Архив тринадцати: Дом, в котором никто не живёт

Пролог

Москва — Реутов, середина мая 2000 года

Квартира пахла отсутствием.

Не пылью, не старостью, не лекарствами, которыми последние три месяца была пропитана мамина спальня. Отсутствием. Как если бы из воздуха вынули какой-то важный элемент, и теперь кислород смешивался с пустотой, и дышать этим было нельзя, но приходилось.

Ярослав Никаноров стоял посреди комнаты родителей и не мог заставить себя сделать следующий шаг. Два месяца назад он похоронил мать. Два года — не похоронил отца. Последнее было хуже. Гораздо хуже. Потому что могила — это точка. А пропажа — это многоточие, которое никогда не кончается. Он медленно прошёл по коридору, касаясь пальцами косяков. Ростом под два метра, сутулый, он всегда казался в этой квартире слишком крупным, будто мебель здесь была сделана для других, меньших людей. Светлые волосы отросли, падали на лоб. В зеркале в прихожей мелькнуло отражение — серо-голубые глаза с красными прожилками, высокие скулы, лицо, которое женщины называли симпатичным, но сейчас он сам себе казался чужим.

Спальня родителей. Кровать застелена — мама перестала спать на своей половине после исчезновения отца. Прикроватная тумбочка. На ней стопка книг: детективы, журнал «Здоровье», старая лампа с пыльным абажуром. Ярослав сел на край кровати, достал из внутреннего кармана куртки дневник. Кожаная обложка, потёртая. Он вёл его с 1994 года, ещё в «Московской правде», потом перешёл на независимые расследования, а привычка записывать осталась. Сейчас он хотел сделать пометку: «16 мая. Разбираю вещи. Ничего нового». Но дневник выскользнул из пальцев. Упал на пол. Не раскрылся — упал плашмя, но край обложки задел щель между половицами. Ярослав нагнулся, поднимая дневник, и замер.

Половица возле тумбочки была не прибита. Она чуть приподнималась с одной стороны, будто под ней что-то лежало. Он пошевелил её ногтем — она поддалась. Тогда он подцепил край и оторвал доску.

Под ней оказалась ниша. Небольшая, аккуратно вырезанная в черновом полу. И в ней — старая картонная папка. Серого цвета. Без надписей снаружи. Но когда Ярослав достал её, на оборотной стороне увидел тиснёный символ. Цикада.

Насекомое с прозрачными крыльями, расправленными в симметричном узоре. Тонкие лапки. Усики, расходящиеся в стороны. Он видел этот значок раньше — на отцовских документах, на пропусках, на визитках, которые отец никогда никому не давал. Ярослав вдруг понял, что он вообще мало что помнит об отцовской работе. Только — цикаду. И странные разговоры за ужином, которые прекращались, когда он входил на кухню.

«НПИ НСА». Гласил заголовок на папке, чуть ниже расшифровка аббревиатуры:

«Научно-производственный институт наблюдений за социологической активностью» г. Котельники.

Ярослав открыл папку. Внутри лежало несколько пожелтевших листов, скреплённых бечёвкой. И один — отдельно, более плотный, почти картон. На нём машинописным шрифтом:

«Архивное дело A-13-001»

В папке были листы с таблицами, графиками, какие-то протоколы. Но первое, что привлекло внимание — рукописный лист, исписанный отцовским почерком. Мелким, нервным, с резкими нажимами.

«1992. Объект “Дом”. Координаты: Костромская область, [стерто]. Предварительный вывод: [стерто]. Реагирует на [стерто]. Кто тут был — выходил с чужими воспоминаниями. Проверка гипотезы: разместить наблюдателя. Результаты — см. приложение 3.»

Дальше шла какая-то схема. И в углу листа — приписка, сделанная красными чернилами, не отцовской рукой:

«…прекратить. Объект законсервирован. Работа временно остановлена. Подпись — [неразборчиво].»

Ярослав перевернул лист. На обороте была фотография. Дом. Большой деревенский дом, бревенчатый, с крыльцом по сторонам которого были расположены два окна. Покосившийся забор и заросшая бурьяном территория.

В горле пересохло.

Он вдруг вспомнил тот вечер. 1998 год, весна. Он приехал к родителям на ужин. Отец сидел на кухне, перед ним была развёрнута карта России. На карте — точки, соединённые линиями. Ярослав спросил, что это. Отец ответил: «Просто старая работа». Но убрал карту слишком быстро. А мать смотрела на мужа так, будто видела его в последний раз.

Через месяц отец пропал.

* * *

Ярослав достал дневник и открыл на чистой странице. Написал:

«17 мая 2000, Реутов. Нашёл папку отца. Цикада. Дело A-13-001. Костромская область. Какой-то дом. В документах половина информации стерта. Это не имеет смысла.»

Он остановился. Поставил точку. За окном было тихо. Поздний вечер, Реутов затихал. И вдруг — он услышал легкое, едва уловимое стрекотание. Звук длился около трех секунд. Потом прекратился.

Ярослав закрыл папку. Убрал её в рюкзак. Вышел из квартиры, не оглядываясь. Дверь захлопнулась за спиной с утробным стуком. В подъезде горела тусклая лампа, обшарпанные стены украшены многочисленными надписями и едкими посланиями. Каждый их сантиметр буквально кричал:

«Долги отдай, мразь!!!».

«Кв. 42 — СИДИМ».

«Сосед снизу — козёл!!!».

«Гога урод!!!»

«Марина проститутка»

Грубые, злые, написанные дрожащей рукой или выцарапанные острием.

Ярослав начал спуск. Подошвы кроссовок тихо шуршали по бетонным ступеням. Четвёртый этаж. Третий. Он спускался угрюмый, погруженный в раздумья. Вопросов копилось все больше, и гнетущее, разъедающее чувство жгло его изнутри. На площадке между третьим и вторым его взгляд зацепился за что-то, выбивавшееся из этого месива ненависти. Надпись была сделана маркером. Буквы были мелкими, почти каллиграфическими, будто тот, кто писал, не торопился:

«Из памяти не уходят. Из неё вычищают.»

