Атака на "Лузитанию". Пассажир каюты 108-b

Глава 1

Трансатлантический лайнер «Лузитания».

5 мая 1915 года.

Время установлено: 7 часов 16 минут по местному часовому поясу.

Накануне событий.

А начиналось всё, собственно, вот так…

Алексей Морозов очнулся от звона глухого металла, идущего из недр, где вращались валы и шевелилась сталь внешней обшивки. К нему примешивалась тревожная ровная дрожь, размеренная, присущая большим океанским судам, и именно она убедила Алексея: он каким-то непонятным образом оказался в чреве какого-то огромного лайнера.

«Что за чёрт…» — промелькнуло в мозгу.

Алексей лежал на узкой койке, застеленной чистым, чуть влажным бельём. Потолок был низок, окрашен в молочный цвет, с тонкой сетью трещинок у углов. Над головой висел латунный светильник с матовым стеклом, в носу стоял запах угля, горячего масла и морской соли, перемешанный с чем-то аптечным, может быть карболкой, мылом или свежей краской.

Морозов сел. Тело вроде бы слушалось, хотя внутри всё было сжато перед неизбежным приступом морской болезни. Внутренности готовы были вывернуться наружу, хотя тошнота постепенно проходила. Подавив приступ рвоты, он осмотрелся вокруг.

— Значит, всё-таки здесь, — сказал он вслух и сам удивился спокойствию своего голоса.

Слова повисли в каюте, ни на что не повлияв. За тонкой перегородкой кто-то смеялся высоким женским сопрано, за которым сразу последовал детский, визгливый, с весёлыми нотками клич:

— Мамочка, отдай куклу!

Смех был живой, настоящий, не музейный, и от этого стало хуже. Речь слышалась по-английски. Алексей мог изъясняться на этом языке, отлично разбираясь в произношении ещё со времён института.

Куда это меня к чёрту занесло? Куда я попал? Какой ещё, к едреной фене, корабль?

На маленьком столике лежал билет. Морозов взял осторожно, прочёл имя, напечатанное типографской краской.

Алексей Иванович Морозов. Second Class. Cabin 108-B. RMS Lusitania.

Он откинулся назад и закрыл глаза. «Лузитания»? Но…, но позвольте… Каким таким бесом его могло занести на легендарный лайнер времён прошлого века? Да ещё и на тот, которому вскоре суждено будет погибнуть от взрыва торпеды. Выходит, сейчас он в какой-то временной петле, а каким образом оказался здесь — хоть убей, не помнил. Очнулся и всё.

Хм… «Лузитания». В его времени всё это было мёртвым. Бумаги, фотографии, протоколы. Он знал водоизмещение, знал длину корпуса в 239 метров, знал число котлов, знал, где именно будет пробит борт немецкой торпедой, знал координаты, знал количество погибших детей с точностью до единиц. Он писал об этом в своей диссертации, будучи ещё аспирантом исторического факультета. Писал выверено, копаясь в архивах, спорил с коллегами о природе второго взрыва, доказывая, что угольная пыль и пар в замкнутых отсеках сделали больше, чем само попадание. Теперь эти знания, когда он ощутил себя внутри лайнера, давили, как обременяющий груз, который, казалось, не собирался отпускать до самой кончины корабля.

В дверь постучали.

— Сэр, это стюард. Можно войти?

— Д-да, — запнувшись, неуверенно ответил Морозов. Нужно было срочно привести в порядок свои сумбурные мысли. Шум в голове постепенно стихал, тошнота уходила вместе с лёгкой вибрацией внутренней палубы, качки почти не ощущалось.

Дверь отворилась, впустив в каюту подтянутого по всем стандартам мужчину лет сорока, в безупречной форме компании Cunard. Усы были тщательно подстрижены, форма сидела как влитая, с безупречными стрелками на брюках. Взгляд скользнул по пассажиру без всякого на то удивления, как будто знал его несколько дней.

— Доброе утро, сэр. Вы просили разбудить вас к восьми. Мы уже вышли в открытый океан, погода благоприятная. Завтрак подаётся в столовой второго класса до половины десятого.

Служащий компании говорил уверенно, словно перечисляя вещи, которые не могут измениться ни сейчас, ни позже, заранее включённые в график. И, что характерно, совершенно не удивлялся его присутствию здесь.

— Благодарю, — ответил Морозов, приходя в себя. Значит, он на корабле с самого отплытия, раз стюард знает его в лицо. К тому же, по всем вытекающим отсюда причинам, они умудрились ещё вчера и беседовать. Чёрт возьми, тогда куда девалась память, едрит её в душу? Он, Алексей Морозов, тридцати двух лет, холостой, бездетный, русский инженер двадцать первого века, в незнакомом ему времени, да ещё среди иностранных пассажиров? Мистика какая-то, к чертям собачьим!

Ладно. С этим разберёмся позднее, приказал он себе. Сейчас главное, осмотреться, понять причину, каким таким немыслимым образом его занесло сюда, в иное для него измерение?

— Скажите, пожалуйста, капитан сегодня принимает пассажиров?

Стюард приподнял брови.

— Капитан Тёрнер, сэр, человек занятой. Однако после полудня он иногда появляется на прогулочной палубе. Если у вас дело, я могу передать записку.

— Передайте, — Морозов сделал паузу. — Скажите, м-мм… что вопрос касается безопасности судна.

Стюард окинул его удивленным взглядом, будто бы оценивая не самого пассажира, а его интонацию.

— Я передам, сэр. Хотя смею заметить, что «Лузитания» считается одним из самых быстрых и надёжных судов Атлантики. Многие пассажиры считают её практически неуязвимой.

— Именно это меня и тревожит, — ответил Морозов.

Стюард вежливо поклонился, подозрительно пятясь к двери, и вышел. Морозов надел пиджак, проверил карманы. Паспорт, деньги, карманные часы. Между прочим, паспорт был его собственного времени, каким-то необъяснимым образом незамеченный нынешней службой таможни. А может, здесь вообще крылась какая-то неизвестная ему загадка портала времени. Чертовщина, ей богу. Зато одежда была нынешнего времени, бог знает, как оказавшаяся здесь на стуле его каюты, и сидевшая на нём точно по фигуре. Чудеса…

Часы шли. Он отметил время — 5 мая 1915 года.

Оставалось два дня.

Осторожно открыв дверь каюты, он выглянул наружу. В коридоре было людно. В светлых платьях прогуливались женщины под руку с мужчинами в котелках; наперегонки, играя, бегали дети, несмотря на окрики родителей, откуда-то доносились звуки рояля, а палубный стюард катил тележку с закусками. Всё это Алексей видел на фотографиях своего времени, но фотографии не передавали шума: скрипа палуб, глухих ударов волн о борт, живых голосов, смеха, музыки из кают-компании. У входа в столовую его остановил пожилой господин с аккуратной бородкой и тяжёлым акцентом уроженца южного Уэльса.

— Простите, сэр, вы не подскажете, где здесь можно заказать чай без сахара? Эти англичане кладут его повсюду, словно пытаются подсластить саму войну. А мы с супругой не считаем себя англичанами. Мы уэльсцы, сэр, — поморщился пассажир, от которого так и веяло старомодной чопорностью.

Морозов улыбнулся.

— Думаю, стоит попросить официанта отдельно. Они всегда идут навстречу.

— Вы тоже считаете, что война портит вкус? — оживился господин. — Я еду в Нью-Йорк по делам торговли, и поверьте, даже океан сейчас кажется мне напряжённым. Газеты пишут о подлодках, но разве возможно атаковать пассажирский лайнер?

— Возможно всё, — подхватил Морозов знакомую ему тему, уже не удивляясь своему здесь присутствию. — Вопрос лишь в том, кто за это потом заплатит.

Господин нахмурился.

— Вы говорите так, словно знаете больше, чем остальные, господин, э-ээ…

— Алексей Морозов, к вашим услугам.

— О! Русский? А разговариваете как настоящий британец, поверьте! Это делает вам честь.

— Я читал слишком много документов по этому поводу, — ответил загадочный русский и прошёл дальше мимо уэльсца, который проводил его удивленным взглядом.

За завтраком он сел у иллюминатора, куда ему показал стюард. За стеклом тянулась серая вода, тяжёлая, спокойная, могучая как сам его величество Атлантический океан. Алексей знал, что через несколько дней эта спокойная вода станет холодной могильной ловушкой для многих здесь обречённых.

За соседним столом сидела женщина лет тридцати, в тёмном платье, строгом, дорогом, увешанным драгоценностями. Она говорила с мальчиком лет шести, не больше. Говорила долго, терпеливо, объясняя ему, почему нельзя бегать по коридорам, почему корабль не игрушка, почему море требует к себе уважения.

Морозов узнал её по лицу на фотографиях его времени, которыми он пользовался в архивах при работе над диссертацией. В списках пассажиров она значилась как миссис Элеонор Хардинг. Одна из самых богатых леди по обе стороны Атлантики, вдова, потерявшая миллионера-мужа на африканских приисках, когда того прирезали местные племена диких поселенцев чёрного континента. Эти данные Алексей помнил из интернета.

Он поднялся, подошёл, отвесив учтивый поклон.

— Прошу прощения, мадам, — сказал он. — Имею честь быть вам полезен. Алексей Морозов, русский. Вы правы, говоря, что море не любит, когда его недооценивают.

Она окинула незнакомого пассажира сдержанным взглядом, оставив на время нравоучения сыну.

— Вы моряк?

— Историк, — ответил он после паузы. — И инженер. Позвольте присесть?

— Прошу вас. Странное сочетание историка и инженера в одном лице.

— В наше время без такого сочетания трудно понять прошлое, — присел Морозов на свободный стул.

Мальчик посмотрел на него широко раскрытыми глазами.

— Мама говорит, что корабль самый быстрый на свете, — сообщил он. — Мы всех обгоним.

Морозов склонился, чтобы быть с ним на одном уровне.

— Быстрота, мой юный друг, не всегда защищает, — сказал он мягко. — Иногда она делает видимой цель, на которую охотятся хищники. Видел когда-нибудь быстро бегущего зайца, как его преследует орёл?

Элеонор Хардинг побледнела.

— Сэр, если вы хотите напугать моего сына, прошу вас воздержаться.

— Я хочу, чтобы вы оба выжили, — выпрямился Морозов, глядя в её тревожные глаза.

Она встала.

— Это дерзость, сэр.

— Прошу простить, леди Хардинг, но это знание того, что неминуемо произойдёт здесь, и я готов объясниться, если вы позволите.

Она окинула его долгим взглядом, пока сын игрался со столовыми приборами. За соседними столиками обедали более полусотни богатых пассажиров, а на нижних палубах размещались гости лайнера классом пониже. Справа за сервировкой французской семьи приглядывали официанты. Оркестр негромко играл партию скрипок. Слева обедала компания дам и офицеров лайнера, а сам капитан восседал во главе большого стола в центре обеденного зала, за которым расселись чиновники Адмиралтейства, дымя сигарами. Шли оживлённые разговоры, по большей части о войне, политике, плавании «Лузитании» в водах Атлантики.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Можете объясниться. Но не здесь. Вы производите впечатление уверенного человека, а у меня есть немного свободного времени.

— Благодарю вас, вы правы, — поклонился Морозов. — Время сейчас как раз имеет значение. Если позволите, встретимся вечером на второй палубе, где я смогу вам всё объяснить.

— Хорошо, господин Морозов.

Когда они уходили, он смотрел им вслед, понимая, что, если и сможет сделать что-то для них, так это лишь придать уверенность в минуту отчаяния, когда мать будет спасать своего сына.

Он не стал возвращаться в каюту. Вместо этого он поднялся на прогулочную палубу, где среди труд гулял встречный ветер. «Лузитания» без натуги легко резала воду, хотя это и было обманчиво: корпус не знал, что его скорость уже стала частью обвинительного заключения, которое историки вынесут позже. По сути, как было известно в истории его времени, Алексей сейчас находился на борту уже обреченного судна. На палубе группами кучковались пассажиры первого класса, кто-то раскуривал сигару, прикрывая огонёк ладонью, кто-то спорил о войне, размахивая газетой, кто-то молчал, глядя вдаль, где линия горизонта скрывалась тяжёлым свинцовым туманом. Алексей жадно ловил каждое слово, впитывая и выуживая из памяти последствия грянувшей затем катастрофы.

— Говорю вам, сэр, — раздавался уверенный баритон, — немцы не посмеют атаковать нас в Атлантике. Это же пассажирский лайнер, господа! Да ещё и британский. Поднять руку на такое — означало бы объявить войну всему миру.

— Война уже объявлена, — отвечал другой, ниже ростом, с надменным лицом адмиралтейского чиновника. — Просто мы привыкли думать, что она всегда где-то далеко, в окопах, в газетах, но не у нас под ногами. А она вот, пожалуйте, господа, прямо у нас под боком.

Морозов подошёл ближе. Мужчины обернулись.

— Простите, господа, — поклонился он, безукоризненно владея английским, — позволю себе вмешаться. Вопрос не в смелости и не в морали, как вы изволили выразиться. Вопрос только в расчёте. Подводная война, это, в сущности, математика. Тоннаж, скорость, маршрут, время суток.

— Вы служили? — спросил баритон.

— Я изучал детальные схемы, — ответил Морозов. — И знаю, что немецкий капитан Швигер на U-20 уже не первый месяц охотится в этих водах. Он действует хладнокровно и не из ненависти, а из убеждённости, что цель оправдывает метод. Так поступают все немцы, находясь в состоянии войны.

Мужчины переглянулись, пыхнув сигарами.

— Вы говорите о подлодках с такой уверенностью, словно видели их своими глазами.

