Безумный сборник

Монолог кактуса в бетонной ванне, или Я варю апатию

Я не просто кактус. Я отражение себя. Это делает меня не столько мной самим, сколько упрощенной версией меня. Ведь кому нужно точное, скрупулезное отражение?

Я боюсь точности. Точность – скальпель. Мне больше по душе щетки. Широкие, хаотичные. Неразборчивые.

Я стою один. Вернее, сижу. Так трудно осознать наиболее точную форму…

Одному в ванне холодно. Но холод тоже отражение. Он не существует сам по себе. Это успокаивает.

Иногда из крана капает тоска. Я чувствую, как она собирается внизу, обретает форму, и начинает отражать те мысли, которые я так и не сформулировал.

Однажды отворилась форточка и туда прыгнула запятая. С тех пор я постоянно говорю с паузами. Но паузы не отвечают. С этим еще предстоит разобраться.

Мир стучится внутрь. Я чувствую. Он хочет войти, принести рекламу, кофе и газету. Но я держу оборону.

Я – кактус. Я колюч. Я варю апатию.

Иногда заходил чайник. Говорил, что раньше был сапогом, но после прихода политики все изменилось. Теперь внутри он тоже варит. А получается один песок.

Но я не голосую. Я фотосинтезирую. Я варю апатию.

Больше не могу утешить стен. Время сыпется с них на меня, медленно подступая к горлу. Я забыл язык прикосновений. У меня иглы. Иглы не утешают, лишь напоминают.

Однажды я попытался смеяться. Сначала получился кашель. Затем скрипнул стул в углу. А потом я вспомнил, что углов у меня нет.

Тишина – единственный собеседник, что не спрашивает: «Как ты себя чувствуешь?». Она знает, что чувства – чернила, пролитые на карту. Я смотрю на нее каждый день. Но не вижу ни одного маршрута. Только пятна. И клочья.

Я учусь у тишины. Она строгая. Она справедливая. И никогда не перебивает.

Сегодня форточка отворилась снова. Запятая вернулась, а с ней и точка с запятой. Я не знаю, что они значат. Не знаю, чего хотят. Но, кажется, они ждут, пока я закончу предложение.

Я варю апатию. Уже не добавляю ничего. Это не отвар, уже нет. Это среднее между состоянием и диагнозом.

Иногда мне кажется, что я забыл. Забыл что-то важное. Оно осыпается со стен, оно давит, сдавливает ванну. Оно сделало трещину. Но я не вытек. И не вспомнил.

Пока я здесь, я – кактус. Я не люблю. Я не дышу. Я варю апатию.

Я родился третьим шипом слева. Остальные были заняты. Первый – страхом, второй – долгом. Мне достался лишь угол между вопросами. Между «почему?» и «зачем?». Я измучился еще до рождения.

Однажды пришел комар. Он представился философом. Он говорил: «Ты думаешь, ты кактус? Но ты – просто последняя мысль того, кто тонул в этой ванне. Ты не отражаешься, ведь в тебе нет содержания». Он умер через секунду. Но я хранил его тепло. А потом смысл испарился, оставив лишь зуд.

Иногда я вижу сны. В них я не растение, а ошибка архитектора. Просчет. Пятно, оставшееся после того, как стерли всю боль. Сны пахнут вопросами. Вопрос – первый шаг к смыслу. Больше я не сплю. Зачем спать, если никто не пишет сценарий?

Теперь апатия варится сама. Я не останавливаю ее. Не мешаю. Когда дойдет до края – выльется в пустоту. Быть может, ей тоже хочется напиться.

Теперь Ты чувствуешь?

Грань безумия. Осязаешь?

Я варю апатию, и она варит меня.

Понимаешь?

Это не тупик. Это – точка пересечения.

Я не кактус. Я – пауза в твоем дыхании. Я – холод в твоих пальцах.

Когда ты листаешь страницу. И я потрясение, когда смысл ускользает от тебя. И трещина в зеркале, в которой ты видишь себя.