Под надписью — дата. Не сегодняшняя. Не вчерашняя.

«1998. Осень.»

Осень. Через три месяца после того, как отец пропал.

Ярослав остановился. Пальцы, сжимавшие перила, побелели, в голове за пульсировало, мысли скачками наслаивались одна на другу: «Эта фраза — она была не про абстрактную «память». Она была про отца. Про то, что тот нашёл в Костромской области.» - подумал он. И тут же — внутренний рывок, почти физический. Он мотнул головой, сбрасывая наваждение.

— Совпадение, — сказал он вслух. Голос в бетонном мешке лестницы прозвучал глухо и неубедительно. — Всё это стресс. Похороны, папка, бессонница. В город полно таких умных «фразочек» понаписано. Люди пишут всякую чушь. И дата… мало ли кто и когда что написал.

Он почти заставил себя поверить. Почти.

Выдохнув, он продолжил спускаться, дошел до подъездной двери, перешагнул порог и вышел в Реутов, который уже стремительно утопал в сумерках…

А на дне рюкзака, в серой папке, лежало архивное дело A-13-001. И ждало своего часа.

Глава 1. Интерес

Москва, Таганка, квартира на третьем этаже с окнами во двор-колодец

20 мая 2000 года

Он сидел на продавленном диване, на котором спал последние три года, и смотрел в окно. За стеклом был московский двор-колодец — квадрат серого неба, квадрат чужой жизни. Где-то на четвёртом этаже орал телевизор. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда. Город жил своей привычной жизнью, не зная ни про какой дом в Костромской области, ни про цикад, ни про архивное дело A-13-001. На столе перед ним лежала серая папка. Он не открывал её уже два дня. Не потому, что боялся. Он проверял себя. Журналистский опыт подсказывал: с важными документами нельзя работать на эмоциях. Нужно остыть, посмотреть свежим взглядом, отделить факты от вымысла.

Но факты были простые. Отец пропал. Мать умерла. В полу спальни нашлась папка с грифом института — Ярослав проверил: телефон в Котельниках не отвечал, здание по адресу значилось как «арендуется под офисы», а в реестре юр.лиц НПИ НСА был даже не зарегистрирован.

Он встал, прошёл на кухню, поставил чайник. Квартира была маленькой, однокомнатной, с низкими потолками и вечным запахом табака, который въелся в обои. На книжных полках — не книги, а папки с расследованиями: подшивки статей, распечатки из интернета, фотографии. За одиннадцать лет независимой работы он скопил архив, который мог бы позавидовать любой редакции. И ни одного личного предмета. Даже фотографии родителей он не повесил на стену — просто не дошло.

Чайник закипел. Ярослав заварил чёрный, без сахара, сел обратно к столу и открыл папку.

Он перечитал документы. Всё то же: «Объект “Дом”», «Костромская область». Но теперь его взгляд зацепился за примечание мелким шрифтом внизу страницы: «Дополнительные сведения — см. дело А-13-002, лист 47». Дела A-13-002 не было в папке. Значит, отец забрал только первый том. Или кто-то другой.

Ярослав достал дневник — тот самый, что выпал из рук в родительской спальне. На чистой странице написал:

«20 мая. Нужно найти дом. Но координаты стёрты. Единственная зацепка — Костромская область. Слишком много деревень. Начинаю поиск.»

Он взял телефон. Трубка, диск, провод — старая советская модель, которая работала безотказно. Набрал номер бывшего коллеги, который теперь трудился в «Костромской правде» — районной газете, где новости были размером с укус комара, но местные жители читали каждую строчку.

— Алё, Семён? Никаноров беспокоит. Из Москвы.

— Ярослав? Сколько лет! — голос в трубке был радостным, с хрипотцой. — Слышал, ты вольный стрелок теперь? Как расследования?

— Работа идёт. Семён, мне нужна помощь. Ты местные сводки за последние лет шесть помнишь?

— Я их писал, — усмехнулся Семён. — Что ищешь?

— Дом. В какой-то деревне в вашей области. Дом, который построили, но никогда не заселяли. По ночам там горит свет. Слышал о таком?

В трубке повисла тишина. Секунда, две.

— Зачем тебе это? — голос Семёна изменился, стал тише.

— Расследую одно исчезновение. Может быть связано.

— Знаешь, Ярослав, — Семён замялся, — я слышал такие истории. Но не из официальных источников. Бабки на лавочках треплются. Про Глухой овраг, про Чёрную избу. Ты серьёзно?

— Серьёзнее некуда.

— Ладно. Я подниму подшивки за 1993–1999. Перезвоню.

— Спасибо. И ещё, Семён. Если встретишь символ цикады — сразу звони.

— Кого? — не понял Семён.

— Цикаду. Насекомое.

— Ты в своём уме?

— Возможно, нет. Перезвони.

Он положил трубку и занялся другим. Звонок в Государственный архив Костромской области. Долгие гудки, механический голос: «Соединяю». Женщина с голосом, похожим на скрип несмазанной двери, сказала, что документы по сельским поселениям выдаются только по официальным запросам. На вопрос о домах, которые не заселялись, ответила: «У нас нет такой категории учёта».

Никто не фиксирует пустоту.

Он написал запрос от имени редакции, в которой уже не работал, — старая визитка и знание внутренней кухни помогали до сих пор. Отправил факсом. Ответ обещали через две недели.

Две недели. У него не было двух недель.

* * *

Прошел день, Ярослав даже не выходил из квартиры. Он методично пытался докопаться до истины: звонил в районные газеты, в краеведческие музеи, в сельские администрации. Каждый раз одно и то же: «Ничего не знаем», «В первый раз слышим», «Не морочьте голову».

