не стремлюсь к одобрению. Разве что к правоте.

— Это уже Платон, — усмехнулась она, выдержав паузу.

Дождь вспомнил, что, вроде как, шёл, и заторопился, и зачастил. Пробежался под ветер, начал лить под углом.

Они отступили глубже под арку — Алан шагал, она повторяла шаги, как на ходулях. За ними бежал змеиный подол.

— Вижу, тебе не жаль ни платья, ни туфель. — Он указал взглядом вниз. — Отец оплатит ещё? — И присвистнул.

— Оплатит общее благо. И вера в английское правосудие.

Алан Блэк закатил было глаза, но постепенно сквозь опьянение к нему постучалась мысль, что это не просто слова, брошенные на ветер и наугад.

И тут до него дошло, кто перед ним.

Джулия Сандригем, дочь судьи Сандригема из Лондона, невеста Форсайт-Хейла. Сама она училась где-то в «приличном месте» — том же Оксфорде или даже Bartlett School of Architecture, а сюда прибыла на пару дней, к жениху. О дочке судьи шли какие-то толки до бала — Алан не вслушивался в детали, но по касательной запоминал.

Так точно: она ведь сопровождала Бенедикта и находилась рядом, когда ребята повздорили. А потом, очевидно, осталась, вместо того, чтоб уйти. С какой, интересно, целью?

— Любопытно, — произнёс Алан Блэк после очередной затяжки, — ты могла бы сейчас наслаждаться изысканным вечером в компании рафинированных светлых голов. А вместо этого прячешься босиком от дождя под крепостными стенами с первым попавшимся незнакомцем.

— Не первым. И не попавшимся. Тех светлых голов я видала довольно — а такой твердолобой, как у тебя, ещё поискать. Твой отец правда был шпионом?

Алан сдержал улыбку, отчего она вышла вдвойне нахальной.

— Ты ведь знаешь, что если и так, я ни за что признаюсь. Значит, вот почему ты здесь? Тогда поправочка: у нас принято говорить «тайный агент».

— А какая разница?

— Принципиальная. Шпионов ликвидируют. Агентов — награждают. Либо предают.

Джулия дёрнула плечом: её куда больше задела сама поправка, чем её содержание.

— Ты всегда такой? Лишь бы кого-нибудь подловить на неточности.

— Как правило, даже ловить не приходится. Люди поразительно нечисты на терминологию, даже профессионалы.

Он докурил, затушил сигарету о камень и опустил бычок в правый карман. Она отметила жест, но ничего не сказала. В небе приглушённо громыхнуло, как бурчит в животе у голодного зверя, и Джулия инстинктивно прижалась к нему.

Забавная. Тёплая. Старше него на два года. Интересно, Бен знает, где она сейчас и с кем? Жаль, он не видит — вот это был бы номер!

— Испугалась? — спросил он тоном, с которым обращаются к детям.

Девушка ударила его кулачком по груди.

— Обязательно быть таким заносчивым?

— Угу. В данном случае обязательно. У вас это, вроде как, принято.

— Боже, ты невыносим! Поцелуй меня наконец.

«Как скажешь», — подумал он, вслух ответив:

— Ты тоже. Невыносима, я имею в виду.

И выполнил её пожелание.

— Ты целуешься как школьник! — рассмеялась она. — Словно сдаёшь экзамен… на владение языком.

— А ты — как старая дева викторианской эпохи, которой не сдать его никогда. Но я ведь не жалуюсь.

— Ох… — Она со свистом выпустила воздух и поцеловала его ещё раз, искуснее.

На мгновение молния озарила их лица — оба нахмурены, оба с трудом скрывали улыбку. Порыв ветра занёс пригоршню дождя с другой стороны арки.

Ветер выл, а они целовались в перерывах между взаимными оскорблениями. Поминали и Цицерона, и Гегеля — и чем больше она распалялась, тем он больше язвил.

— Ты не знаешь, когда уместнее просто заткнуться, — процедила Джулия, прикусив его мочку уха.

— Знаю. Просто не вижу для себя в этом выгоды.

— Терпеть не могу тех, кто гонится только за выгодой.

— И тем не менее ты здесь, со мной. Я, между прочим, искал тишины, а не общества — одному мне болтать не пришлось бы.

— Так уходи! — выпалила она с вызовом. — Убирайся вслед за своей тишиной!

Алан наклонил голову.

— Ты забыла добавить «пожалуйста».

Повисла пауза.

— Ты не такой умный, как полагаешь, — фыркнула Джулия минуту спустя. — Прикрываешься необходимостью волшебных слов, как ребёнок, а сам остаёшься, поскольку в действительности тебе не хочется уходить.

— Думай всё что угодно. Я бы назвал происходящее здесь неподходящим эпизодом в подходящее время.

— Иными словами, урочной ошибкой? — уточнила она, закусив губу. — Тогда почему у меня такое чувство, что мы оба стоим на пороге того, чтобы её совершить?

Алан не раздумывал ни секунды.

— Потому что так оно и есть.

Он поднял её на руки и поцеловал, на сей раз с бо́льшим чувством. Прижал к стене, нагревшейся от его тела. Она расстегнула его смокинг, жилет и сорочку — он всё никак не мог разобраться с серебристым подолом. Тянул его, как фокусник ленту за лентой из шляпы. Она смеялась, подначивала его.

— Вот уж не думала, что всё произойдёт в Саутгемптоне, под западной аркой четырнадцатого века, в дождь, в холод, с мальчишкой, который не в состоянии справиться с юбкой! Вот так фейл для первого раза!

Впоследствии Алан был ей благодарен за эти слова — и за то, что девчонка произнесла их за секунды до непоправимого. Он не был обижен на критику — ключевым здесь являлось «для первого раза».

Будь он менее пьян и менее зол на её жениха, он не стал бы с ней связываться вовсе.

А тут такие подробности.

Поначалу это подогрело его интерес, и он одолел наконец непослушную ткань — обнаружив при том, что бельё под ней было тонкое и кружевное, умащенное насквозь. Но потом напомнил себе: его спутница принадлежит к тем кругам, где даже на пороге третьего тысячелетия девичья честь остаётся выгодной инвестицией. Он не прочь был преподать урок Бену — но Джулия здесь ни при чём; ни к чему обесценивать её активы, подчиняясь мимолётной прихоти.

Плюс, ему же это аукнется. Кто-нибудь наверняка видел, как он покинул отель вместе с дочерью Сандригема: слухи дойдут до судьи — и прощай, репутация.

Алан Блэк стиснул зубы и поставил студентку на землю.

— Ты права, — сказал он, украдкой вытирая пальцы о стену, — это будет тот ещё фейл. Так не пойдёт. Не здесь. Не сейчас. Не сегодня.

— Да хоть никогда! — отвечала она с обидой в голосе.

— Тоже вариант.

— Пошёл ты!

Алан хмыкнул.

— Именно это я и собираюсь сделать. Не сидеть же с тобой здесь всю ночь.

Он снял наконец душивший его винный галстук, ослабил ворот рубашки, застегнув в то же время нижние пуговицы. Не обращая внимания на Джулию, продолжавшую сыпать изысканными оскорблениями вперемежку с портовой бранью, бесстыдно отогнул лиф её платья и, бросив мельком взгляд на скрывавшееся под ним великолепие, пристроил бабочку между чашечками бюстгальтера. Затем развернулся и зашагал прочь, словно так и должно быть. Словно всё произошедшее было тщательно запланировано и даже отрепетировано.

***

Шумело в висках, жали брюки и жгло сожаление. Форсайт-Хейл был круглый осёл. Такая девчонка — живая и с огоньком — и досталась ему. Может, стоило всё-таки поддаться искушению. Как-нибудь вывернуть всё потом в свою пользу.

Нет. Неоправданный риск. Кроме того, непонятно, чего Джулия от него хотела. «Твой отец правда был шпионом?» Ну спасибо тебе, Бенедикт. Такое, знаешь ли, не прощают. «Сын предателя Родины» — это требует мести. Куда более изощрённой, чем соблазнение чужой невесты. Особенно когда неизвестно доподлинно, кто пытался кого соблазнить и зачем.

[1] Pakko kuolla on — надо (или придётся) умереть (фин.). Строчка из песни Yö — «Likaiset Legendat» («Грязные Легенды»), и если там она уместна, то вне контекста звучит довольно абсурдно и зловеще.

[2] Grand Harbour Hotel (ныне Leonardo Royal Hotel Southampton Grand Harbour (да, с таким длинным названием)) — реальный отель в Саутгептоне.

[3] Смокинг (англ. smoking jacket) в самом деле произошёл от бархатной курточки, в которой было принято курить, чтобы не испачкать пеплом костюм.

III

Эшфорт, 22 декабря 1998 года

— Вот оно, Элли, — провозгласил Алан Блэк.

Хрупкая девушка, ниже него на целый фут, с опаской выглянула из подбитого мехом зимнего капюшона.

— Ты говорил, мы поедем на каникулы в Лондон, а вместо этого час плутал по сельским дорогам, чтобы показать мне… это?

— Это, — передразнил Блэк, — наше будущее. И кое-чьё упущенное наследие.

Упущенным выступало здесь время. Они находились посреди графства Кент, в паре миль от «чёрт знает где» и в одном повороте от задницы мира. Повсюду грязь и поля, на которых в такую промозглую пору можно пожать лишь отчаяние.

— Что мы здесь делаем вообще?

Он усмехнулся.

— То же, что и всегда, Элли. Планируем следующий удар.

IV

Лондон, 2008 год

Три встроенные лампочки под потолком рассеивали волны полумрака, загоняя их в углы офисного плато Центра, как провинившихся малышей. Они светили в унисон, отчего каждый предмет в помещении отбрасывал по три тени.

Алан усмехнулся: даже лампы Пятёрки [1] умеют работать в команде и держать марку…

— Здоро́во, Блэк. Твои доки поспели — с тебя причитается!

…в отличие от местных айтишников, путавших базу спецслужбы с янки-Старбаксом. Зато они своё дело знали и были открыты к… сверхурочному сотрудничеству.

Темнокожий паренёк с голливудской улыбкой и гарлемским прикидом наклонился к нему, обдав дешёвым парфюмом и ментоловой жвачкой.

— Сорян, чувак, по позывному FIAT UMBRA стоит гриф TOP SECRET STRAP 1 — ну ты понимаешь, моя задница полетит в космос раньше, чем я клацну Enter. Но второй запрос обработан. Данные с иголочки, зацени.

Он протянул под полой бомбера флешку, будто пакетик снежка, и, подмигнув, отошёл.

Убедившись, что на него никто не смотрит, Блэк открыл файл.

Он бы предпочёл UMBRA, но знал, что к нему просто так не подступишься. Семейные тайны, переплетённые со служебными, — крепкий орешек. Ничего, расколется, как и все остальные — как голова сэра Торна при эксцентричном прыжке с крыши отеля в Тиране — абсолютно не спровоцированном, как бы не так!

Но прости, тень отца, придёт и твой час. Пока что Блэк разберётся с тем, что имеет.

ОБЪЕКТ: ФОРСАЙТ-ХЕЙЛ, ЧАРЛЬЗ ЭДВАРД (р. 14/05/1951) — УЯЗВИМОСТИ И РИСК КОМПРОМЕТАЦИИ

Так-так… документация серии переводов, поступавших в пользу ряда номинальных компаний в период 1993–1997 гг., коррелирующих с периодом активного лоббирования г-на Форсайт-Хейла на региональных торгах и государственных тендерах…

…контракты и соглашения, подтверждающие легитимность перечислений, в доступных источниках не обнаружены…

…потенциальная уязвимость к финансовому шантажу…

…детальная проверка происхождения средств…

Ага, вот она. Перечисления, суммы…

…минимум 4 транзакции совпадают по датам (±2 недели) с решающими заседаниями совета/подписанием контрактов…

Блэк наслаждался этим скучнейшим для любого обычного человека отчётом. Щёлкал цифры, как семечки, термины — как фисташки. Перепроверил источники, убедился, что умысел или вина не доказаны, наблюдение снято, досье заморожено.

Настало время заняться карательной разморозкой.

— Я хоть и считаюсь сыном предателя, — проворчал Блэк вполголоса, — но ты — сын преступника, Бенедикт.

***

Руководство MI5 почитали за своего рода героев — как если бы герои носили маски не из благородства, а потому что иначе всех стошнит от их истинных лиц.

В этот раз геройство было оправдано, хоть и на среднем уровне. Финансово-аналитический отдел при участии временного юрисконсульта сумел раскрыть ряд офшорных махинаций самого Чарльза Эдварда Форсайт-Хейла — как десятилетней давности, так и свежих. Оперативники тоже заполучили свою долю эфирного времени, произведя обыск и задержание. В канцелярии по рукам ходили снимки с виллы Ф-Х, где Чарльз Эдвард в домашнем халате стойко изображал невинность, затем хмурился, потрясал кулаком и грозил связями. Поминал всуе Корону.

Пресса неистовствовала — по крайней мере, с точки зрения тех, кто умел это распознать. Ведь самая большая ошибка, которую совершает унылое большинство — полагать, что ежедневные газеты выходят для них, книги пишутся, фильмы снимаются тоже для них. Тайные знаки, символы и аллюзии, заключённые между строками и раскадровкой, предназначены для их глаз и ушей. Вовсе нет: у любого продукта есть свой адресат, и это никак не очередной ноунейм за чашкой кофе без сахара, со своей серенькой биографией. Массы, потребляющие контент, — это, скорее, побочный эффект и отчасти источник дохода, не более. Между тем у создателей и торговцев своя тусовка, своя потасовка и подтасовка.

И нужные люди всё поняли. С арестом главы семейства затрещала по швам репутация рода. Её можно, конечно, склеить и сшить, коли владеешь иглой и бустилатом, но это потребует средств. Тем больших, чем крупнее урон.

Алан Блэк потирал руки. Конечно, пришлось подождать десяток лет, прежде чем замысел сдвинулся с мёртвой точки, да и сам он уже далеко не студент — но месть это ведь дело принципа, не эмоций.

Первый пункт выполнен. Теперь ему предстояло вывести кое-какие активы и заглянуть к знакомому садоводу: тот жаловался на нашествие милдью [2].

[1] Пятёрка — MI5 (Military Intelligence, Section 5), служба внутренней разведки Великобритании.

[2] Милдью — ложная мучнистая роса, грибковое заболевание винограда.

V

Лето 2008 года выдалось слишком британским — утончённо капризным и пасмурным. Но даже это служило слабым оправданием катастрофической неурожайности винограда.

Бенедикт Форсайт-Хейл шагал по тропе между шпалерами и удручённо вздыхал, прикасаясь к пожухлой листве. Где позеленее — там её будто обсыпали стиральным порошком с исподу.

Его наследие. Земля его предков. Всё пошло прахом.

Отец распорядился из камеры продавать виноградник — пока он хоть чего-то да стоит. Деньги сейчас были важней.