Быть может, теперь в этом есть что-то простое. Я пророс в иллюзию. Здесь мне и место, здесь мне хорошо.

А тебе?

Мираж

Ночь так и норовит преувеличить любую мелочь, пусть даже самую ничтожную: темная полянка, некогда бывшая центром притяжения для всей окрестной молодежи, теперь выглядела как часть захудалого городского парка, где круглый год нет ни души. Хотя, все же, у реки всегда теплится жизнь, так вышло и в этот раз: недалеко от шумной компании, спешно покидавшей место встречи, сидел под деревом некий господин, спокойно потягивавший кофе из термоса. На вид был он, прямо сказать, не первой свежести, отчего казался бездомным, хоть и вел себя вполне светски. Не говорил ничего, не двигался, в общем-то, а только сидел и смотрел вдаль, туда, где водная гладь встречается с небом.

Тут он услышал, что позади дерева, к которому он прильнул спиной, кто-то негромко пробирается сквозь кусты. Невидимый пришелец подошел еще ближе, и, видимо, заметив бездомного, уселся позади него, так же прислонившись к стволу.

— Зачем ты здесь? — голос пришельца сбивался ветром, но все равно слышался отчетливо.

— Где «здесь»?

— Здесь, в лесу, — голос смешливо дрогнул: теперь стало ясно, что он был женским. — Все уже расходятся по домам, один ты остаешься.

Раздраженный вздох сам вырвался наружу, но был похищен ночным ветром.

— Я был здесь дольше вас всех.

— Насколько дольше?

— С самого утра. К чему эти вопросы? Тебе не пора домой?

Пришелица вновь усмехнулась.

— Пора. Но я не хочу.

— Что ж, моя беда, — отвечал бездомный. — Печеньку хочешь?

— Спасибо, не надо. Лучше расскажи мне что-нибудь.

— Например, что?

Теперь девушка откровенно рассмеялась, без оглядки и стеснения.

— Какой ты странный… Мог бы хоть поинтересоваться, кто я и зачем пришла!

— А ты бы рассказала?

— Нет. Но все-таки нужно было спросить.

— Хорошо, — бездомный вздохнул устало. — Зачем ты пришла?

— Расскажи про себя, — пришелица перестала смеяться.

— Чего ты хочешь от меня? — бездомный налил очередную порцию кофе в стаканчик. — Иди к друзьям, тебя наверняка заждались.

— Ничего, сама домой доберусь. Расскажи, кто ты, мне интересно. Я не уйду, пока не расскажешь.

Ветерок снова подул, нежно убрав волосы с лица бездомного. Теперь он видел, как небо над рекой тихонько наливалось краской, превращаясь из непроглядно-черного занавеса в прекрасное полотно, разрисованное лучшим художником на свете.

— Хорошо, — бездомный отхлебнул холодного кофе и заулыбался, — хорошо, я расскажу, но сначала скажи мне свое имя.

— У меня нет имени, — отвечала пришелица. — Сегодня я – безымянная.

Бездомный хмыкнул многозначительно и уселся поудобнее.

— Что ж, а я вот бездомный. Приятно познакомиться, — он вдохнул холодного воздуха, будто бы в нем должны были витать нужные слова. — Я, в общем-то, никто. По крайней мере, был пару минут назад.

— Это как?

— Пока ты не подошла, этот вопрос не имел смысла. Сейчас же, я – твой собеседник, а до того – просто клубок причин и следствий.

Пришелица молчала еще долго, прежде чем задать вопрос.

— Ты что же, думаешь, что без меня так и остался бы никем?

— Разве я это сказал? — спрашивал бездомный.

— Именно это и сказал, — подтвердила безымянная.

— Что ж, видимо, так и есть. Разве что если бы на твоем месте оказался кто-то другой, все было бы иначе. Я не считаю, что был бы никем без тебя, просто с твоим приходом у меня появился внешний смысл.

— А какой внутренний?

