Автостопер

Глава 1

Я ковырял языком зуб. В нем что-то застряло. Это оказался орешек. Я ел сникерс и в зубе (пломба на котором давно раскрошилось) застрял маленький орешек. Я достал орешек языком и проглотил.

— «Когда у героя нет семьи у него нет слабостей» — сказал я.

На ветке ворковали голуби.

Ветер становился сильнее, гнул траву. Тучи, тяжёлые, стремительные, догоняли мой и без того неспешный шаг.

Лопнувшая мозоль на пятке отозвалась резкой, отрезвляющей болью. Хорошо, что перекись и пластырь были при мне, я словно предчувствовал что-то подобное ещё на старте пути.

К вечеру я почувствовал, что слегка простыл: нос заложило…

Впереди показалась беседка — покосившаяся, с облупившейся зелёной краской, — и я направился к ней, уже не выбирая, просто подчиняясь ногам, которые сами понесли меня. Сел на скамейку. Еды при мне не было, воды тоже — я давно выпил последний глоток и старался об этом не думать. Оттянул футболку от груди несколько раз, пытаясь хоть немного разогнать духоту, потом протер виски тыльной стороной ладони.

Щебетание птиц вокруг было таким привычным фоном, что я перестал его замечать, пока оно не прекратилось. Тишина настала резко. Кто-то одним движением выключил звук, и я даже не сразу понял, что именно изменилось. Просто стало неуютно, глухо, как в комнате с закрытыми окнами. Я слишком устал, чтобы придать этому значение. Веки налились тяжестью, и я закрыл глаза, обещая себе всего пару минут сна…

Я очнулся, кажется, часом позже, с затекшей шеей и сухим ртом.

Проснувшись, я огляделся — и почувствовал, как что-то внутри меня похолодело быстрее, чем успел сработать разум. Вокруг беседки были следы. Глубокие, вдавленные в землю. Кто-то методично бил по ней кулаками, вкладывая в каждый удар весь вес своего тела. Я подумал: как я мог их не заметить, когда пришёл? Но тут же понял — я не заметил их не потому, что был невнимателен.

Их просто не было, когда я пришёл.

Я брел вдоль скользкой обочины, переступая через грязные лужи. Угораздило же меня отправиться в это авантюрное приключение, не изучив прогноз погоды. Автостоп я представлял себе более сухим занятием, без проливных дождей по ночам и липкой земли под ногами, пачкающей кроссовки.

Лямки рюкзака неприятно резали плечи, хотя в нем было не так много вещей и первые дни он казался вполне легким. Мимо проносились автомобили, и никто не хотел меня подбирать. Водители смотрели на неопытного автостопера из-за лобовых стекол, и я не мог понять по их глазам, выглядывающим на несколько секунд из-под бликов, почему я им не подхожу в качестве попутчика?

Моя рука с вытянутым большим пальцем опустилась, я не видел смысла в том, чтобы привлекать внимание к себе таким образом. Никто не останавливался, ну и пусть. Я на своих двоих уже который день и смирился с вероятностью, что на протяжении всего маршрута так и не прокачусь на пассажирском сидении чужого авто.

Но дождливые ночи в сырости и комариных укусах сломали мою уверенность в способности добраться до точки Б исключительно в пешем режиме. У меня заболели ноги, и передвигался я медленнее чем раньше, и со стороны был похож скорее на паломника-отшельника (чем на молодого путешественника) с каким-то серьезным кожным заболеванием. Такого точно никто не захочет подобрать. Разве что очень добрый человек, коих мало в наше время… или серийный маньяк, увидевший во мне легкую жертву. Кто меня хватится? Кто меня найдет в этой глуши?

Меня зовут Гоша Кучеренко. Я бывший студент первого курса в мединституте. Уже поступая, я знал, что не закончу институт, было у меня такое предчувствие. Я говорил, что хочу помогать людям, лечить их от болезней, спасать жизни, но по-настоящему я хотел другого, и это другое я искал весь первый курс, ходя на скучные пары и с горем пополам сдавая экзамены, продолжая давить свой голос чужими словами «из тебя выйдет хороший врач». Не выйдет, в какой-то момент сказал я себе и твердо решил, что попытаю удачу в другом городе, возможно, в другой стране, среди других целей в надежде найти и выбрать из них ту самую, что понравится настоящему мне.

Меня отчислили. Преподаватель, который меня дико ненавидел на протяжении всей учебы (да и к однокурсникам он был не то чтобы дружелюбен), выкрутил свое неприятие к студенту Гоше Кучеренко до максимума. Он завалил меня на последнем экзамене по полной. Я даже сказал ему «спасибо» за это. Ох уж его удивленное лицо (сказка!). Он воспринял мои слова правильно, а не как сарказм. Я говорил искренне, и он это почувствовал. «Пожалуйста», сконфуженно сказал преподаватель возвращая мне зачетку. Я был свободен. И вот я на дороге.