Бенедикт бушевал — он не для того учился в Бордо и имел диплом сомелье с отличием и похвалой от мэтра Дюпре, чтобы пускать с молотка цель всей жизни. Да, он бывал шалопаем, и не слишком прилежным, любил пафос и блеск, но виноградарство чтил, как священный Грааль или Библию. Он пять лет культивировал землю и знал каждый куст и лозу. Ну, как он хвастал приятелям — кустов-то было пятнадцать тысяч. Пятнадцать тысяч детей эшфордского солнца, погрузивших корни в известковую почву — и всех их грозили оставить сиротами.

Он не нашёл в себе духу явиться на аукцион. Послал управляющего и утопил горе в бутылке последнего урожая.

А потому не сразу узнал, в чьи руки угодило его сокровище.

VI

Эшфорд, графство Кент, август 2012 года

Oli juhlat, oli yö, oli seikkailujen yö,

Oli kuu, avaruus jossa on aikana ajattomuus…

На сей раз никто не возмущался выбором музыки, даже если некоторые гости недоумевали. Эксцентричность хозяина была по-своему очаровательна и требовала привычки.

— Возьмёшь на себя вступительное слово? — предложил Алан Блэк. Он обосновал свой выбор тем, что хорошенькая женщина у микрофона усилит восприятие бренда, сумеет точнее, богаче подобрать эпитеты для вкуса и аромата вина. — Заодно добавь одну из своих милых шуток на финском. Публика не поймёт, но полюбит.

Луиза Уайт улыбнулась и мягко дотронулась до его плеча. Не требовалось растрачивать на неё дар красноречия, чтобы доказать очевидное. Кроме того, она знала, что её партнёр ожидает, чтобы его эффектно представили.

Она была хороша в своём маленьком чёрном платье и большой соломенной шляпе с пером. Закатные полосы ложились на атласную ткань, придавая ей сочный оттенок пино-нуар.

— Дамы и господа, hyvää iltaa [1]. Сегодня мы открываем не просто новую партию, а новую страницу истории виноградников Кента. Повесть, где каждый глоток — это кусочек лета, заключённый в стекло. В нём — известь нашей земли, свежесть нашего моря, терпение тех, кто ждал идеальной зрелости. Представляем вам гордость Blanc Noir Estate и английского виноделия — игристый сонет blanc de noirs урожая 2009 года. Вино сделано из двух лучших сортов чёрного винограда, подаривших напитку изысканность и глубину — но не цвет…

Луиза подняла бокал, ловко преподнесённый ей в нужный момент, и одарила собравшихся призывной улыбкой. Гости последовали её примеру — кто-то вдыхал аромат, кто-то ловил отражения уходящего солнца в вине. Алан со снисходительным облегчением отметил, что никто не обратил внимания на зыбкость метафор, которую мог допустить только непрофессионал — в конце концов, Уайт владела пакетом акций, но не терминологией.

Элеонора, его жена, была несколько иного мнения.

— Подарившего глубину, но не цвет. — Она воздела глаза к темнеющему небосводу. — Ал, зря ты не позволил мне выступить. Конечно, мы не во Франции, и сомелье среди нас нет, но подобные фразы — это уже перебор.

— Не придирайся, малышка. Ты просто ревнуешь — и совершенно напрасно. Не беспокойся, у тебя ещё будет возможность блеснуть. Скажем… прямо сейчас.

Их пригласили на сцену, и Блэк, взяв супругу под локоток, поприветствовал собравшихся. Поведал вкратце о тернистом пути, который прошёл за четыре года Blanc Noir Estate, о гармонии чёрного с белым, о дружбе и о партнёрстве, которые крепнут с годами, если выдерживать их со знанием дела.

И о мести, конечно же. Взращённой, вызревшей, собранной в срок. Ферментированной и заключённой в дымчато-сером стекле. Откупоренной в тиши августовского вечера и разделённой с другими — которые даже не подозревали, чем именно наслаждались с ним вместе.

Нет, Алан не произнёс ничего из этого вслух — он позволил Элли осветить технологию изготовления белых игристых вин из чёрного винограда, поделиться секретами выдержки и прочими трюками, которые её так занимали. Но думал он о другом. О своих секретах и трюках.

И немножко о том, что рядом с ним совсем не та Элли, которая куталась в зимнюю куртку в девяносто восьмом. Та — осталась в том же году, в тиши саутгемптонских тисов, под шестью футами благословенной земли. Не так уж и глубоко — а не достать.

Он провёл пальцем по тонкой ножке бокала и выпил вместе со всеми — но сам за себя. За успех, за триумф. И за тех, кого нет с ним сегодня.

***

Поздно вечером, когда танцы были в разгаре и кто-то уже окунулся в фонтан, к Алану подошёл управляющий.

— Вам письмо, мистер Блэк. Только доставили. Я хотел отнести его на ресепшн, но послание… не выглядит деловым.

Алан принял конверт без обратного адреса и тотчас же распознал аромат: «La Vie Est Belle» от Lancôme. Он лично присутствовал на закрытой майской презентации новинки в Париже (по приглашению близкой знакомой из Jo Malone): концепция счастья, флакон в форме улыбки, прочая маркетинговая ерунда…

Интересно. Значит, ему пишет кто-то с доступом к парфюмерии, покуда не поступившей в продажу. Вряд ли мужчина.

Последнее обстоятельство вынудило его подняться в кабинет и плотно закрыть дверь.

Письмо было коротким, составленным от руки. Старомодно, но стильно.

Привет!

Видела тебя на бульваре Сен-Жермен этой весной. Долго раздумывала: подойти или нет — и упустила момент.

Решила тебе написать.

Я слышала, ты приобрёл виноградник Форсайт-Хейлов, когда разразился скандал вокруг их фамилии. Подсуетился! Уже в 98-м было видно: пойдёшь далеко.

Всё такой же, небось, грубиян?

В общем, я хотела сказать… спасибо, Алан. Ты не дал мне совершить ошибку — и я сейчас не о том, что произошло между нами у западных ворот.

Благодаря тебе я расторгла помолвку и не связала свою жизнь не с тем человеком.

Теперь я живу в Париже. Седьмой округ, соседи сплошные политики и англичане. Ругают цены и чай, толкуют о некоем Brexit. Будто вовсе не уезжала! [2]

В разводе, двое детей: сущие ангелочки и дьяволята с врождённым прононсом. А с мужем не сложилось: должно быть, он был недостаточно похож на тебя. В этом, кстати, проклятье и благословение многих мужчин, но сам понимаешь: такие, как ты — штучный товар.

Успехов на поприще винодела и в любых твоих начинаниях.

А хочешь — загляни как-нибудь на Rue de Bellechasse ;)

P.S. Я всегда ненавидела каблуки. И храню до сих пор твою красную бабочку.

- J.

Он запрокинул голову, размял мышцы шеи и повёл бровью: однако! Сложил вчетверо лист, запер в ящике, в дальнем углу.

— Дело закрыто, — объявил он себе тем самым голосом, который в зале суда звучал как приговор и соблазн. — Что там следующее по списку?

Ах, да: FIAT UMBRA.

[1] Hyvää iltaa — добрый вечер (фин.)

[2] Термин Brexit, относящийся к выходу Британии из ЕС, впервые был употреблён в июне 2012 года, но вошёл в обиход позднее, сначала на уровне гипотез. Его упоминание в письме подтверждает связь Джулии с узкими политическими кругами — в которых, возможно, было уже известно, к чему идёт дело.

Новелла II. La pazzia pazzesca

У всякого безумия есть своя логика. И свои почитатели. И трагичный конец.

- У. Шекспир, который этого не говорил.

I

Саутгемптон, 24 октября 1998 года

Сразу после событий под аркой

«Ягуар» на парковке отеля неохотно скрипнул водительской дверцей, словно кот, разбуженный почём зря. Алан Блэк сел за руль, усмехнулся, подавляя икоту: технически было полностью оправданно включить зажигание и потихоньку, не привлекая внимания, преодолеть каких-то три с половиной мили до дома. Увы: неосмотрительно рисковать лишением прав, едва их получив. Так что вместо десятиминутной поездки изволь-ка час идти под дождём.

Он переоделся на заднем сидении — движениям недоставало координации, но в целом справился. Кожаные штаны после прямых узких брюк казались липкими и чужими, футболка красного цвета быстро переняла тепло тела, так, что даже куртка не требовалась. Он небрежно закинул её на плечо и, протерев напоследок ботинки, закрыл машину. Спи дальше.

А потом, не отдавая отчёта, на кой дьявол он это делает, двинулся на восток, в прямо противоположную сторону. Едва ли планируя пересечься с Джулией, которой с большой вероятностью предстояло проделать тот же путь — скорее, надеясь на грани избежать столкновения с ней.

Надежда оправдалась. Вплоть до западных ворот ему не встретилось ни души. Да и сам Старый город был умеренно пуст — это, что ль, оптимисты зовут «наполовину полон»?

Алан брёл переулками наугад; взгляд не задерживался на кирпичных фасадах и тюдорских полосах, на решётчатых окнах и чугунных оградах, но, будто жезлом регулировщика, был остановлен уличным зонтом возле бара на Оксфорд-стрит. Зонт был сложен, определённо дыряв и делил вывеску позади него на два слова. Алан вчитался: THE RAPES.

Протёр глаза, хохотнул. И ещё. Так бывает, когда ты совсем молодой и не совсем трезвый — какая-нибудь случайная глупость вызывает вдруг приступ неудержимого смеха. Вспомнился старый анекдот на тему «Psycho the rapist — это не три слова, а одно, чёрт возьми!» [1] — и он согнулся пополам, рискуя потерять равновесие. Зонт накренился и явил наконец скрывавшуюся за ним букву «G».

Ах, THE GRAPES. Ну, это уже ближе к сути.

Отсмеявшись как следует, Алан зашёл.

Невзирая на нарочито корректные возражения («Сэр, мы закрываемся, сэр, дело к двум часам ночи… сэр») истребовал пинту местного разливного, проигнорировав пробивавшуюся сквозь пелену мудрость о неосмотрительном понижении градуса, и оглядел помещение. Бар как бар: дерево, лак, круглые низкие столики в ляпках от сотен и тысяч бокалов. Бутылки под потолком что святые в альковах. Табурет под ним крякнул и встал на дыбы, когда Блэк заглянул за угол, где примостился бильярдный стол. У стола — женщина, девушка, что-то хрупкое и субтильное в тонкой вязаной кофточке на размер больше. Рукава уж слишком длинны, сползают до самых ногтей; она поправляет их, загибает, но те живут своей жизнью. Глаза — тоже: блуждают по залу, будто выискивая угрозы. За единственную угрозу здесь Блэк посчитал себя и решил так: ищущий да обрящет. Слез с барного стула, рисковавшего опрокинуться, сделал шаг к ней.

Её взгляд сфокусировался на его алой футболке. Ожидаемый поворот: для того она и пошита. Это была, пожалуй, самая яркая вещь во всём помещении — красна той самой артериальной краснотой, которая долго ещё не сходит с радужки глаз, даже когда владельца уж след простыл. Броская и крикливая, и таких у Алана был целый гардероб — не исключительно красных, конечно, но заметных и ярких. Его первый опыт в создании своего образа, когда он обрёл наконец возможность самостоятельно подбирать одежду и был избавлен от бремени школьной формы. Кто-то смотрелся бы в ярких вещах как цирковой попугай — Блэку же всё приходилось к лицу. И к смоли волос.

Поравнявшись с незнакомкой, он удостоверился: ему не показалось с высоты табурета. Девушка правда была невысокой — едва доставала макушкой ему до груди. Лицо было детским, веснушчатым, очень серьёзным — и вызывало вопросы: ей вообще позволено здесь находиться по возрастному цензу?

Она продолжала, прости господи, пялиться на футболку — подтверждая действенность идиомы, с трудом и скрежетом изученной Блэком на курсах русского языка: Durachok lyubit krasnenkij klochok. Алан не мог утверждать, что смысл поговорки ясен ему досконально — что-то про тягу примитивных умов к красивым вещицам, по странному совместительству красным.

А, может, всё дело в том, что футболка была аккурат на уровне её глаз?

— Хочешь винограду? — спросил Алан, вынудив девушку запрокинуть голову в недоумении: ожидала небось классическое «Привет». А он всё никак не мог внутренне отсмеяться над вывеской.

— Grapes in THE GRAPES, — улыбнулась она, не задумавшись над ответом. — Это было бы кстати и очень уместно, но единственный виноград, который здесь подают, ферментирован и насыщен спиртами. А я не пью.

Тогда тем более, что она здесь забыла?

— Значит, ты из сферы других зависимостей? Ничего. Следствие выяснит, ваша честь. Пройдёмте, миледи, подыщем что-нибудь более подходящее и менее спиртосодержащее.

Под оба параметра подпадал какой-то лимонный шербет с лакричной палочкой вместо ложки. Она размешивала его, неискусно скрывая волнение, и стойко молчала.

— Ну что, — начал Блэк, — как ты находишь сегодняшний вечер? Всё путём?

— Условно. — Она до сих пор косилась на его одежду и оттого чуть не пролила шербет. Или просто пальцы дрожали.

— Лакрица что надо? Сладкая?

— Не знаю.

— Попробовать дашь?

Она посмотрела на палочку в левой руке, затем протянула. Без слов.

Алан зажал лакомство между пальцами, как сигарету. Сделал вид, что прикуривает, и откусил половину.

— Гадость, — сообщил он доверительным тоном. — Думай что хочешь, но на конфетах со вкусом бабкиной микстуры от кашля индустрия свернула не туда.

Он бросил палочку обратно; девушка машинально поймала её, даже не повернув головы, и задумчиво потянула в рот. С надкусанного конца.

— Ты не слишком разговорчива, — заметил Алан.

— Я просто не знаю тебя. Со временем это проходит.

— Со временем… — Он взглянул на часы: подарок отца на четырнадцатилетие — тому они достались от деда, и до сих пор шли как новые. Час пятьдесят шесть. — Времени у нас сколько угодно. Меня зовут Алан Блэк.

«Сын того самого Блэка, который…» — продолжил он мысленно по инерции и сжал кулаки: прекрати!

Она предпочла не называть своё имя. Просто вежливо сообщила, что рада знакомству. Радость была под вопросом.

— Ну хорошо, мисс… (трюк с выуживанием данных не удался). Давайте попробуем догадаться, кто вы такая. Тебе очень идёт этот крестик. — Он указал на золотую цепочку с брусничным распятием — короткую, тесную, будто ошейник. — Подчёркивает симметрию лица.

Ну хоть что-то вызвало у неё лёгкую улыбку.