— Быть, — продолжал бездомный. — Если это вообще возможно.

— В каком смысле?

— В смысле быть собой.

— И ты этим занимаешься? Прямо сейчас? — спросила безымянная настороженно.

— Да, — бездомный прислонился затылком к дереву и закрыл глаза. — Думаю, да.

— Не знаю. Как по мне, ты просто придурок.

— Ты так думаешь?

— Уверена.

Бездомный набрал полные легкие холодного воздуха и, немного подержав, выпустил все обратно в настающее утро.

— Значит, так оно и есть. Я доверяю твоему суждению.

— С чего бы? — удивилась безымянная. — Ты меня не знаешь.

— Я знаю тебя лучше, чем ты можешь себе представить.

Пришелица вновь замолчала.

— Почему ты один? — спросила она, теперь уже осторожнее.

— Я не один, ты со мной.

— Почему ты был один до меня? — настояла безымянная.

— А почему ты не одна?

— Потому что не люблю.

— Ты только что ответила на свой же вопрос, — бездомный нарочно громко зевнул. — И почему же ты сейчас не с остальными?

— Точно не потому, что ты интересный собеседник. Ты меня даже ни разу не видел, а уже делаешь свои глупые выводы и издеваешься, — пришелица презрительно фыркнула.

— Почему ты подошла к совершенно незнакомому человеку вместо того, чтобы ехать домой с теми, кого знаешь? — спрашивал бездомный не без интереса.

Пришелица прислонилась к стволу так, что бездомный мог слышать ее дыхание.

— А это так важно? — отвечала она.

— Сейчас важно.

— Я сама не знаю. Мне показалось, что ты интересный.

Бездомный горько усмехнулся, глядя вдаль на беспощадно всходящее солнце.

— Мне жаль, что я не оправдал надежд.

— Еще не поздно, — пришелица приободрилась. — Расскажи мне про свою первую любовь.

— Что за глупость? Почему именно про это?

— Расскажи! Мне интересно!

Бездомный почесал затылок, будто это могло помочь вспомнить хоть что-то.

— Однажды, когда мне было лет пять, я заблудился в лесу. Точнее, мне так показалось. На самом деле, плутал я совсем недалеко от дороги, буквально метрах в ста, но ни черта не видел, маленький же совсем еще. И вдруг услышал, что в кустах что-то шевельнулось. У меня аж дыхание перехватило, думал, что сейчас бросится на меня какой-то шибко злобный зверь и разорвет на тряпки, прямо на месте. А оттуда выползла лиса. Маленькая такая, серенькая. Прелестное существо.

— И что? — спрашивала безымянная. — Это и была твоя первая любовь?

— Ага. Или ты что-то другое имела в виду?

— Я имела в виду человека.

— Человека… — бездомный вновь почесал затылок. — Ну вот ты, например.

— Что «я»? — удивилась пришелица.

— Пусть ты будешь моей первой любовью.

Пришелица вновь рассмеялась, чуть не задыхаясь.

— Ну что за дурак, ей-ей, — снисходительно пробурчала безымянная. — Ты ко всему так легко относишься?

— Тебе это кажется легким?

— Да ты же только и делаешь, что соглашаешься со мной, да бред какой-то несешь!

Теперь рассмеялся уже бездомный.

— Что ж, раз ты уже все про меня поняла, может, пора и по домам?

Пришелица замолчала: теперь бездомный слышал только ее прерывистое дыхание, переполненное неизвестными ему чувствами.

— Я хотела найти того, кто поймет, — наконец, призналась она. — Может, это и глупость, но я понадеялась на первого встречного. Чего ведь только не бывает на свете! А вдруг получится так, что ты и есть тот самый…

— Ну и? Нашла, что искала? — спросил бездомный, уже и не ожидая ответа.

— Не знаю.

Они замолчали. Солнце меж тем продолжало ползти вверх по небосводу, вода становилась светлее с каждой секундой, а воздух терял свою ночную прелесть, вместе с которой улетучивались все красивые слова.