— Видел последствия, — ответил Морозов. — И поверьте, эти асы подводной войны, они не выбирают, есть ли на борту женщины, дети, люди почтенного возраста. Бьют куда угодно, бьют по всему, что в поле их видимости.

Разговор прервался, все уставились на него недоверчивым скептическим взглядом. Так на драгоценный камень смотрит скупщик ворованного — не подсунули ли ему подделку.

Пытаясь быть деликатным, Алексей отошёл к лееру. Внизу, ближе к воде, дети бросали через борт какие-то безделушки. Матросы делали вид, что не замечают, хотя по правилам это запрещалось. Морозов знал эти правила. Он знал, что их нарушат ещё не раз и не два и не три; что как раз эти нарушения и станут той частью трагедии, когда в панике будут спускать шлюпки, не считаясь с тем, женщина перед тобой или ребёнок. Память подсовывала цифры. Семь спасательных шлюпок на правом борту спущены неправильно. Несколько перевернуты. Вода за бортом одиннадцать градусов, и время жизни в ней считанные минуты. Он сжал перила до боли в ладонях.

— Вы выглядите так, словно пытаетесь удержать корабль руками, мистер Морозов, — раздался за спиной уже знакомый голос.

Это была Элеонор Хардинг. Леди выглядела спокойной, хотя в глазах уже не читалось прежней уверенности. Мальчика с ней не было.

— Я пытаюсь удержать собственный мысли, — отвесил он ей учтивый поклон. — Время часа «икс» неумолимо приближается, и оно, к сожалению, упрямее любой стали.

— Вы говорили о каком-то знании, — посмотрела она ему прямо в глаза. — Тогда скажите прямо, что именно вы знаете? Я намеренно не стала дожидаться вечера, уложив сына на дневной сон. Говорите, сэр.

Алексей повернулся к ней, полностью раскрывая терзающую душу, помедлил секунду, тщательно подбирая фразы, которые ей предстояло услышать. Нужно было быть осторожным, чтобы тебя не сочли каким-нибудь шарлатаном, а то и психически помешанным. Начни описывать катастрофу, тебя либо поднимут на смех, либо посчитают паникером — а это в его планы никак не входило. Чуточку деликатности с этой женщиной, чуточки настойчивого убеждения с другими пассажирами — глядишь, и спасет пару жизней. На большее в этом гигантском лайнере он не рассчитывал: каждый будет спасать собственную жизнь и жизнь своих детей.

— Не пугайтесь, миссис Элеонор. Я знаю о вас достаточно, причём, не из газет о трагедии вашего покойного мужа. Не сочтите меня за безумца, но я точно знаю, что этот лайнер объявлен военной целью. Неофициально, но объявлен. Я знаю, что скорость, которой здесь так гордятся, станет причиной, по которой капитан не будет идти зигзагом. Я знаю, что предупреждения о подлодках уже поступали, и были восприняты экипажем без должной предусмотрительности, игнорируя их.

Она слушала, а Алексей волновался всё больше и больше, стараясь не оттолкнуть её от себя испугом, быть неправильно понятым.

— И вы предлагаете… что? — спросила она наконец. — Не паниковать? Запереть детей в каютах? Заставить капитана развернуться?

— Я предлагаю готовиться, — решительно отрезал Морозов. — Всех детей мне спасти не удастся в этом огромном корабле, но хотя бы пять-шесть младенцев должны, по моей версии, выжить. Ваш сын в их числе. Спасательные жилеты должны быть надеты заранее. Дети рядом со взрослыми. Шлюпки проверены. Это не отменит удара, но сократит хаос.

— Вы так говорите, — глаза собеседницы расширились от потрясения, — словно удар неизбежен, и вы заранее знаете его исход.

— Потому что он уже произошёл, — загадочно ответил странный на её взгляд пассажир, сделав ударение на слове «уже». — Просто не здесь и не сейчас.

Она посмотрела на океан.

— Хм… Если вы ошибаетесь, вы будете выглядеть безумцем.

— Я привык. История часто считает безумцами тех, кто знает исход наперёд. Вспомните казнённых оракулов, вспомните Иисуса. Они тоже предрекали, им не верили, а затем их казнили.

Она кивнула.

— Я подумаю. И поговорю с сыном. Как вы сказали — не пугать его, а подготовить?

— Это всё, о чём я прошу, — взял её за руку Морозов.

Когда она ушла, он остался на палубе. Вдали прогудел корабельный гудок будничной проверки, почти весёлый. Морозов отметил на часах время. Странные это были часы, висевшие на серебряной цепочке в кармане кителя. Откуда они появились вместо его наручного «Ролекса» —не было никаких представлений. Он теперь жил в этом отрезке реальности от информации своего века, от источников интернета, от материалов своей диссертации, понимая, что каждый час, каждая минута, прожитая здесь, делает конец всё ближе и ближе.

Внизу работали машины. Вверху играла музыка. Дети суетились на палубе, мамы их прохаживались, держа в руках зонтики. Степенные мужья готовились к партиям бриджа. На нижних палубах кипела более веселая жизнь. Там танцевали, заключали пари, любовались спокойной гладью Атлантики. Ничто не предвещало грядущей беды. А она, эта беда, уже приближалась в лице капитана Швигера с его, ставшей потом знаменитой, подлодкой.

Час «икс» неумолимо сокращал дистанцию.

Глава 2

«Лузитания» жила по собственному расписанию, следуя уже давно привычному маршруту, разработанному в стенах главного Адмиралтейства, в течение которого никогда ничего не происходило. Только не в этот раз, с отчаянием думал Алексей, прохаживаясь вдоль палубы второго класса, заглядывая в проёмы, прислушиваясь, принюхиваясь, отмечая в памяти всё, начиная от толщины переборок и заканчивая интонацией матросских команд. Корпус лайнера был гордостью британского судостроения, как в свое время был гордостью «Титаник», «Олимпик» и прочие суда этой серии. Сталь, привезённая с лучших заводов Европы, позволяла могучему лайнеру рассекать воды Атлантики, а двойное дно с переборками было рассчитано выдержать затопление нескольких отсеков подряд. Четыре турбины Парсонса, двадцать пять котлов и другие узлы механизмов являлись настоящим произведением инженерного искусства, способные гнать судно быстрее большинства военных кораблей своего времени. В мире Алексея эти цифры были строчками в таблице, а здесь они дышали, гудели, отдавались в подошвах. Он спустился ниже последней пассажирской палубы, где доступ формально был разрешён, но куда редко спускались люди его класса. Машинное отделение отделяли решётки с табличками предупреждения: «Посторонним вход запрещен!», однако жар, пар и металлический запах помешал ему спуститься еще ниже. Невольно залюбовавшись грандиозностью инженерской мысли, он отметил про себя, какая адская работа кипела внизу.

— Красавица, правда? — спросил кто-то сбоку.

Перед ним возник оголенный по пояс механик с измазанными копотью руками, по которым Алексей определил, какая нелегкая работа держит здесь парня. Он слышал, конечно, что нанятым рабочим судоходная компания старалась платить выше любой профессии береговых служб, но вряд ли любой из матросов мог предполагать, что этот рейс станет последним в их жизни.

— Красавица, — согласился Морозов, зачарованно окидывая взглядом всю потрясающую мощь механизмов. — Особенно когда осознаешь, сколько труда во все это вложено.

Механик усмехнулся.

— Вы, видно, понимаете, о чём говорите. Эти турбины, сэр, они прямо поют! Не каждому дано их услышать. Мы держим ход в двадцать один узел без надрыва, поскольку наш капитан любит скорость, а компания создаёт себе рекламу. Говорят, при виде нашего исполина, у немцев зубы скрипят от злости. Мои ребята читали в газетах, что даже их кайзер брызгал слюной от зависти, что его прославленные субмарины не могут посоперничать с нашей скоростью.

— Мда… Немцы считают скорость угрозой, — согласился Морозов. — И одновременно приманкой. В тех же газетах пишут, что любому капитану необходим зигзагообразный маневр при встрече с подводным неприятелем, что в свою очередь как раз и снижает скорость. Однако, по всей видимости, ваш капитан озабочен как можно быстрее оказаться в пункте назначения, игнорируя эти правила.

— А вы, вероятно, не из тех, сэр, кто верит в сказки про подлодки под каждым волновым гребнем? — напустил на себя важность механик.

— Не из тех, верно. Но я верю в расчёт, дружище, — ответил Алексей. — И в то, что война не терпит самодовольства. Будучи инженером, мне доступны многие понимания грехов, которые возникают при недосказанности высшего начальства. А оно, это начальство, возомнило, что в условиях боевых действий немцы не станут применять насилие.

— Хм, — кашлянул в кулак механик. — А нам наоборот сказали, что лайнер идёт без охраны, потому что является именно пассажирским судном. Что ни одна цивилизованная страна не станет стрелять по женщинам и детям.

— История знает множество цивилизаций, которые делали именно это, — отрезал Морозов.

Механик помолчал, затем вытер руки ветошью.

— Не люблю я такие разговоры, сэр. Они портят аппетит и сон. Но, чёрт возьми, вы говорите так, что невольно начинаешь прислушиваться к каждому стуку, каждому всплеску за бортом.

— И это правильно, — с горечью усмехнулся Алексей, понимая, что сделать тут ничего невозможно. — Корабль всегда предупреждает, он как бы дышит, живет, направляя курсом. Вопрос лишь в том, умеют ли его слышать такие люди, как вы.

Рабочий машинного узла посмотрел на него удивленным взглядом, а сам Морозов поднялся обратно, чувствуя, как жар машин за его спиной сменился прохладой коридоров. Второй класс выглядел неким компромиссом между роскошью и необходимостью повседневного быта пассажиров пониже. Здесь ещё не было золочёных панелей и мрамора, как в первом классе, но и не пахло отчаянием третьего. Ковры заглушали шаги, стены украшали гравюры с видами Лондона и Нью-Йорка, лампы давали мягкий свет, создавая иллюзию постоянного вечера. Именно тут, в салоне второго класса Алексей услышал громкий увлечённый разговор с характерным американским напором.

— Говорю вам, джентльмены, — вещал мужчина в дорогом костюме, — через год эта война закончится. Европа выдохнется, а Америка поднимется ещё выше. Мы продаём сталь всем кому не лень, в том числе немцам, и это честный бизнес. Кайзер дал понять Европе, что не станет препятствовать дальнейшим поставкам.

— Честный до первого торпедного залпа, — заметил кто-то с британским акцентом.

Морозов присел на скамейку. Его не замечали, и он позволил разговору течь своим руслом. Уж очень хотелось ему, историку и инженеру двадцать первого века, бог весть каким образом оказавшимся на борту легендарного судна, узнать настроения пассажиров.

— Немцы блефуют, — продолжал американец. — Их хвалёные подлодки, это пугало. Они не рискнут утопить такой корабль, господа. Для кайзера это будет равносильно дипломатической катастрофе.

— А если рискнут? — спросил Морозов, вмешиваясь.

На незнакомца посмотрели с раздражением, пыхнув дорогими сигарами. Алексея спасала одежда в тон их первого класса, которая пришлась ему в пору, когда он очнулся в каюте с биркой «108-b». Как она заменила его джинсы с кроссовками, он до сих пор не имел понятия, как, собственно, и не имел понятия, каким-таким бесом он вообще оказался в начале двадцатого века. Но приходилось приспосабливаться. Понятие «Петля времени» он понимал буквально, будучи историком, а значит, его просто перекинуло в прошлое, швырнуло назад, во времена Первой мировой войны. Может, причиной тому была его диссертация о гибели «Лузитании», а может… впрочем, к чёрту всё, чего теперь гадать? Нужно искать какой-то выход, чтобы теперь самому не оказаться в числе погибших.

— Простите, сэр, вы кто? — донеслось из группы разговаривающих.

— К вашим услугам, господа, пассажир, предпочитающий сочетать вероятности с закономерностями, — туманно ответил он. — Позвольте представиться: Морозов. Историк и инженер. Катастрофы случаются именно тогда, когда в них не верят. Вспомните недавний «Титаник». Там тоже все верили в его непотопляемость. А вышло, к сожалению, до чертиков наоборот.

Американец фыркнул.

— Вы, европейцы, слишком трагичны. Вы ведь европеец, простите, судя по вашему произношению? Мы в Новом Свете привыкли смотреть вперёд, не задумываясь о причинах.

— Иногда полезно оглядываться, — уточнил Алексей. — Особенно когда за спиной такой недружелюбный океан как Атлантика. И не забывайте, что в этом океане водятся хитрые звери, начиненные торпедами.

Он повернулся и вышел, оставив за собой раздражённое молчание. Скоро вся их чопорность сойдёт на нет, когда большая часть таких вот чиновников окажется в леденящей воде, захлёбываясь последними вдохами лёгких.

К вечеру лайнер окончательно вошёл в свой ритм. Оркестр играл весёлые мотивы, смех становился громче, а разговоры пассажиров беспечнее. Дети бегали по палубам, считая заклёпки, женщины обсуждали наряды, мужчины делились курсами валют и фронтовыми сводками, даже самые скептические пассажиры с умилением глядели с бортов на резвящихся под днищем дельфинов. Экипаж работал чётко, слаженно, и каждый матрос был уверен, что с таким надёжным исполином ничего не может случиться. Алексей стоял у борта и смотрел, как заходящее солнце тонет в воде. Он видел перед собой не только палубы и трубы, но и схемы, разрезы, отчёты комиссий, фотографии перевёрнутых шлюпок. Видел лица тех, кто сейчас смеялся за его спиной, видел мысленно страницы своей диссертации.

«Вы ещё не знаете, — с горечью думал он, глядя на безмятежную публику, — что уже стали частью истории. И каждая ваша привычка, каждое неверие, каждая мелкая беспечность теперь записывается отдельной похоронной строкой в этой истории».