Блэк приступил к дедукции. Ей должно быть не меньше шестнадцати. Местная, скорее всего. Живёт неподалёку — либо уж очень рисковая. Косметики чуть с избытком — и она явно тяготится своим образом, он ей непривычен и чужд. Обстановка на неё давит. Ой, не всё ли равно, кто она? Не скажет сейчас — он узнает потом. Если будет в настроении. Так не очень-то и хотелось.

— Я знаю, — ответил он наконец. — Ты спецагент на задании. Прикрытие неплохое и держишься молодцом, но нервы тебя выдают. Первый раз?

Она пожала плечами и осушила бокал. Уместно было бы предложить повторить — если бы речь шла об алкоголе.

А это чудо не пьёт. Не флиртует. Ну что с ней делать?

Видимо, брать как есть. Алан с трудом подавил очередной приступ веселья от этой мысли и решил прихватить девчонку с собой, хоть такую. Что-то вроде услуги навынос. Его до сих пор потрясывало после приключения с Джулией, и разрядка бы не помешала. Можно справиться и самому, но зачем, когда есть вариант получше?

— Ну, пойдём, — скомандовал он, отставив бокал, и решительно поднялся со стула.

Она соскочила со своего — не отказываясь, не уточняя подробности. Алану это понравилось.

— Самое время, — буркнул бармен, благо как раз пробило два. Он безучастно осмотрел парочку, задержав взгляд на девчонке, словно желая убедиться, что та покидает бар с кавалером по своей воле. Впрочем, ему-то какое дело? За годы полировки столешниц и студенческих кошельков он усвоил, что лучше не вмешиваться в дела молодёжи. На то есть полиция и деканат.

Дождь сыпал горстями, как свадебный гость — рисом на счастье. Спутница Алана закуталась поплотнее, но даже длинные рукава не спасали. Он набросил ей куртку на плечи и аккуратно повёл по кривой траектории, обходя лужи. Благо сам нетвёрдо стоял на ногах.

«Чего я к ней лез со своими шпионскими шуточками? — размышлял он. — Всё Форсайт-Хейл проклятущий! Так бы и съездил по морде».

Под аркой он огляделся в поисках следов недавнего рандеву. Пусто и чисто, и никого. В центре довольно сухо. Закрыть, что ли, этот вопрос прямо здесь?

Он приобнял девушку за плечи — та не сопротивлялась.

— Остановимся ненадолго? — предложил Блэк, наклонившись к её уху.

Она повернула голову и кивнула.

— Ты пахнешь вином и табаком. Красивый. И пьяный.

Сегодня что, ночь игры под названием «Что вижу, то говорю»? Ладно, в это можно играть и вдвоём.

— У тебя лиловое платье и мокрые туфли, — озвучил он первое из очевидного, что пришло в голову, стараясь умерить саркастический тон.

Видимо не угадал с тематикой викторины. Девушка развила мысль по-своему.

— Туфли пахнут дождём, платье — ирисом и лавандой. Это куда ни шло, а мужчины… С мужчинами одна беда, — вдруг заспешила она, глотая слова, будто за нею гнались, и если настигнут, она не успеет договорить до конца, и второго шанса не будет. — Они не так выглядят. Внешность не та. А когда они выглядят так, они не так пахнут. А когда они пахнут как надо, они не такие на вкус. А когда внешний вид, и запах, и вкус совпадают… Не знаю, — замялась она и наконец снизила темп, — такого со мной не бывало.

В её сбивчивой речи едва ли таился гастрономический смысл, но Алан не мог отогнать от себя эту мысль. Подмывало спросить: она что, ест людей? Даже если он понял, что та имела в виду. Не понял только, зачем она говорила это ему. Сейчас. Ни с того ни с сего.

Он дотронулся до её руки — ледяная, тонкая, деликатная. Подержал в ладонях, пытаясь согреть. Сделал шаг ближе — она задрожала. Не из-за него, как выяснилось: от холода.

Нет, так не пойдёт. Этой девочке нужно тепло — и отнюдь не тепло его тела. Пока что.

— Идём, — говорил он, тянув её за руку, как дитя, — здесь совсем недалеко. Посидим немного в машине, погреемся. Я как раз наладил печку (не то чтобы она ему требовалась, просто Алан любил, когда вещи исправно функционировали).

Странная эта малышка. Но, главное, не возражала. Очень удобно.

[1] Psychotherapist — психотерапевт.

Psycho the rapist — буквально «псих-насильник».

II

Парковка была наполовину пуста; в данном случае пустота — оптимистичный прогноз, ведь свидетелей Блэк не желал. Он усадил девушку на заднее сиденье и наклонился к её ногам.

— Что ты делаешь?

— Снимаю туфли. Они совершенно промокли. Без них ты быстрее согреешься.

Без них — и в надёжных руках: едва Блэк разобрался с отоплением, как пересел к ней, положил её ноги себе на колени и принялся массировать ступни. Деловито, серьёзно, с виду совсем без подтекста: ещё в детстве он убедился, что если действовать так, будто всё чётко по плану и по регламенту, никто тебе слова не скажет.

Кожа набухла от влаги, покрылась кластерами морщинок и на ощупь напоминала стареющий саквояж с антресолей — но постепенно смягчалась и согревалась. Он попробовал пощекотать пятки, что было принято благосклонно.

— Ах, тебе нравится?.. Как ты там? Уже лучше?

Малышка кивнула, протянула руку между сиденьями, где били знойные струи самума.

— Как в Египте. Так недалеко и уснуть.

— А ты поспи, если хочешь. Был насыщенный день?

— День как день. И ещё не закончился. Что ты планируешь дальше?

Интересуется, надо же. Причём именно сейчас. Ох, чуть не дёрнул чёрт за язык ответить прямолинейно и чистосердечно. Но дела так не делают.

— Иногда, — он подчеркнул это слово, чтобы его, не дай бог, превратно не поняли, — планировать ничего не требуется. Можно просто расслабиться и позволить жизни тебя удивить.

— Или застать врасплох.

Она сказала это будничным тоном, без экспрессии и не вступая в полемику.

— Да, ты права. Или врасплох. Я так понял, для тебя важны запахи? И мужчины, которые правильно пахнут. А правильно, прости, это как?

Алан знал, что вопрос был не стратегическим и грозил нарушить баланс комбинации — но пробрало любопытство.

— Правильно… Даже не знаю. Не с чем сравнить. Но того, нужного, узнаёшь сразу.

— Я вхожу в эту категорию? Или мне предстоит заглянуть в парфюмерный за специальным пропуском?

Сейчас главное опять не заржать, как болвану. До чего же потешная пташка!

Она наклонилась к нему, уткнулась носом в сгиб локтя; щекотала дыханием волоски на руке и рубец от старого шрама. Мокрые волосы разметались пенькой по плечам; он поправил налипшие на лоб пряди и сам невольно вдохнул их аромат. Приятный. Из чего состоял, непонятно. Колосья пшеницы, луговая трава, колокольчики… Да нет, всё не то. И всё — то. Она пахла… правильно, что ли? «Правильно» — Алан поймал себя на этой мысли. Вот уж не ждал, что её странности заразительны.

— Тебе нравится моя футболка? — спросил он, чтобы сменить тему.

— Что это за вопрос? — Она подняла голову; в глазах промелькнуло недоумение, между бровями — морщина, грозившая увековечиться, сохрани она привычку хмуриться по пустякам.

— Прямолинейный. Ты весь вечер глаз с неё не спускаешь…

…как бык с мулеты тореадора, — сказал бы он, благо сравнение напрашивалось. Но промолчал ввиду его напускной грубости.

— Да, очень нравится. Очень… красная.

Она замялась. Должно быть, хотела сказать, что мечтает снять её с него — то ли он просто увлёкся фантазиями и присвоил ей свои мысли.

Не только присвоил, но так и спросил: это то, о чём она думает?

Она рассмеялась — напряжённым, но, тем не менее, искренним смехом.

— А можно?

С ней чокнешься. Ещё спрашивает!

— Нет, — сказал он, — нельзя. Это в моей юрисдикции.

Ведь чего люди хотят, но не в состоянии получить, они хотят ещё больше. Элементарно.

Она пожала плечами и откинулась на спину. Скрипнула кожаная обивка, она смотрела теперь в потолок. Провела согревшимися пальчиками ноги по красной материи, отогнула нижний край, прикоснулась к его животу. Другая нога оставалась по-прежнему на коленях и не могла не ощущать его напряжение; раз даже потрогала пяткой, и не поймёшь: намеренно или так.

Алан замер, позволив ей отдаться этим манипуляциям. Любопытствовал, к чему они приведут. Абсурд момента, помимо своей очевидности, содержал в себе толику очарования.

Она продолжала ласкать его в той же манере, хотя сложно назвать это непосредственно лаской. Скорее, способ постижения неизведанного. Ступни крохотные и нежные, они удобно лежали в ладонях — как раз по размеру. Когда одна из них в очередной раз скользнула по коже брюк, вызвав волнение, он приподнял её, переместил чуть подальше. Начертил пальцами вензель в самой серёдке, в углублении, переходящем в пятку. Бросил мельком взгляд на лицо и поцеловал большой палец ноги, как кавалер на торжественном мероприятии.

Она взглянула наконец на него.

— Ты умеешь нравиться людям.

— Мне считать это за комплимент? — усмехнулся он. — Знаешь, дурацкая наука нехитрая. Но весьма полезная. С людьми мы разобрались. А как насчёт тебя?

— Мне это удаётся хуже. Но я и не стремлюсь понравиться.

Вообще-то он спрашивал о другом. Но тоже сойдёт за ответ.

— Так даже лучше. — Голос его стал серьёзным и проникновенным. — Многие дорого бы отдали за возможность оставаться собой, вместо того чтобы производить впечатление.

— Да, это очень удобно. Легко. Но как следствие у меня почти нет друзей.

— И тебя это беспокоит?

— Немного, — призналась она.

Алан наклонился к ней, взял за руку, усадил рядом.

— Ну тогда будем дружить. Что скажешь?

Прозвучало легко и забавно, как в начальной школе, когда жизнь была куда проще, но уже не без своих изъянов.

— Дружить… — повторила она. — А ведь не это у тебя на уме.

Проницательна.

— Одно другому не мешает, — пояснил он.

— Да, это так, — согласилась его собеседница, выдержав паузу. — Мешает другое. Несходство характеров. Неуверенность и занудство. У меня всего этого сверх меры.

— У каждого свои недостатки. Ты хотя бы имеешь смелость признать их.

Она слегка отодвинулась.

— Да, но это не умаляет их неудобоваримость. Сам видишь, я сейчас только и делаю, что тебе досаждаю. Несу какую-то чушь невпопад. Вот ты — яркий и видный, и со своей машиной. Наверняка катаешь в ней девушек, способных тебя осчастливить. Для тебя это естественно. А тут я. Думаешь, я не знаю о твоих планах? Выходит, не только знаю, но и нарушаю их своим поведением.

Она вновь заспешила высказать свою точку зрения и была трогательно беспомощной в попытках выразить мысль. В салоне стало ощутимо жарко, и Алан подумал, не снять ли ему самому эту злосчастную футболку.

— Эй, девочка, — позвал он, — я тебя, конечно, толком не знаю, но вижу, что ты совершаешь распространённую ошибку. Пытаешься просчитать мнение окружающих в ситуациях, не имеющих стратегической ценности. Ты за других не решай. Они сами выяснят, что им по нраву. Я, быть может, тот самый, кого устраивает твоё занудство. Знаешь, сколько девчонок, как ты выразилась, осчастливило меня на этом самом сиденье?

Она сморщила носик и отвернулась. Будто и знать не хотела — но придётся, всё же, узнать.

— Четыре — и ни одна. Смотря как на это взглянуть. Не так уж и много, правда? Просто машина у меня сравнительно недавно. А знаешь, какой был во всём этом самый неприятный момент?

Она фыркнула, глядя в сторону:

— Кто-то из них испачкал тебе салон?

— А ты ухватила самую суть. — Алан засмеялся с ней вместе. — Произойди такое, точно побило бы рекорд неприятностей. Одна чуть не оцарапала обивку каблуком — хорошо, я вовремя заметил и снял с неё туфли. Кстати, именно поэтому я снял и твои. Ну и потому, что ты явно продрогла. Но речь не о том. Видишь ли, четыре разные девушки — и все, чёрт возьми, вели себя одинаково. Стонали и выгибались. В той же тональности, с той же амплитудой. На одних курсах, что ли, учились? Отвечали на поцелуи и раздвигали ноги — ну, знаешь, с таким видом, как будто у них там золотая медаль. «За отвагу», или нечто подобное. Столько пафоса и претензий на уникальность. Четыре. Раза. Подряд. Я уж было заподозрил, что это одна и та же девица, просто знаю её под разными именами. Две последние, правда, были подруги; я видел их вместе…

— Алан, — она прервала этот каскад мыслей, положив руку ему на запястье, — что ты хочешь сказать?

— Да то, что ты — другая. Уже одно это само по себе ценно. Если бы я хотел заняться чем-то конкретным с девчонкой, я знал бы, кого позвать. Но я хочу быть сейчас здесь. С тобой. Делать… ну, в общем, всё то, что мы делаем в этот момент.

— А что мы такое делаем… — пробормотала она.

— Действительно.

Он заключил её лицо в свои ладони, вспомнив, что так он однажды держал призовую гранату из отцовской коллекции — гранату, давно уже обезвреженную, но это ведь не означало, что в любой неподходящий момент она не могла рвануть. Приблизился, поцеловал её в губы, кислые от лимона, сладко-больничные от лакрицы. Жгучие и с благородной горчинкой — от напоминания о том, что не больше часа назад он целовал другую — импульсивно, отчасти из мести, которая, как ни крути, удалась.

Где-то за ними, по сонной чугунной равнине моста прогрохотал грузовик — оба не обратили внимание. Они целовались как двое, впервые попробовавшие запретное лакомство, эликсир, что другие считали за яд. Будто у них оставались считанные минуты, прежде чем их баловство обнаружат, и первый же раз будет последним.

Стёкла покрылись инеем конденсата и напомнили, как тогда, на «Титанике» (и в «Титанике») Роза оставила на окошке «Renault Town Car» отпечаток руки.

А потом его замутило. Голова поменялась местами с центром земли, налилась чугуном, в ушах зашумело. Он поспешно разомкнул объятия и выскочил на свежий воздух, где стало получше — даже устоял на ногах, хотя был уверен, что бухнется на четвереньки. Глотнул морской хмари с ноткой дождя, надул щёки. Только бы не уделать парковку. Всё-таки эль был ошибкой.

Девушка выглянула вслед за ним, прочитала борьбу и страдание на лице.

— Тебе плохо? Отвезти тебя в больницу?

Алан сипло прокашлялся и с трудом расслышал её предложение. Которое застало его врасплох похлеще накатившей дурноты.

— Ты умеешь водить? — спросил он погодя, вернувшись в машину, оставив дверцу чуть приоткрытой и стараясь дышать глубоко.