— Ты хочешь, чтобы я осталась? — спросила безымянная. — Я могу побыть с тобой еще. Вдруг ты захочешь меня увидеть…

— Я хочу, — отвечал бездомный, — но это неважно.

— Почему?

— Потому что тебя не существует.

Ветер снова подул, но теперь легко и свободно, расчищая дорогу для нового дня. Бездомный встал и принялся укладывать свои вещи в сумку, даже не оглянувшись на пустую полянку, поглаживаемую теплым утренним светом.

Тело

Пустая комната сквозит, зябнет, рвется по швам холодным ветром, бушующим снаружи. Скудный, тощий скелет уюта, жалкое, презренное вместилище, призванное заключить остатки величия измученной души, облизанное изнутри немой тревогой.

Призрачные клубы дыма, выдернутые из покоя небытия, беспомощно пытаются прятаться по звенящим углам, вымаливая прощения у воздуха, пахнущего тленом.

Единственный кусок теплого – тело посреди серого квадрата, утопающего в дымке. Тепло уходит, бессовестно, беспощадно, унося за собой все, что принято называть «живым». Единственный кусок теплого – бессмысленное тело. Тело без содержания.

Сверху все еще теплится жизнь. Там, в таком же полом сосуде, еще звучат крики, еще живут эмоции, еще летит посуда вслед за руганью. Вот острое встречается с мягким, обнажая то, что принято называть «живым». Тепло разливается по мертвому квадрату, оживляет его, впитывается в камень и дерево, а сверху, склонившись, живое роняет последние капли сожаления.

Снизу души клубятся над темнотой, пожирающей то, что принято называть «живым». Души, – чистые, прекрасные, заполняются скверной, лишь стоит им коснуться друг друга, превращаются в серое, холодное, злое. Полумертвое, что лежит посреди квадрата, теперь не имеет значения, каким бы живым и теплым оно ни было раньше.

Чуть в стороне очередной сосуд наполнен жизнью. Здесь вихрами носится счастливое – хлопочет, смеется, предает и любит. Любит, любит, лжет и вновь любит, наполняет свой ничтожный скелет тем, что принято называть «живым», чем с удовольствием пользуется второе – унизительное само по себе существо, липнущее, алчущее, любящее, наполняется блаженством и незнанием, ложью и спасением.

Со стороны ветра несется очередной расчлененный вопль, бьющий в глухие, безразличные стены. Там вновь была утеряна жизнь. То, что раньше нежилось внутри, дарило бесконечные мечтания, то, что явилось смыслом существовать, смыслом строить планы и заботиться, то, что принято называть «живым», теперь лежало охладевшим в крохотном сосуде посреди серого квадрата, глотающего стенания отчаявшегося, покинутого, выцветшего.

Вопли клубятся снаружи, топчутся внутри, ложатся на квадраты, вращают вечное, приносят холодный ветер – ужасающий, ненавистный. Омертвевший.

Вопли становятся смыслом, боль становится желанной, равнодушие – данностью, смерть – жизнью, а жизнь – куском страшного квадрата.

Пустая комната сквозит. Зябнет. Разорванная, погибшая, бессмысленная. Скудный, тощий скелет. Жалкое вместилище пепла немой тревоги.

Призрачные клубы прячутся. Углы пахнут тленом.

Последний кусок теплого – тело. Холодное, бессовестное, беспощадное. Последний кусок – осмысленное тело. То, что было мечтательным и бесконечно красивым, то, что могло создать и разрушить, то, что лежит на грани смысла, в дыму бессмысленности, теперь – единственно то, что принято называть «живым».

Полет

Помню ли я, с чего все началось? Нет.

Все, что было до этого выглядит теперь таким мизерным, таким смехотворно пошлым, что и пытаться вспомнить хоть мелочь кажется совершеннейшей глупостью.

Сама первородная неведомая сила тянула меня вверх, туда, где сияют звезды, в тот мир, где живут только грезы и фантазии немногих отважных безумцев.