Исключение — разговор с заведующей отделом сельского хозяйства в одном из районов Костромской области. Женщина лет пятидесяти, которая в конце беседы вдруг спросила:

— Вы из Москвы, говорите? А зачем вам этот дом? Там никто не живёт.

— Откуда вы знаете? — Ярослав не поверил своим ушам.

— Я там родилась. Деревня Малиновка. Дом этот ещё при мне построили, в конце восьмидесятых. Приехали какие-то люди, поставили сруб, крышу покрыли — и уехали. Никто никогда не въезжал. А по ночам, говорят, свет горит. Я не проверяла, не ходила.

— А название? Название деревни вы сказали?

— Малиновка. Только на картах её нет. Дорогу знают только местные.

Ярослав записал. Спросил, как проехать. Женщина продиктовала маршрут — сначала по трассе до городка Нерехта, потом на юг, мимо посёлка Космынино, потом лесная грунтовка. И в самом конце:

— Только вы, молодой человек, будьте осторожны. Мой дед говорил: дом, в котором никто не живет, — это не дом. Это ловушка.

Она положила трубку. В голове у него крутилось только одно слово — ловушка.

Ярослав не мог сидеть на месте. Вскочил, прошёлся по комнате — от стены с книжными полками до подоконника, потом обратно. Шаги отдавались в пустой квартире глухим эхом. Остановился у окна. Во дворе-колодце было пусто — только мусорный бак, пара голубей и женщина, которая вытряхивала ковёр с балкона третьего этажа. Обычная жизнь. Теперь, когда зацепка появилась, он не мог позволить себе ошибиться.

Он снова сел к столу, разложил перед собой карту Костромской области — старую, советскую. На ней не было Малиновки. Но был Нерехтский район, и были лесные массивы, обозначенные штриховкой. «Земли запаса», — прочитал он в легенде. Территории без населения, без дорог, без обозначений. Идеальное место для того, чтобы построить дом, который никто не заметит.

Он взял дневник и начал писать быстро, почти стенографически:

«Версия №1: Дом построен институтом (НПИ НСА) как объект для исследований. Цель — неизвестна. Версия №2: Дом существовал всегда, а институт его обнаружил. Версия №3: Дом — не дом в обычном смысле. Архитектурная форма — только оболочка. Что внутри — неизвестно.»

Он перечитал написанное. Ни одна версия не выдерживала критики. Слишком много допущений, слишком мало фактов. Но другого пути не было.

Он позвонил в Кострому ещё раз — не в архив, а в областную библиотеку имени Н.К. Крупской. Попросил соединить с отделом краеведения. Ответила девушка с молодым, ещё не уставшим голосом:

— Слушаю.

— Мне нужны сведения о нежилых строениях в Нерехтском районе. Дома, которые были построены, но не заселены. Временной промежуток — конец 1980-х — 1990-е.

— Странный запрос, — девушка хмыкнула. — Обычно ищут жилые. А вам зачем?

— Журналистское расследование.

— Ах, ну тогда другое дело. — В её голосе появилась заинтересованность. — Знаете, у нас есть подшивка газеты «Нерехтская жизнь» за 1991–1995 годы. Там был цикл статей про «заброшенные стройки». Я помню одну — про дом на Малиновском кордоне. Но это не точно, надо смотреть.

— Посмотрите, пожалуйста. Я могу приехать? – торопливо произнес Ярослав.

— Приезжайте. Но учтите — мы работаем до шести. И копирование платное.

— Я позвоню. Спасибо.

Он повесил трубку и посмотрел на часы. Половина первого. Если выехать сейчас, в Костроме он будет к вечеру. Но библиотека уже закроется. Значит — завтра.

Завтра. Слово повисло в воздухе, как приговор.

Он не мог ждать. Но и ехать наугад, без подтверждённых данных, было глупо. Журналистский опыт подсказывал: сначала проверь факты, потом действуй. Однако отцовский архив подталкивал к обратному. Он решил рискнуть. Позвонил Семёну снова. Тот, взял трубку, и сходу начал торопливо рассказывать, что ему удалось узнать.

— Слушай, я поднял подшивки, — голос Семёна был встревоженным. — У нас в 1995 году выходила заметка «Тайна Малиновского дома». Автор — наш внештатник, Василий Кротов. Он потом уехал из города, и я не знаю, где он сейчас. Но в заметке написано, что дом построен в 1988 году, заказчик — вроде бы какая-то московская организация. Название не указано. И что после завершения строительства дом закрыли и опечатали. Но печати срывались сами собой.

— Сами собой? — недоверчиво спросил Ярослав.

— Цитирую: «Несколько раз сотрудники местного РОВД выезжали на вызов — жители жаловались на свет в окнах. При вскрытии дома внутри никого не обнаруживали, но печати были сорваны».

Ярослав почувствовал, как по спине побежали мурашки.

— А что за организация? Никаких намёков?

— Нет. — сухо ответил Семён

— Семён, ты можешь выслать мне копию этой заметки? Факсом или почтой?

— Могу. Но, Ярослав… — Семён замялся. — Я поговорил со старыми сотрудниками. Один из них сказал, что Кротов после той заметки месяца три не выходил из дома. И когда вышел — был седой, хотя относительно молодой, лет тридцати с небольшим. А стал как старик.

— Что с ним сейчас? – встревоженно спросил Ярослав

— Не знаю. Говорят, уехал в монастырь. Или в психушку. Точно никто не помнит.

Ярослав записал имя — Василий Кротов. Ещё одна ниточка. Ещё один человек, который видел дом и после этого перестал быть собой. Он поблагодарил Семёна, положил трубку и долго сидел неподвижно. В голове крутилась одна и та же фраза: «Печати были сорваны». Значит, в доме кто-то был. Но кто? И где он теперь?

Он снова открыл дневник.

«21 мая, вечер. У меня есть: название деревни (Малиновка), вероятный район (Нерехтский), подтверждение от независимого источника (газетная заметка 1995 года). И имя свидетеля — Кротов. Этого достаточно, чтобы начать. Послезавтра еду в Малиновку. Отец, если ты там — дай знак.»