Где-то в глубине корпуса что-то глухо щёлкнуло, похожее на обычный рабочий звук. Алексей достаточно хорошо знал из архивов, что большие катастрофы начинаются именно с таких вот ничего не значащих мелочей.

К вечеру лайнер наполнился теми особыми характерными звуками, какие бывают только на больших судах в первые дни пути. Шаги по коридорам, голоса, смех, звон посуды, приглушённый гул машинных отсеков, скрип дверей, короткие команды стюардов — всё смешивалось в ровный фон, создающий ощущение устойчивости, почти домашнего уюта. Морозов знал цену этому ощущению. Оно усыпляло быстрее любого алкоголя, притупляло мысль, отучало от чувства опасности. Проходя мимо кают, он спустился ниже, где второй класс постепенно терял лоск и переходил в третий. Здесь отделка становилась проще, ковры исчезали, а запахи рабочих немытых тел проникали в каждую щель между отсеками. Это был смешанный аромат мокрой шерсти, дешёвого табака, кипятка, варёной капусты. Люди сидели плотными группами, прижавшись друг к другу, говорили громче, а если и смеялись, то не так заразительно, как те богатые их соотечественники, что обитали наверху.

— Простите, сэр, — окликнул его мужчина лет пятидесяти, коренастый, с широкими плечами и руками рабочего. — Вы, случайно, не из конторы? Нам сказали, что сегодня будут проверять списки.

— Нет, — ответил Морозов. — Я пассажир. Как и вы.

Мужчина удивлённо кивнул, осмотрев его дорогую одежду, но не успокоился.

— Тогда скажите… Это правда, что немцы подряд топят все корабли? Или это газетные выдумки, чтобы народ держать в панике?

Морозов присел рядом, чувствуя, как неудобная лавка слегка подалась под его весом.

— Немцы топят то, что считают частью войны, — произнёс он непонятные для простого рабочего слова. — А война давно перестала различать, какой стране принадлежит то или иное судно. Война не смотрит на флаги или форму лайнеров, она смотрит на их маршруты. Наша «Лузитания» как раз и идёт удобным для немцев маршрутом. Вот вам ответ.

— Но здесь же дети, — возмутившись, вмешалась женщина с младенцем на руках, баюкая крошку. — Мы же не солдаты.

— Увы, мадам, вода этого не знает, — с горечью ответил Морозов. — И торпеда тоже.

Наступила тяжёлая тишина. Алексей хорошо знал из своего времени такое состояние. Копаясь в интернете, он, ко всему прочему, интересовался ещё и психологией. Наверное, поэтому и не был до сих пор женат в свои тридцать с лишним лет. Интересно, доведётся ли ему вернуться назад, в своё время? Увидит ли родную комнату, любимый компьютер, дорогие сердцу книги? Как раз недавно он завел знакомство с одной женщиной, предполагая в будущем всё же настроиться на семейную жизнь. А тут — на тебе… Бац! Вспышка, провал памяти, потеря чувства реальности… и «Лузитания! Так и с ума сойти можно — кому скажешь, покрутят пальцем у виска. 1915 год, Первая мировая, Атлантика, немецкие подлодки… Чем не кандидат в психушку?

— Вы говорите так уверенно, мистер, — оторвал от мыслей рабочий. — У меня трое мальцов. Двое здесь, один дома, в Ливерпуле. Я бы не сел на корабль, если бы думал…

— Вы сели, потому что вам сказали: это безопасно, — мягко перебил Морозов. — Потому что «Лузитания», как вам рекламировали, это скорость, комфорт, репутация. Потому что война где-то там, далеко, на карте, вас не коснётся. А океан тем не менее здесь, уже у нас под ногами.

Женщина крепче прижала ребёнка.

— Что нам делать? — спросила она.

Морозов посмотрел на этих испуганных людей с печальной тяжестью в груди. Что он мог сделать? Сломать ход истории? Повернуть колесо судьбы вспять? Каким таким образом, чёрт возьми?

— Держаться вместе, — попытался утешить он. — Запомнить дорогу к палубе. Отметить расположение спасательных шлюпок. Узнать, где жилеты. И не верить в то, что большие корабли не тонут.

Кто-то усмехнулся, кто-то отвернулся, но несколько человек молча кивнули. Этого было мало. Этого всегда оказывалось мало, даже в его собственном времени. Большего он сделать тут не мог, не в его это было силах. Поднявшись и потрепав маленькую девчушку за бантик, он пошёл дальше. Лайнер был городом, а город не верил пророкам. Так было всегда еще со времен Иисуса — так будет и дальше, пока живет человечество.

Ближе к вечеру его всё-таки нашли. В коридоре появился слегка запыхавшийся стюард, но всё ещё безупречно вежливый, хотя и косящий подозрительным взглядом.

— Сэр Морозов, капитан готов принять вас. Прошу следовать за мной.

Капитанская каюта была просторной и светлой. Уильям Тёрнер, как знал его Алексей из архивных источников, сидел за столом. Это был массивный спокойный старый морской волк, на лице которого проглядывалась мудрость, вероятно, не раз и не два проделанных рейсов сквозь все океаны Земли. Отложив бумаги, он поднял на вошедшего оценивающий взгляд, будто сразу хотел прочесть в его глазах — каким таким образом обычный пассажир смеет беспокоить его по каким-то непонятным ему пустякам.

— Вы беседовали с моим подчинённым о безопасности, — кивнул он на стюарда, отпуская того жестом. — Садитесь и говорите теперь мне. Я уже просмотрел в списке пассажиров ваше досье. Вы русский, историк, прибыли на лайнер накануне отхода, почти за минуту, когда поднимали трапы. Что вас беспокоит?

Морозов сел. В мозгу пронеслись лихорадочно мысли. Странно, хм… Это что ж, выходит, он уже был здесь на борту, когда корабль отдавал швартовы? Не просто оказался из своего времени, не просто возник ниоткуда, очутившись в каюте, а уже существовал в этой эпохе? Хорошо. Это потом. Сейчас надо убедить капитана хотя бы изменить курс.

— Сэр, маршрут лайнера вам как капитану известен. Скорость тоже известна. Немецкие подлодки действуют именно в тех районах, через которые вы планируете пройти в ближайшие дни. Предупреждения, которые вы получали, слишком общие. Я утверждаю: угроза конкретная.

Тёрнер сложил руки.

— Вы не первый, кто пугает меня подлодками. Но у меня есть приказы Адмиралтейства и расписание компании. Я не могу вести судно, исходя из предположений.

— Это не предположения, — загорелся Морозов. — Это закономерность. Если вы не измените курс и не пойдёте зигзагом, вы станете идеальной целью. То есть все мы станем целью.

Капитан смотрел на него изучающим взглядом.

— Вы понимаете, что просите меня нарушить инструкции и поставить под угрозу репутацию компании?

— Я прошу вас поставить под угрозу репутацию, чтобы спасти жизни детей, женщин, — ответил Морозов. — Репутация переживёт. Люди — нет.

Тёрнер встал, прошёлся по каюте, закуривая неизменную капитанскую трубку.

— Вы говорите так, словно знаете будущее, — сказал он, выпустив дым. — Но море не любит самоуверенных.

— Оно уважает осторожных, — ответил Морозов.

Капитан остановился.

— Я учту ваши слова. Но не обещаю ничего такого, что могло бы повлиять на изменения курса. Против чиновников Адмиралтейства, увы, я бессилен.

Это был отказ, аккуратно завернутый в вежливость. Морозов это сразу понял по лицу собеседника, такого же, по сути, чиновника, который следовал указаниям министров.

Когда Алексей вышел, день уже плотно приблизился к вечеру. Солнце медленно опускалось, окрашивая воду в сверкающую медь. Люди выходили на палубы, улыбались, фотографировались. Дети бегали, а их смех, по безжалостной иронии судьбы, был уже вписан в будущие отчёты похоронных компаний, хотя они об этом не знали. Русский инженер стоял у борта и смотрел на след, который оставлял корабль — длинную, прямую пенистую линию от винтов, исчезающую в воде. У переборки сидели двое худых подростков с одинаково коротко стриженными головами, играя в кости на перевёрнутом ящике.

— Мама сказала, что до Нью-Йорка осталось всего ничего, — сказал один, не поднимая глаз. — А отец сказал, что море сегодня какое-то странное.

Чуть дальше пожилой ирландец рассказывал соседям о прошлых рейсах.

— На «Кельтике» нас тоже пугали, — говорил он. — Газеты, слухи, в общем всё, как всегда. А дошли. Значит, и тут дойдём.

— «Кельтик» шёл другим курсом, — вяло отреагировал кто-то.

Историк внутри Морозова отмечал детали почти машинально. Планировку, перегородки, узкие проходы, количество выходов. А инженер в нём считал секунды, углы, расстояния. Оба сходились в одном, что, если начнётся паника, третий класс станет ловушкой. Он знал это по цифрам, по схемам, по отчётам комиссий, написанных позже чужими руками. Знал, сколько времени потребуется воде, чтобы пройти по этим коридорам, знал, какие двери закроются первыми. Знал, где дети потеряются быстрее всего, отстав от взрослых в нарастающей панике.

К вечеру коридоры стихли. Музыка ушла выше, к салонам первого класса, и теперь до второго доходила приглушённо, рывками, как если бы кто-то невидимый его взгляду терзал клавиши уже испорченного рояля. Русский пассажир каюты 108-b возвращался к себе, когда услышал уверенные шаги за спиной.

— Сэр Морозов?

Он обернулся. Перед ним стоял мужчина лет сорока, одетый в штатский костюм, на лице которого читалось подозрение. Такие лица бывают у агентов тайного сыска — они никогда не меняются, пройди хоть сколько эпох. Копы в Америке, жандармы во Франции, карабинеры в Италии, тайная полиция в любой стране мира. За первым агентом в проеме между отсеками маячила точно такая же фигура второго. Одинаковые шляпы, похожий крой одежды, идентичные ботинки, выданные, очевидно по формуляру, даже побриты оба были почти одинаково (возможно, общей на двоих бритвой).

— Мы наблюдаем за вами с утра, — сказал тот вызывающе. — Вы разговариваете с пассажирами, экипажем, капитаном. Делаете утверждения, которые могут быть расценены как подрыв спокойствия.

— Спокойствие не равно безопасности, — отрезал Морозов, уже понимая, кто перед ним.

Мужчина кивнул.

— Есть и другой вопрос. Вы слишком хорошо осведомлены. Поэтому я хочу услышать от вас прямо. Скажите… откуда именно вы знаете, что с «Лузитанией» случится дальше? И ответьте мне на последний вопрос, сэр Морозов. Если всё предрешено… зачем вы всё ещё пытаетесь что-то изменить?

Глава 3

Алексей бросил взгляд на обоих агентов, оценивая их сходство. В голове мелькнули фразы из его диссертации, оставленной на столе в собственной комнате, когда его каким-то непостижимым образом швырнуло в этот, нереально существующий для него мир: «Катастрофа „Лузитании“ не была внезапной. Она была подготовлена всей логикой войны».

— Я считаю, — ответил он, намеренно запутывая мысль, — что война не уважает ни расписания, ни гуманитарных маршрутов. Напрасно вы наивно думаете, что судно находится под протекцией Морского министерства, и немцы не уделяют ему внимания. Тут как раз будет наоборот. На вашем месте я бы посоветовал капитану менять курс каждые двадцать минут. Жизни всех пассажиров этим маневром мы, разумеется, не спасем, но хотя бы сократим число погибших детей.

Второй в штатском, выступив из-за спины первого, внимательно посмотрел на него, видимо, впервые по-настоящему оценив собеседника.

— Вы странный пассажир, мистер Морозов. А я бы в свою очередь посоветовал вам меньше настраивать людей на панику и больше наслаждаться путешествием. Атлантика бывает коварной.

— История ещё коварнее, — парировал Алексей. — Она не прощает тех, кто делает вид, что не знает её исхода.

Все трое разошлись, не попрощавшись, даже не пожав рук. Напоследок второй в штатском презрительно сплюнул под ноги, давая понять русскому пассажиру, что просто так они не отстанут. Будут следить за каждым его шагом.

Вот и нажил себе неприятностей в первые же дни рейса, — огорчился Морозов, направляясь к перегородке мостика. На смену закату в небе засияла луна, отбрасывая на воду серебристую нить лунной дорожки. Ночью «Лузитания» жила иначе. Днём она была сияющей витриной империи, а ночью, напротив, превращалась в огромное общежитие различных слоев населения, разных судеб, жизней, зачастую карьер. Вверху господствовал высший класс общества, в то время как низший довольствовался палубами ниже по рангу, собственно, как и в жизни. В каютах гасли и загорались лампы, где-то плакал ребёнок, где-то смеялись, компенсируя страх, в соседнем кубрике матросы играли в карты, освобождённые от вахты. Пройдя коридорами и плутая в лабиринтах, здороваясь и отвешивая поклоны, он кое-как отыскал свою каюту «108-b» и, не раздеваясь, повалился на узкую койку, затаив дыхание, слушая, как живет и чем дышит корабль. Он знал эти звуки. Изучал их по схемам, по отчётам, по воспоминаниям выживших, когда готовил свою диссертацию. В будущих книгах, мемуарах или показаниях уцелевших в катастрофе очевидцев их описывали по-разному: «удар», «толчок», «глухой хлопок». Но ни одно слово в тех книгах не передавало того главного мгновения, когда привычный порядок мира вдруг — бац! — в одно мгновение рушится, ломая весь привычный ход жизни.