Вместо ответа она расстегнула сумочку и бросила ему на колени удостоверение, приземлившееся сюрикеном. Получено в начале месяца: свежее, чем у него.

— Вот только я это не люблю, — призналась она. — Мама заставила сдать на права. Но это быстрее, чем ходить пешком. Особенно под дождём.

— Ну хорошо, малышка. — Блэк был не в настроении выслушивать чужие предпочтения и семейную лирику. — Тогда отвези нас домой. В Редбридж — совсем недалеко. Город пустой, ты справишься.

Он усадил её за руль, выбрав не замечать её нерешительность, помог отрегулировать зеркала и сиденье — последнее подвинул до упора, но и тогда она едва доставала до низких педалей. Под таких маленьких нужно конструировать отдельные автомобили. Детского размера.

Она была аккуратной, машину вела неторопливо, внимательно, слушала его указания. Припарковалась как можно ближе к подъезду, но прямо в луже. Не заметила в темноте.

— Переставь, — попросил Блэк, — иначе утонешь, не успев выйти.

Она подчинилась без слов, машинально. Только покинув салон потянулась, окунулась в тепло его куртки и улыбнулась.

— Быстрее, чем идти пешком. И когда выходишь из-за руля, чувствуешь себя намного счастливее.

Он устало кивнул, пропуская гостью в подъезд. Удачно всё-таки вышло: гулять под дождём не пришлось. И она по-прежнему рядом — хотя сейчас этот аспект отступил на второй план. Ему было по-прежнему слегка нехорошо и к тому же накатила усталость. Постель куда больше прельщала своим прямым назначением.

Мир за стенами квартиры гудел и дрожал, было зябко: Алан оставил окно нараспашку. Он тут же захлопнул его, кивнул в сторону чайника. Поглядел на неё вопросительно, она в ответ — отрицательно.

— Точно чаю не хочешь? Ну тогда идём спать. Всё-таки три часа ночи. Только, знаешь, у меня всего одна кровать. Есть ещё диван в гостиной, небольшой, но удобный. Можешь расположиться на нём. Или, если хочешь, я достану второе одеяло — и ляжешь со мной на кровати; она достаточно широка для двоих.

Он был галантен — но не в ущерб собственному комфорту. Не уступал героически своё место и не спешил на диван. Возможно, это была стратегия; скорее всего — его стиль. Видя, что она колебалась, предложил не спешить с выбором и проводил девушку в ванную. Выдал ей полотенце и одну из своих футболок.

— Прости, это самое подходящее, что я смог подобрать. Платьев, увы, не держу. Но, слушай, ты такая… миниатюрная, что тебе сойдёт и за платье. Видишь? Фиолетовая.

— Фиолетовая, — произнесла она словно в трансе. Спохватилась, поблагодарила, заперлась изнутри.

— В комнате ощутимо теплей, чем в гостиной, — поведал Блэк без задних мыслей, когда девчонка вернулась. — Для тебя это, вроде, принципиально?

Он не смотрел на неё напрямую, видя, что гостье и так не по себе, но тем не менее оглядел целиком. Такая игрушечная в его одежде. Футболка хоть и была велика, но едва прикрывала бёдра, и девушка старалась ступать осторожно, чтобы та не задиралась. Ну правильно, она ведь осталась заодно без белья, и при мысли об этом по телу прокатилась волна.

— Да, намного, намного теплее, — продолжил он, благо та ничего не ответила. — В комнате рамы без щелей и радиатор почти не бастует. Ты не волнуйся, у тебя будет своё одеяло, плотное. И никто не станет докучать. Если, конечно, сама не попросишь.

«Вообще-то, она не из тех, кто просит», — подсказал внутренний голос.

И ладно. До утра всё равно не исчезнет. Время есть разобраться, как поступить. Сейчас бы поспать…

— Короче, вот ваш комплект, миледи. — Алан вручил ей обещанное одеяло, не без труда выуженное с верхней полки. — Делай что хочешь, я в душ.

В ванной его опять пробрал смех: на батарее, кочегарившей через силу, флагом парламентёра повисли белые дамские трусики с гроздью чёрного винограда по центру. Дамские — если не детские.

Хорошо, что она показала права, не то бы он вновь усомнился, что девчонка достаточно взрослая.

Когда он закончил, она делала вид, что спала. На кровати. Лежала тихо, но слишком уж напряжённо, и почти не дышала.

Пускай притворяется, подумал он и лёг рядом. И минуту спустя уже крепко спал.

III

Утро было до неприличия светлым и громким. Объективно ничем не отличалось от всех прочих утр, но двадцать унций портовой браги и нахлобученная поверх пинта эля давали знать о себе. Во рту было сухо, словно он целую ночь трескал мел из учительской и заедал наждаком.

Алан плотно задвинул штору на кухне, хотя было пасмурно, и минут пять не отрывался от водопроводного крана. Кое-как освежился, проглотил «Панадол» и горсть грецких орехов, заглянул в холодильник. А что, неплохо устроилась его новая знакомая — выспалась, да ещё и позавтракает. Полный пансион. Не выставлять же её голодной за дверь — он всё-таки джентльмен.

Форсайт-Хейл, напыщенная зараза. Интересно, что там наплела ему Сандригем? Зря он оставил ей галстук; вчера посчитал это остроумным — вот, мол, тебе, на долгую память — а сегодня того и гляди она использует его как улику. Явится с иском и ещё чёрт знает с чем.

Яйца на сковороде искусительно шкворчали, отвлекая от неприятных мыслей. Аромат свежего кофе бодрил. А девчонка всё не появлялась. Будить её не хотелось, но как иначе? У него тут не постоялый двор.

Блэк осторожно заглянул в комнату.

Спит. Спит, и ей всё нипочём.

Он прокрался к постели, тихонько лёг рядом и смотрел, как безмятежно подрагивают её розоватые веки и пульсирует родинка у виска. Подглядывать за спящими считается неприличным, вспоминал он — ну а дрыхнуть, простите, аж до полудня — прилично?

Блэк не заметил, как сам в итоге уснул.

Когда пришёл в себя, осознал, что был внаглую отзеркален — теперь она наблюдала за ним.

— Сегодня ты в жёлтом, — сказала она, — как канарская дыня. Солнечный, и улыбаешься.

— Канарская, значит? — Он почесал в затылке. — Надеюсь, хоть не такой же пресный. Я как-то больше по яблокам.

Она ничего не ответила. Потянулась, дотронулась до футболки, как хозяйка до поверхности утюга, когда не уверена, нагревается тот или нет. Затем подвинулась ближе и обняла парнишку.

Неожиданно. Но наконец-то хоть что-то по делу. Он в долгу не остался — получил причитавшийся ему поцелуй.

— Нет, не пресный. Чуть горьковатый, но воздушный и сладкий, как крем-брюле с бергамотом.

«Пожалуйста, не умолкай, — хотел он ответить. — Я просто обязан услышать, какая ещё чепуха придёт тебе в голову».

Увы он не дал ей возможности говорить, подчинившись порыву. Целовал её снова и снова, и откинул лишнее одеяло, и позволил стянуть с себя дынный топ. Но как только он убедился, что на даме по-прежнему одна лишь футболка, и опустил руку ко внутренней поверхности бёдер, она ощутимо напряглась.

— Эй, — прошептал он на ухо, — ты ведь делаешь это не впервые? Скажи, если что. Замедлимся. Никто никого ни к чему не обязывает.

Хорошая юридическая фраза. Обтекаемая и очень лживая.

Он не стал останавливаться на полпути и дотронулся там, где намеревался. Убедился, что по крайней мере по части физиологии их чаяния совпадают. Касался её легонько и стратегически — ровно там, где тепло его пальцев было желанней всего. Не зря ведь тренировался с той блондиночкой с медицинского — сама она ни черта не умела, но кое-чему смогла научить касательно женщин.

— Мы совсем не обязаны идти дальше, если ты не готова. Можем остановиться на том, что есть.

Занятно, но это правда действовало. Она расслаблялась и охотнее прикасалась к нему в ответ.

— Нет, — сказала она, едва Блэк потянулся к шнуркам на штанах, и он уж было мысленно чертыхнулся, когда та добавила, отвечая на предыдущий вопрос: — Нет, не впервые. Просто немного волнуюсь.

— Понимаю. Это абсолютно нормально. Кстати, знаешь, как развязать такой узел? Рифовый. Дед научил — был яхтсменом.

Она заинтересовалась, потянула шнурок наугад, но зафиксировала его ещё туже.

— Эх ты, а живёшь в Саутгемптоне. Я считаю, здесь все обязаны знать морские узлы и смело ходить под парусом. Смотри фокус.

«Фокус» оказался чуть больше, чем она ожидала. Он принял это как комплимент, ей же стало немного не по себе.

— Да не бери в голову. Все мы в конечном итоге больше, чем кажемся — и я, и ты.

Он цитировал наобум какую-то мешанину из фактов и афоризмов, сохраняя серьёзный вид и каплю лукавства. Но пока изучал её тело вплотную, усомнился в последних словах. С такими маленькими он опыта не имел: вдруг действительно сделает что-то не так?

Надо пробовать, решил он. Алан Блэк перед трудностями не отступает.

Он выбрал не торопиться и распекал себя за этот выбор: с ночи мается и никак не даст выход своему напряжению. Но джентльменство в крови, дери его чёрт. Сын титулованного дипломата. Сын Торна, чтоб его, Блэка…

У, Форсайт-Хейл…

— Подайся немного вперёд, — прошептал он. — Вот так.

«Вот так» знаменовало, что прогноз оправдался. Разгорячённая лаской, она приняла его без затруднений.

Такая… медовая, жаркая, что аж тесно в собственном теле. И немного в её. И… он сам себя превзойдёт, если продержится хоть две-три минуты.

Помогла, как ни клял её, неурочная тень отца. Время летело быстрее в попытках изгнать мертвеца из постели, где ему явно было не место.

Алан прислушался к внешнему миру и обнаружил ещё одну странность.

— Знаешь, ты… довольно тихая, — заметил он какое-то время спустя. — Это нетипично. Не подумай, мне нравится, что никто не галдит над ухом, просто… было бы ценно получить обратную связь. Всё в порядке?

— Да, — ответила девушка чуть погодя.

— Хорошо. Не похоже, что ты довольна происходящим, но мы что-нибудь придумаем, чтобы это исправить. Пока, извини, я…

Договорить он не успел. Какое там — даже сподобиться на манёвр. Очень уж сладкой оказалась девчонка — как раз то, что нужно.

— Позже заглянем в аптеку, — объявил он, отдышавшись. — Или ты что-нибудь принимаешь?

Нет. Он так и думал.

Чем ещё хороша блондиночка с медицинского — снабдила его бессрочным рецептом на экстренные контрацептивы. Штука не весть какая полезная для здоровья, но идеальна для таких форс-мажоров.

Она гладила его по голове; её светлая нежная кожа переливалась в скупом бледном мареве смурного утра, глянцевая от его пота.

Только сейчас он как следует её разглядел: малютка, но сложена пропорционально. Округлые бёдра, плоский живот. Грудь создана для того, чтобы свободно умещаться в ладони (что он тут же проверил). Волосы рыжие — но какой-то пастельной, мягкой рыжиной, будто сепия. Глаза — тоже пастельные, светло-зелёные, как крыжовник в прожекторе лунного света. Вся она словно выцвела — или ещё не набрала красок, не вошла в пору цветения. И дело даже не в отсутствии косметики.

Не модельная красотка, и не о таких парни мечтают — но дело своё привлекательность её делала, возвращая его на орбиту.

Предыдущая неосторожность парадоксально теперь грела душу: раз уж тогда не успел отреагировать, во втором раунде можно вовсе и не пытаться.

Бросил взгляд на часы: всего пять минут — и уже готов повторить. Повод для гордости.

В этот раз оба чувствовали себя раскованнее: он избавился от давящего дискомфорта и обрёл былую чувствительность, она постепенно привыкала к нему и к шквалу новых ощущений. Алан никуда не спешил — но знал, куда направлялся. И куда приглашал партнёршу, по-прежнему тихую, но такую уютную. Непонятно: всё было не так, как с другими — но отчего-то казалось уместнее.

В какой-то момент она вздохнула чуть громче обычного; он отметил причину, повторил трюк. Пользуясь неочевидными подсказками, запоминал, как ей нравится, и претворял это в жизнь. Посмеялся: он тут больше загадки разгадывает, чем занимается очевидным. Не девчонка — сенсорный кроссворд.

А вот обещанной кульминации оказалось не так-то просто добиться. Раз ему показалось, что они на верном пути. Воодушевился, ускорился — и, похоже, сбил её с ритма. Хуже — поймал зато свой, и уже не хотел замедляться. Прочертил кончиком носа дорожку по веснушчатым щекам, втихомолку украл поцелуй со вкусом утренней неги и простонал что-то вроде «Di immortales!» [1], погрузившись в момент — и в неё — целиком.

— Ты забавный, — сказала она, выждав минутку, в течение которой он оставался неподвижным, только шумно дышал.

— Ah, oui? Et toi, non? [2]

— Я… — Девушка зашевелилась под ним, как бедолага, придавленный телеграфным столбом. — Подвинься, пожалуйста. Мне трудно дышать.

— Ах, да, точно. — Алан и не заметил, как опрокинулся сверху всем телом, и поспешил исправить эту оплошность. — Прошу извинить, я… немного увлёкся.

Он лёг на спину и снова взглянул на часы. Двадцать восемь минут. Прилично. Жалко только, что у неё не вышло. Теперь это уж дело принципа. Задачка со звёздочкой — о, Блэк всегда их любил.

— Всё хорошо? — поинтересовался он на всякий случай.

Гостья кивнула. Пожала плечами и снова кивнула.

— Ты такой нежный, заботливый… Правда.

— Угу.

Алан Блэк ухмыльнулся. Не говорить же, что таким он был только с ней и впервые. Импровизировал — причём удачно.

Обычно всё складывалось иначе, а партнёрши были куда отзывчивей и активней. Здесь же пришлось взять на себя не только ведущую роль, но и отчасти менторскую. Было захватывающе попробовать себя в новом амплуа — кажется, у него талант.

— Только меня не покидает мысль, — продолжала она, — сколько девиц перебывало в этой постели…

— Ни одной, — ответил он просто, но не без гордости. — В машине — да, плюс оказии, но здесь прошёл наш дебют. Неплохо, правда? А теперь пойдём завтракать. Правда, всё уже однозначно остыло, и если омлет можно съесть и холодным, с кофе другая история. Кофе придётся повторно варить.

[1]Di immortales! — Бессмертные боги (лат.). Используется в значении как «О, боже мой!»

[2]Ah, oui? Et toi, non? — Ах, так? А ты — нет? (фр.)

IV

Так в его жизнь вошла маленькая Элли — нежданно, и с чёрного хода, и предполагалось, что ненадолго. Но нет ничего постояннее временного — до тех пор, пока временное преподносит интригу и вызов.