— О, ткань мироздания! Могу ли я коснуться тебя?! — я тщетно кричал против ветра, туда, где сиял огонь ночного города. — Может ли твое дитя познать твое величие?! Откройся же мне! Я стою здесь, возвысившись над всей мерзостью твоих созданий, я жду и жажду вкусить твоих тайн!

Руки тянулись к небу, переливавшемуся цветами, о существовании которых я и не подозревал, а в моих зрачках пропадала великолепная свинцовая Луна.

— Ответьте же мне, силы, забросившие мою жалкую душу в этот худший из миров! Ответьте, зачем оставили истерзанного раба тлеть в грязи и разврате?! Зачем кричал я всю свою жизнь, зачем молил вас о пощаде? — ноги совсем обмякли уже у самого края крыши, а слезы стали потихоньку застилать взгляд. — Великая воля, что движет всем… Чем я заслужил такую участь?..

Перед глазами все плыло, планета, казалось, сошла с оси, повинуясь какому-то эфемерному течению, толкавшему все сущее в пропасть, в небытие, в пучину безысходности.

Внизу, на улице, уже виднелось копошение: люди кричали, тыкая пальцами в меня, словно метеорит готовился расплющить их и стереть в пыль все, чем они дорожили.

— Глупцы! Вы, подлые, мелочные черви! Вы, грязные лжецы, лицемеры, воры и убийцы! Вы – есть подлинная мерзость, есть величайшее зло Вселенной! Насильники идей, мучители таланта, стервятники, терзающие души тех, кто превозмог пакость, кто переборол, несмотря на все ваши усилия, эту затхлость бытия! Вы не сломите меня, нет! Ни за что! — я шел вдоль карниза, широко раскрыв объятия, захватывая в них все больше живительного духа ночи, спускавшего на меня занавес неба.

Вот он – конец. Совсем близко.

— Всю жизнь мы ползаем там, внизу… — я смотрел вдаль, когда вдруг начали проглядывать воспоминания. — Зачем я оправдываюсь, если все уже решено?.. Какой смысл теперь стенать? — последняя слеза скатилась со щеки, и я последовал за ней.

Холодный воздух больно резал щеки, когда мимо глаз начали беспорядочно пролетать окна. Меньше всего на свете я хотел вспомнить. Ощущение безумной, всепоглощающей эйфории не должно было покинуть меня до самого конца. Я просто не мог этого допустить. Не мог позволить угаснуть своей страсти, страсти к Космосу, к красоте, к свободе… Даже если для этого придется вновь коснуться холодной земли.

И к тому же… Кто теперь скажет, что я не был рожден летать?

Они

— Спасибо вам, мистер Бэнкс!

— Было очень интересно, правда! Можно мы еще придем, после экзаменов?

Все студентки прыгали перед ним, будто соревнуясь.

— Конечно, конечно, буду рад вас всех видеть, — доктор улыбался, подняв правую руку, дабы ее не оторвали. — Думаю, наши гости тоже не будут против.

Я стоял в стороне, ожидая, когда люди уйдут. Мне все не давал покоя тот парень…

Наконец, когда толпа немного рассосалась, я подгадал момент и подошел к доктору.

— Извините, сэр…

— Да? — он посмотрел на меня и улыбнулся. — Ах, ты… Кевин, так ведь?

— Да, это я.

— Ну и пытливый же ты ум, а? — мистер Бэнкс похлопал меня по плечу, будто мы уже сто лет знакомы. — Что хотел?

— Я… Никак не могу отойти от вида того парня, — я замялся, смотря на него исподлобья.

— А… Ты про нового? — от прежней мягкости в лице доктора не осталось и следа. — Да уж, ну и фрукт. Я много всего повидал, но чтобы так… Ну, что ты от меня хочешь?

— Можно мне присутствовать на опросе? Ну, на вводном сеансе. А то чувствую, что не усну ночью, если не услышу все от него.