Там, в своем времени, при работе над диссертацией он особенно выделил отдельную главу, как капитан Тёрнер по указанию Морского министерства всё повышал и повышал скорость, как шли без зигзага, как надеялись «авось пронесёт». Он начал вспоминать цифры, даты, телеграммы Адмиралтейства, которые позже станут уликами. Он помнил и другое, как после катастрофы чиновники разных рангов, косвенно виновные в гибели судна, начнут искать различные объяснения случившейся катастрофы, умывая руки, тем самым сваливая всю ответственность на капитана. Безусловно виноват был и он, следуя их указаниям по телеграфу, но тут бы мог сработать простой человеческий фактор: ты сам своими глазами видишь маршрут, сам знаешь, что в этих водах орудуют немецкие хищники — так зачем полагаться на тех, кто сидит в безопасных креслах где-то за сотни и сотни миль от места событий?

Покрутившись на койке, выпив бокал вина для снятия стресса, он так и не смог как следует выспаться. Назревал новый день, который принесет массу трагических событий. С тем и провалился в беспокойный краткий сон, а уже под утро его разбудил короткий, странный сигнал со стороны капитанского мостика. Корабль едва заметно изменил ход. Алексей почувствовал это, когда принялся лихорадочно вспоминать свои видения, все еще не отпускавшие спросонья. Наскоро умывшись и приведя в порядок одежду, вышел в коридор и увидел знакомого механика, того самого, с которым накануне обсуждал давление в котлах.

— Что происходит?

Механик провёл рукой по лицу, оставив следы масла.

— Пока ничего, сэр. Но мне не нравится этот сигнал сбора. Слишком резкий. И слишком запоздалый.

— Резкий для чего?

Механик окинул его быстрым взглядом и ответил на ходу, догоняя напарника.

— Для спокойного утра, сэр. Очень не нравится.

Из глубины корабля донёсся ещё один сигнал. Затем повторился, на этот раз длиннее, в тоне которого появились нотки тревоги. Корабль, казалось, колебался, выравнивая курс — идти ли ему дальше тем же маршрутом, или наперекор капитану сделать зигзагообразный маневр.

— А ведь это не учебная тревога, господа, — поделился с выходящими из кают пассажирами какой-то чопорный англичанин с сигарой в зубах. — Учебные подают иначе. И офицеры так не спешат на капитанский мостик.

По коридору спешно прошёл старший стюард, остановившись в переходе между отсеками.

— Леди и господа, прошу всех сохранять спокойствие, — поднял он руку, привлекая внимание.

— Что это за сирены, мистер? — спросила одна из дам, еще не успевшая с утра привести свой туалет к завтраку.

— Небольшая проверка оборудования, мадам. Никакой опасности для пассажиров нет. Прошу вернуться в каюты.

— А нам что, нельзя выходить на палубы?

— Господин капитан сам обратится к вам, когда все разрешится.

Алексей поймал за локоть пробегающего мимо него мичмана, который спешил на мостик.

— Простите. Я инженер. Мне нужно знать: это связано с машинным отделением или с навигацией?

Мичман с раздражением бросил на него взгляд, которому мешают выполнять долг, но взял себя в руки.

— Сэр, я прошу вас не распространять догадки. Всё под контролем. Капитан лично следит за ситуацией.

— Тогда почему меняют ход? — указал Алексей в сторону горизонта, где облака постепенно меняли свои очертания относительно поворота судна. — Почему корабль замедляется не по графику?

Тот немного побледнел, но достаточно для того, чтобы Морозов успел заметить в его лице перемену. Окинув взглядом других пассажиров, кучковавшихся в проходах, понизив голос, ответил:

— Вы слишком наблюдательны, сэр. Иногда это вредно для нервов.

И ушёл.

Алексей остался в коридоре среди прочих, чувствуя, как внутри поднимается знакомое, почти профессиональное отчаяние. Он знал этот момент по документам, по сухим строчкам отчётов. Такой переломный момент бывает в любой катастрофе, когда ещё можно повернуть, но никто не хочет быть первым, возлагая ответственность именно на себя. В памяти всплыло письмо капитана немецкой подлодки, написанное уже после войны. Алексей знал его почти наизусть, так как копался в архивах, сверяясь с Википедией и прочими источниками интернета. В нём не было злорадства, пафоса или хвастовства, а лишь холодная фиксация фактов: расстояние, угол, скорость цели. Всё это станет потом опорой для диссертации.

Когда прозвучал гудок окончания тревоги, он в числе других прошёл к лестнице, поднявшись на открытую палубу. Утро было чистым, море выглядело на удивление спокойным, почти ленивым в своей истоме. Пассажиры уже прогуливались перед завтраком, тут же позабыв о неприятных сиренах, кто-то смеялся, дети бегали, размахивая лентами. Какая-то няня, устроившись в шезлонге, кормила грудного ребенка своей госпожи. Алексей отрешенно смотрел на будущих жертв, вспоминая, сколько минут займёт сама катастрофа, которую он был не в силах предотвратить. Он знал, что большая часть времени уйдёт не на саму гибель людей, а на неверие, что такое вообще могло произойти. Как так? Ведь лайнер непотопляемый! Как такое может быть? После «Олимпика» и «Мавритании» он ведь считается самым безопасным в мире!

Когда он смотрел на резвящихся детей и слезы отчаяния застилали ему глаза, к нему подошла женщина, которую он заметил ещё в первый день. На ней было темное платье, голову украшала строгая шляпка, в руке лежал свернутый зонтик от солнца.

— Вы тоже чувствуете, что что-то не так? — спросила она с долей тревоги. — Я вижу это по вам. Вы смотрите на море не как турист.

Алексей повернулся к ней.

— А вы задаёте вопросы не как светская дама, — ответил он, пытаясь поднять настроение перед грядущей бедой. — Значит, мы квиты.

Она слабо улыбнулась.

— Меня зовут Элизабет Хартли. Я еду в Нью-Йорк к сестре. И у меня дурное предчувствие, мистер…

— Морозов. Алексей Морозов, к вашим услугам. Инженер, можно сказать и историк. Русский с вашего позволения.

— Очень приятно, мистер Морозов. Тогда скажите мне честно, этот корабль действительно так неуязвим, как о нём пишут в газетах?

Он посмотрел на её руки, которые немного дрожали, хотя она и старалась этого не показывать. Что ответить столь милой даме после того, как уже все знали о «Титанике»? Тот тоже считался непотопляемым — но там ведь причиной был пресловутый айсберг, а здесь причиной станет война, политика, немецкая торпеда.

— Газеты пишут то, что людям удобно читать, мадам. А море не читает газет, увы.

Она подошла ближе, переложив зонтик в другую руку.

— Вы говорите так, будто знаете больше остальных пассажиров. И это пугает меня сильнее любых слухов. Если вы что-то знаете, то умоляю, скажите. Я предпочитаю правду, даже если она тяжёлая.

Алексей открыл было рот, чтобы ответить, однако в этот момент с мостика донёсся резкий голос:

— Говорит старший помощник. Всем офицерам наверх. Немедленно!

Элизабет посмотрела на него широко раскрытыми глазами.

— Алексей… Что происходит?

Он помедлил всего секунду.

— Сейчас… — голос его приобрёл горестный оттенок неизбежного. — Сейчас всё начнёт становиться необратимым.

Сзади, со стороны носа, раздался неприятный слуху звук, которого не было ни в одном из его конспектов. Казалось, сразу взвыли все трубы библейского Иерихона.

— Вы слышали это?.. — округлив глаза, схватила Элизабет его за руку.

Звук повторился. Теперь его услышали все. Двойным акустическим эхом он прошёл по корпусу снизу вверх, как глухой стон раненого медведя, попавшего в капкан. Лайнер вздрогнул и тут же выпрямился. На палубе стало тише. Смех оборвался, дети на миг застыли в своей беготне, подняв головы на родителей — даже дельфины под кормой, казалось, прекратили свои пляски в воде.

— Это волна? — спросил кто-то с натянутой улыбкой. — Просто волна, верно? Вы почувствовали толчок?

— Да-да, — отозвался другой голос слишком поспешно. — Здесь же океан, чего вы хотели, мистер.

В эту минуту Алексей смотрел уже не на людей, а на корабль, на то, как меняется его поведение, на едва заметный крен, на то, как дым из труб пошёл не строго вверх, а с лёгким изломом. Он вспоминал схемы, которые рисовал когда-то в тетрадях, ещё в той жизни, где «Лузитания» была уже мёртвой, разложенной по минутам и секундам. По официальному отчёту удар пришёлся по правому борту, чуть ниже ватерлинии. Одна торпеда. Не две, как писали первые газеты. Взрыв был не самым мощным, а, собственно, смертельным его сделало другое. Конструкция. Перегруженные отсеки, открытые переборки. Инженер в лице Морозова знал это. А как историк знал и то, что дальше события начнут развиваться быстрее, чем человеческое сознание осмыслит всё происходящее. Они понесутся вперед, навалившись друг на друга по принципу «домино», поскачут, обгоняя свой собственный час катастрофы.

— Алексей, — сжала его ладонь Элизабет. — Вы сейчас очень страшно молчите.

Он обернулся.

— Увы, моя милая, я молчу потому, что если я начну говорить, то мне придётся озвучить такие вещи, которые вам совсем не понравятся.

— Хорошо. Но я всё равно не забуду, — прижалась она дрожащим плечом. — Даже если вы промолчите.

Они сейчас стояли так близко друг к другу, что эта внезапная близость показалась Алексею крайне важной. Черт возьми, а вдруг он как раз и спасет эту девушку? Хоть одного человека, хоть одну душу, одну жизнь? Если, разумеется, не удастся спасти какого-нибудь ребенка — о чем он думал в первую очередь. Себя любимого он как-то отодвинул на задний план, что тоже оказалось важным в его размышлениях. Попадет ли он назад в свое время? Уцелеет ли в катастрофе? — об этом даже и думать не хотелось.

С мостика снова донеслись тревожные голоса. На этот раз попытки казаться спокойными у них уже не было.

— Сигнал бедствия! Подготовить шлюпки! — Машинное, доклад! — Где чёрт возьми второй помощник?!

По палубе пробежал матрос, едва не сбив пожилого джентльмена с тростью. Тот возмутился, открыл рот для нравоучения, но осёкся, увидев серое сосредоточенное лицо моряка на грани отчаяния.

— Простите, сэр, — бросил матрос уже на бегу. — Вам лучше спуститься вниз. Или наоборот… — он запнулся, понял, что сказал лишнее, — то есть вверх… — и исчез.

— Он не знает, что говорить, — выдохнула Элизабет. — Значит, всё действительно плохо.

Алексей кивнул.

— Самый опасный момент, это первые пятнадцать минут. Пока люди ещё выбирают, верить ли происходящему, или всё пустить на самотёк.

— Откуда вы знаете?

— Потому что потом выбор исчезнет. Нам нужно пройти как можно ближе к шлюпкам. Прошу вас.

Подав ей руку, он потянул девушку вдоль борта. Внизу начали открывать ящики со спасательными жилетами. Младшие офицеры делали такую процедуру аккуратно, почти чинно, как будто участвовали в репетиции. Алексей видел, как один из стюардов улыбался пассажирам, раздавая указания, и одновременно вытирал пот со лба тыльной стороной ладони. Как и на пресловутом «Титанике» где-то из салона доносилась музыка корабельного оркестра. Все происходило исключительно в том же духе, как и на легендарном затонувшем лайнере, с той лишь разницей, что убийцей сейчас был не айсберг, а немецкая торпеда.

— Господа, прошу надеть жилеты, — взывал стюард к бестолковым пассажирам, которые никак не могли понять, что для скоро для них время пойдет не на часы, а уже на минуты. — Это мера предосторожности. Капитан приказал сохранять всем спокойствие. Сэр, вам сюда, в эту сторону. Дамам направо.

— А если я не хочу? — возмущённо спросил мужчина в дорогом пальто. — Это нелепо.

— Тогда, мистер, — ответил стюард, резко повышая голос, — вы останетесь без жилета.

Та самая нянечка, что кормила грудного младенца, нервно рассмеялась, прижимая спящего ребёнка к себе. Настоящая мама стояла где-то в кучке запуганных ухажеров, не проявляя к своему чаду никаких материнских чувств.

Алексей видел всю эту картину, чувствуя, как внутри что-то сжимается от гнева. Он знал имена по архивам. Не всех, конечно, но достаточно многих, поскольку помнил отрывки своей диссертации. Знал, сколько детей находилось на борту во время атаки. Знал, сколько из них потом назовут в списках «пропавших без вести», потому что океан не возвращает маленькие тела так уж охотно. В то время, как он писал диссертацию, вся статистика интернета находилась в его распоряжении, и вот теперь она явственно проявлялась в его памяти, как проявляется негатив пленки старого катушечного фотоаппарата.

— Элизабет, — положил он руку ей на плечо. — Слушайте меня внимательно. — Развернул к себе лицом, впился глазами в её испуганный взгляд. — Если через несколько минут начнётся паника, держитесь за мою руку. Я буду идти туда, куда нам будет нужнее, а не туда, куда побегут все в панике. Ясно? Пожалуйста…

— Вы так загадочно говорите, как будто уже были здесь до этого, — подняла она испуганно брови.

— Я был здесь много раз, — туманно ответил он. — Просто раньше это происходило… м-мм… на бумаге.

Девушка не успела удивиться загадочным словам странного русского пассажира. В этот момент корпус снова дёрнулся, да так сильно, что где-то в глубине раздался глухой, протяжный треск, похожий на разрыв внешней обшивки. Кто-то закричал. Сначала один голос, высокий, сорвавшийся, потом второй, а за ним сразу несколько. Паника начала просачиваться, как вода сквозь щели, как газ, вытекающий из труб.

— Дети! Где дети?! — Это атака?! — Нам говорили, что он быстрый! Что он уйдёт!

Алексей поймал за руку проходящего офицера.