Почему автостоп? У меня нет другого выбора. Машиной или хотя бы велосипедом я не располагаю. Денег на билет нет, только на еду остались. Родственников, которые могли бы помочь средствами, нет. Перед самым поступлением в институт я официально стал сиротой, потеряв последнего близкого человека, который у меня был, своего дедушку. Царство ему небесное. Это он хотел, чтобы я стал врачом. Дедушка у меня был человек что надо. Отличался больше заботой ко мне, нежели строгостью. Врачом я согласился стать из благодарности ему за ту заботу, что он мне давал все эти годы воспитывая меня в одиночку. Мне не за что его винить, он дал мне всё, что мог, а я почему-то потерялся в этих дарах и забыл, что каждый из нас вообще-то в этой жизни прокладывает свой путь своими силами и должен делать это так, как ему удобно… Хотя бы иногда, чтобы быть счастливым.

Мне никогда не доводилось совершать столь далекие прогулки. Для меня автостоп в новинку. Я никогда не отличался активностью по натуре, я был очень спокойным и застенчивым человеком с малых лет. Возможно, виной послужила кончина отца, свидетелем которой я невольно стал. Мой отец ушел из жизни добровольно.

Помню, как возвращался домой из школы, услышал свист над своей головой и слова бабушки «о господи!», которая шла за мной с клюшкой в руке. Мы с бабушкой из одного подъезда. Я не остановился бы, если бы ее сморщенная рука не схватила мое плечо. Если бы она этого не сделала, я бы умер вместе со своим отцом.

Очень много раз я бывал в кабинете психолога с мамой или без нее. Каждый раз она плакала, оказываясь в этом кабинете, и говорила больше меня. Я не плакал. Со смертью близкого человека, такого значимого как родной отец, во мне что-то умерло. Мне неизвестна причина, по которой он решил добровольно уйти из жизни, хотя, может быть, я ее просто не помню. В моих редких воспоминаниях о нем он самый нормальный, обыкновенный мужчина средних лет, который ходит по утрам на работу, возвращается под вечер, ужинает вместе со своей семьей и запирается у себя в комнате до следующего утра.

Мне что тогда, что сейчас не казалось это странным.

***

Рядом со мной остановился черный лимузин. Из него вышел мужчина в строгом костюме и водитель. Водитель достал из пачки (красный чапман) две сигареты: одну для себя, другую для своего респектабельного пассажира.

— Остановись, путешественник. Не желаешь пропустить сигаретку?

Я не курил, но остановился. Мне дали сигарету, я закурил.

— У вас не будет воды или еды?

— Будет, — сказал мужчина в костюме. Залез в салон и достал оттуда бутылку дорогого шампанского и пакет с едой из фастфуда. — Держи, ничего не жалко для народа.

— Повезло тебе, — сказал водитель.

— Спасибо, — сказал я и протянул руку для рукопожатия. Мужчина в костюме курил и смотрел в сторону. Я посмотрел на водителя. Он мне коротко потряс головой (не надо, убери). Я опустил руку. Отщелкнув сигареты, они уехали. Я сел в тенек под осыпающейся березой и открыл шампанское.

Настроение стало лучше.

Я нашел на обочине обувную щетку, почистил ей свои пыльные и в кусочках грязи ботинки… Настроение стало лучше.

***

За мной увязался странный парень. Он нес какой-то бред про пришельцев, теневое правительство, про то, как нас травят, добавляя в пищу продукцию инопланетного происхождения.

— Из нас постепенно делают послушных, безвольных животных, с которыми в скором времени можно будет делать всё что угодно, — говорил он. — У пришельцев на столах будет нежное человеческое мясо, бесплатная рабочая сила в загонах и рабы для их извращенных сексуальных утех в их постелях. Так и будет, друган!

Я боялся неадеквата, сторонника теории заговора, до момента, когда понял, что он совершенно безобидный, трусливый сумасшедший. Он отмахивался от обыкновенных зеленых мух, как от монстров из романа Стивена Кинга. Воняющий потом, болтливый дурачок довольно скоро меня бросил.

У обочины остановилась машина, груженая коровами, водителю надо было помочиться. Пока я ждал, когда водитель закончит свои дела, пока я пытался его уговорить взять меня с собой, мой самоназванный друг запрыгнул к нему в кузов. Я провожал его довольную физиономию, которая выглядывала из зазора в кузове, своим уставшим взглядом. Корова жевала его сальные патлы, а я думал: И как я сам до этого не додумался… Дурачок.