Ей всего месяц как исполнилось восемнадцать; она училась в колледже Ичен, там же работала в библиотеке. Была замкнутой и с опаской шла на сближение — но иногда поддавалась приступам красноречивого вдохновения и подолгу болтала об искусстве, литературе и жизни. На общие темы, не приближаясь к личным.

Поначалу у неё не было имени: Алан его не спросил и проглядел на документах. Оно появилось совершенно случайно, в созвучии с его собственным — которое та повторяла чаще, чем проходимцы, планирующие втереться в доверие.

— Алан, — звала она, — Алан. А-Л-А-Н (Эй-эл-эй-эн), — и смеялась.

Поясняла, что будто себя зовёт, не его. Элисон-Энн. Двойное имя.

В детстве отец к ней так обращался. «Эй, Эл! — кричал он на заднем дворе. — Эй, Энн! Ты куда запропастились? Кто поможет мне выполоть сорняки?»

Вопрос был, как водится, риторическим. С садовыми сорняками она помогала охотно — а вот что касалось пороков, реального сора души, здесь уж бог был судья и помощник. У бога он помощи не просил — и в итоге пал жертвой своих пагубных пристрастий. Ей было тогда двенадцать.

Удивительно, что в её восемнадцать та же участь постигла и мать. Та же — но под другим углом. Дела сердечные, как выразился некто в похоронном бюро. И если отцовское сердце не вынесло сорокаградусного груза пороков, материнское — тягот её благодетели. Вечно спешила на выручку, вечно болела душой за каждого сирого и убогого. Вечно наступала на грабли стремления всех спасать — даже ценой собственного покоя. Переутомление, стресс, инфаркт в сорок лет. Никто не верил, но вера здесь ни при чём…

— Стоп, — сказал Алан Блэк, намеренный уточнить: он правильно понял, что девушка буквально на днях вызвала матери последний кэб (ох, это прозвучало по-лондонски и было абсолютно намеренно) — при том, что других близких родственников у неё не имелось? Тогда что именно она делала в баре в два часа ночи в октябрьский дождь?.. В символическом квартале некогда красных фонарей (где нынче из красного лишь заградительные огни портовых кранов).

Вопрос угодил в цель. Пособия и зарплаты на должности на полставки хватало на то, чтобы выжить, но не на цель выживания. Она подумала — может, попробовать…

— Не получилось? — спросил он с участием, таившим подвох.

Не хватило духу подойти к посетителям с предложением. Зато хватило отшить всех тех, кто подходил сам. Парадокс.

Исключая, конечно, его. Он хоть был симпатичный. И в красной футболке.

— Тем лучше, девочка. — Блэк накрутил прядь сепийных волос на палец, дёрнул и отпустил. — И теперь ты потребуешь, чтобы я заплатил?

Она не отвечала, так что Алан продолжил:

— Допустим, я прав. Тогда спрошу: а сама-то как думаешь — оно стоило этих денег? Ты была хороша?

Её безмолвие приобрело оттенок пристыженности до глубины души. Она не сдвинулась ни на дюйм, не сменила позы, но напряглась всем телом, и было видно, каких усилий ей стоило сохранить лицо.

— Расслабься, малышка. — Алан похлопал её по плечу, провёл по щеке большим пальцем. — Я думаю так: в этом деле никто ни плох, ни хорош. Это всего лишь игра. Выигрывает тот, кто задаёт темп, ловко манипулирует ожиданиями и оставляет немного загадки… ну и, конечно, получает удовольствие. Проигрывает — тот, кто теряет контроль, забывает про флирт и превращается в пассивный аксессуар. С тобой такое бывает. Но скоро пройдёт, обещаю. Пока что вернёмся к семейным вопросам. У тебя есть опекун?

— Зачем? — удивилась она. — Я считаюсь совершеннолетней.

Именно что «считается». Судя по выбору глагола, она сама признавала, что возраст ей не идёт.

Алан осмотрел её с ног до головы критическим взглядом — маленькая, чёрт побери. С такими внешними данными — и характером тоже — ей потребуется опекун ещё на добрый десяток лет.

— Где ты живёшь? — спросил он, прищурившись.

Она назвала адрес где-то в Биттерн-Парке, на правом берегу Ичена. Двухэтажный краснокирпичный коттедж рядом с рекой, теперь слишком большой для неё и полный воспоминаний.

— Значит, так, — распорядился Блэк, — собери свои личные вещи где-нибудь на чердаке и запри. Дом мы сдадим. Ты переезжаешь ко мне. В воскресенье подъеду и помогу тебе организовать всё необходимое.

Он не стал обращаться в агентство; нашёл арендаторов по знакомству — надёжных и не смутьянов. Она пробовала возражать, но так робко, что просто смешно.

— Нет, а как ты хотела? — спросил он, загружая вещи в машину. — Будешь по барам ходить мне, искать приключений? Тебе нужен доход — вот, пожалуйста. Потом выучишься, займёшь хорошую должность, и посмотрим, что можно сделать.

Вопрос, как ей быть, если Алану вдруг надоест покушение на его одиночество, задан не был, но в воздухе несомненно витал. Блэк над этим голову ломать не собирался — он-то ничего не терял. Расставил её книги и хрусталь на стеллаже, который пришлось по-быстрому докупить на толкучке, выдал девочке сборник старинных рецептов и попросил приготовить что-нибудь вкусное, раз уж она волокла его через весь город.

«Как-то так, должно быть, чувствовали себя новоиспечённые рабовладельцы», — ухмыльнулся он мысленно, и тут же одёрнул себя.

Приобретение, как ни крути, оказалось стоящим. Он получил интересную собеседницу и регулярность. Бонусом — ужины и обеды. Для приличия он называл её своей девушкой — прекрасный пол в среднем сговорчивей и счастливей, когда состоит в отношениях. В конце концов, это можно считать отношениями, так ведь?

Можно было, конечно, не сдавать дом в аренду, а обосноваться самим в Биттерне, ближе к колледжу и университету, но Алан отверг этот вариант. Его устраивал Редбридж: меньше шума и кутерьмы, рядом контора, да ещё вид с высоты. Но главное — его территория, не её.

По утрам он отвозил её в колледж, по вечерам забирал — либо она возвращалась общественным транспортом. Он стал лучше питаться и высыпаться, и даже Луиза отметила, что в нём, как будто, прибавилось жизни. То он походил на молодого вампира — теперь уже на человека.

— Это всё из-за Джулии?

Оказалось, весь кампус болтал, что у Сандригем тайный роман. Драматичный и на расстоянии, ведь она живёт в Лондоне.

«Превосходно, — оценил тот. — Блэк, жди проблем».

Пришлось рассказать о своей Элисон — Элли, как он назвал её, представив в студенческом клубе. И здесь она пришлась кстати: прикрытие идеальное.

От публичных стычек с Беном его это не спасло — ну да мелочи. Бенедикт — это тот вздорный пёс, который брешет заливисто, да боится кусать.

Но пассаж с «сыном предателя» не сойдёт ему с рук.

— Она влюблена в тебя, знаешь? — сказала Луиза, впервые увидев Элисон-Энн.

Блэк самодовольно поправил волосы.

— Знаю.

— Я ей даже сочувствую. Не обижай её, ладно?

Он пожал плечами. Вроде, не собирался.

Ха. Знал ли он! Да Элисон, кроме как с ним, больше толком ни с кем не общалась. И смотрела подчас на его гордый профиль глазами пастушьей колли. Питомцев Алан не жаловал: их круг интересов был чересчур ограничен, чтобы они могли составить достойную компанию парню с широким кругозором и интеллектом. А вот девчонка была здесь незаменима.

Она обнимала его, тискала, как плюшевую зверушку — ерошила волосы, целовала глаза, прижимала к себе так крепко, словно желала стать одним целым. Алан не понимал, что с ним происходило в эти минуты — по его прикидкам, сдобренным молодёжным сленгом, он тихо обалдевал. И подозревал, что это именно то, чего ему не хватало, и что он сам был не прочь делать подобное с женщиной, просто ни разу не пробовал.

Пробовал. Пробовал с ней. Получалось. Вот только уж больно она была хрупкая: чуть сильнее сожмёшь руку или плечо — посадишь синяк. Обнимешь в ответ — и чуть рёбра не хрустнут.

Приходилось действовать нежно и аккуратно — а она, не в пример ему, могла буйствовать, виснуть на нём, и всё ему нипочём.

Хрупкая. Но своя. Живая и не без изъянов.

Он гладил её по спине, а она выпрямляла лопатки, чтобы тот не увидел и не почувствовал кривизну позвоночника.

— Стыдиться здесь нечего, — говорил он серьёзно и проницательно, хоть и не без лукавства, — но есть, над чем поработать. Будешь ходить со мной на пробежку и в бассейн.

Это не обсуждалось. Как и визит ко врачу, прописавшему ей контрацептивы — «сама понимаешь, как в тот раз нельзя продолжать; кроме того, от них, говорят, улучшается кожа».

Она опустила глаза: её кожа хоть и была достаточно ровной, но не без кальдер остаточного акне. Раньше её это не беспокоило, но теперь она тушевалась. Хотя Алан ни разу не высказал недовольства её внешностью и поведением, он умел повернуть события так, что открывались ходы и лазейки для перемен.

— Почему у тебя такие… непослушные волосы? — спросил он однажды, думая, что «непослушные» это ещё мягко сказано.

— Я постриглась сама. По книжке. Осталась от мамы. Вышло неплохо, но сзади не получилось как надо.

Ну и новости! Впрочем, каждый экономит как может.

Алан попросил показать ему эту книжку. Пообещал, что сзади уладит всё сам, и позволил двусмысленности повиснуть в воздухе.

Обещание, впрочем, сдержал. Заодно попросил, чтоб отныне она его стригла — только чур как подобает. Всё-таки это здраво.

Параллельно решал ту самую задачу со звёздочкой. Звёздочек там оказалось не одна и не две — тот ещё вызов. Но нет ничего невыполнимого, особенно для парня, чья молодость и ограниченный опыт компенсировались общей насмотренностью и кругозором.

В его детстве прямо и косвенно толковали о чувственных искушениях, замутняющих разум и отвлекающих от предназначения — и если второе Алан относил на счёт религиозного нонсенса, то разум предпочитал держать ясным. Именно поэтому, когда его интерес к упомянутым искушениям многократно возрос, Блэк обложился всевозможными справочниками, пособиями, глянцевыми журналами и кассетами из отцовской коллекции, чтобы всё изучить досконально и не терять головы в присутствии женщин. Многие в его возрасте, и даже значительно старше, совершали именно эту ошибку — часто цена её была высока. Он не желал платить по счетам, которых можно и должно грамотно избежать.

Юноша подцепил порядочно будоражащих ум заблуждений из этих кассет, зато книги расставили всё по местам. Параллельно с общими знаниями одарили советами по обращению с женщинами. Практики добавила студентка с рецептами.

Всё это теперь пригодилось и постепенно приносило плоды. Сама девчонка задачу не облегчала, она знала ещё слишком мало о любви и о собственном теле. И была недоверчива к переменам.

А вот его предпочтения она изучала охотней своих.

Спроси кто — бог знает, что Алан соврал бы, но честно, наедине сам с собой, признавал, что лучший секс у него был именно с ней. Худший — тоже. Это были два полюса с большой амплитудой, чьи колебания зависели от её настроения.

В её лучшие дни она стремилась делать всё так, как он любит, и в процессе отдавала себя без остатка. Будто знала его лучше него самого и руководствовалась не просто стремлением ему угодить — разделяла его предпочтения. Брала инициативу, когда он только подумывал, как это было бы кстати, но оставляла за ним несомненное право на лидерство.

В худшие дни она замыкалась в себе и лежала пластом, вздрагивая от каждого прикосновения, как от укуса. Её тело твердело и холодело — так, что временами хотелось взять монтировку и пробить эту чёрствую скорлупу, где укрылась она настоящая.

То ли в ней существовали две личности, и ему не всегда доставалась предпочитаемая. Это злило, но отнюдь не сам факт. Подумаешь, множественность единства. Он тоже был не вполне цельным — хранил, так сказать, запасные идентификации на непредвиденный случай.

Она часто смотрела на него, не без любования, но при том ни разу — в глаза. Когда ему удавалось поймать её взгляд, она отворачивалась. Не резко, усилием воли (которое великолепно читалось) заставляя себя задержаться на доли секунды, чтобы отвести подозрения.

Он однажды не выдержал — повернул её голову, вынудил зафиксировать взгляд; они смотрели друг другу в глаза добрых десять минут, и ежевичный ворот его рубашки отражался на змеевиковой радужке двумя аметистами. Утопал, словно в пиалах зелёного чая.

— Очень страшно было? — спросил Блэк.

Она рассмеялась и промолчала. Но с тех пор больше не избегала его взгляда.

В ту же ночь у него наконец получилось подобрать ключ к её наслаждению. Правда, его не покидало чувство, что он буквально взломал код доверия тела через интенсивный зрительный контакт — но цель оказалась достигнута, а порой это всё, что имеет значение.

Куда больше его беспокоило, что помимо победы он ощутил что-то ещё — незнакомое, нежное и глубокое, как дыра в кармане бархатной курточки. Она лежала в его объятиях — расслабленная, счастливая. Даже пахла, как будто, чуть по-другому: острее и слаще. Он гладил её по затылку, аккуратно подстриженному его рукой, а в душе разливался имбирный ликёр — поначалу тот вроде бы сливочный, мягкий, а потом дерёт горло паяльником.

«Что это, Блэк?» — спросил он, похолодев. Резко поднялся с кровати, ушёл курить на балкон.

И раздумывать, что с этим делать.

V

Первая девушка появилась у Алана Блэка в пятнадцать — официально. Так-то он знал её с десяти лет. Одноклассница, Софи, мудра не только по имени, но и по определению. Как и он, поступила в грамму с опережением на год. Одно время он соперничал с ней из-за отметок, а также умных и точных, но в меру хулиганских ответов у доски. Уже за одно это Софи можно было ценить — как тогда, так и много позже: благодаря ей Алан учился усерднее и взрывал гранит науки динамитом своих идей. Чтобы блистать с кем-то наперегонки. Не самая лучшая мотивация, но весьма действенная.

А к четырнадцати годам класс и параллели захлестнула волна турбулентности. Девчонки влюблялись, ребята судачили между собой — у них имелось куда больше выбора. Год, в котором они поступали, был по счёту вторым, когда школа открыла свои двери для ребят обоих полов — до того она была исключительно женской. Что сказывалось на соотношении мальчиков и девочек в классах — в пользу последних. В классе Алана, например, юношей было всего четверо, включая его. Девушек — двадцать пять.

Одноклассников постепенно разобрали, и для сохранения имиджа он пригласил Софи на свидание. Так-то он почитал её за союзницу, а союзницы для того и нужны, в том числе, чтобы поддерживать статус.