— Сколько у нас времени? — спросил он резко.

Офицер бросил на него рассеянный взгляд, полный отчаяния.

— Не задавайте вопросы, сэр. Вам не понравится ответ.

— Я его и так знаю. Мне нужно подтверждение.

Офицер сжал губы.

— Меньше часа, — и побежал дальше, бросив напоследок. — Если переборки не удержат, то… еще меньше.

Элизабет побледнела, но не отступила.

— Не отпускайте меня, — взмолилась она, дрожа всем телом. — Даже если я буду мешать.

Алексей сжал её руку.

— Я не для того здесь, чтобы отпускать.

Где-то внизу, под их ногами, океан уже начинал входить в корабль, как хозяин, которому гости просто открыли дверь. Крен стал ощутимым. Пол под ногами потянул вправо, бокалы на столах дрогнули и один за другим посыпались вниз, разбиваясь с хрустом о пол.

— Всем к шлюпкам! — закричал кто-то из команды уже без тени вежливости. — Наверх, быстро!

Толпа рванулась со всех палуб. Сначала люди ещё пытались сохранять порядок, но стоило кому-то споткнуться, как строй развалился. В начавшейся сутолоке упала какая-то женщина, заголосил чей-то ребенок, и этот крик словно разорвал тонкую плёнку приличий.

Алексей дёрнул Элизабет к себе.

— Не сюда! — крикнул он резко. — Лестница впереди захлебнётся первой. Бежим в обход, через корму.

— Вы уверены? — выкрикнула она, перекрывая шум.

— Я уверен только в одном, — дыхнул он ей в лицо. — Прямо сейчас корабль начнёт умирать!

Глава 4

Они свернули в боковой проход в тот миг, когда свет настенных ламп начал мигать каким-то тревожным мерцанием. Мигнул раз, второй, третий, потом вообще погас, оставив коридор в полумраке. Спустя несколько секунд вспыхнуло аварийное освещение, загудел мощный генератор, расположенный, очевидно, в самой утробе под палубой. Впереди что-то сорвалось под ноги, тяжело рухнуло, перегородив путь. Снизу показалась первая струйка воды, сначала тонкой полоской, потом сразу рванула вперёд, разливаясь по полу холодной, ледяной волной. Элизабет вскрикнула. Алексей обернулся, открыл рот, чтобы крикнуть что-то успокаивающее, но как раз в этот момент из тьмы прямо на них вывалилось тучное разбухшее тело, сбив его с ног. Второй напор бившей струи потянул его в сторону, туда, где вода уже доходила до колен. Ударившись плечом о переборку, он скользнул ладонью по мокрому металлу, тут же почувствовав, как холод мгновенно пробрал его до костей. Рядом кто-то застонал, разбухшее тело уткнулось в переборку, так и оставшись качаться в воде. Со всех сторон слышались всхлипы, ругань, захлебывание. Алексей вырвался, встал, нащупывая равновесие, и в этот короткий, почти неподвижный миг, когда вокруг только еще начинала назревать паника, а голоса стали сливаться в один общий стон, в нём вдруг развернулся целый хронологический отрывок, пронесшийся перед глазами.

Торпеда, удар в правый борт ниже ватерлинии, в район котельных отделений. Сейчас он как бы смотрел кинофильм, который кто-то развернул перед ним отдельно мелькающими кадрами: белая полоса под водой, короткий толчок, затем глухой взрыв, толчок, крен на правый борт, но пока еще незаметный. Свет гаснет, в кают-компании обрывается музыка, слышатся первые крики. Затем… А что затем? Потом уже начинается счёт на минуты, которых нет в бортовых журналах, но которые потом будут восстанавливать по показаниям выживших. Вода рвётся внутрь с нарастающей жадностью, но котлы не взрываются — это миф, удобный для газет, — они заливаются, задыхаются, и только потом один из них даёт трещину, следом за которой следует мощный выброс пара. Его кипящие клубы окутывают верх одной палубы, второй, третьей, спускаясь змеевидными щупальцами до нижних трюмов. И вот только теперь корабль начинает постепенно заваливаться набок, кренясь мягко, точно давая людям ложную надежду на шанс выжить. В долю секунды он мысленно увидел у себя в голове те самые шлюпки, из-за которых потом начнется настоящее побоище — как их срывают с лебедок, как одни падают в воду пустыми, другие переворачиваются, так как палуба уже под углом. Увидел офицеров, кричащих до хрипоты, и пассажиров, которые не слышат ничего, кроме собственных воплей. Таща за руку Элизабет, он увидел в пронёсшемся фильме тех детей, которых не смогут передать из рук в руки, потому что пальцы уже не слушаются, холод мгновенно сковывает все движения. Увидел женщин в тяжёлых пальто, тянущих за собой вниз кричащих детей, за ними увидел мужчин, не желающих уступать дорогу. Из своей диссертации он знал время. Восемнадцать минут. Не час, не полтора, как любят писать в романах, а жалкие восемнадцать минут от удара до последнего вздоха судна. Алексей знал, что нос уйдёт первым, что следом за носом поднимется корма, открывая винты, и кто-то обязательно крикнет: «Господи! Дай нам удержаться…», — за несколько секунд до того, как море поглотит беднягу своей бездонной массой. Мысленно перед ним пронеслись сразу тысячи омерзительных звуков: треск ломающихся переборок, рёв воды в коридорах, человеческие крики, почти уже животные от ужаса. И, собственно, сам финал. Режущий обжигающий холод, сковывающий всех без разбора, лишающий последних сил. Лёгкие, которые отказываются работать, когда их заполняет солёная тяжесть, последние взмахи рук, уже не осмысленные. И то самое отчаяние, последняя искра надежды, которая приходит после всего конца, когда твои легкие уже захлебнулись водой.

Всё это пронеслось в нём за долю секунды, пока вода плескалась у колен, а Элизабет тянул его за рукав, что-то крича прямо в ухо. Его диссертация будто превратилась в короткометражный внутренний кинофильм, пронёсшийся перед глазами в один краткий миг.

— Алексей! — кричала Элизабет в общем хаосе, когда её голос вырвал его из видений обратно.

Он моргнул, вдохнул соленые брызги, закашлялся, заставив себя остаться здесь, в ещё не случившейся катастрофе. Наваждение пропало. Впереди была реальность, которая пока только подступала. И если его внутренний «фильм» был прав — а он не сомневался, что прав, — то времени на ошибки у них уже не было.

Так, собственно, и случилось. Теперь, в этот миг, подступила реальность…

Вода оказалась настолько ледяной, что одним махом сразу свела все суставы, будто её только что подняли со дна. Струя ударила в голени, мгновенно прожгла кожу и заставила дыхание Морозова сбиться. Перекатившись через посиневший разбухший труп, он нащупал доски палубы, упёрся ладонями, скользкими от солёной жижи, и поднялся, одновременно вырывая девушку за руку.

— Жива?

Элизабет кивнула, боясь, что если замедлится, то утонет прямо здесь. Волосы прилипли к лицу, глаза были широко раскрыты от невозможности понять сразу весь масштаб происходящего. А масштаб был поистине ошеломляющим. Кто-то пронесся мимо, сбивая плечом даже детей. Палуба больше не составляла безопасный участок лайнера, а стала направлением всепоглощающего ужаса. Все куда-то бросались, толкали друг друга, вырывали жилеты из рук стюардов, но пока никто ещё до конца не понимал, что именно происходит.

— А-аа… — вопил чей-то голос. — Мой паспорт, он намок!

— К черту паспорт! — вторил другой голос, почти ревущий от ярости. — Сам спасайся, идиот!

— О… не-не-не-не… мои ноги… их тянет в воду! — орал кто-то рядом.

Где-то впереди, за корпусными переборками, уже шёл глухой низкий шум каких-то непонятных хлопков, будто взрывались мыльные пузыри. Звук был настолько отвратительным, что пробирал до дрожи. Морозов знал эти звуки. Знал по описаниям, по показаниям кочегаров и пассажиров третьего класса. Это был звук воды, мощными потоками входящей в их отсеки, разрывая обшивку. Казалось, вся Атлантика всей своей массой встала дыбом.

Он потянул Элизабет за собой, вдоль борта, туда, где ещё горели лампы. Свет был жёлтым, тёплым, почти домашним, и от этого ещё более жутким. В архивах он помнил точное время: электричество на «Лузитании» держалось дольше, чем было положено при аварийной ситуации. Турбины остановились, но запасные линии продолжали питать освещение через резервные генераторы. Комиссия потом назовёт это «фактором ложного спокойствия».

Сейчас он чувствовал этот чертов фактор всей своей кожей.

— Что это? — с мольбой ткнулась ему в плечо Элизабет, перекрикивая шум.

Он хотел крикнуть в ответ: «Торпеда». Хотел пояснить: «Одна, с правого борта, ниже ватерлинии». Хотел добавить: «Через восемнадцать минут крен станет необратимым». Но вместо этого вырвалось другое:

— Нам наверх. Быстро!

Лестница была забита людьми, которые поднимались, спотыкаясь, цепляясь друг за друга, за последние мгновения жизни. Впереди плакала та самая нянечка, что кормила ребенка, повторяя одно и то же детское имя, слишком жалостливое для этого грохота. Морозов видел, как матрос, лицо которого он знал по фотографиям экипажа, кричит что-то про шлюпки, но его голос тонул в общем реве. В голове, помимо шума, шли цифры.

Скорость — около 25 узлов перед ударом. Угол попадания — почти прямой. Боеголовка — примерно 300 фунтов взрывчатки.

Он знал, что спор о втором взрыве начнётся сразу по следам катастрофы. Одни чиновники будут спорить о котлах, другие о тайном грузе боеприпасов. Он сам в диссертации осторожно писал: «…вероятно, первый взрыв был вызван детонацией угольной пыли или паровых магистралей». Но сейчас, прямо здесь, куда его из своего мира швырнула реальность, он явственно ощущал всем своим разумом, как палуба едва заметно, но настойчиво уходит вправо. Теперь не суть важно, котлы или вторая атака: для тех, кто сейчас здесь будет тонуть, различий уже не существовало.

Элизабет поскользнулась, он удержал её, обхватив за плечи. Девушка с отчаянием вцепилась в его рукав, как в единственное спасение.

— Алексей… Корабль… он же не может… не может… — и сбилась, поскользнувшись вторично на жидкой слизи.

Отвечать сейчас было некогда. В архивах его времени существовала фраза, повторяющаяся раз за разом в десятках показаний: «Я не верил, что такой корабль может утонуть». Её писали инженеры, офицеры, пассажиры первого класса. Сейчас он слышал эту фразу между словами Элизабет, становясь настоящим реальным фактом всеобщей гибели.

Где-то над ними хлопнул предупредительный выстрел — начиналась всеобщая паника, какой не было даже на «Титанике». Крики стали выше, резче. Крен усилился, ещё не катастрофический, но достаточный, чтобы предметы, как живые, начинали медленно ползти по палубе.

— Держись за меня, — крикнул он. — Не отпускай!

Она вцепилась в рукав, и пока они продирались вперёд, крен уже стал более ощутимым. Палуба уходила под углом, Морозов заметил, что кричащие во всё горло люди начали инстинктивно держаться правой стороны, прижиматься к леерам, к надстройкам, к чему угодно, что казалось неподвижным.

— Спокойно! — сорванным голосом командовал палубный офицер. — Без паники! Все наверх, к шлюпкам!

Слово «шлюпки» действовало странно. Оно не успокаивало, а, кажется, сжимало панику пассажиров до остервенения. Морозов знал голые цифры своей диссертации: сорок восемь шлюпок по документам, а фактически вполовину меньше, почти как в истории с «Титаником». Ирландия была ведь близко, как потом будут писать в оправдательных отчётах. Слишком близко, чтобы верить в спасение, и слишком далеко, чтобы доплыть. Хорошо хоть, что у его спутницы не было такой ужасающей паники.

— Алексей, они… они знают, что делают? Капитан, офицеры?

Вопрос был простой, и потому невыносимый. Он вспомнил протоколы допросов кого-то из уцелевшей команды. Капитан Тёрнер. Старший механик. Радиооператоры, которые до последнего передавали сигналы. «Мы действовали по уставу». «Времени было недостаточно». «Ситуация развивалась быстрее расчётов по планам Адмиралтейства». И так далее…

— Они стараются, — ответил он, таща ее за руку. — Но всё идёт слишком быстро.

Это тоже было правдой. «Лузитания» тонула не как «Титаник», не медленно, не с паузами, не переламываясь пополам, давая время тонущим забраться хоть в какие-то шлюпки. Напротив, «Лузитания» падала, как раненый зверь, которого неумолимо тянет в капкан — в данном случае в бездонную воронку крутящегося водоворота.

Преодолев какую-то переборку, они буквально вывалились к открытому пространству. В лицо сразу же ударил мощный напор ветра, смешанный с солёными брызгами и гарью дыма. Здесь было светлее, но и страшнее: открытое небо, тёмная вода, и уже заметный до неприличия крен корпуса. Кто-то пытался спустить шлюпку, но тросы заело, лодка криво повисла, люди внизу кричали, махали руками. Морозов поймал себя на том, что машинально считает минуты. В архивах они были разными — восемнадцать, двадцать, двадцать две минуты с момента попадания торпеды. Сейчас он понимал, почему. Когда умирает корабль, время перестаёт быть прямой линией. Оно сжимается, рвётся, ускоряется.

— Сюда нельзя! — заорал матрос, отталкивая пассажиров. — Назад! Ждите команды!

— Какой команды?! — крикнул ему в ответ мужчина в пальто, слишком тонком для океана. — Он же падает! Наш… он, этот корабль тонет!