***

Я боялся проснуться оттого, что кто-то рычит. И я проснулся от того что кто-то рычит. Я спал на голой земле, подложив под голову вещи из рюкзака. Мое уставшее сознание вытащил из сна чей-то злобный рык. В предутренних сумерках я не мог разглядеть его источник и с первых секунд находился в положении того, кому предстояло отбиваться от когтей и зубов (которые непременно должны появиться!). Я недолго топтал траву под собой: схватил рюкзак и выбежал к дороге. Асфальт словно невидимый тоннель, который проглатывает все звуки, стоит на него ступить.

Я остановился, только когда дорога оказалась подо мной. Твёрдой и настоящей. Трава была где-то позади, во тьме, которая уже не казалась мне просто темнотой. Сердце колотилось в горле, а не в груди (сместилось от испуга). Я обернулся. Ничего не было видно — только серая кромка рассвета, наметившаяся над деревьями, и силуэты кустов, каждый из которых на секунду казался мне чем-то присевшим на четвереньки.

Рык не повторился. Я вслушивался в тишину, которая сама по себе звучала громче любого звука (так шумит в ушах, когда долго ждёшь удара). Рюкзак я так и не надел, держал его за одну лямку, готовый бросить его и бежать, если придётся. Мысли метались: медведь, собака, человек, который специально рычит, чтобы напугать одинокого путника и обчистить его на пустой дороге. Последнее почему-то напугало больше всего. С животным хотя бы понятно, чего ожидать.

Светлело медленно, неохотно, словно утро тоже боялось выходить. Я разглядел место, где спал: примятая трава, вмятина от моего тела, тёмное пятно рядом (не кровь, просто сырая земля). И тут я увидел его.

Метрах в пяти от того места, где была моя голова, — куча свежего навоза, ещё дымящаяся в холодном воздухе. Рык раздался снова, ближе, с той же стороны. Я развернулся, готовый бежать со всех ног, — и уткнулся взглядом в корову. Обычную, рыжую, с колокольчиком на шее, которая смотрела на меня с тем же испугом, с каким, наверное, смотрел на неё я. Где-то за ней звякнули ещё колокольчики. Стадо, вышедшее на утренний выпас раньше хозяина, паслось в полусотне метров, и это её мычание я и принял в полусне за рычание зверя.

— Господи, — сказал я упав задницей на асфальт.

***

Остановилась пожилая пара с внуками на заднем сидении. Они поделились со мной едой и водой и очень много извинялись за то, что не могут взять меня с собой, ведь машина заполнена.

Мне стало ужасно неловко от их непритворного чувства вины. Сжимая пакет с пирожками и пластиковую бутылку ноль пять минералки, я смотрел, как они уехали вперед, сигналя и махая мне. Ощущение было как от встречи с дальними родственниками. И последующего расставания с ними.

Наверное, именно такое ощущение я испытал...

***

Машина пропахла табаком и чем-то сладким. Освежителем, кажется… Елкой?

Мужчина за рулем был крупный, из тех, кому тесно в любой машине, не только в этой. Живот упирался в руль, и он сидел, чуть отклонившись назад. Руки — толстые, с въевшейся в костяшки чернотой, не грязь, а что-то более стойкое (машинное масло или зола). На одном пальце — обручальное кольцо. Тесное, вросшее в палец так, что вряд ли снимется без мыла. Он то и дело поглядывал на меня искоса, не поворачивая головы, только зрачками. В этом было что-то от зверя, который делает вид, что не заметил добычу.

— Мой отец тоже вроде как с собой покончил. Работал батюшкой в селе. Увидел, как ребёнка к стене прижал медведь. Ребёнка через забор перекинул, а сам не успел перелезть. Задрал его косолапый, короче.

Он сказал это буднично, так пересказывают надоевший сон, и я не сразу понял, мне ли он вообще это говорит или самому себе. Лобовому стеклу… Дороге?

Я сидел неудобно. Колени упирались мне в подбородок, рюкзак на коленях давил еще сильнее. Механизм, отодвигающий сидушку, был неисправен — я успел подергать рычажок дважды, прежде чем он это заметил.

— Тебе удобно?

Я кивнул, улыбаясь.

— Не ври. Удобно ему…

Он усмехнулся себе под нос, и в этой усмешке не было тепла. Моя вежливая ложь подтвердила для него что-то, что он уже и так знал про людей вообще… Я заснул и проснулся от слов:

— Выходи.

— Что? — сонно спросил я.

— Выходи. Прямо сейчас.

Он высадил меня поздно ночью, у поворота, который в темноте ничем не отличался от любого другого куска трассы. Фары его машины на секунду выхватили из темноты придорожный столб с облупленным номером и больше ничего — ни знака, ни домов, ни огонька где-то вдалеке, который можно было бы принять за жильё. Небо было беззвездным, затянутым той душной чернотой, которая бывает перед дождем и никогда не проходит дождём. Воздух пах бензином и чем-то прелым, словно где-то рядом гнила листва ещё с прошлой осени.