Он захлопнул дневник и вдруг услышал — за окном, в московском дворе-колодце, кто-то свистел. Мелодия была странной, незнакомой, но в ней угадывался ритм — пульсирующий, неравномерный, похожий на стрекотание. Он выглянул в окно.

Никого. Только голубь сидел на карнизе и смотрел на него чёрным бусинным глазом.

Ночь он почти не спал. Лёг на диван, закрыл глаза, но мысли не отпускали. Он перебирал в голове всё, что узнал за последние дни. Институт в Котельниках. Цикада. Архивное дело A-13-001. Дом в Малиновке. Свет по ночам. Поседевший Кротов.

В полночь он встал, налил себе воды, включил настольную лампу и достал отцовскую папку. Перечитал все листы в третий раз, теперь медленно, вглядываясь в каждую букву, каждую помарку. На одном из листов, в самом низу, он заметил то, чего раньше не видел — едва заметный оттиск печати. Не гербовой, а какой-то странной, с неровными краями. Он поднёс лист к лампе, наклонил под углом. Печать была круглой. В центре — цикада. По краям — текст, но такой мелкий, что без лупы не разобрать. Ярослав нашёл увеличительное стекло (лежало в ящике стола, оставшееся от матери, которая увлекалась марками) и приставил к оттиску.

«НПИ НСА. Котельники. Научная группа G – 7. Руководитель Н/С/П/»

Он взял чистый лист и выписал все даты, которые хоть как-то могли бы внести ясность:

1992 — начало дела A-13-001.

1988 — строительство дома в Малиновке (по данным газеты).

1998 — исчезновение отца.

Шесть лет между началом дела и исчезновением отца. Шесть лет отец что-то знал. Знал и молчал.

Или не мог сказать.

Ярослав вспомнил один случай. 1997 год, лето. Он приехал к родителям на выходные. Отец сидел на балконе и смотрел, но не на улицу, а как будто куда-то в пустоту. Ярослав спросил, что случилось. Отец ответил: «Ты знаешь, сын, бывает такое: память — как ящик письменного стола. Вроде всё лежит, но кто-то без тебя перекладывал бумаги. И ты не можешь сказать, что исчезло, — просто чувствуешь, что порядок уже не твой.».

Тогда Ярослав подумал, что отец просто устал на работе. Сейчас он понял, что это был крик о помощи.

Он не помог.

Он уехал в Москву, в свою квартиру, к своим расследованиям. Позвонил через неделю — отец уже говорил нормально, спокойно. «Всё в порядке, сын. Не бери в голову».

Не бери в голову. Вот что он сказал.

Ярослав сжал дневник так, что побелели костяшки пальцев. Потом разжал. Написал:

«22 мая, 1:30 ночи. Я должен понять, что случилось с отцом. 24 мая еду в Малиновку. Страшно. Но страх — это топливо.»

Он выключил лампу и лёг. Заснул только под утро, когда за окном начали заливисто перепевать друг друга птицы.

* * *

«23 мая. Деревня Малиновка. Костромская область, Нерехтский район (предположительно). Завтра выезжаю. Нужно подготовить: камера, диктофон, фонарик, блокноты. Оружия нет, и не нужно. Я журналист, а не солдат. Но чувство такое, будто иду на войну.»

Ярослав открыл ноутбук — громоздкий, с монохромным экраном, но в 2000 году это было лучшее, что можно было купить на сбережения. Подключился к интернету через телефонную линию. Долгий писк модема, потом тишина.

Поиск по слову «Малиновка Костромская область» выдал три ссылки. Одна — про грибные места, вторая — заметка в районной газете за 1998 год: «В деревне Малиновка отключили электричество». Третья — форум краеведов, где кто-то написал: «А вы знаете, что в Малиновке есть дом, в котором никто не жил? Мой брат там ночевал — говорит, видел чужую семью. И проснулся с их фотографией в кармане. Фотографии он порвал, но она появилась снова наутро. Теперь боится спать.»

Ярослав снова перечитал сообщение. Сохранённая страница не имела даты, автор не указан. Но деталь про фотографии совпадала с тем, что было в отцовских документах: «Кто тут был — выходил с чужими воспоминаниями.» А фотографии — это ведь тоже память, застывшая на бумаге.

Так и прошел день. В работе, в суматохе, в сопоставлении фактов, гонимый навязчивой идеей разобраться, что же все таки происходит, и с редкими перерывами на перекус. Даже не заметил, как стемнело, и что пора бы уже отдохнуть перед поездкой.

Он не спал всю ночь. Лежал, смотрел в потолок и слушал, как за стеной кто-то ходит. Сосед сверху, наверное. Или не сосед.

Под утро ему приснился отец.

Отец стоял в поле, заросшем высокой травой. На плече у него сидела цикада. Ярослав хотел позвать, но отец поднёс палец к губам и показал рукой вперёд. Там, в тумане, угадывался силуэт дома.

— Не кричи. Они услышат. — пробормотал он.

Проснулся в холодном поту. Часы показывали 6:47 утра.

* * *

24 мая 2000 года, четверг

Ярослав собрал рюкзак. Проверил каждый предмет: фотоаппарат «Зенит» с плёнкой на 36 кадров, диктофон «Sony» на кассетах, два блокнота (для рабочих записей), свой дневник, в кожаном переплете, фонарик с запасными батарейками, компас, спички, нож (швейцарский, скорее для быта, чем для защиты), фляга с водой, сухой паёк на три дня. Документы — паспорт, пресс-карта (просроченная, но может пригодиться). И главное — папка отца. Он положил её на самое дно.

Перед выходом позвонил Семёну. Тот не ответил. Оставил сообщение на автоответчик: «Я нашёл деревню. Еду. Если через неделю не вернусь — звони в милицию. Скажешь, что я поехал в Малиновку. Спасибо.»