Он не был влюблён, хотя считал её привлекательной. Пробовал новое, хвастал перед друзьями — не из гонора как такового: этого требовал подростковый этикет. Их дразнили, конечно: мелкие играют в сладкую парочку! — но уважали.

Выяснилось, что готовиться к GCSE куда увлекательнее, если можно целоваться в процессе. С A-levels было примерно так же [1]. А вот что касалось всякого прочего — это уж извините. Девочка из семьи несостоявшегося священника и органистки — убеждённая католичка, хоть дерзкая, умная и креативная. Она толковала о таинстве брака — пусть не цитатами из катехизиса, но не менее серьёзно. Так, чтобы сомнений в её точке зрения не возникало.

Жениться Блэк не собирался — так рано, да и на будущее эта затея его не прельщала. Поэтому черты не пересекал. Даже если бывало порой невмоготу, и подмывало сказать: «Ну, хорошо, когда выйдешь замуж, набери мне — пересечёмся! А пока — до свидания».

Вообще, ему легко удавалось убеждать окружающих — и Алан думал, прояви он настойчивость, Софи бы уступила. Вот только… он был упорный, да — но не поспешный. А это не та глава жизни, которую ему не терпелось открыть — тем паче ценой попранного мировоззрения девушки. Всему своё время, рассудил он тогда и сфокусировался на более важных вещах.

Постигать несостоявшееся предстояло уже в Саутгемптоне. Не без казусов и обманутых ожиданий. Ничего особенного — так он и знал.

Имени первой партнёрши Алан даже не потрудился запомнить. Помнил только кашемировый свитер, грудь чуть больше, чем ему пришлась бы по вкусу, и аромат земляничной помады. Сосед тогда навещал тётю, и у них была в запасе вся ночь. Теоретически. Хватило пары часов, и одно хорошо: она сама догадалась, что её общество больше не требуется.

Он остался сидеть на кровати. Скрип пружин звучал как ироничное: «Ну что, мальчик, понравилось?»

А вот чёрт его знает. Он всё сделал правильно. Всё — по плану.

И всё — совершенно не то.

Пустота.

Эта самая пустота настигала его и потом, раз за разом, с другими. Алан, вроде бы, знал, как должна ощущаться близость, но не чувствовал, что это она. Получал удовольствие — да, но чего-то всё равно не хватало. Потому мимолётные связи не перерастали ни во что большее. Их самих было не так уж много.

На втором курсе возможностей стало побольше. У него появилась машина — и, что немаловажно, отдельная жилплощадь. Присущая ему уверенность в себе обросла подходящими атрибутами, притягивавшими девушек магнитом. Но ни одну из них он не торопился приглашать к себе, ограничиваясь салоном «Ягуара». Если это работало — к чему усложнять уравнение?

Так что он не солгал: Элисон была первая, угодившая к нему домой. И вот с ней-то он всё делал неправильно, вне распорядка и плана. Но, что парадоксально — он как будто нащупал это самое «то».

Размышляя, он, кажется, понял, что было раньше не так. Блэк получал, что хотел, и потом не хотел уже ничего. Был рад распрощаться с партнёршей, буквально минуту назад дарившей ему наслаждение, не утруждая себя усвоением лишних имён и деталей.

А сейчас вдруг попалась та, которую не просто хотелось — хотелось оставить рядом с собой даже после. Ведь говорилось же, вроде, про женщин, с которыми хорошо спать — и с которыми хорошо просыпаться. Рядом с ней просыпаться было удобно. Непривычно впервые делить постель с кем-то ещё, но уютно — и не без привилегий. Можно было прямо с утра привлечь её к себе — тёплую, сонную — и получить заряд бодрости на целый день. Вот уж воистину le réveil triomphant [2].

Раз он поделился своими мыслями — в то утро она не до конца проснулась, и у Алана возникло чувство, что не сразу догадалась, что происходит. Шептала его имя сквозь сон — но как будто не отдавая отчёт, с какой целью.

— Особый триумф, — добавил он, — заключается в том, что кто-то рядом с тобой ещё не осведомлён о роли, которую вот-вот сыграет в твоей постановке.

Она рассмеялась.

— Только ты мог придать идиоме оттенок коварства. Триумфальное, говоришь, пробуждение? Звучит весьма по-французски. Не просто физиология — символ гордости и независимости вопреки ожиданиям. В духе какого-нибудь Бориса Виана или схожего эпатажника-модерниста.

— Виан прекрасен! — хлопнул в ладоши Блэк, сев на кровати и пошарив ногой в поисках тапка. — Говорю тебе, этот джазмен умел пустить пыль в глаза. Писать стилизации под нуар, выдавать их за творчество чернокожего американца в опале и говорить, дескать, я лишь перевёл на французский. Умно и с легендой.

— А мне от французов не по себе, — призналась она. — Для них свободная любовь — это словно не только право, данное жизнью или природой, а ещё и обязанность. Ни в одном их романе не обходится без измен, причём всё преподносится так обыденно, что противно вдвойне. Модернизм — отдельная графа. Я читала «Красную траву». В романе есть интересные и важные мысли, но они упакованы в фантасмагорическую обёртку из навоза и бреда, и посыпаны сверху блёстками и конфетти. Дескать, лишь под таким соусом нынче публика может приобщиться к тому, что действительно важно.

Она стояла у плюющегося кофейника и покачивалась на носках. Монолог её занял порядочно времени и был разбит по частям.

Алан снял кофейник с плиты.

— Какие тебе запомнились цитаты из книги?

— Про религию, — отвечала она, присаживаясь за стол и раскладывая тосты по тарелкам с голубым краем, — и про семью. На дурных родителей тратишь в разы больше энергии, но в итоге приходишь туда же, куда бы дошёл и с хорошими. Просто путь отнимает больше усилий, и создаётся иллюзия, что ты достиг большего, чем остальные.

— Так-так… — Он отпил из чашки и уставился на собеседницу, сложив руки в замок, с вниманием терапевта и участливостью аббата. — А с религией что?

— Я точно не помню. Что-то про детскую веру в чудо, и как на ней удобно выстраивать базу для религиозного воспитания. Но дети взрослеют, понимают: чудес не бывает, а отсюда как следствие прорастает и недоверие к богу.

— Ты часом не католичка?

Он вспомнил латинский крестик, который был на ней в ночь их знакомства и который с тех пор он больше не видел. Она ответила отрицательно — к религии её семья была равнодушна.

Слава богу, как бы иронично это ни прозвучало в данном контексте. Довольно с него католиков.

— А мне больше по духу пассаж про сравнение церкви и мюзик-холла, — признался он, воодушевлённый её непричастием к вере. — Тоже с детства ловил себя на мысли о том, что священники, вроде, взрослые люди, а заняты какой-то, прости господи, клоунадой: сутаны, кресты, акцент на перформансе и деталях. Позднее я признал, что это гениально. Ничто так не взламывает массовое сознание и не открывает его для манипуляций, как постоянство в красивых мелочах.

— Ты любишь манипулировать, — сказала она тем серьёзным тоном, которым произносила очевидные вещи.

— Люблю? — Он посмотрел на неё сквозь дырку от тоста, как через объектив «Полароида». — Скорее, вынужден. Здесь как в дикой природе: либо ты, либо тебя. Но я горжусь результатами манипуляций. Годы учёбы не прошли зря.

Алан поправил волосы жестом, который он позже введёт в привычку как один из способов подчеркнуть свою привлекательность. Элли наблюдала за ним, сложив руки домиком на столе. Он подумал вдруг: не считает ли она его павианом, как Джулия?

— А про учёбу там сказано озорно, — продолжала она разговор. — «Лучше научиться правильно заниматься любовью, чем просиживать штаны за книгой по истории».

Это прозвучало настолько забавно и не совсем к месту, что потребовалось титаническое усилие, чтобы не фыркнуть в чашку.

— Конечно лучше, — согласился Блэк, проглотив наконец кусок тоста и кофе. — Но, видишь ли, лучше — не всегда правильнее. Особенно в долгосрочной стратегии. Чёрт, твои слова прозвучали как приглашение, и знаешь кто уже готов его принять?

Он выразительно указал взглядом под стол и продолжил:

— Но не будем забывать о приоритетах. Кончай завтрак, и едем в колледж. У тебя ведь как раз первым уроком история?

[1] GCSE — General Certificate of Secondary Education. Аттестат о среднем образовании в Британии. Экзамены на него обычно сдают в 16 лет.

A-levels — финальные экзамены в британской старшей школе, необходимые для поступления в университет. Сдаются примерно в 18 лет.

[2] Le réveil triomphant — триумфальное пробуждение (фр.). Изысканный французский эвфемизм для утренней эрекции (лучше не спрашивать, откуда восемнадцатилетнему Алану известно это выражение).

VI

Удивительно, до чего иногда она бывала ревнивой. Причём не жгучей ревностью южных народов, бьющих посуду и раздающих пощёчины, — тихой и грустной, и прорывавшейся в неподходящий момент в форме внезапных допросов. А что, он считает вон ту брюнетку в полосатом жакете красивой? А эта студентка для него ведь не просто подруга? А почему он так смотрит на модель с рекламы шампуня и оборачивается вслед длинноногим красоткам?..

После чего она уходила в себя. Могла сутками не разговаривать. Впрочем, ему это было удобно; молчанием Блэк не тяготился. Что досаждало больше — после таких периодов она принималась выпытывать о его прошлых связях и впечатлениях.

Он рассказал ей о Софи. Рассказал о случайных знакомых. Посчитал каждую и назвал ей число, которое её сильно расстроило. Тоже мне: оно ведь даже не доходило до десяти.

— Расскажи теперь ты, — предложил он, — иначе несправедливо.

Она вздохнула, но согласилась. Начать решила издалека.

Школа у них была приличная, но очень уж многослойная, что свадебный торт. Пока одни девочки в классе вели розовые дневнички, наряжались в блёстки и рисовали лошадок, другие душились Impulse, начинали курить и мечтали о нём. Причём он не всегда был абстракцией — кое-кто сплетничал о парнях, отношениях, сексе. Типичная смесь подростковых баек, выдумок, хвастовства с лёгкой примесью правды и реального опыта. Всё сводилось к тому, что в первый раз слегка неприятно, а вот кровь — может быть, может нет, и в книжках всё лгут.

У неё в школе не было отношений — да что там, не было толком друзей. В колледже мало что изменилось.

В прошлом году мама привезла из-за границы набор разноцветных маркеров — крупных, вытянутых, эллиптических. Диаметром сантиметров пять. В стремлении исследовать своё тело она воспользовалась одним из них.

На этом месте Алан Блэк не сдержался и явственно хрюкнул.

— Ты прямо как ребёнок, который засовывает конфету в нос или в ухо, просто чтобы узнать, что будет!

Она не спорила: сравнение было оправданным.

Вот только не было ничего. Ни дискомфорта, ни крови, ни ощущения, что инородное тело во что-то упёрлось. Она, собственно, не планировала далеко заходить в своих изысканиях. Всего лишь проверить границы. Так вот: границ не имелось.

— И тогда ты пошла до конца?

Именно так.

Алан прекратил подавлять смех — понял, что бесполезно.

— Это самый нелепый случай, о котором я слышал, — признался он, отсмеявшись, — а дальше что было?

А ничего. На этом её опыт заканчивался. И в частности, и вообще.

Теперь ему стало совсем не смешно. Выходит, ему всё-таки досталась девица — пусть не технически, но очень даже фактически. Тьфу, знал бы — повёл бы себя по-другому. Возможно.

— Ты ведь не ожидаешь, что я буду ревновать тебя к канцелярским принадлежностям? — спросил он, чтобы замаскировать конфуз.

— Едва ли, — отвечала она. — Ты лучше.

Он так и не понял: это была констатация факта или попытка во флирт. Пришлось принять комплимент и признать его… оригинальность.

— Открою тайну, малышка, — сказал Блэк, понизив голос и добавив ему глубины. — Ты тоже лучше. Лучше их всех.

Да, он искренне так считал. И как раз в этом крылась загвоздка.

VII

В конце ноября однокурсники Блэка устроили вечеринку.

Элли идти не хотела — она не любила шумные сборища. Алан уговорил её.

Было громко, пьяно, разгульно, с кисло-терпким душком чудо-травки. Яркий свет, сокрушительные мелодии. Ссылаясь на головную боль, она предложила вернуться домой пораньше, и Алан вернулся бы, но на сабантуй заявился какой-то важный гусь из магистратуры. Довольно дельный контакт, с которым было что обсудить.

— Поезжай сама, — предложил Блэк, — я вернусь позже. — И добавил, передавая ключи: — Возьми машину.

До этого он ни разу не оставлял автомобиль Элисон. Разрешал ей садиться за руль лишь в его присутствии.

И теперь, после этого шага, мысленно вопрошал: не слишком ли много он позволяет… не ей, но себе.

В какой-то момент он поднялся на верхний этаж и стратегически уединился с неизвестной девицей. Было просто, было без фокусов, задорно — и хорошо. Не требовалось заботиться об удобстве партнёрши, опасаться ей навредить — она была крепкой и разбитной.

И главное: ей бы машину он никогда не доверил.

***

Были потом и другие. Редко, но всякий раз целенаправленно. Просто чтоб убедиться: он может заполучить их влёгкую, может использовать, может даже унизить — не по-хамски, а так элегантно и со знанием дела, что они этого не распознают. Может всё то, что никогда себе не позволил бы с Элли.

Ведь иногда хочется просто, быстро и грубо снять напряжение, испачкав случайной знакомой грудь напоследок — или там поясницу — и, не запомнив лица, отбыть восвояси. Домой. Где он укроется с маленькой одним одеялом, обнимет и будет любить её долго, ну очень долго, ведь он уже отыграл первый раунд, а последующие в его случае могут длиться как игра в бридж.

Выбор слова «любить» здесь отнюдь не случаен — сентиментальное до тошноты, оно не входило в его список активных глаголов, но (сто чертей!) напрашивалось само.

Темы любви Алан Блэк не касался ни разу. Не говорил ей, что любит — ни ради галочки, ни всерьёз.

Элли тоже. Но как-то призналась: иногда она хочет сказать эти слова, и не решается. Представляет: а вдруг он сейчас думает о ком-то другом — тогда её реплика прозвучит неуместно и даже смешно.

— Это о ком же другом?

Они гуляли по торговому центру Marlands, вульгарно ряженому в рождественское безумие; он приобрёл ей новый пуховик и сапожки, она смеялась над его критикой декораций и безвкусных витрин.

— Ну, не знаю… О какой-нибудь из твоих знакомых.

Элли застыла у входа в книжный, притворилась, что изучает обложки. Он косо посмотрел на неё — она протирала глаза.

Вообще все последние дни её не покидала плаксивость. Потому он и взял её по магазинам: мол, это дело угодное, устраивать девочкам шоппинг время от времени. Но трюк не работал. Она была благодарна, мила, но что-то точило её изнутри.