Он проехал метров пятьдесят вперёд (я успел проводить взглядом два красных огонька, превращающихся в две тлеющие точки), резко развернулся через двойную сплошную и поехал назад, туда, откуда мы приехали. Фары на развороте на мгновение ослепили меня, выхватили из черноты мое же тело, отброшенную на асфальт длинную тень. Затем машина промчалась мимо в обратную сторону, обдав меня тёплым выхлопом. И звук двигателя стих где-то за поворотом.

Очень быстро стих, будто его и не было.

Я остался один, на неосвещенном участке дороги… Почему он меня высадил?

***

Давно у меня во рту ничего не было. Я, как ангел, питался свежим мирским воздухом. Скрип шин нарушил сосредоточенность на собственных мыслях о голоде и неминуемой смерти где-то на обочине. Мне представлялось, что мой труп проезжают как труп сбитого животного: просто провожают взглядом, даже не комментируя. Почему-то у меня возникло ощущение, что мои ребра стали острыми, как лезвие тупого ножа. Несколькими часами ранее я заметил куст рябины.

Но рябины много не съешь. Она была кисла, и вскоре от нее у меня разболелся живот. Телефон давно сел, но я о нем и не думал. Я был готов сожрать труп какого-нибудь сбитого ежа или лисы.

Мысли о гнилом мясе не вызывали у меня приступ тошноты, как раньше.

От голода у меня стали появляться галлюцинации. Я видел, как человек, подобно лани, прыгает над завядшими подсолнухами. У него длинные, как у парнокопытного, руки и ноги. На концах их — обмотанные тряпками ладони. Они были красные, эти тряпки, и с них… что-то капало. А лицо у него невероятное, неприятное. Оно улыбается и словно не трёхмерное, а двумерное. Словно на его лицо приклеили другое лицо, и клей уже подсох, стянул кожу в неправильных местах.

Тряпки на руках были не бинтом, скорее старой мешковиной, вымоченной в чём-то тёмном, и там, где ткань расходилась, виднелось не мясо, а что-то гладкое, как кость, отполированная рекой. Шея у существа была слишком длинная для головы, которую держала, — голова покачивалась при каждом прыжке, словно её приделали отдельно и наспех. Улыбка не двигалась, даже когда существо приземлялось, даже когда оно, кажется, смотрело прямо на меня (она держалась одной и той же формы, как нарисованная). Оно забыло, что улыбки должны меняться. Оно двигалось между подсолнухами легко, слишком легко для таких длинных, нескладных конечностей, словно вес ему был не нужен...

Я не мог отвести взгляд. Хотелось моргнуть, но я боялся, что за секунду темноты оно успеет приблизиться. Улыбка... словно оно задумало что-то плохое, и от этой мысли у меня похолодело внутри сильнее, чем от голода.

А потом мимо пронеслась фура. Так близко к обочине, что меня качнуло потоком воздуха, сигнал ударил по ушам.

Когда я снова посмотрел на поле, существа не было. Ни в подсолнухах, ни между ними, нигде. Только стебли покачивались там, где, как мне казалось, оно только что стояло. А может, это просто ветер?..

***

Были моменты, когда я вспоминал своего отца. Как сейчас, например. Я не скучал по нему. Я вспоминал его смерть (наверное, так точнее). Я вспоминал его выбор…

Я смотрел на растения вдоль обочины и понимал, что жить стоит, даже когда всё вокруг явно готовится к обратному. Иван-чай давно отцвел. Стоял сухими, бурыми будыльями, а на верхушках всё ещё цеплялся редкий пух, оставшийся с августа, грязно-серый, свалявшийся от дождей, совсем не похожий на тот лиловый пожар, каким это место наверняка выглядело месяц назад. Ветер трепал будылья, и с них срывались последние клочки пуха, тяжелые от влаги, падавшие на асфальт почти сразу, а не летевшие, как раньше. Дальше — рябина, тяжёлая, ещё не тронутая морозом, гроздья горели ярко-оранжевым на фоне уже поредевшей, желтеющей листвы, будто дерево нарочно старалось перекричать осень своим последним цветом. У самой земли — пожухлая крапива, почерневшая по краям, и одинокий куст цикория, каким-то чудом всё ещё державший пару блекло-голубых цветков, хотя по всем правилам ему давно полагалось увянуть. Я подумал, что даже умирающее продолжает цвести, если ему есть чем, не спрашивая, имеет ли оно на это право в такое время года.

Мимо проехал байкер, на его шее болтались куриные лапки (вкусные наверно). Его мотоцикл ревел, как подстреленный медведь. Подстреленный в горло медведь, через чью глотку рывками доставали колючую проволоку. Я испытывал огромное внутреннее сопротивление. Моё представление о мире менялось, и не в лучшую сторону, как мне кажется. Мне хотелось закончить всё здесь и сейчас. Остановиться на достигнутом. Не идти вперёд. Не возвращаться назад, а просто испариться с концами.