Он вышел из квартиры в 9 утра. Москва уже проснулась — душная, серая, с запахом бензина и жареных пирожков с лотка. На Ярославском вокзале купил билет до Нерехты. Электричка уходила через сорок минут. В вагоне было пусто — будний день, дачники ещё не подтянулись. Он сел у окна, достал блокнот и начал набрасывать вопросы:

1. Кто построил дом?

2. Почему его не заселили?

3. Достоверны ли слухи о нем?

4. Связан ли дом с институтом отца?

5. И главное — где отец?

Поезд тронулся. За окном поплыли окраины, потом поля, перелески. Ярослав смотрел на горизонт и думал о том, что каждый километр приближает его к неизвестности. Тринадцать километров от Москвы до Котельников — это было первое странное число. Теперь он ехал почти на четыреста километров северо-восточнее. Никакой нумерологии, только дорога.

Он вынул дневник. Написал:

«24 мая, электричка Москва–Нерехта. Я чувствую себя так, будто еду на собственные похороны. Это не страх. Это что-то другое. Интерес? Да. Интерес к тому, что не должно существовать. Журналист во мне сильнее человека. Но человек пока молчит. Посмотрим, кто из них закричит первым, когда я войду в этот дом.»

И захлопнул его.

Ярослав усмехнулся. И тут же услышал это — стрекотание. Тонкое, на грани слышимости, как будто кто-то водил ногтем по стеклу. Он обернулся. В вагоне никого, кроме спящего старика в конце.

Наваждение.

Поезд ускорился. Стрекотание прекратилось. Впереди была Нерехта. А за ней — Малиновка. Дом, в котором никто не жил. И ночной свет, который некому зажигать.

* * *

Нерехта, железнодорожная станция, 14:30

Ярослав вышел из электрички и сразу понял, что попал в другую реальность. Здесь воздух был прозрачнее, а тишина — плотнее. Городок Нерехта казался декорацией к дореволюционному фильму: одноэтажные домики, купола церкви вдалеке, асфальт, переходящий в грунтовку. На автостанции он спросил автобус до Космынина. Кассирша, женщина с усталыми глазами, сказала, что автобус ходит раз в день, в 6 утра. Сейчас его не будет до завтра.

— А такси? — немного раздраженно спросил Ярослав.

— Какое такси? — она посмотрела на него как на инопланетянина. — Вон, дядька на «копейке» подрабатывает. Спроси у него.

Дядька оказался мужиком лет шестидесяти, с лицом, похожим на печёную картошку. Он курил «Приму» у своей разваливающей машины и сразу согласился везти — за пятьсот рублей. В Малиновку, правда, не обещал доехать: «Дороги нет, дальше Космынина только лес. А там пешком километров пять, не меньше».

— Мне туда и надо, — сказал Ярослав.

— Дело твоё, — мужик пожал плечами. — Только учти: в Малиновке никто не живёт. Осталось то всего три дома, и все пустые. — Он сплюнул на землю. — Местные обходят это место за версту.

— Почему? — удивленно спросил Ярослав.

Мужик посмотрел на него долгим взглядом. Потом сказал тихо:

— Потому что те, кто туда ходил, возвращались другими. Или не возвращались вовсе.

Они сели в машину. Двигатель чихнул, завёлся. «Копейка» покатила по разбитой дороге, поднимая столб пыли. Ярослав смотрел в боковое зеркало — Нерехта уменьшалась, сворачивалась в точку, будто её и не было.

Впереди был лес. И дом. Он проверил, на месте ли папка. На месте. Цикада на обложке тускло блеснула в луче солнца.

Машина остановилась на опушке леса. Дальше дороги не было — только колея, уходящая в чащу, да указатель, сколоченный из двух досок. На одной доске было написано «Малиновка — 5 км», на второй — «Не ходи, убьёт».

Ярослав усмехнулся. Угроза выглядела настолько прямолинейной, что казалась фальшивкой. Туристическая страшилка, не больше.

— Приехали, — сказал водитель, не глуша двигатель. — Дальше сам. Я туда не поеду.

— Боитесь?

— А ты нет? — мужик посмотрел на него с искренним удивлением. — Ты вообще в зеркало на себя посмотри. Глаза горят, как у бешеного. Ты зачем туда прёшь?

— Отца ищу.

— Отца? — мужик покачал головой. — В Малиновке отцов не находят. Там находят только вопросы. И никогда — ответы.

Ярослав расплатился, забрал рюкзак, вышел из машины. «Копейка» развернулась, взвизгнув шинами по гравию, и укатила обратно в сторону Нерехты. Через минуту её не было слышно.

Остался только лес.

Тихий, плотный, с высокими соснами и чёрной землёй. Пахло хвоей и прелыми листьями. Где-то в глубине стучал дятел — тук-тук-тук, как метроном. Ярослав достал компас, сверил направление. Тропа вела на северо-восток. Он двинулся вперёд.

Первый километр прошёл легко. Лес был живым — птицы, ветер, солнечные зайчики на стволах. На втором километре началось странное. Птицы замолкли. Все разом, как будто кто-то нажал на невидимую кнопку. Ветер стих. Даже дятел перестал стучать.

Тишина стала плотной, как вода.

Ярослав остановился. Прислушался. Ничего. Только собственное сердце — глухо, тяжело, где-то в горле. Он сделал ещё десять шагов. И вдруг услышал это.

Стрекотание.

Не одно — сотни цикад, сливающихся в монотонный гул, который заполнял пространство, давил на барабанные перепонки. Но цикад не могло быть в мае. Не могло быть в сосновом лесу. И не могло быть так громко.

Звук нарастал.

Ярослав зажал уши ладонями — бесполезно. Стрекотание звучало внутри головы, как будто цикады поселились прямо в черепе. Он закрыл глаза, присел на корточки, пытаясь взять себя в руки. Сжал зубы. Считал до десяти. На счёт «семь» звук прекратился. Так же внезапно, как начался. Он открыл глаза. Лес снова был тихим, но теперь тишина казалась притворной, как будто деревья и трава затаили дыхание и ждали.