Морозов увидел в глазах матроса обреченность происходящего, что потом в газетах назовут всеобщим «человеческим безумием на грани гибели».

Элизабет сжала руку Алексея. Палуба под ними коротко дёрнулась. Кто-то упал, кто-то из офицеров закричал уже по-настоящему, грозя пистолетом в толпу. Морозов инстинктивно закрыл Элизабет собой, прижав к борту.

— Слушай меня, — процедил он сквозь зубы быстро, почти жёстко. — Что бы ни случилось дальше, ты держишься рядом. Не бежишь одна, не останавливаясь, не оглядываясь на других. Сейчас все они каждый сам за себя, как загнанный зверь. Понимаешь?

— А ты? — спросила она дрожащим голосом. — Ты тоже не исчезнешь?

Он криво усмехнулся.

— У меня на это просто нет исторического права.

Крен усилился ещё на несколько градусов. Где-то в глубине корабля сорвалось что-то тяжёлое и пошло вниз, оставляя за собой глухой, протяжный стон металла — может быть трубы, а может и двигатели. Люди наконец поняли: времени на спасение больше не осталось.

А в это время на немецкой субмарине…

***

Внутри было тесно. Капитан-лейтенант Вальтер Швигер стоял у перископа, не касаясь его лбом. Он не любил лишних прикосновений. Они создавали иллюзию участия.

— Цель продолжает движение, — передал он негромко через плечо. — Курс прежний. Скорость высокая.

Рядом стоящий офицер записал. Карандаш аккуратно скользнул по бумаге.

— Странно, что они не предприняли маневра зигзагом.

Швигер смотрел в узкий круг перископа и видел на волнах не корабль, а поставленную перед ним задачу. Большое судно, четыре трубы, характерный силуэт, который в последние дни обсуждали все газеты Европы. Перед ним, чёрт возьми, «Лузитания»! Он знал имя цели ещё до того, как увидел её. Знал и то, что это имя уже стало символом скорости, уверенности, демонстрации флага по обе стороны Атлантики. Компания «Кунард Лайн» являлась хозяином таких же судов «Мавритания» и «Олимпик», в числе которых когда-то был и «Титаник».

— Пассажирский, — произнёс кто-то вполголоса.

Швигер не ответил. Он давно перестал реагировать на слова, не имеющие тактического значения. В его внутренней классификации существовали нейтральные, враждебные и полезные суда, остальные его не касались. «Лузитания» находилась в последней категории. Он вспомнил инструкцию адмирала, как всегда короткую, чёткую: «Воды объявлены зоной военных действий, а это значит, что любое судно, идущее под британским флагом, рассматривается как цель». Пассажиры…, а что пассажиры? Пусть они лягут ответственностью на их никчёмное правительство. Формула адмирала была жестокой, но логичной. Война вообще редко утруждала себя моральными принципами.

— Дистанция? — спросил Швигер рулевого.

— Менее семисот.

Швигер отметил это почти с раздражением. Он предпочитал, когда цели ошибаются, когда они идут зигзагами, ускоряются, меняют курс. Тогда выстрел — бац! — и результат превосходства. Здесь же всё выглядело как-то спонтанно, неправильно, неуместно, что ли…

Он навёл перископ, задержал по привычке дыхание. В объективе корабль шёл ровно, уверенно, ещё не зная, что уже стал частью смертельной политики. На палубах точки людей, одни меньше других — видимо, дети.

— Один торпедный аппарат, — выдал он дежурную фразу, отработанную месяцами охоты в Атлантике. — Готовность.

— Есть.

Мгновение растянулось до двух секунд.

— Огонь!

Подлодка почти незаметно вздрогнула. Торпеда ушла, оставив после себя пустую струю.

Швигер снова приник к перископу, отсчитал про себя восемнадцать секунд: шесть, пять, четыре, три, два, один…

Увидел удар, вздыбивший воду у борта.

Ба-аамм!

Потом столб дыма и пара. Корабль словно подбросило мягким толчком и аккуратно опустило на место. Волны скрыли момент контакта. На долю секунды ему даже показалось, что тот удержится, что массивный корпус проглотит рану и пойдёт дальше. Но не пошел.

— Попадание! — доложили за спиной. — Чистая работа!

Швигер молчал. Через несколько секунд раздался второй, более глухой взрыв, явно не от торпеды, а внутренний. Это взорвались котлы, взвился столб кипящего пара. Системы, не рассчитанные на прямое попадание, пришли в активацию.

— Тонет, голуба, — сыронизировал кто-то из офицеров по ту сторону перископа.

Швигер наблюдал, как корабль вздрогнул всеми бортами, будто оглядывая себя в удивлении — кто осмелился потревожить его грандиозную фактуру, отстроенную лучшими заводами мира? Крен был ещё слабым, но капитан подлодки уже знал, что это лишь вопрос времени.

Опустил перископ.

— Уходим на глубину. Курс прежний.

Подлодка послушно нырнула в темноту.

— Глубина двадцать пять, — доложили. — Держать, — ответил он.

Снял фуражку, провёл ладонью по вискам.

— Капитан, — осторожно спросил старший механик. — Второй взрыв… вы думаете, это боеприпасы?

— Нет. Котельное отделение. Пар, давление, что там у них ещё? Это ускорит затопление. Не двадцать минут, не полчаса, а гораздо меньше. Интересно, чего они медлят, бес им в душу?

— Возможно, рассчитывают на буксировку, — предположил офицер.

— В таком крене? Нет. Они рассчитывают на то, что океан даст им шанс на спасение. Берега Ирландии рядом, вот и думают, что за ними тотчас придет помощь.

Опустил перископ. Смотреть дальше не имело смысла. Его участие в этом эпизоде закончилось, всё остальное теперь принадлежало воде.

— Запишите время попадания, — велел он на мостик. — Координаты. Одну торпеду. Подтверждённая цель.

Офицер кивнул.

— Капитан… — он замялся. — Вы думаете, это изменит ход войны?

Швигер посмотрел на него вопросительным взглядом.

— Откуда такая сентиментальность, герр Штокман? Нет. Ход войны не изменит. — Сделал эффектную паузу. — Зато в историю впишут наши имена.

Подлодка шла своим курсом, уносясь прочь от места трагедии. И в этот момент — почти одновременно — наверху, на обречённом лайнере, Элизабет вырвало из толпы. Чья-то рука вцепилась ей в плечо, другая потянула в сторону. Морозов обернулся к ней, прокричал её имя, пол под ногами резко ушёл вбок, превращая крик в падение. Вода рванулась вперёд, сметая всё на своём пути, забивая отсеки, калеча детей, опрокидывая на спины взрослых. Начиналась последняя агония раненого лайнера.

— Алексе-еееей!.. — крик Элизабет утонул в грохоте взорвавшихся баков.

Глава 5

В нижние трюмы хлестала вода, лайнер отвечал на это тяжёлым медленным оседанием, вздернув корму. Палуба под ногами мечущихся в панике людей дрожала, то поднимаясь, то уходя вниз. Все куда-то бежали, не разбирая дороги, все давили друг друга, падали, некоторые стояли, вцепившись в леера, и смотрели в одну точку, откуда пришла струя торпеды. Вода у подбитого борта кипела, ломалась о корпус, и в этом хаосе невозможно было понять, что именно случилось — взрыв, столкновение, пожар или всё сразу вместе?

Элизабет держалась за локоть своего русского спутника, не выпуская ни на секунду, в то время как Алексей выискивал в толчее хоть какого-нибудь ребенка. Спасти! Одного, двух, но непременно спасти!

— Не смотри вниз! — рванул он на себя девушку. — Смотри на меня. Иди вперёд и смотри на меня.

Слева кто-то тонко закричал, почти по-детски. Крик оборвался так же внезапно, как начался. Чья-то гувернантка тащила за собой пустую, уже бесполезную коляску, взывая о помощи. Справа от Алексея офицер в тёмной форме пытался перекричать рёв толпы, размахивая руками, но его слова тонули в общем гуле, как камни в воде. Корабль снова дёрнулся, на этот раз еще больше заваливаясь правым бортом. Палуба ушла из-под ног, люди посыпались, как конфетти из новогодней хлопушки. Элизабет ударилась коленом, почувствовав резкую боль, из глаз брызнули слезы.

— Вставай, милая! Ну же, вставай! — тянул её вверх Алексей. — Сейчас будет хуже.

Над палубой пронёсся новый звук взрыва, треск металла, долгий протяжный гул сирены, забивая собой барабанные перепонки и без того оглушенных жертв катастрофы.

— Спасательные шлюпки! — крикнул кто-то совсем рядом. — Где они? Их очень мало!

Лайнер почти стыдливо кренился на правый борт, словно надеясь, что ещё можно остановиться, потом всё увереннее, тяжело, навалившись собственным весом, стал погружаться. В безумном отчаянии люди сразу почувствовали наклон, подошвы которых вдруг начали скользить к бортам. Морозов продирался боком сквозь обезумевшую толпу, прижав Элизабет к груди, выставляя плечо против потока. Его сапоги разъезжались, пальцы скользили по мокрым леерам. Вода была уже здесь, выбрасывая целые тонны, выплёскивая через край палубы при каждом новом наклоне корпуса. Одна из четырех огромных труб, как на том же «Титанике», потеряв опору с разорванными от давления натяжками, начала медленно оседать прямо на капитанскую рубку. Элизабет зажала рот руками, пытаясь подавить отчаянный крик.

— Держись ближе, — бросил он, не оборачиваясь. — Если упадёшь, сразу затопчут.

Крики раздирали соленый воздух, переходя во всеобщий хаос апокалипсиса. Детский плач резал слух своим обречённым отчаянием. Какая-то испуганная женщина кричала одно и то же имя, снова и снова, пока голос не сорвался в хрип: «Виола! Виолочка моя! О боже, Виола, где ты?!»

У шлюпок творилось безумие. Их пытались спускать, хотя тросы скрипели, натягиваясь и срывая кожу ладоней до крови. Повсюду слышались стоны, призывы о помощи.

— Моя нога-а! — кричала придавленная в суматохе женщина, пытаясь выдернуть из толпы окровавленный огрызок растоптанной ноги. По нему давили каблуками, терзали, спотыкались, а она, теряя сознание, продолжала кричать: — О, боже! Пощадите!

Одна шлюпка под углом пошла вниз, ударилась бортом о выступающий иллюминатор, перевернулась, и люди посыпались из неё, как из опрокинутой корзины, прямо в воду, в ад кипящего пара. Кто-то, обварившись до того, что вместе с одеждой начала слезать кожа, исчез сразу, кого-то выкинуло обратно, ударив о металл так, что звук был слышен даже сквозь общий гул. Один из матросов с размозженной головой всплыл вверх животом, смешавшись с другими плавучими трупами. Это было уже похлеще «Титаника», мелькнуло в голове Алексея, когда он мельком глянул вниз на творящийся под огромными винтами вселенский кошмар.

— Назад! Назад! — орал офицер, размахивая руками, но его уже никто не слушал.

Палуба дёрнулась в очередной раз. Где-то внизу что-то рвалось: трос, переборка, сразу целый узел конструкций. Алексей ощущал это безумие всем своим телом, как если бы у корабля под кожей ломали хребет.

Наконец и Элизабет увидела пробоину, сразу почувствовав резкий металлический запах, смешанный с морской солью и чем-то ещё непонятным, горячим, будто в камбузе варили кипящий бульон. А потом между людьми, между их телами, мелькнула чёрная рваная линия в корпусе, из которой хлестала белая от пены вода — злая, почти что живая.

— Господи… — выдохнула она, едва не теряя сознание. — Мне… мне плохо.

В этот момент корабль накренился настолько сильно, что оставшихся на палубах людей стало тянуть вниз сплошным кувыркающимся потоком. Люди посыпались, теряя опору, кто-то ухватился за рваный подол ее платья, потянул, разрывая кусок за куском. Алексей мгновенным ударом локтя отшвырнул задыхающегося паникера, не глядя вмазал в челюсть, освобождая пространство. Чьё-то перекошенное от ужаса лицо на миг мелькнуло перед его кулаком. Раздался отвратительный хруст выбитых зубов, за ним истошный вопль. Вода уже бурлила по щиколотку, потом по голень, потом стала тянуть вниз к трюмам. Это было самое страшное — его величество океан забирал свои жертвы, пробуя на вкус каждого, кто оказывался для него слишком слабым. Мальчик лет восьми, потерявший в безумной толпе своих родителей, цеплялся за поручень, губы дрожали, но он не кричал, а смотрел широко раскрытыми глазами себе под ноги, где уже до колен поднималась вода. Накатившая с противоположного борта волна ударила в леер, смыла его, и он исчез в бушующем водовороте, даже не вскрикнув. Следом за ним в воронку всосало еще два десятка жертв, среди которых Алексей успел заметить ту нянечку, что кормила младенца, только теперь уже без него. Ребенок сгинул вместе с другими беззащитными детьми.

— Не смотри туда! — Морозов был на грани нервного срыва. — Смотри на меня. Дыши. И шагай-шагай-шагай! Слышишь? Мы не можем их спасти.

Очередная шлюпка рухнула вниз, не выдержав массы людей, трос оглушительно лопнул, днище врезалось в кипящую воронку, лодка перевернулась, и в этот момент лайнер дал такой крен, что казалось, сейчас он ляжет на воду всем правым бортом. Люди падали, катились, скользили, цеплялись друг за друга. Кто-то захлёбывался, даже не оказавшись за бортом — вода, паника и теснота делали своё дело. Среди всего этого ужаса для русского пассажира каюты «108-b» было одно странное, почти невыносимое ощущение: корабль умирал быстро, умирал как гигант.

— Бежим! — заметив полупустую шлюпку, закричал Алексей. — Сейчас или никогда!