***

Остановилась машина — старая «Нива», грязно-белая, с ржавчиной, расползающейся вдоль порогов, как лишай. На заднем стекле — наклейка рыбы, облупившаяся почти до контура, и чётки, покачивающиеся на зеркале заднего вида, деревянные, темные от многолетнего прикосновения ладоней. Салон пах ладаном и почему-то яблоками.

За рулем сидел мужчина лет пятидесяти, седой, с аккуратной бородой, в вязаном свитере, слишком тёплом для такой погоды. Рядом с ним — женщина, вероятно жена, в длинной юбке до щиколоток и платке, повязанном на затылке узлом. Она обернулась ко мне с заднего сиденья, куда меня усадили, и в её руках уже был крестик — простой, деревянный, на тонком черном шнурке.

— Спаси и сохрани тебя господь, — сказала она, надевая его мне на шею, и в этом движении не было ни капли смущения. Она проделывала это уже не в первый раз с очередным подобранным на дороге путником.

Мужчина за рулем ничего не сказал, только посмотрел на меня в зеркало заднего вида — коротко, оценивающе, — и вновь перевёл взгляд на дорогу. Удостоверился, что довеска в виде креста достаточно.

Они молчали, поэтому я решил заговорить:

— Куда вы едете?

— В Тримрак, — сказала женщина. — Этому городу не хватает духовной наполненности. Некоторые говорят, что кто-то посеял семена зла в Тримраке очень давно.

— Но это глупости, — сказал мужчина. — Выдумки, рожденные беспокойными душами праведников, которым не комфортно, что в их городе нет ни одного храма, куда можно прийти и помолиться.

Я снова ступил на обочину у маленького алтаря, спустя пять часов езды. Женщина дала мне пакет с просфорой, поцеловала в лоб, и верующая парочка уехала на своей «Ниве» в город Тримрак, о котором я раньше никогда не слышал.

По трассе ехал автомобиль. Не быстро, но и не настолько медленно. К крючку на багажнике была приделана цепь, коротко звякавшая при каждой неровности асфальта. На другом краю цепи была собака. Её тащило юзом, лапы то и дело пытались зацепиться за асфальт и тут же соскальзывали, тело мотало из стороны в сторону, как мешок, из которого забыли высыпать содержимое. Она скулила — негромко (сил не осталось на что-то большее), — и этот звук долетал до меня даже сквозь шум дождя и шелест шин по мокрой дороге.

Я стоял и смотрел, ничего не делая, и от этого мне самому становилось противно. Не столько за собаку, сколько за себя, за то, как быстро я понял, что не побегу следом, не закричу, не запомню номер. Машина была слишком далеко, а я слишком устал, слишком много дней шел на пустой желудок, чтобы находить в себе злость на кого-то, кроме дороги под ногами…

Кровавый след, тянувшийся за машиной тонкой прерывистой линией, смывало дождем почти сразу же: природа торопилась подчистить за кем-то, кто не собирался прятать следы сам. Я смотрел, как розоватая вода растекается по асфальту и через секунду исчезает совсем, будто её никогда и не было.

Улик не будет, подумал я. И сам удивился, насколько спокойно прозвучала эта мысль. Часть меня уже давно перестала удивляться подобному на этой дороге, а другая часть, та, что когда-то хотела быть врачом, спасать, делать хоть что-то полезное, просто молчала.

Эта часть слишком уставшая, чтобы возразить.

***

На обочине бабушка продавала кукурузу. Маленькая, сухонькая, в застиранном цветастом платке, завязанном под подбородком, из-под которого выбивались редкие седые пряди. Лицо у неё было тёмное, всё в мелких морщинах, разбегавшихся от глаз и рта, как трещины на пересохшей земле. Руки — жилистые, с раздутыми костяшками, покрытые коричневыми пятнами, — двигались уверенно, несмотря на возраст. Одета она была в старую вязаную кофту и резиновые сапоги. Перед ней стояло пластиковое ведро с початками.

Она очищала кукурузу специальной деревяшкой с вкрученными в неё шурупами, ловко проводя ею вдоль початка. Шурупы снимали шелуху и волокна одним движением. Она проделывала это уже тысячи раз и могла бы делать это с закрытыми глазами. Одну кукурузу она отдала мне бесплатно, ещё и посолила (щедро, из мятой солонки, которую достала откуда-то из складок кофты).

Початок был ещё тёплый, словно его только что сняли с огня, и я впился в него зубами, не дожидаясь, пока он остынет. Сладкий, сочный, с легкой хрусткой корочкой соли на языке. После стольких дней впроголодь это было едва ли не лучшее, что я ел за всю дорогу. Я жевал быстро, обжигаясь, не в силах притормозить, и сок стекал по подбородку, а я даже не вытирал его.