Ярослав поднялся. В руке всё ещё был компас. Стрелка дрожала, но указывала на север. Он пошёл дальше. Через полчаса лес расступился. Впереди, на невысоком холме, стояла деревня. Три дома, два из них — развалины. И один — целый, срубленный из тёмного, почти чёрного бревна. Окна — два на фасаде — смотрели на него пустыми глазницами. Ни занавесок, ни стёкол? Нет, стёкла были. Но такие тёмные, что казалось, будто дом выпил весь свет вокруг.

Ярослав достал фотоаппарат, сделал три снимка. Затвор щёлкнул сухо и неестественно громко в этой тишине. Он ждал, что увидит свет в окнах. Было ещё светло — около семи вечера, солнце висело низко над горизонтом. Но что-то внутри подсказывало: надо ждать темноты.

Он отошёл в сторону, за старый сарай, откуда дом был хорошо виден. Сел на бревно, достал флягу с водой, сделал глоток. В дневнике написал:

«24 мая, вечер. Я у цели. Дом выглядит как обычный, слишком обычный. Это подозрительно. В нём нет ничего, что кричало бы об опасности. И именно это пугает больше всего. Буду ждать ночи. Если загорится свет — войду.»

Он убрал дневник и стал смотреть на дом. Тот смотрел в ответ. И в этот момент — впервые за всё время — Ярослав понял, что значит фраза «дом, в котором никто не жил». Он не пустой. Он ждёт. Ждёт, когда кто-нибудь придёт и заполнит его собой. Как пазл, который не может собраться без последней детали.

Он не знал, станет ли он этой деталью.

Но знал, что узнает это уже очень скоро…

Глава 2. Деревня

Малиновка, утро 25 мая 2000 года

Он не спал.

Всю ночь просидел за сараем, привалившись спиной к гнилым доскам, и смотрел на дом. Тот не зажигал света. Окна оставались тёмными, пустыми, как выбитые глаза. Но Ярослав знал — он ждал не зря. Что-то в этом доме было живым. Не свет, не движение, а само присутствие. Как если бы здание дышало, но так медленно, что человеческий глаз не мог уловить движение стен. Под утро его сморило. Он отключился на час, не больше — проснулся от холода и от того, что кто-то тронул его за плечо. Резко открыл глаза. Никого. Только ветер, который налетел откуда-то с востока, и туман, стелющийся по земле белыми языками.

Он проверил рюкзак — всё на месте. Папка отца, дневник, фотоаппарат. Диктофон. Он вынул диктофон, нажал запись и проговорил шёпотом:

— Шесть утра, Малиновка. Дом не зажигал свет. Впечатление, что он… ждёт. Не знаю, чего. Пойду осмотрю деревню.

Он поднялся. Затекшие ноги не слушались, в спине стреляло. Сделал несколько шагов к первому дому — тому, что стоял ближе к лесу. Дом был старым, ещё дореволюционной постройки, с резными наличниками, которые давно не знали краски. Окна заколочены крест-накрест. Крыша провалилась в одном месте, и из дыры торчала сухая ветка. Ярослав толкнул дверь. Она не поддалась — заперта изнутри. Странно. В заброшенной деревне запирать дома некому и незачем. Он обошёл вокруг, заглянул в щель между досками. Внутри было темно, но он разглядел стол, лавку, и на столе — керосиновую лампу. И рядом — кружку. Как будто кто-то только что встал и вышел.

— Есть кто? — спросил он в пустоту.

Тишина. Только туман шевелился у ног.

Он отошёл от дома и направился к другому — тому, что стоял с другой стороны от «чёрного» дома. Этот был меньше, похож на баню, но без трубы. Дверь открыта. Внутри — пустота. Ничего. Ни стола, ни лавки, ни даже паутины. Просто четыре стены, земляной пол и запах сырости.

Но на стене — рисунок. Углём, небрежно. Цикада.

Ярослав замер. Рисунок был свежим — уголь не осыпался, линии чёткие. Кто-то был здесь. Недавно. Может быть, вчера. Может быть, ночью, пока он сидел за сараем и смотрел на чёрный дом.

Он сфотографировал рисунок. Потом достал блокнот и зарисовал цикаду — так, как учили в институте на курсе криминалистики (один факультатив, который он взял из чистого интереса). Сравнил с символом на отцовской папке. Полное совпадение.

Он вышел на улицу. Туман рассеивался, обнажая деревню. Три дома. Два старых, покосившихся. А третий — чёрный — выглядел новым. Странно новым. Словно его срубили вчера, хотя построили еще в 1988 году. Двенадцать лет под дождём и снегом — а дерево не взяло ни единого следа времени. Бревна не растрескались, не пахли грибком. Они пахли свежей древесиной. Так не бывает.

Ярослав подошёл ближе. Крыльцо — три ступени, перила с точеными балясинами. Дверь массивная, дубовая, с кованой ручкой. Ни замка, ни засова. Он толкнул — дверь открылась.

Внутри было темно. Пахло сухим деревом и ещё чем-то — сладковатым, приторным, как от старых духов. Ярослав включил фонарик. Луч выхватил из темноты прихожую, пустую, с голыми стенами. Дальше — комната. И в ней — стол. На столе — ничего. Но на полу — следы. Чьи-то ботинки, мужские, сорок второй размер, оставили отпечатки на тонком слое пыли. Следы вели из комнаты в другую дверь.

Ярослав пошёл по ним. Вторая комната оказалась спальней. Кровать без матраса, железная сетка. И на подоконнике — фотография.

Он поднял её. Обычная чёрно-белая фотография, любительская. На ней — семья. Мужчина, женщина, двое детей. Все улыбаются, стоят на фоне… этого дома. Но дома на фото нет — он только угадывается за спинами. А лица… Ярослав поднёс фотографию ближе к фонарику. Лица были размыты, как будто кто-то специально затер их пальцем. Или они сами стёрлись.