— Каких знакомых? — Она не ответила, и Алан повторил вопрос; повысил голос, потряс её за плечо. — Эй, только не начинай опять!

— Хорошо…

Она зашла в магазин и разглядывала полки с бестселлерами, как ребёнок в кондитерской, у которого заболел зуб.

— И всё-таки, — призналась она у раздела классической прозы, — это закономерно, но больно.

Тут уж он не выдержал, прислонил её к стеллажу и заставил говорить по порядку.

А что говорить… Она догадывалась, где он задерживался по вечерам и почему в машине иногда пахло чужими духами. Нет, не следила, не ставила целью собирать доказательства — просто логически вычислила.

— Прежде чем ты начнёшь лгать, — зачастила она, комкая слова, — я не вижу в этом ничего предосудительного. Ты красивый. И видный. Ты нравишься, и тебе нравится нравиться. А я не из тех, кто не даст тебе заскучать…

На этом месте он оглушительно фыркнул: уж с кем не соскучишься!

Элли съёжилась, как при выстреле, и продолжила в той же манере:

— В общем, я понимаю, вот только от этого всё равно… — и расплакалась, не завершив мысль.

На них начинали оглядываться, и Блэк, заприметив небольшой закуток, отвёл туда девушку. Открыл прилегающую дверь — и оба очутились в подсобке. Здесь было чуть холоднее, чем в зале, стояли коробки с книгами и тетрадями, в центре — письменный стол с накладными. Он усадил её на этот стол и закрыл дверь. Автоматический замок дробно щёлкнул, Алан развернулся и подошёл вплотную, опустил руку ей на колено.

— Я подожду, пока ты успокоишься. Не торопись.

Элли шмыгнула носом.

— Что ты делаешь? Нам здесь нельзя находиться.

— Возможно. Но, знаешь, нельзя делать лишь то, что можно. Теряешь вкус к жизни.

— Пойдём, пока кто-нибудь нас не увидел. — Она попробовала слезть со стола, но Блэк удержал её — не грубой силой, но галантно и мягко.

— Они… тоже подождут.

Элли умолкла, продолжая лишь мелко подрагивать. Такой он видеть её совсем не хотел. Он-то думал, что был достаточно осторожен и сумеет отвести подозрения при любом раскладе — но Элисон-Энн была вне игры. Она смотрела напрямую в него, и принимала его целиком, со всеми его недостатками. Знала своим особым чутьём о его связях — и всё равно выбирала любить. Даже если её это ранило.

Вот чёрт. Стоило его краткосрочное удовольствие её долгосрочного неудовольствия? Если в конечном итоге, затащи он в постель хоть весь город, эта девчонка продолжала его так цеплять?

Не предполагалось, что это будет иметь значение. Что эмоции будут хлестать через край, а он — чувствовать себя таким уязвимым.

Это злило.

— Знаешь, почему я так поступаю? — выпалил он. — Почему я действительно вижусь с другими?

Она пожала плечами: в оправданиях Элисон не нуждалась.

— Показать тебе?

Голос был ледяным, но в глазах светилась какая-то мания, и она поняла, что отказываться не в её интересах.

— Тогда сними куртку — она всё-таки новая.

***

В тот день он купил ей платье в придачу, и три комплекта белья — в качестве компенсации.

То, что было на ней, он изорвал.

Его будто бы подменили на бездушного и холодного в своей страсти. Он был диким и пылко безжалостным, и обращался с нею как с вещью. Один раз, второй — в разгар которого предложил сделать чуть по-другому и развернул её спиной. Хотя бы в этом он проявил некоторую аккуратность, но было непривычно и унизительно, аж до слёз. Слёзы он вытер подушечкой пальца, остальное — подолом, и велел одеваться.

— А вот теперь скажи, девочка, — обронил он, застёгивая штаны, — ты ведь не хочешь, чтобы я был таким с тобой, верно? Я и сам этого не хочу. На то и существуют другие.

***

— Почему тебе вообще это нужно? — спросила она в машине. Вопрос был не случаен: Алан продемонстрировал свою точку зрения, но не казался довольным — не так, как обычно, во всяком случае. Скорее, был зол, выплеснул свою злость и остался опустошён.

— Скажи… ты не слишком… ну, пострадала?

Он предпочёл перевести разговор, не только из-за того, что всё-таки за неё волновался, но и потому, что не знал, как ответить. Иногда хочется просто чтоб было — и ты в центре событий. Между чьими-нибудь ногами — но не у чьих-нибудь ног.

А теперь он чувствовал себя мерзко. Думал, переведёт энергию в действие и обретёт пустоту. Так и вышло, но пустота была горькой; в ней пахло плесенью, пылью и едкой морилкой.

Вместо того, чтобы утешить, он заставил Элисон страдать ещё больше. Так держать, Блэк.

Как бы то ни было, она оказалась в норме. Слегка помятая, тело саднило, о душу вытерли ноги — но явно содеянным не гордились. А вот вопроса он зря избегал. Случившееся — ерунда; скверно то, что он замалчивал причину.

— Причину… — Он отчеркнул это слово тиканьем поворотника. — Дело в том, что ты слишком важна для меня. И я люблю тебя.

Алан надеялся, что в сложившейся ситуации это прозвучит парадоксально, и она не поверит. Ведь начистоту — оснований верить ему не имелось.

Но — что куда ценней и кошмарней — Элисон поняла.

— Только знаешь, — сказала она, — есть и другие способы преодолевать свои опасения.

VIII

Декабрь был напряжённый в плане учёбы — что оказалось им на руку. Не оставалось свободной минуты на погружение в омут тревог, связанных с близостью. Сама близость отошла на второй план. Они много читали, конспектировали и обсуждали занятия, и куда больше походили на двух студентов в библиотеке, работающих над совместным проектом, нежели пару.

К ночи баланс сдвигался в горячую точку — они наслаждались не столько друг другом, сколько привычной и устоявшейся гармонией тел и движений, и её нерушимостью. И спали потом без сновидений.

Он больше не прибегал к другим связям — некогда и ни к чему. Слишком мало отдачи, слишком много проблем.

Да и Элли его оказалась не такой уж ранимой. После встряски в Marlands она как будто раскрепостилась, сбросила скорлупу. Стала активнее, предлагала разнообразие.

— Иногда, — объявила она, — ты можешь быть со мной таким, как тогда — если тебя это по каким-то причинам заводит. Но только в дни, когда я соглашусь. Не хватало ещё, чтобы ты ходил по барам, искал приключений.

Он посмеялся над тем, как она возвратила ему эту фразу. По-прежнему досадовал на произошедшее, но не мог не заметить, как тот эпизод повлиял на неё исковерканно положительным образом.

«Вот как так выходит, что в этой грёбаной жизни всё через задницу?..» — вопрошал он, следя за чехардой портовых сигналок с балкона. Добавил к ним свой апельсиновый огонёк, выпустил струйку дыма и пришёл к выводу, что это одна из самых неразрешимых загадок природы.

IX

На рождественские каникулы они поехали в Лондон.

Алан уже бывал в столице неоднократно — в последние годы жизни отец, как говорится, вывозил парня в свет: официальные приёмы, джентльменские клубы, рестораны, бутики. Мазок Вестминстерского лоска — достаточный, чтобы почувствовать, что тебя замарали — но с непоколебимым достоинством.

Элли единственный раз была в девять лет в зоопарке и ела сахарную вату в Гайд-Парке.

Три дня были насыщенными и щедрыми на впечатления; они гуляли по центру, посещали музеи, универмаги, согревались в кафе и мёрзли потом на катке — и даже сходили в театр на постановку «Отверженных» Виктора Гюго.

Элисон трогательно призналась, что не успевает следить за сюжетом и кто кому кем приходится — но музыка хороша и костюмы ей нравятся.

— А что там следить? — возразил Блэк. — Парад угрызений совести, выданный за искусство. Вальжан столько лет подряд кается — и всё ради того, чтобы публика поплакала и вышла с чувством морального облегчения. Великолепный способ продать искупление по цене билета в партер.

«Если бы всё можно было искупить одним билетом…» — пробормотала она, но Блэк, кажется, не расслышал. Спросил, позволит ли дама пригласить её в ресторан, и отвёл в фешенебельное местечко с видом на зимнюю Темзу. Они пили blanc de noirs под цыплёнка в сливочном соусе, и Элли рассказывала, что это вино, вроде как, из чёрного винограда — но при том белое. Её отец знал толк в подобного рода вещах. Пожалуй, знал чересчур — это его и сгубило. Потому Элли не пьёт (но немножко игристого можно в приятной компании, и к тому же в столице).

— Белое, значит… из чёрного…

Он взял на заметку.

— Слушай, — сказала она, — я так и не поняла: для чего нам потребовалось ехать в сельскую глушь по пути в Лондон? Что за «удар» ты планируешь и кого хочешь ударить?

— Одного человека.

Прозвучало эффектно, но едва ли добавило ясности.

— Понимаешь, — начал Блэк, сознавая, что этого недостаточно, — один студент из богатенькой семьи сказал очень нелестную вещь о моём отце. Мне это неприятно. Но дело даже не в моих предпочтениях, а в том, как вольготно мажоры обращаются с истиной и играют в испорченный телефон.

— Что он сказал, что тебя так задело?

Алан отрезал кусочек филе, прожевал, подвинулся ближе.

— Окрестил сэра Торна Блэка шпионом и предателем Родины. Неслабо так, да?

Она отметила, как тот подчеркнул титул отца и назвал его полное имя — будто говорил об историческом деятеле, не о родителе.

— А он действительно состоял… ну… на службе?..

Алан прервал её жестом и переключился на ужин.

— Да, — сказал он уже за десертом, расправляясь с тирамису. — Да и нет. Его деятельность была связана со спецслужбами и дипломатией. По понятным причинам он был очень скрытен, так что известно мне мало. Отец подвергался гонениям со стороны внутренней службы разведки, а два года назад он погиб. Знаешь, в чём отстой? — Алан сам не заметил, как перешёл на сниженную речь. — В том, что мы прекрасно знаем, что его убрали агенты Пятёрки, но не можем это подтвердить. Даже если я соберу мешок доказательств, шансы, что сам окажусь в этом мешке, выше надежды на справедливость. Масштаб несопоставим.

Она слушала, не перебивая, а потом ещё долго оставалась безмолвной, поправляя кружевную салфетку под солонкой и перечницей. Салфетка никак не желала расположиться строго по центру.

— Кто-то из великих считал, — сказала она, — что со смертью родителя твоего пола ты становишься взрослым, независимо от возраста. Когда погиб твой отец, ты стал мужчиной? Что-нибудь изменилось в твоём восприятии?

— Мужчиной? — Он усмехнулся, облизал ложечку. — Мужчиной я был всегда. А его смерть сделала меня сиротой с правом на цинизм и бунтарство. Наследником нераскрытых тайн, скелетов в шкафу и «Ягуара».

Элли шевелила губами; он прислушался и разобрал слово «всегда».

— А вот я после смерти… знаешь, я не могу назвать себя женщиной. Не чувствую это в себе.

«Ещё бы! — хотел он сказать. — Ты в зеркало погляди!»

Но не сказал, а подумал, что это идея: вырастить из неё женщину. Свою, для себя, под себя. Он уже преуспел в этом начинании. Оставалось закрепить результат.

— Не чувствуешь, значит? — Он взял её за руку. — Мы посмотрим, как это исправить.

— Время исправит… Оно справляется и не с такими задачами. Помню, как вплоть до восьмого класса я возвращалась домой и играла в куклы. У меня был домик с деревянными куколками, каждая — со своей уникальной историей. Я придумывала сценки, скандалы и перемирия, драмы. А потом с удивлением для себя обнаружила, что меня больше не тянет играть. Что-то во мне изменилось и перешагнуло этот этап, но когда? Мы всё время становимся немного другими, сами этого не замечая. А потом оглянемся назад — и не можем сказать, так ли мы хорошо себя знаем.

— Ну, себя-то я знаю довольно неплохо, — хвастливо заявил Алан Блэк. — А в игрушки я с детства почти не играл. Рыбачил, собирал с дедом парусники и коллекционировал модели автомобилей. Но даже это, если честно, было прикрытием.

Для чего — он не сказал.

***

В сочельник Алан объявил, что навестит бабулю. Визит вежливости, она ведь совсем одна… Вовремя поймал себя на том, что расшаркивается в ситуации, не требующей оправданий — а всё потому, что легенда выступала обоснованием для матери, почему он не поехал на Рождество в Слау. И он отрабатывал её перед девушкой. Объективно Блэк не обязан был ничего объяснять, но какая крепость объективизма устоит под натиском родственных отношений?

— Я могу подождать в машине, — поддразнила она, цитируя героиню «Человека дождя», который шёл накануне по телевизору (Алан гладил её плечи и волосы, развалившись на широкой гостиничной кровати, и в рекламные паузы фыркал: в чём, скажите на милость, Том Круз был неправ?).

Блэк уловил иронию и махнул рукой: присоединяйся. У тебя, мол, был шанс избежать семейных пертурбаций.

Бабуля Блэк оказалась воробушком в мелких кудряшках. Она как-то сразу нашла с Элисон общий язык и принялась ворковать. Бойкая, вёрткая, безобидная — угостила их чаем, и женщины взялись готовить праздничный обед. Алан думал, что дед по отцу в чём-то не прогадал, женившись на ней. Не то чтобы он хорошо его знал — Эрмир Блакаж, урождённый албанец, натурализованный в Британии, был в военные годы завербован как переводчик и пропал без вести. Сохранилась лишь выцветшая фотокарточка (чёрный волос, суконная пилотка с кокардой, длиннющий нос) и перевод на английский неизданной повести о безмолвном отшельнике с горы Зла-Колата. Алан помнил цитату, которую выискал в семь лет и которой потом щеголял, объясняя свою неболтливость: «Заговорить вновь — значит не возвратиться в мир, а оскорбить тишину».

Бабуля была намного общительней; ей удалось разговорить даже робкую Элисон-Энн. Она была очень рада, что внук заглянул вместе с девушкой. Расспрашивала об учёбе и планах на будущее, сетовала, что шум на старой электростанции неподалёку нарушает её послеобеденный сон. «Там какой-то ремонт, — пояснила она, — обещают открыть не то музей, не то галерею. Приезжайте и обязательно посетим её: сходим все вместе».

Алан дипломатично кивал. Был расцелован старушкой и пожелал ей счастливого Рождества.

На обратном пути в Саутгемптон Блэк всю дорогу молчал. «Ну а что, — убеждал он себя, — даже Том Круз был таким же».

X

Элисон подарила ему кожаный портфель с латунной застёжкой — «как у настоящего юриста».