— Ты и так не уснешь, дружище, — Бэнкс нахмурился. — Ну что ж, если так хочешь… Только смотри не лезь к нему с расспросами, понял?

— Конечно, сэр, я только за.

— Что ж, тогда идем.

Доктор проводил меня в кабинет и усадил на стул рядом со входом.

— Сейчас санитар его приведет и начнем, — мистер Бэнкс смотрел на меня. — Не дай ему заболтать себя. Тебе потом с такими тоже работать, так что постарайся вынести уроки из того, что услышишь, договорились?

Я кивнул и стал ждать, потирая руки. Кабинет, конечно, не внушал никакого оптимизма: белая плитка на полу, пахнущая хлоркой, высокие окна в два слоя, с тонкой плетеной решеткой с внешней стороны, старые металлические стулья и такой же стол, затертый локтями до проплешин в эмали, большие деревянные шкафы с кучей каких-то древних хтонических книг, которые уже лет сорок никто не трогал.

— Да уж, еще и пациент не пришел, а уже как-то не по себе… — я попытался успокоить себя.

— Действительно, как будто в психбольнице, да? — съязвил доктор, улыбаясь мне. — Ничего, всегда может быть еще хуже.

«А ты точно психиатр?», — я мысленно ответил на острóту, и волнение немного отступило.

Тут, дверь открылась, и в комнату вошел он. Маленький, тщедушный парнишка, лет двадцати, неопрятный, весь вымазанный чем-то вроде сажи или угля, с потупленным взглядом, как будто исполненным стыда или сожаления. Он сжимал под мышкой кипу мятой бумаги, которую, очевидно, привез с собой из дома. За ним вошел мордатый санитар, которого я уже успел приметить на этаже.

— Здравствуй, Артур, — доктор привстал и указал парню на стул перед собой. — Присаживайся. Ты, наверное, устал?

Артур молча сел и, разложив перед собой бумагу, вытащил из кармана несколько маленьких, неровно заточенных карандашей.

— Без цвета… — он тщетно шарился по карманам в поисках. — Нет цвета… Нет…

— Что такое? Ты что-то потерял? — Бэнкс смотрел на него во все глаза.

— Цвет… — парень посмотрел на него таким необыкновенным взглядом, что и не описать. — Я забыл цветные. Без цветных ничего не получается.

— Тебе нужны цветные карандаши? — доктор повернулся ко мне и указал на органайзер для канцелярии на полке. — Передай, пожалуйста.

Я поставил контейнер на стол и Артур тут же схватился за карандаши.

— Хм… — он внимательно осмотрел каждый карандаш, нахмурившись. — Да… Да, подойдет…

— Ну, так что? Теперь поговорим? — доктор не терял надежды.

Парень быстро глянул на Бэнкса и опустил глаза.

— Можно… — он начал что-то методично рисовать на измятом листке, хотя руки его дрожали.

— Расскажи нам, как тебя зовут?

— Вы знаете… Зачем спросили?

— Хочу от тебя услышать.

Артур вытер нос рукавом и продолжил рисовать.

— Артур.

— А фамилия?

— Это неважно.

— Почему же? — доктор откинулся на спинку стула в ожидании.

— Фамилия – это семья, а семьи у меня нет. Так и зачем мне фамилия?

— Ну как же, фамилия – часть твоей идентификации, нам важно ее услышать, чтобы оценить твое состояние.

Артур не спешил говорить, но руки его замедлились.

— Кирк. Артур Кирк меня зовут.

— Отлично, просто замечательно, — казалось, что Бэнкс действительно радовался. — Ты знаешь, какой сейчас день?

Парень молчал.

— Ну, Артур? Ты знаешь? Какой месяц? Или год? Хоть что-то?

— Какая разница? — Артур оторвался от листа и посмотрел на доктора, но затем перевел взгляд на меня. — Это все пустое, поверьте.

— Сейчас июнь, Артур. Десятое июня.

Парень промолчал.