Он перевернул снимок. На обороте — надпись шариковой ручкой: «Август 1988. Первые».

«Первые».

Он положил фотографию в карман куртки. Сделал несколько снимков комнаты, следов, кровати. Потом вышел на крыльцо и закурил — хотя бросил два года назад. Пачка «Мальборо» лежала в рюкзаке на всякий случай. Сейчас этот случай настал.

Странное чувство не покидало его. Он был в доме, но дом не реагировал. Ни звуков, ни света, ни движущихся теней. Только эта фотография и сладковатый запах. Слишком спокойно. Слишком пусто.

Он докурил, затушил окурок о подошву ботинка и вернулся к первому дому — тому, который был заперт изнутри. Теперь, когда туман рассеялся, он заметил, что задняя стена дома почти обвалилась, открывая проход внутрь. Не нужно было ломать дверь.

Он пролез через щель между брёвнами, обдирая плечи о щепки, и оказался в маленьких сенях. Здесь пахло иначе — не сладко, а горько, как от прелых листьев и давно потухшей печи.

Он включил фонарик. Луч скользнул по стенам, выхватив из темноты старый половик, рассыпавшийся в труху, икону в углу — тёмную, с почти стёртым ликом, и стол, на котором стояла керосиновая лампа. Рядом с лампой — кружка. Глиняная, с отбитым краем. На дне кружки — вода. Не мутная, не зелёная, а чистая, как будто её налили сегодня утром.

Ярослав провёл пальцем по поверхности воды. Холодная. Он поднёс кружку к носу — без запаха.

Кто-то был здесь. Недавно. Оставил лампу, налил воду. Но где этот кто-то?

Он двинулся дальше, в следующую комнату. Та оказалась спальней — маленькой, с низким потолком и железной кроватью, на которой лежал тюфяк, набитый соломой. На тюфяке — детская игрушка. Плюшевый заяц с оторванным ухом. Пыльный, выцветший.

Ярослав поднял зайца. Внутри что-то зашуршало. Он потряс — из разорванного шва посыпались опилки и… маленький свёрток бумаги. Он развернул его. Это был клочок из тетради в клетку, на котором детским почерком, печатными буквами, было написано:

«МЕНЯ ЗОВУТ ДАША. МНЕ 6 ЛЕТ. Я ЖИВУ В ЭТОМ ДОМЕ. МАМА СКАЗАЛА НЕ ГОВОРИТЬ НИКОМУ. НО Я БОЮСЬ. ПО НОЧАМ ПРИХОДИТ ТЕТЯ. ОНА ГОВОРИТ, ЧТО ОНА — ЭТО Я. НО ЭТО НЕ ПРАВДА. ОНА ЧУЖАЯ. ПОЖАЛУЙСТА, ЗАБЕРИТЕ МЕНЯ ОТСЮДА».

Сердце забилось чаще. Он перечитал записку три раза. Девочка. Шесть лет. Кто-то приходит по ночам и говорит, что она — это я. Страх детский, но слишком конкретный.

Он положил записку в папку, а зайца — обратно на кровать. Сфотографировал комнату, игрушку, кружку с водой. Вылез из дома.

На улице он остановился, чтобы записать в дневник. Рука дрожала, но он заставил себя писать чётко:

«25 мая, раннее утро. Первый дом (у леса). Записка от девочки Даши, 6 лет. Жалуется на "тётю", которая приходит ночью и называет себя ею. Вода в кружке свежая. Кто-то здесь живёт? Или жил до сих пор?»

Он захлопнул дневник и пошёл ко второму дому. Тот, что стоял справа от чёрного, был когда-то двухэтажным. Второй этаж давно рухнул, обломки брёвен лежали прямо на земле, поросшие мхом. Вход в нижний этаж был завален, но сбоку, там, где стена осела, образовался лаз. Ярослав пролез внутрь, обдирая локти.

Внутри было сумрачно, но свет пробивался сквозь щели в потолке. Он увидел длинный стол, лавки вдоль стен, на стене — старый календарь, оторванный на сентябре 1992 года. На календаре — фотография деревенской церкви.

Ярослав подошёл к столу. На столе лежала тетрадь — общая, в клетку, с вырванными страницами. Он открыл её. Несколько страниц были исписаны одним и тем же почерком — женским, аккуратным, с округлыми буквами.

«День первый. Мы приехали. Дом красивый. Муж говорит, что это временно. Но мне здесь нравится. Тихо.»

«День третий. Ночью кто-то ходил по крыше. Я спросила мужа — он не слышал. Может, показалось.»

«День седьмой. Я нашла фотографию, которой не делала. На ней мы стоим перед этим домом. Но мы никогда не фотографировались. Откуда она? Муж сказал выбросить. Я не выбросила.»

«День двенадцатый. Он меня не узнал. Смотрит как на чужую. Я плакала. Он спросил, кто я. Потом извинился, сказал, что голова болит. Но я вижу — он меня боится.»

«День восемнадцатый. Я проснулась, а его нет. И вещей нет. И фотографий наших нет. Как будто его никогда не было. Но дети? Детей тоже нет. Я одна в доме. И я не помню, как меня зовут.»

Дальше страницы были вырваны. Последняя запись обрывалась на полуслове.

Ярослав перечитал дневник дважды. Кровь стучала в висках. История женщины, которая забыла себя, — это перекликалось с тем, что было написано в отцовских документах: «Кто входил — выходил с чужими воспоминаниями».

Он аккуратно вырвал исписанные страницы (их было всего четыре) и положил в папку. Тетрадь вернул на место. Вылез из дома. Он прошёл дальше по улице, за второй дом. Там, где когда-то был огород, теперь рос бурьян в человеческий рост. И среди бурьяна — одинокая берёза. Он остановился на минуту, чтобы перевести дух. В голове не укладывалось: женщина, которая забыла себя, девочка, к которой по ночам приходит чужая «тётя». И всё это — в одной деревне, в трёх домах, которые стоят здесь уже 12 лет, и кажется, что время для них остановилось.