— Слышал, нашли труп дезертира в лесу, — сказала бабушка, разглядывая меня с той же деловитостью, с какой минуту назад разглядывала початок. — Сперва услышали его крик. Пошли на крик, а он там мертвый лежит. С пробитым черепом. Кто-то разобрался с трусом. От головы почти ничего не осталось.

— Не… не шлышал, — сказал я с набитым ртом.

Жирный енот полз по краю крыши бензозаправки. Я подошёл к кассе за бутылкой воды и пирожком с мясом. За стойкой сидела продавщица — судя по выговору и смуглой, чуть оливковой коже, грузинка, — и смотрела «ТикТок», подперев щеку рукой. Волосы у неё были тёмные, почти чёрные, собранные в высокий хвост, из которого выбилось несколько прядей, налипших на висок то ли от жары, то ли от духоты в тесной будке кассы. Брови густые, чуть сросшиеся на переносице, придавали лицу серьезное, почти хмурое выражение, которое совершенно не вязалось с тем, как легко и быстро на нём потом появилась улыбка. На вид ей было около двадцати пяти, в ушах — простые золотые серьги-колечки, на кассовой стойке рядом с телефоном лежал раскрошенный маникюр, розовый, местами облупившийся на кончиках пальцев. Она подняла на меня глаза, коротко, оценивающе, точно так же, как до этого — множество других людей на этой дороге, и, видимо, мой измученный вид что-то в ней задел.

Расплатившись, я вышел и лёг на матрас, который валялся у дороги неподалеку от колонок. Не знаю, откуда здесь взялся матрас. Он был удобный, но в дырках от сигарет, а в углу на месте шва было воткнуто три зубочистки. По какой-то причине он не сильно намок, хотя недавно здесь прошел сильный дождь. Я лежал на спине, жевал пирожок и получал удовольствие…

Минут через десять из здания заправки вышла та самая продавщица. С ещё одним пирожком в руке. Он села рядом со мной прямо на матрас, поджав под себя ноги.

— Как ты не боишься вот так вот один? — спросила она меня.

Я боялся, но перед девушкой неохота выражать страх.

— Никак, — сказал я.

Подъехал автомобиль на третью колонку.

— Пойду работать, — сказала она, поднимаясь и отряхивая джинсы.

— Спасибо за пирожок.

Грузинка улыбнулась и пошла обслуживать клиента, а я остался на матрасе один, глядя, как она идёт виляя бедрами.

Затем я почувствовал призрачный дискомфорт где-то с боку и повернулся к колонке.

Мужчина стоял, оперевшись о открытую дверь, и смотрел в мою сторону. Как только я к нему обернулся, он сел в машину и поспешно уехал. Возможно, мужику стало интересно, что за дурак лежит на матрасе поздно ночью у заправки, но мне стало тревожно, и я плохо спал после этого.

***

За мной увязался рыжий пес. Я его не подкармливал. Он бегал вокруг меня и вилял хвостом. Он раздражал меня своим оптимизмом. Я назвал его Дебил, потому что его морда была невероятно глупая.

Потом Дебил что-то заметил в лесу. Убежал и больше не вернулся.

Мне не спалось. От нечего делать я поджигал торчащие нитки на своей одежде. Потом, видимо, щелчки от зажигалки и мелькающее пламя подействовали на меня умиротворяюще, и я стал клевать носом. Отложив зажигалку, заснул.

Мне снилось это… это существо. На нем была кепка сотрудника бензиновой заправки. Он стоял перед фритюрницей. Опустил на нее свою голову (лицо). Оно поджарилось. Он посмотрел на меня обожженной «два д» мордой. Кожа сползала, как обои, отклеивающиеся от сырости. Ты ничего не потеряешь, если пойдешь со мной, сказало оно.

На заправке за столиком сидел мужчина с ноутбуком, повёрнутый ко мне лицом, я не видел, что отображал экран, — он выбрал самое дальнее место в самом дальнем углу, кусал ноготь большого пальца и бегал глазами по монитору, видок у него был встревоженный. Я сделал заказ(из кружки кофе и кусочка мясного рулета), и Миша, продавец, спросил:

— Автостопер, что ли?

Я неловко кивнул, мой потрепанный вид выдавал во мне автостопера, причём не самого подготовленного.

— Куда направляешься?

— В Электроугли, — сказал я (от балды).

— Далековато, конечно. Тебе бы видок свой подлатать, а то в машину никто не пустит. Я бы не впустил.

— У тебя есть машина?

— Нет, но если бы была, я бы не впустил.

Ко мне подошел мужчина. Его лицо показалось мне знакомым, но я не мог вспомнить где видел его раньше. Он подошел со словами:

— Можно вас? — Он взял меня за руку и повёл к столику с ноутбуком. Я не успел сказать ни да, ни нет, а он уже усадил меня напротив себя. Отодвинул ноутбук в сторону, кусая ноготь, осматривал меня еще минуту.