— Всё-таки не удержалась? — иронизировал Блэк, бреясь перед зеркалом винтажной опасной бритвой, доставшейся от отца. Начистоту юношеский пушок, ещё не развившийся в полноценную мужскую щетину, можно было вовсе не трогать, но довлел перфекционизм и желание чувствовать себя взрослым.

Он взбил кисточкой пену и, уличив момент, мазнул ею девушку по носу: — Мы же договорились, никаких рождественских сюрпризов. У меня на них аллергия.

Впрочем, добавил он, у него тоже кое-что припасено. Сполоснулся, достал с верхней полки коробку.

Внутри оказалась футболка оттенка крыжовника под луной. Мужская.

— Прямо под цвет твоих глаз. Надень её… — и, когда она вознамерилась расстегнуть платье, пояснил: — Нет-нет. На меня.

Это вызвало смех.

— Стоило догадаться, — улыбнулась Элисон-Энн, выполняя его пожелание. — Кому как не тебе придёт в голову подарить другому человеку что-нибудь для тебя самого? Ты невозможен!

— Мы не закончили. Пошарь в коробке — там есть ещё кое-что.

Элли погрузила пальцы в картонку, полную шершавой бумаги, достала свёрток, в котором лежал тонкий тёмно-коричневый шарф.

— А это уже под цвет моих глазах. Для тебя.

Звонила мать: выпытывала, что там у Алана за подружка — бабуля ей, мол, всё рассказала. Грозилась приехать.

И ведь нагрянула за пару дней до Нового года — без предупреждения, утром. Навезла два баула носков, свитеров и лекарств, будто собиралась к больному. Алан Блэк состроил скорбную мину и посетовал, что Элисон-Энн собиралась в гости к подруге, с ночёвкой, и не сможет составить им компанию.

Чуть не силой вытолкал девушку за порог, дал адрес Луизы и прошептал: «Поблагодаришь меня после. Поверь, так будет лучше».

Лучше было бы, если бы он к ней присоединился.

Мать сходу обругала его за беспорядок, заприметив пыль в дальнем углу, куда не пролезет и кошка. Заварила ароматический чай с чабрецом, повесила над изголовьем кровати изображение святого Альбана и вообще принялась перекраивать быт. Алан признал: было весьма неосторожно давать ей адрес; возможно, ему предстоял переезд.

Пока что ему удавалось сносить шквал вопросов и пропускать наставления мимо ушей. Выслушать длинную лекцию на тему того, как мальчик становится мужчиной и как новый статус прибавляет обязанностей и дисциплины. Как важно посещать церковь хотя бы по воскресеньям и пользоваться презервативами. Одно у неё смешалось с другим в такой фантасмагорической логике, что он предпочёл не уточнять и принял из её рук комплект серых боксеров и пять упаковок «Durex». И пообещал питаться как следует и исповедаться в старом году.

К счастью, она не планировала остаться на ночь — видимо, посчитав, что пока урона довольно. Позволила отвезти себя на центральный вокзал, роптала на духоту в салоне. Очень надеялась в следующий раз встретиться с Элисон: «Мне важно увидеть, что это за девочка; ты ещё молод, а жизнь многогранна, и у лукавого много лиц».

Одно из тех лиц было Алану ох как знакомо.

Пуговки шахматного пальто переливались оттенком пино менье, когда мать садилась в поезд. Они долго рябили перед внутренним взором, пока Алан ехал за Элли.

***

— Блэк, ты мой друг, конечно, и всё такое, но что ты за козёл? Ведь просила не обижать её, а ты…

— Где она?

Луиза тяжко вздохнула.

— Заходила пару часов назад, вся в слезах. Просила передать, что ей захотелось винограда. Слушай…

— Какого, к чёртовой матери, виногра… — Он осёкся. — Понял. Спасибо, Уайт. До скорого.

Она попыталась что-то добавить, но Алан спешно отбыл.

В баре THE GRAPES было людно и плескалось предновогоднее веселье, потому он не сразу заметил её у бильярда. Она следила за костяными шарами, как кот за аквариумными рыбками. Рядом стоял рыхлый тип с овечьим лицом и что-то ей заливал. Она хохотала, вульгарно и грубо, подхрюкивая в конце.

— Тебе нравится мой шарф? — расслышал Алан, подойдя ближе. — Он как раз под цвет его глаз… ха-ха-ха-хрр!

— Чьих таких глаз, детка?

— Моих, — пояснил Алан с ледяным спокойствием. — Вкусный виноград? — обратился он к Элли; тип для него больше не существовал.

Та рассмеялась так, будто он рассказал шутку года.

— Вкусны-ых! Дрянь, каких поискать. А тебе… ты… Чего явился, короче?

Тип попытался вмешаться, но был остановлен. Никаких выкрутасов: Блэк пояснил, как обстояли дела. Большого труда ему стоило уговорить Элисон сесть в машину — та смеялась и плакала, и несла бред. Не вполне алкогольный: она выпила-то всего два бокала, если верить бармену. Скорее, бред накипевший, бурлящий, стремящийся через край. Не имевший конца, и начала, и смысла — но каким-то таинственным образом расшифровывавший себя в его голове. Как было сказано у Набокова: «…её мысли текут сквозь мои…» — и сейчас они были тревожны, но не вполне постижимы. Расшифровке давалось лишь содержание, но не посыл.

Элли переживала, что он методически продолжал исключать её из своей жизни, захлопывать дверь перед носом, — но почему? Тут ведь даже Иисус согласился бы: это не та дверь, в которую заходишь добровольно и с песней.

Он, между прочим, делал ей одолжение.

Нет, он не озвучивал это вслух — пьяным что растолковывать… Отложил разговор до более подходящих времён.

— Что я и говорила: с мужчинами вечно беда… Не так выглядят… Пахнут не так… Не такие на вкус… А когда совпадает… а когда совпадает… им на тебя наплевать. Ты для них словно комнатная собачка. Или галстук на шее — вышел в свет, показал и сложил в гардероб.

Дома она заперлась в ванной и долго не выходила. А когда появилась, на неё было больно смотреть. Побледневшая, изо всех сил пытавшаяся притворяться, что всё в порядке. Что ей хочется улыбаться, а не глядеть в одну точку, застыв изваянием.

Повела тонкой рукой, пожевала губами и опрокинулась на постель, где забылась до позднего вечера.

Где-то в десять Алан проведал её, принёс ужин. Элисон успокоилась, была, как прежде, мила. Ему было приятно ухаживать за ней — не как за больной, не как за ребёнком, но за дорогим сердцу созданием. Он включил радиоприёмник, и оба слушали вечерние передачи. Привычные споры о политике, звонки в эфир от каких-то чудил, которых беспокоил радиационный фон соседских микроволновок, Dire Straits на Би-Би-Си.

Когда началась очередная песня, Элли слегка запрокинула голову и слушала убаюкивающую мелодию акустической гитары с лицом девочки, желающей верить в ложь.

— Я знаю эту песню, — сказал Блэк. — Дед, бывало, исполнял её на гитаре, но сильно импровизировал. Он терпеть не мог повторять за другими. Я играть не умею, но голос, говорят у меня неплохой.

И в подтверждение запел:

Why worry,

There should be laughter after pain,

There should be sunshine after rain,

These things have always been the same —

So why worry now? [1]

Алан Блэк не кричал, не пытался звучать громче Нопфлера — но так само получалось. Он обнял Элли за плечи, и та прикорнула у него на груди. Беспокоиться, в самом деле, было, как будто, не о чем.

Пока она не сказала:

— У тебя хотя бы есть мать. Очень красивая женщина. Просто она, как и ты, опасается угодить в капкан своих чувств. Можешь нас не знакомить, если тебе так комфортнее — но не притворяйся тогда, что мы пара. Пары решают проблемы сообща. А меня ты пытаешься вписать в свой ритм жизни совсем не на равных: делай то, повернись так, стой, а теперь уходи.

— Я раздаю указания не из прихоти, — возразил тот. — Просто знаю, как будет лучше. Если бы ты осталась сегодня, не я, а она довела бы тебя до слёз. И это было бы куда больнее.

— Возможно. Зато мы бы пережили это вместе. Но «вместе» ты не умеешь. Не хочешь. Боишься. Тебе проще унизить, чем признать: да, для меня это важно.

Её тон не был осуждающим — она говорила как ведущий программы о животных, который не винит льва за то, что рвёт зебру на части.

— И в чём же твоё унижение? — усмехнулся Блэк. — Чёрт возьми, теперь я думаю, что зря отослал тебя. Так бы ты узнала, что такое по-настоящему быть униженной.

Он указал на святого, взирающего на них со стены.

— Вот один из первых мучеников, ещё со времён Римской Британии. Осуждён на смерть за укрытие христианского священника. И что ты думаешь? Заявляется мамочка, и вешает его над кроватью! Мол, будь кротким и жертвуй собой во имя высшего блага, а не трахайся в своё удовольствие!

Элли вздрогнула, предупреждающе произнесла его имя.

— А что я такого сказал? Именно «трахайся» — посыл ведь ясен! Мол, если я не могу за вами следить, пусть будет хоть кто-то приглядывать. Это я тебе ещё труселя не показывал.

— Ну так сними картину, — предложила она. — Повесим её в гостиной, рядом с моими книгами. Будет красиво смотреться.

— Да снять-то — плёвое дело! — Он дотянулся до рамки, сорвал её с гвоздя, который сам и забил. — Её бы кто снял с пьедестала, на который она взгромоздилась. Пожалуйста, если так хочешь, поехали в Слау, полюбуешься на царицу. Только потом мне не жалуйся, что вроде с тобой обошлись учтиво и вежливо — а ощущение, что всадили нож в печень. Не снимая перчаток.

— И поеду! — прокричала она, поднявшись с постели. — Нашёл, чем испугать! Мне как-то намного страшнее, когда ты исключаешь меня, а не вовлекаешь.

— Ну, правильно. Вдвоём ведь дерьмо веселее хлебать, а?

— Нет, веселей одному — а потом, как ты сам сказал, трахать первых попавшихся девок, чтоб доказать себе, что ты не утратил контроль.

Повисло молчание — из тех, что разряжают пощёчиной. И Алан был близок к тому. Но сдержался.

— Иди ты к чёртовой матери, — проворчал он и вышел из комнаты.

— И пойду! — донеслось ему вслед.

Три минуты спустя (он зачем-то взглянул на часы) Элисон-Энн вышла одетая и прошествовала в прихожую. Шнуровала ботинки сосредоточенно, рифовым узлом. Хлюпнула носом и хлопнула дверью.

Разум подсказывал: нужно её остановить. Причём срочно. Не как девушку, которую не хочется отпускать, — но из соображений благоразумия: холод, дождь, тёмное время суток, дальний район. Дурочка, она даже плотную куртку не захватила!

С другой стороны, тот же разум твердил, что всё это должна понимать и она. Несмотря на обиду и злость. И что если Элли уйдёт, проигнорировав абсурдность этой затеи, значит, не так уж умна. Joke's on her!

Он погасил свет в прихожей, но оставил дверь приоткрытой. Покурил на балконе, вглядываясь в сажу теней, и лёг спать.

Спал спокойно.

[1] Не переживай, смех приходит на смену страданиям,

Солнечный свет — на смену дождю.

Эти вещи всегда были неизменны,

Так зачем так переживать сейчас?

Dire Straits — Why worry (перевод Анны Кононовой ©)

XI

Назавтра она не вернулась. Зато отправила вместо себя двух гонцов из дорожного отдела полиции и медика в белом халате с кровавым крестом на груди.

Алана пригласили в участок.

Выяснилось, что в час пятьдесят шесть Элисон сбил грузовик на Миллбанк-стрит, прямо у паба Browns, который в семидесятые постигла та же участь. Лихач свернул с Уильям-стрит, когда девушка переходила дорогу, заскользил на ледяной луже и на справился с управлением. И самого пешехода не разглядел в плотном декабрьском тумане.

Сбил опасно, смертельно. Думал — собака. А как понял, что человек — по газам…

Сам признался, гадёныш, когда его задержали. Вызови он сразу «Скорую» — её могли бы спасти. Но глухая ночь, непогодье, безлюдье… Ближе к утру был обнаружен лишь окоченелый комок.

Алан Блэк стиснул зубы, шмыгнул носом, сглотнул — и взял себя в руки. Был сама безмятежность, у которой всё под контролем, даже такой форс-мажор. В конце концов, это не первый раз, когда Миллбанк лишал его близких [1].

***

Увы, Алан мог лицемерить, но не был глупцом. Он прекрасно осознавал, что мифический Миллбанк здесь ни при чём. И что несчастный случай мог быть предотвращён — всего одним его словом.

Но он выбрал дать ей уйти — и теперь ему с этим жить.

Он занялся похоронами и сортировкой вещей. Методично, серьёзно. Без сантиментов. Сложил одежду в большой чемодан с нафталиновым шлейфом, книги так и оставил на стеллаже.

Ночью не мог уснуть: постель пахла лугом и мёдом, ирисом и лавандой. Он сорвал простыни, скомкал в дальнем углу. Запах не исчезал.

Тогда Алан снял и матрас; на свету блеснул зайчик, и он обнаружил цепочку с латинским распятием.

Так вот куда подевался тот крестик, который он видел в их первую ночь.

Он сжал оберег в кулаке, уткнулся в подушку и забылся на жёстком каркасе.

***

В жизни Алана было потом много женщин — ярких, талантливых, незабываемых.

И всё же они забывались. А Элисон-Энн — никогда.

Когда в две тысячи пятом он сделал предложение Элеоноре, он руководствовался рядом мотивов; не все ему были ясны.

И возможно — возможно на его выбор повлияло и то, что он мог звать жену Элли.

[1] В районе Миллбанк в Лондоне расположена штаб-квартира MI5.

XII

Эшфорд, графство Кент, август 2012 года

Алан Блэк положил письмо Джулии Сандригем в дальний угол выдвижного ящика, но, прежде чем захлопнуть его, достал серебряный портсигар с вензелем AB. В нём лежала единственная сигара — кубинская, со вкусом тёмного шоколада. А рядом с ней — брусничный крестик на короткой цепочке.

Закурив, Алан взял его в руки. Всякий раз, прикасаясь к этой вещице, он испытывал стыд — подобно юноше, обнимающему любимого мишку не по ту сторону детства. Что-то, что он должен был оставить позади — но не смог.

Алан никогда не смотрел на распятие. Сейчас он опустил взгляд.

— Иисус всё видит, всё понимает, но своё мнение не афиширует, — пробормотал он. — Правильно делает: не то столкнулся бы с дефицитом обсценной лексики.

Он поморщился и развернул крестик, обнаружив тонкую гравировку, которой не замечал ранее.

AL-AN

Её имя. Его имя. Их имена.

Может, и правда её мысли текли сквозь его?

Или это всего лишь аббревиатуры…

Как бы то ни было, он поразмыслит об этом позднее. А пока — что там следующее по списку?

Ах, да: FIAT UMBRA.