Корпус дёрнуло окончательно, как если бы океан нанёс решающий удар. Взвившийся к небесам огромный тромб воды опрокинул половину висящих людей, цепляющихся руками за леер. Какой-то англичанин, судя по крикам, споткнулся у самых шлюпок — его не подняли, вместо этого пройдя сапогами, ботинками и каблуками по его уже почти развороченной голове. Он пытался закрыть изуродованное лицо руками, но кто-то наступил на пальцы, и крик мгновенно утонул в общем рёве. Через секунду его уже не было видно, только тёмное пятно, растекшееся между досками.

— Ребёнок! Мой ребёнок! — рвалась вперёд женщина с безумной силой, не чувствуя ударов локтей, ног. — Он был здесь! Я только что видела! Зде-еесь! — Её держали за плечи, кто-то пытался оттащить, но она вырывалась, царапалась, билась, пока очередная волна не сбила её с ног. — Зде-еесь! Мой Георг, где он?..

Когда её подняли на шлюпку, она уже молчала, глаза остались широко раскрыты, но в них не было ничего, кроме слез и пустой безысходности. Руки продолжали судорожно шарить по воздуху, словно ребёнок всё ещё мог оказаться у неё на груди.

Элизабет увидела беременную женщину — та стояла, прижавшись спиной к борту с рваным дыханием, держась за живот. Спасательный жилет был надет криво, завязки болтались на соленом ветру.

— Сюда! — крикнула Элизабет, не спрашивая, слышит она её или нет. — Давайте, я помогу.

Женщина кивнула, не в силах выговорить ни слова. Когда начали спускать шлюпку, толпа рванулась к спасению, не разбирая дороги, сметая всех слабых, раненых и покалеченных в пылу всеобщего хаоса. Кто-то толкнул беременную в спину, от резкой боли в животе она коротко вскрикнула, но Элизабет удержала её, вцепившись обеими руками в жилет.

— Осторожно, сволочь! — крикнул на мужика Алексей. — Она же беременна!

Ответом стал грубый толчок. Мужчина средних лет, с перекошенным лицом, протискивался вперёд, расталкивая локтями тех, кто возникал у него на пути. Увидев пожилую женщину, уже занявшую место у борта шлюпки, он резко оттолкнул её, буквально выбрасывая несчастную в воду.

— Прочь! — заорал он. — Я заплатил за билет!

Старая леди тяжело рухнула вниз, ударившись головой в иллюминатор. В этот момент раздался хлёсткий удар — чьё-то весло со всего маху врезалось в плечо мужчины. Он взвыл, обернулся, и получил второй удар, уже по голове. Его повалили, прижали, затем выбросили вслед за его жертвой. Волна тут же поглотила его без остатка.

— Ублюдок, — крикнула беременная, — туда тебе и дорога, тварь!

Толпа на секунду расступилась, а потом снова сомкнулась — теперь жилеты стали предметом охоты. Их срывали, выдёргивали, разрезали ножами. Слабых валили на палубу, срывая пробковые пластины, оставляя людей без единственного шанса спасения. Маленькая девочка, держа в одной руке куклу, второй рукой вцепилась в валявшийся под ногами жилет, пока взрослый мужчина не ударил её в грудь, вырывая ремни. Девочка упала, задохнулась, и больше не поднималась, продолжая сжимать в руке любимую куклу. Морозов видел всё это, но не имел возможности вмешаться. Он держал Элизабет как мог, держал пространство вокруг них, работая плечами, локтями, срывая голос в обезумевшем крике.

— Назад! — кричал он. — По одному! Не давите!

Его не слушали. Его не слышали.

— Ой, не-не-не-не-не… — запричитал кто-то, когда напор воды потащил его к трюмам.

Где-то впереди мелькнула фигура капитана Тёрнера, уже без кителя, в одной мокрой и прилипшей к телу рубашке. Выкрикивая приказы офицерам, он с яростью показывал рукой на шлюпки, на людей, на воду, не желая признавать поражения.

— Спускать! — кричал он. — Спускать немедленно! Женщин и детей первыми!

Кто-то пытался что-то возразить, но Тёрнер даже не повернул головы. Он смотрел на корабль, как на живое существо, которое предало его, бросило, оставив бороться наедине с более сильным противником. Новая волна накрыла палубу уже почти по колено. Люди кричали, когда один за другим взорвались сразу все котлы. Грохот был такой, что у многих разорвало барабанные перепонки. Теперь жертвы намеренно прыгали в объятия ледяного океана, боясь быть ошпаренными кипящим паром с огненными вихрями раскаленного металла котлов. Вода была ледяной, она вгрызалась в плоть, выбивая дыхание. Крен усилился ещё на несколько градусов. Шлюпку, в которую уже усадили женщин, резко перекосило. Тросы заскрипели, кто-то из рулевых закричал, что их заклинило.

— О, чёрт-чёрт-чёрт! — офицер полез руками, пытаясь выровнять, но в этот момент толпа снова рванулась на лодки, смешиваясь, ревя, толкая друг друга.

Элизабет почувствовала, как её тянут назад. Кто-то ухватил её за жилет, пытаясь сорвать в безумной агонии страха. Она обернулась, мельком увидев перед собой чье-то искажённое страхом лицо с налитыми кровью глазами.

— Отпусти! — крикнула она.

Морозов ударил паникёра прямо в челюсть. Человек отлетел, упал, исчез под ногами.

— Сюда! — Алексей потянул её к правому отсеку за радиорубкой. — Не останавливайся!

Где-то за кормой раздался глухой взрыв, низким эхом прокатившись по палубам, затем последовал хлопок, за которым в небо взмыл еще один кипящий водяной тромб, гораздо крупнее первого. Если первый столб клокотавшего пара снес только половину капитанской рубки, то этот второй уже накрыл своей мощью почти всю верхнюю палубу.

Кто-то закричал: — О не-ееет! Не хочу! Там внизу разливается топливо!

Толпа хлынула, сметая всё в радиусе своего обезумевшего напора. Начиналось полное безумие. Женщина с ребёнком на руках споткнулась о чье-то затоптанное тело, ребёнок выскользнул, ударился о палубу и исчез под ногами. Она закричала так, что этот крик пробил даже общий гул, но через секунду её сбили, и он исчез под ногами. Капитан Тёрнер стоял у борта, глядя, как из пробоины упругими толчками выплескивается наружу горящий мазут. На мгновение он закрыл глаза, потом снова открыл, продолжая отдавать приказы, теперь уже окончательно понимая, что пришел настоящий конец — корабль превращался в искореженную, полыхающую пламенем груду металла.

Вода была уже выше колен, подбираясь до пояса. Крен стал заметен сильнее, палуба уходила в сторону, превращаясь в наклонную плоскость, кто-то упал на колени и не смог встать, его тут же сбили, накрыли, втоптали. Человек кричал, пока мог, потом захлебнулся, глотая солёную воду вперемешку с кровью.

— Держись за меня! — крикнул Морозов, перекрывая рёв.

Они бежали, скользя, падая, поднимаясь, шлюпки спускались в беспорядке. Одну перекосило так, что люди посыпались из неё прямо в горящий дымом мазут. Раздался хруст — это лопнул трос, и деревянная конструкция, переворачиваясь на сто восемьдесят градусов, с оглушительным треском рухнула вниз. Те, кто был внутри, мгновенно окутались пламенем, исчезли в чёрной воде, а на поверхности остались только десятки рук, хватающих пустоту.

— Назад! — орал офицер, уже сорвав голос. — Назад, проклятье!

Его не слушали. Его снесли, как и всех. Где-то справа мужчина тащил за руку девочку лет восьми. Она плакала, захлёбываясь, упиралась, теряя обувь. Когда очередной толчок сбил их, мужчина не удержал её, встал, оглянулся, но девочки уже не было. Он закричал, бросаясь назад против потока, его отбросили, и через секунду он был просто затоптан ногами. Беременная женщина, которой помогала Элизабет, к счастью, успела попасть в шлюпку, и теперь смотрела на палубу с каким-то стыдливым отчаянием, кивнув Элизабет с благодарностью выжившей. Элизабет на мгновение встретилась с ней глазами — это было всё, что они могли сейчас дать друг другу. Вода дошла до бёдер. Холод резал мышцы, ноги начинали неметь, движения становились медленнее, тяжелее. Люди, попавшие в воду, уже не кричали, а попросту качались на волнах обожженными вздутыми трупами.

Алексей почти случайно заметил последнюю шлюпку, прицепленную к лебедке дальше остальных, у края борта, наполовину в тени. Здесь было тише, хотя и опаснее.

— Туда! — прокричал он Элизабет прямо в ухо.

Почти на четвереньках они поползли к катушке троса, лавируя между телами, канатами и прочими обломками хлама. Несколько человек сорвались вниз, пролетев мимо них с криками ужаса, которые оборвались в бурлящей воде. У шлюпки стоял молодой матрос с почти безумным лицом, пытаясь удерживать порядок, но руки дрожали, голос срывался.

— Мест нет! — кричал он. — Наза-аад! Стой, вашу мать! Пристрелю! Мест не-еет!

— Есть! — ткнул его в грудь Морозов. — Смотри!

Он показал вниз. В шлюпке была вода. Матрос замялся.

— Она… она повреждена.

— Здесь всё повреждено, — тряхнул его за грудки Морозов. — Выбирай.

Очередной глухой удар прошёлся эхом по корпусу, корабль дрогнул всем своим цельным организмом, словно был живым, отдавая последний привет океану. Сразу взвыли сотни голосов, последняя шлюпка резко ударилась о корпус, заскрипев так, будто жаловалась на боль. Вода в ней плеснулась, поднявшись выше колен. Матрос побледнел.

— Быстро! — крикнул кто-то.

Палуба начала уходить из-под ног, тросы заскрипели, шлюпку дёрнуло, люди внутри закричали, налегая друг на друга, пытаясь удержать равновесие. Элизабет уже была на борту, по колена в ледяной воде, вцепившись в скамью побелевшими пальцами. Кто-то попытался перелезть через неё, наступив на плечо, и Морозов ударил вслепую, локтем, не разбирая, куда — в челюсть, нос или горло. Человек, ругаясь, захрипел, выплюнул зубы со сгустками крови, исчезая в толпе, а там и сорвался с борта в горящий мазут. Вода на палубе пошла сплошным потоком, снося сапоги, чемоданы, тела. Где-то рядом женщина кричала имя ребёнка, снова и снова, пока крик не сорвался в сиплый вой. Шлюпку рвануло вниз на полметра, потом остановило. Второй трос натянулся до звона. В этот момент с верхней площадки раздался отчаянный сорванный крик офицера:

— СТОП! Не спускать, к чёртовой матери! Трос не выдержит, всё пойдёт ко дну…

Крик оборвался ударом, корабль вздрогнул, накрываясь волнами, отдавая последний стон океану.

…Это был прощальный привет «Лузитании» всему человечеству.

Глава 6

Корабль уже не боролся.

После сорванного крика офицера палуба просела ещё на несколько градусов, а оставшиеся люди, еще кое-как державшиеся на ногах, поехали вниз, к правому борту как мячики. Шлюпку, где стоял Алексей с девушкой, дёрнуло, один из тросов с визгом вытянулся до предела, второй пошёл с рывками, обрывая волокно.

— Садись! — коротко велел Морозов.

Просто приказал. А кто он, по сути, такой — этой девушке? Просто случайный пассажир, пытавшийся спасти хоть одну уцелевшую жизнь. Таким она его и запомнит, когда всё уже совершится. Имя, фамилию, русский, и всё. Ни адреса, ни вообще какой-либо другой информации.

Он подтолкнул её внутрь, сам удерживая борт, чтобы очередной толчок не сбросил её обратно. Вода в шлюпке доходила почти до колен, плескалась, все прибывая и прибывая через разбитую щель. Матрос с перекошенным от гнева лицом рубил канат. По корпусу прошел глухой металлический звук, не похожий на взрыв — это ломались внутренние переборки. Лайнер терял продольную устойчивость. Шлюпку рвануло вниз, выплескивая воду наружу. Элизабет схватилась за борт, обернулась. Их глаза встретились всего на долю секунды. Никакой длинной сцены, только один горестный факт: она в лодке, он на палубе.

Морозов больше не пытался держаться, а видел, как нос уходит вниз быстрее, чем предполагалось по всем отчётам, которые он когда-то читал. Да что там читал… он писал о них в своей диссертации! Выходит, неправильно писал. Доведётся ли ему исправить, вернувшись в своё время? — мелькнула идиотская мысль, пока корабль тонул.

В сознании всплыла строка:

«Лайнер затонул за восемнадцать минут после попадания торпеды».

Он всегда считал эту цифру преувеличением. Теперь видел, что нет. Восемнадцать минут — вот та цифра, которая наиболее соответствовала катастрофе. Пришлось это принять как факт.

Между тем время уже пошло на секунды. Все дальнейшее помчалось вперед скачками, обгоняя друг друга, не давая больше никаких шансов на спасение. Корабль резко просел носом, кормовая часть приподнялась, Морозова сбило волной. Он ударился плечом о фальшборт, в рот хлынули соленые брызги. Мгновенный обжигающий холод, выбивающий дыхание, сковал его лёгкие. Не ледяной, зато пронизывающий до одурения. Майское море у Кинсейла славилось своими капризами.

Секунда, две, три — бушующий ледяной поток — и он сразу оказался под поверхностью. Если судить объективно, то тяжёлые ботинки, намокшая одежда вместе с массой воды потянули его вниз, в самую утробу океана. Корпус «Лузитании» навис над ним всей своей гигантской тенью, иллюминаторы, мигнув на прощание последней агонией, скрылись уже под водой, из которых вырывались крупные, как как футбольные мячи, воздушные пузыри. В помутневшем от холода разуме всплыла характерная строка из газетной колонки:

«Из 1 960 человек на борту спасены 764».