— Голодный, наверное? Жажда замучила, да?

Я снова не успел ответить.

— Наверняка давно идешь. По тебе заметно.

Он вынул большой палец изо рта, и его голос утратил зудящее шипение.

— Я угощу тебя чем-нибудь. Если из этого заправского меню тебе что-нибудь подойдёт. И если поможешь мне кое в чём разобраться.

Этот тип мне не понравился, но заправским меню он меня купил.

— А эм, что вы хотите знать? — спросил я.

— Как продвигается твое путешествие? Всё ли хорошо? Дорога — место непредсказуемое… Слушать истории автостоперов для меня одно удовольствие.

— А вы сами чем занимаетесь? — спросил я, скорее из вежливости, чем из любопытства.

— Об этом не спрашивай, — сказал он коротко, без раздражения (уверен, он отвечал на этот вопрос уже сотню раз). — Так было что-нибудь?

Он не успел дождаться ответа — зазвонил телефон. Он ответил, и уже через несколько секунд кричал в трубку. Я думал, в ярости он швырнёт телефон прямо в меня, когда тот, кто его так взбесил, внезапно сбросил вызов.

—«Спасение было создано для грешников», — сказал мне мужчина, словно это должно было объяснить мне что сейчас произошло. — Так на чем мы остановились?

— Вы спрашивали, всё ли хорошо, — сказал я, отхлебнув кофе, лишь бы потянуть время.

— Именно. — Он снова подался вперёд, чуть склонив голову набок, и в этом жесте было что-то нетерпеливое — Ты выглядишь так, будто по дороге случилось что-то, о чём тебе не особо хочется рассказывать.

— Ничего такого не случилось, — сказал я (слишком быстро пожалуй).

— Ничего? — Он усмехнулся одним уголком рта, не отрывая от меня взгляда. — А мне казалось, дорога с автостопером обязательно чем-нибудь да поделится. Особенно с таким, как ты, — тем, кто идёт пешком уже которую неделю и явно повидал больше, чем говорит.

Я неловко поерзал на стуле. Рассказывать ему про существо не хотелось — не потому, что боялся показаться сумасшедшим, а потому, что, произнеся это вслух, я как будто признал бы, что оно на самом деле было, а не привиделось мне от голода и недосыпа…

— Было кое-что, — выдавил я наконец, глядя не на него, а в кружку с кофе. — Наверное, просто голодные глюки. Не думаю, что это стоит того, чтобы рассказывать.

— А ты расскажи, а я уже сам решу, стоит того или нет. — Голос его стал тише, почти вкрадчивым, и он снова прикусил ноготь, но глаза при этом не двигались, будто он боялся моргнуть и упустить хоть слово. — Что именно ты видел?

Покручивая блюдце с кусочком мясного рулета (к которому я до сих пор не притронулся), я рассказал мужчине… то что видел.

— Я так и знал! — внезапно сказал он.

Он развернул ко мне ноутбук. На экране была раскрыта карта, испещренная пометками.

— Покажи, где ты видел существо и его следы.

Я показал ему на карте места (примерно, конечно же).

— Как я и предполагал, оно движется на север, — сказал мужчина возбужденно смотря на монитор. — Ты сказал, что видел его два раза?

— Да, было. Но в первый раз мне, кажется, просто почудилось. Я не утверждаю, что действительно видел следы.

— Но ты об этом думал, не так ли?

—... Да, я об этом думал.

— Послушай, парень, будь осторожен… Я не знаю, на что оно способно. Я даже не уверен, что оно опасно… для человека, понимаешь? Что от него можно ожидать тебе никто не скажет… Но ты ему приглянулся. До этого оно не проявляло такого интереса к людям. Его не раз видели на дороге, но ни с кем оно не вступало в такой близкий контакт, как с тобой.

—... Мужик, ты из какого дурдома сбежал? Дай адрес, я позвоню, приедут, заберут тебя.

Его не задели мои слова. Думаю, он часто слышал что-то подобное в свой адрес.

— Я тебя предупредил. Дальше сам решай, как быть.

Он сложил ноутбук и встал из-за стола. Закрыл мой рюкзак (предварительно бросив в него несколько купюр), который я оставил расстегнутым.

— И держи рюкзак всегда закрытым. Мало ли, в него могут что-то подбросить.

Он ушёл. На дороге безумцев больше, чем в городах, подумал я. Сбежавшие из каменных джунглей фрики бродят вдоль магистралей, ночуют в дырявых палатках. Питаются пойманной из водоёмов рыбой и белками. Воруют наличку из баночек для чаевых на придорожных заправках. Угоняют там же машины. Занимаются самосожжением, вытащив пистолет из бака и облив себя с ног до головы бензином.