— Ну хорошо, не будем об этом. Тогда расскажи нам, как ты себя чувствуешь? Есть жалобы?

— Нет, — парень снова опустил глаза и стал набрасывать свои рисунки.

— Тебя ничего не беспокоит?

— Это уже другой вопрос.

— Как же? Я ведь спросил тебя о состоянии.

— Вы спросили, есть ли у меня жалобы. Жалоб у меня нет. Меня учили не жаловаться.

— Кто учил?

— Отец.

— Хорошо. Ну, так тебя все же что-то беспокоит?

— Как и всех.

— Что-то конкретное? — Бэнкс сохранял прямо таки ледяное спокойствие.

— Не думаю.

— Ладно. Тогда расскажи, ты чем-то болен?

— Да, болен. Давно болен.

— И чем же?

— Болен. Я болен и все. Давно болен, — Артур начал сильно тереть глаза. — Болен я, я болен… Болен…

— Что такое? — Бэнкс насторожился и глянул на санитара. — Что-то с глазами?

— Да. Болят.

— Ты просто слишком много рисуешь и почти не моргаешь. Глаза сохнут, отвлекись на секунду.

— Не могу. Мне нельзя отвлекаться, еще не все…

— Ладно, — Бэнкс не решился настаивать. — А что ты вообще рисуешь?

— Да все, что в голову придет. Все равно не поймете.

— Ну, как скажешь. Так ты хочешь вылечиться, Артур?

— Конечно. Глупый вопрос какой-то.

— Почему же?

Парень снова глянул на доктора.

— Сами не понимаете?

— Ну, здесь есть люди, которые считают, что им не нужно лечиться.

— И что? Они разве называют себя больными?

Бэнкс немного замялся.

— Ну, так скажи, ты помнишь, как ты здесь оказался?

— Где? — Артур поднял глаза. — Где здесь?

— Ну, в больнице.

— А, здесь… Меня привезла машина.

— Да, это верно. Но почему ты здесь?

— Это уже другой вопрос, — Артур снова вытерся рукавом, на этот раз уже другим.

— Так почему бы не ответить и на него?

— Почему бы и нет? — парень поднял глаза и усмехнулся, так, что у меня по коже пробежали мурашки. — Им не понравился мой рисунок.

— Кому «им»?

— Тем людям… Ну, в форме.

— Полицейским?

— Точно… Они пришли в квартиру и сразу меня схватили, как только увидели рисунок, — Артур продолжал улыбаться.

— Почему ты улыбаешься? — Бэнкс старался ответить такой же улыбкой, но не мог, видимо, его начали одолевать эмоции.

— Люблю, когда реагируют.

— На рисунки?

— Да… — парень благоговейно вскинул голову. — Я принес в студию один. Давно. Сказали, что какая-то глупая мазня. Но как они злились… Как звери зубами скрипели. Разве на мазню будут так злиться?

— Может, ты и прав. Так ты знаешь, почему полицейским так не понравился твой рисунок?

Артур замолчал и снова стал рисовать.

— Ты помнишь, как рисовал? Что делал до этого?

Парень продолжал молчать.

— Ты помнишь, чем рисовал? — доктор привстал и склонился над столом. — Помнишь, кто был с тобой?

— Сестра… — Артур снова отвечал невозмутимо.

— Да. А где она теперь, знаешь?

— Она? — парень посмотрел Бэнксу в глаза. — Она была частью меня. Теперь она – часть моего рисунка.

— Артур, — голос доктора дрогнул, — ты убил свою сестру. Ты рисовал ее кровью. Ты помнишь это?

— Убить невозможно. Только не ее. Она в рисунке, она будет жить. Я спас ее.

— Спас? — Бэнкс сел обратно. — От чего спас?

— От них, — парень положил карандаш и взял рисунок в руки, оглядывая его со всех сторон. — Они хотят меня. Она встала на пути, мне пришлось спрятать ее.

— Спрятать? В рисунок?