Пока он захлёбывался и барахтался в ледяном напоре от гигантских винтов лайнера, угасающая мысль молотила кувалдой в воспаленный от холода мозг: «Не сдаваться… не сдаваться… Я должен выжить, вернуться к себе домой, в свое время… Должен заново написать все эти события…»

Потом был провал. Корпус уходил под углом, затягивая за собой вихрь воронки. Его потянуло вслед крутящемуся напору водной спирали почти так же, как он видел в фильме «Титаник». Последний видимый фрагмент в его мозгу, как он потом вспоминал, это нависшая над ним корма колоссальных размеров, потом резкий срыв, скольжение вниз. Темнота. Над головой сомкнулась вода. На поверхности остались обломки, перевёрнутые шлюпки, десятки качавшихся на воде трупов и… много детей — уже обмороженных до синевы, почти вздутых. Люди держались за всё, что плавало. Кто-то ещё кричал, но большинство уже молчало мёртвым спокойствием — холод сделал своё дело.

Дальше…

А что дальше? Дальше, собственно, всё происходило уже без его участия. Он, как историк и по совместительству инженер двадцать первого века, перестал существовать в этом отрезке временной петли.

Через некоторое время раздались одиночные, потом отчётливые звуки паровых машин. Рыболовный траулер «Wanderer» одним из первых подошел к месту трагедии. Малое судно, загруженное каким-то хламом, с которого сбрасывали верёвки и доски, встало на рейд. Моряки вытаскивали людей по одному, по двое, по трое, если те цеплялись друг за друга в порывах последних агоний. В газетах потом написали: «Малый траулер спас более ста шестидесяти человек».

Небольшой ирландский туг «Flying Fish» делал рейсы к Квинстауну, возвращаясь снова и снова. Людей поднимали баграми, руками, хватали за воротники, за волосы. Некоторые уже не двигались. На воде держалась та самая последняя повреждённая шлюпка, частично затопленная водой, в которой, закрыв обледеневшими руками лицо, сидела Элизабет, будто окоченевшая, пригвождённая к месту. Взгляд был направлен туда, где под ледяной водой исчез её русский спаситель Её подобрали вместе с другими, а спустя время имя Элизабет появилось в списках спасённых.

«703 пассажира и члена экипажа числятся спасёнными», — сообщала сводка следующего дня.

…Что касается Морозова, то тут уместно будет отступление от правил. Резкий переход, тишина. Алексей открыл глаза, увидев потолок своей комнаты, свой стол и одежду, на удивление сухую, причём современную. Никакого запаха соли, никакой воды, никаких криков безумия. Он лежал на полу рядом с креслом, будто просто потерял сознание. На часах значилось утро. Еще не отойдя от потрясения, что всё это было просто безумным видением, он медленно подошёл к столу, на котором лежали его материалы по диссертации в аккуратно сложенных папках, фотографии, файлы с вырезками старых газет. Обретя непонятное смутное предчувствие, что сейчас ему раскроется какая-то грандиозная тайна, он начал перебирать их почти механически, пока не остановился. Глаза округлились, брови поползли вверх. Тело слушалось, он был абсолютно здоров, не ранен, как будто и не побывал в катастрофе. Машинально перебирая папку, он ошеломлённо застыл. В глаза бросился снимок конца 1950-х годов. Пожилая женщина. Подпись: Elizabeth A. Turner — survivor of the Lusitania.

Он нахмурился. Turner? Совпадение фамилии с капитаном? Вот чёрт! Да нет же, не может быть. Может, вышла замуж за его сына? Дальше шли вырезки, где Элизабет давала интервью, датированные сразу после катастрофы:

«…Меня спас русский пассажир. Я знаю его только по имени и фамилии. Он жил в каюте 108-b. Он посадил меня в шлюпку и остался на воде, под кораблём…»

Морозов сел. Под фотографией виднелась карандашная пометка чужой рукой:

«Unidentified Russian — cabin 108-b».

Он закрыл папку. За окном слышался обычный городской шум просыпающегося утром города: машины, редкий сигнал автобуса, шаги на тротуаре. Его реальный мир жил своей привычной безопасной жизнью, не имея ничего общего с тем адом, который он только что пережил.

Подойдя к зеркалу, Алексей бросил взгляд на своё отражение. Лицо было бледным с недавними следами отчаяния, но на коже не было ни солёных разводов, ни следов удара, ни царапин, ни крови. Мало того, совершенно ничего не болело. Он ещё раз коснулся того самого плеча, которым врезался в чужие спины обреченной палубы — боли и здесь не было. Вконец ошарашенный, он вернулся к столу, машинально пробежав глазами строки из своей диссертации:

«Торпеда, выпущенная германской подводной лодкой U-20 под командованием капитан-лейтенанта Вальтера Швигера, поразила правый борт лайнера в 14:10 по местному времени 7 мая 1915 года».

Следующая строчка гласила:

«Через несколько секунд после первого взрыва последовал второй, природа которого остаётся предметом споров».

Он закрыл глаза, буквально всем телом ощущая вторичный глухой удар в глубине корпуса. Взрыв пара? Детонация чего-то в грузовых отсеках? Если это было сном, то откуда, мать его в душу, такая точность телесных ощущений?

Включил сеть, вошел в интернет. Лихорадочно перебирая пальцами, нашёл еще одно интервью Элизабет.

«…Этот странный русский говорил со мной по-английски с легким акцентом. Он знал, что корабль очень быстро утонет. Он знал это так, как не мог знать обычный пассажир…»

Алексей откинулся в кресле, не чувствуя ни голода, ни усталости, как будто бы только минуту назад позавтракал и сел за компьютер. Единственное, что разрывало душу, это якобы только что пережитый ужас кромешного ада. Но вот эта фраза начисто сбивала с толку. В его прежних конспектах эта запись отсутствовала. Там была лишь короткая ремарка: «rescued by unknown man» — спасена неизвестным.

Он открыл электронную базу архивов на ноутбуке, вбил имя Элизабет, система выдала несколько оцифрованных статей. Одна из них высветилась региональной британской газетой 1963 года. Он увеличил изображение. Пожилая женщина, с прямой осанкой, аккуратно уложенными седыми волосами. Подпись: «Mrs. Elizabeth Ashford, survivor of the Lusitania».

Фрагмент интервью:

«…Я обязана жизнью мужчине, чьё настоящее имя мне так и не довелось узнать. Видимо, он назвался вымышленным, поскольку не хотел, чтоб кто-то узнал о его присутствии в момент катастрофы. Он посадил меня в последнюю шлюпку. Я помню, как корабль накренился, и его унесло водой. Он был русским. Я это точно знаю. Он сказал мне: „Смотрите вперёд“».

— Чёрт!

Он резко поднялся. Открыл карту Северной Атлантики, отметив точку приблизительных координат гибели «Лузитании»: 51°25′ северной широты, 8°33′ западной долготы.

Проведя рукой по лицу, он заставил себя вернуться к хронологии.

7 мая 1915 года. 14:10 — попадание торпеды. 14:28 — корабль исчез под водой. Ровно восемнадцать минут. Судя по его диссертации, именно эта скорость гибели всегда вызывала споры. «Лузитания» была рассчитана на устойчивость, переборки, двойное дно, мощные отсеки, и всё же она легла на борт, уйдя под воду быстрее, чем многие меньшие суда. В официальных отчётах указывалось, что крен достигал более 15 градусов почти сразу, а это делало спуск шлюпок практически невозможным. Тросы шли под углом, корпуса шлюпок били о борт, люди выпадали. Он видел это собственными глазами.

Всё ещё пребывая в какой-то прострации, он начал листать копию журнала U-20 с записью Швигера от 7 мая:

«14:10. Выпущена одна торпеда по крупному пассажирскому судну. Попадание. Сильный взрыв. Второй, значительно более мощный взрыв последовал вскоре после первого».

Морозов замер. Швигер тоже отметил второй взрыв. Значит, это не легенда, не домысел поздних газет. Это было зафиксировано немцем, наблюдавшим через перископ. Он вспомнил, как вода хлынула через пробоину широкой разорванной пастью металла. Как внутренне вздрогнул корпус, глубоко, обречённо, со смертельным исходом.

Он откинулся на спинку кресла. В этот момент на столе завибрировал телефон, заставив вздрогнуть всё тело. Номер был незнакомый. Международный. Несколько секунд он просто смотрел на него, строя догадки, кто ему мог позвонить через роуминг? Потом всё же ответил.

— Да?

Молчание, шорох, далёкое дыхание. Спустя секунду раздался осторожный женский голос, с неровной русской интонацией:

— Это… Алексей Морозов?

Он машинально посмотрел на собственную руку, которая лежала на столе, живая, сухая, без ожогов солёной водой.

— Да. Слушаю.

Последовала небольшая пауза, словно собеседница собиралась с силами.

— Меня зовут Мэри Уоллес. Простите… мой русский не очень хороший. Я нашла ваш адрес… электронный. В статье о «Лузитании», э-ээ… вы писали… о пассажирах. О каюте сто восемь-b.

Морозов почувствовал, как у него медленно холодеет затылок. Он никогда и нигде не писал о каюте 108-b! — нет, никогда и нигде! Мало того, в черновой версии диссертации он вообще избегал деликатных частей катастрофы, чтобы не нарваться на критиков.

— Продолжайте…

— Моя бабушка. Её звали Элизабет Хардинг. Она… она была на том корабле в тысяча девятьсот пятнадцатом. Она умерла десять лет назад. Перед смертью она записала интервью, для нас, для семьи. Мы разбирали бумаги… и там есть запись. Она говорила… — голос сбился, — что её спас русский пассажир. Из каюты сто восемь-b.

Морозов закрыл глаза. Комната была такой же, как он оставил её, провалившись в иную эпоху: с полками, лампой, компьютером, стопкой архивных копий. За окном рдел снежными красками зимний вечер. Всё на своих местах, всё неподвижно. Только сердце вдруг застучало не в такт.

— И? — он сам не узнал своего голоса.

— Она сказала, — продолжали на том конце связи, — что тот русский не должен был быть там. Что он… как будто знал, что случится. Что он помог ей в шлюпке. И что его смыло водой, когда корабль уходил под воду. Она всегда повторяла это, м-мм… до самой смерти.

В трубке зашуршала бумага.

— У нас есть её фотографии. Поздние. И на одной мы нашли надпись на обороте, по-русски, неровно. Мы перевели, что там написано: «Алексей Морозов. Спасибо». Дата тысяча девятьсот шестьдесят восьмой год. Лондон.

Он резко сел.

— Что вы сказали?

— Морозов, — повторила она. — Бабушка говорила, что фамилию запомнила потому, что он произнёс её сам. Перед тем, как… — женщина замолчала, подбирая слово, — before the wave. Перед тем, как его смыло волной.

В комнате стало тихо так, что он слышал собственное дыхание. Алексей попытался найти рациональное объяснение. Ошибка перевода, совпадение фамилии, чья-то семейная легенда, впитавшаяся в память, как соль в дерево? Каким-таким макаром он мог подписать фотографию в шестьдесят восьмом году, если сроду больше не встречался с той выжившей девушкой, пусть даже уже и старухой в шестьдесят восьмом году? Да и вообще… какой к черту шестьдесят восьмой, если он тогда только родился? И был ли он на самом деле в той катастрофе? Руки-то ноги целы, без ран, без повреждений, в своей домашней одежде, в своей комнате… Всё это до чёртиков напоминало галлюцинацию. А может, ему уже давно пора показаться психиатру? Но имя-то Элизабет было подлинным, вот в чём петрушка…

— Почему вы звоните именно мне? — наконец спросил он.

Ответ прозвучал просто:

— Потому что в её записи есть ещё одна фраза. Она сказала: «Если он когда-нибудь вернётся в своё время, он будет искать подтверждение. Тогда найдите его телефон, позвоните, и скажите ему, что всё, что он пережил — это было на самом деле».

— Что значит… «вернётся своё время»? — не понял он смысла.

— Я не знаю, — честно ответила Мэри. — Бабушка иногда говорила странные вещи. Что тот русский выглядел так, будто не из их мира. Что он смотрел на людей так, будто прощается с ними навсегда. Мы думали, это её травма, провал памяти, или что-то в этом роде. Но когда я прочитала вашу статью… и увидела имя… я решила найти вас через сети интернета и позвонить.

— Я не писал никаких статей! — почти вырвался крик. — Я писал только свою диссертацию, но она недоступна в общих сетях интернета! Она у меня сохранена в черновиках!

Эпилог

Они ещё несколько секунд молчали, двое людей, разделённых столетием и океаном, потом связь оборвалась. Когда экран погас, Морозов не шевелился. Он медленно подошёл к окну. Отражение в стекле было его, современное, уставшее, с едва заметной сединой на висках. Та же одежда. Те же руки. И где-то там, под другим небом, в другом времени, женщина прожила долгую жизнь, уверенная, что её спас человек, которого не должно было быть на борту.

Он вернулся к столу и открыл ноутбук. Почта сразу обновилась новым входящим письмом.

Тема: Elizabeth Harding — Lusitania.

Алексей не стал его открывать. Он вдруг ясно понял, что теперь уже не ищет доказательств для диссертации. Он ищет себя. И если на старой фотографии действительно будет подпись его именем, написанная рукой женщины, спасённой им у тонущего борта, — значит, море не было сном. Значит, вода была настоящей. «Лузитания» затонула для него не только в архиве.

Экран мигнул, показывая, что письмо полностью загружено. Морозов протянул руку к клавиатуре, и в этот момент где-то глубоко внутри он впервые за долгое время почувствовал не страх.

А ожидание…