Я заказал себе борщ. Добавил в него оливкового майонеза. Тарелку с борщом мне принесла пышногрудая женщина в синем платье и белом фартуке. Один из её пальцев был перемотан пластырем.

— Порезалась на кухне, — сказала она.

Я немного простыл. Гонял сопли в носу и чихал. Я выглядел не только уставшим, но и болезненным… У меня появилась легкая паранойя. Я стал чаще вспоминать слова того сумасшедшего с заправки. Из-за него я зациклился на этом существе. На этом несуществующем пришельце или кто он там. Я проходил мимо поля с коровами. Они мычали и щипали траву. Умиротворяющая картина, если бы одна из коров не была бы мертва. Ее череп был разбит, как и вымя. Оно словно сдулось, как воздушный шарик. Когда мой отец упал, он тоже словно сдулся, как воздушный шарик. Как подушка безопасности, которая сработала, но удар был слишком сильный.

***

Я взошел на железнодорожный мост. С него молодежь прыгала вниз, в речку. Парни лет четырнадцати-семнадцати в шортах и плавках крепко держались за перекладину и смотрели вниз с опаской. Словно вода могла в любой момент передумать быть водой.

С моста, чуть в стороне, у самой кромки берега, я снова увидел это существо. Оно стояло над бобром (точнее, над тем, что от бобра осталось) и било по его черепу кулаком, размеренно, без спешки (выполняло привычную, немного скучную работу). Мягкий чавкающий звук долетал до меня даже сквозь плеск и крики купающихся, и я каждый раз дергался, когда его слышал, хотя расстояние, казалось, должно было его заглушить.

Оно не смотрело на меня, но я откуда-то знал, что оно знает, что я здесь. Я и люди не такие разные, — подумалось мне его словами, хотя оно не открывало рта. — Посмотри на меня. Посмотри, что я делаю. Я и человек. Между нами почти нет отличий. Удар. Чавканье. Я стоял и не мог сдвинуться с места, а парни рядом со мной продолжали прыгать вниз в желтую от опавших листьев воду, ничего не замечая. Существо видно только мне?

Стемнело быстро, словно кто-то одним резким движением придавил день ладонью. Я шёл по обочине уже без всякой цели. Город к которому я шел давно перестал быть для меня пунктом назначения. Он стал просто словом, которое я иногда произносил вслух, чтобы напомнить себе, что иду не в никуда. Машины почти не попадались. Последняя проехала минут двадцать назад. Не притормозила, даже не сбавила скорость. Видимо я уже стал частью обочины, как трава или столб.

Я думал о том, что деду было бы стыдно за меня. За то, что я не стал врачом. За то, что я иду ночью один по трассе, как один из тех фриков… За то, что я боюсь возвращаться назад больше, чем боюсь того, что впереди. У меня на шее всё ещё висел крестик — деревянный, на тонком шнурке. Я так и не снял его, хотя не молился ни разу за всю дорогу.

Асфальт кончился раньше, чем я это заметил. Под ногами — грунтовка, потом трава, потом что-то мягкое, влажное, тянущее к земле. Поле.

… Оно стояло там, где кончалась трава. Не прыгало, не двигалось — просто стояло. Как стоит человек, который давно тебя ждет и не видит смысла спешить. Длинные ноги, согнутые не в ту сторону, которую подсказывает тело. Красные тряпки на руках, потемневшие ещё сильнее, чем в тот раз у подсолнухов. Лицо — то же самое, приклеенное поверх другого лица, с улыбкой, которая не меняется, что бы ни происходило вокруг.

Я не побежал. Не знаю почему. Может быть, потому что бежать было некуда — за спиной у меня давно уже ничего не было. Ни общаги, ни института, ни деда, ни отца, который тоже когда-то шёл к чему-то и не вернулся…

— У героя нет семьи — у него нет слабостей, — сказал я себе однажды, как шутку. Сейчас это не звучало как шутка.

— Ты ничего не потеряешь, — сказало оно. Голос был тот же, что и во сне у заправки, только теперь я слышал его не изнутри головы, а снаружи..

Я подумал про мужика с ноутбуком. «Оно никогда не проявляло такого интереса к людям». Тогда я решил, что он сумасшедший…

— А если я не пойду? — спросил я.

Оно не ответило. Улыбка не изменилась. Где-то за моей спиной, на трассе, которую я больше не видел, прогудела фура — длинный, тягучий гудок, растворившийся в темноте так же, как растворяется всё на этой дороге.

Я сделал шаг вперёд. Трава была мокрой, как в ту ночь, когда меня разбудил рев коровы, которую я принял за хищного зверя. В этот раз ошибиться было не с чем.

Оно протянуло руку — не хватая, просто предлагая, как предлагают идти рядом, а не тащат силой. Тряпки на его ладони шевельнулись, словно под ними что-то дышало.

Я взял её. Я взял протянутую руку...