— Да. Теперь они не смогут до нее добраться. Она всегда будет в цвете. А цвета не бывает без света. Поэтому она будет жить.

— Так, а кто это – «они»? Расскажешь?

— Могу, — Артур взял еще один листок и снова стал рисовать. — Только вы не поймете. Я сам не понимаю.

— Откуда «они» взялись?

— Отовсюду. Я с детства их знаю. А они – меня.

— Ты общался с «ними»?

— Я не умею. Только они могут.

— «Они» могут с тобой говорить, а ты нет?

— Да. Все так.

Бэнкс спрятал лицо в ладони и несколько секунд молчал.

— Итак… Что «они» тебе говорят?

— Говорят, что заберут меня к себе.

— Заберут? Куда?

— В темноту. Глубоко, чтобы свет меня не достал.

— А зачем ты «им»?

Парень вдруг смял листок и выкинул в угол комнаты.

— Потому что я не слушался.

— Так «они» тебя наказывают?

— Наверное, — Артур достал лист из кипы и провел по нему пальцем. — Я не такой, каким меня хотят. Поэтому меня нужно забрать. Так они думают.

— Значит, «они» приходят из темноты?

— Отовсюду, — парень вдруг стал улыбаться. — Тени ламп. Людей. Зрачки. Шкафы. Подвалы. Ночные окна.

— И ты везде видишь «их»?

— Не вижу. Чувствую.

— И только ты «их» чувствуешь?

— Я скоро умру, — внезапно сказал Артур. — Совсем скоро. Десятого декабря.

— Почему ты так думаешь?

— Я не думаю, — он снова улыбнулся, но смотрел уже на меня. — Я только чувствую. Я сгорю на свету, погружусь во тьму.

— Как твоя сестра? — Бэнкс начал фатально теряться.

— Она не сгорит, потому что не светила. А я свечу. Всем.

— Зачем ты светишь?

— Берегу вас, — Артур не отрывал от меня глаз, а я – от него.

По спине стекал холодный пот, но мое любопытство пересилило страх.

— Ты говоришь, что «они» придут за всеми? — я заговорил с ним, но Бэнкс не стал мешать.

— Тьма вездесуща. Она придет, когда мы исчезнем.

— Кто «вы»?

— Те, кто светит, — парень указывал на свои рисунки.

— А мы? Мы сами можем сопротивляться тьме?

Артур ничего не ответил, только улыбался. Так, словно я ребенок, который задает самые наивные вопросы.

— Так, думаю, на сегодня хватит, — Бэнкс встал. — Артур, сейчас тебя отведут в палату. Завтра с тобой побеседует другой доктор и мы будем решать, что делать с тобой.

— Доктор, можно спросить? — парень поднял глаза. Казалось, что он резко испугался.

— Да?

— Как вы справляетесь с тьмой?

Бэнкс вздохнул.

— Не даю таким, как ты умереть.

— А я сбегаю в рисунки… В глубину. Смешно, да? В глубине света не должно быть, а в рисунке всегда есть. Когда много цвета.

— Да… И правда смешно.

Мы вышли из кабинета молча, Бэнкс ничего больше не говорил.

Я все же решился подойти к медсестре и разузнать побольше про Артура.

— А, этот?.. — сестра презрительно смотрела вслед уходящему парнишке, сжимавшему под мышкой кипу рисунков. — Говорят, сестру убил, кухонным ножом.

— А про него самого что-нибудь есть?

— Ну… — сестра пролистала карту. — Темноты боится, ставили патологическую никтофобию. Вроде как отец его в детстве запирал в подвале, наказывал так. Кошмар, конечно, но не оправдывает его, как по мне.

— А десятое декабря где-нибудь там фигурирует?

— Хм… — сестра снова просмотрела карту. — Да… День смерти отца. Как ты узнал?

Я промолчал. В тот день мне так и не удалось уснуть.

Ровно через полгода, десятого декабря, Артура нашли мертвым под кроватью в его палате.