Он достал диктофон, проговорил:

— Второй дом, двухэтажный. Дневник женщины. Исчез муж, потом дети, потом она забыла своё имя. Связь с домом — фотографии, которые появляются сами. Вопрос: женщина — одна из «первых»? Или она приехала позже?

Он обошёл деревню по периметру. За амбаром — старый колодец. Сруб сохранился, но вода в нём стояла зелёная, и оттуда пахло не болотом, а тем же сладковатым запахом, что и в чёрном доме. Ярослав заглянул внутрь — в глубине, на поверхности воды, плавало что-то белое. Он достал фонарик, посветил. Фотография. Ещё одна. Промокшая, но не размякшая. Он не стал её доставать — побрезговал или испугался, сам не понял. Просто запомнил и отошёл, но через несколько шагов обернулся. Ему показалось, что из воды кто-то смотрит. Он подошёл снова, посветил фонариком. Вода была неподвижной, фотография исчезла. Только зелёная муть и сладковатый запах, который теперь казался сильнее.

— Наваждение, — сказал он себе. Но в дневнике всё же записал:

«Колодец. Фотография исчезла. Проверить утром, если останусь.»

Он сунул блокнот в рюкзак и направился к центру деревни. Солнце уже поднялось выше, но тени домов не укорачивались — они лежали на земле, как чёрные лужи, и не двигались. Ярослав заметил это только сейчас. Посмотрел на свои часы — десять утра. Тени должны были быть короткими. А они тянулись на восток, будто солнце только вставало.

Он сделал снимок теней. Потом оглядел все три дома. Они стояли треугольником. И тени от каждого падали не в одну сторону, а сходились в центре этого треугольника — там, где не было ничего, кроме утоптанной земли. Как будто домов было не три, а четыре. И четвёртый — невидимый — находился в центре.

Он запомнил это. Потом, возможно, пригодится.

Время близилось к полудню. Он посмотрел на лес. Туман почти рассеялся, и в просветах между соснами угадывалась дорога. Та самая, по которой он пришёл вчера. Она вела обратно в Космынино.

Он решил сходить туда. Нужно было поговорить с местными. Узнать, что они знают о доме, о женщине из дневника, о девочке Даше. И о том, кто мог оставлять рисунки цикад.

Космынино, полдень

Посёлок был больше, чем он ожидал. Десятка два домов, магазин, заброшенный клуб, водонапорная башня. Тишина, но не та, мёртвая, как в Малиновке, а ленивая, полуденная. Где-то лаяла собака. Где-то стучал молоток — чинили забор. Жизнь текла медленно, как патока.

Ярослав зашёл в магазин — маленький, с вывеской «Продукты», написанной от руки. За прилавком стояла женщина лет пятидесяти, в синем халате и с уставшими глазами.

— Здравствуйте, — сказал Ярослав. — Мне бы поговорить с кем-нибудь из старожилов. Про Малиновку.

Женщина замерла. Рука с пачкой печенья застыла в воздухе.

— А вы кто будете? — спросила она тихо.

— Журналист из Москвы. Расследую одно исчезновение.

— Исчезновение? — она поставила печенье на прилавок и перекрестилась. — В Малиновке никто не исчезал. Там и жить-то некому.

— А до этого? В девяностые?

Женщина посмотрела на дверь, потом на него. Взяла паузу, слишком долгую.

— Вам лучше к деду Егору сходить. Он на краю посёлка живёт, в синем доме. Он всё знает. Но говорить… не знаю, захочет ли.

— Спасибо.

— И вот ещё, — она окликнула его уже на пороге. — Вы из того дома… не приносите с собой ничего. Хорошо?

Ярослав кивнул. Вышел.

Дед Егор оказался высоким стариком с жёстким взглядом и руками, похожими на корни деревьев. Он сидел на лавочке у своего дома, курил самокрутку и смотрел на дорогу. Увидев Ярослава, не удивился.

— Из Москвы? — спросил вместо приветствия.

— Да. А вы откуда знаете?

— По обуви. — Дед усмехнулся. — Наши так не одеваются. Ты из-за дома?

Ярослав сел рядом на перевёрнутое ведро.

— Да. Мой отец пропал в 1998. Он был связан с институтом, который изучал этот дом. Не знаю, звучит как бред. На кой черт целой организации наблюдать за каким-то там домом… Я нашёл документы. Хочу понять, что там произошло.

Долгое молчание. Дед докурил, затушил окурок о подошву сапога.

— Институт, говоришь? — он покачал головой. — Похоже, что были такие. Приезжали в 1988, когда дом построили. Потом в 1990, 1992, 1994. Потом перестали. А в 1998 опять появились. Мне староста рассказывал, что какой-то московский мужик приезжал, ходил вокруг дома, что-то записывал. А потом пропал. Как сквозь землю. Машина его осталась на опушке, а сам — нет. Милиция искала, не нашли. Дело закрыли.

Ярослав достал блокнот и показал деду зарисованную цикаду.

— Этот символ вам знаком?

Дед надел очки, посмотрел, потом снял их и долго молчал.

— Цикада, — сказал он наконец. — Я такую в одном месте видел. Давно. Ещё в восемьдесят восьмом, когда дом только построили. Приезжали люди на машинах, ходили вокруг, что-то мерили. На папках у них был этот знак. Я тогда ещё подумал: «Насекомое какое-то». А один из них, молодой ещё, сказал мне: «Цикада, символ терпения. Она семнадцать лет под землёй живёт, а потом вылезает — и все её слышат». Я не понял тогда. А теперь, может, начинаю понимать.

— Семнадцать лет, — повторил Ярослав. — 1992 плюс семнадцать — 2009. Это далеко.

— А ты уверен, что отсчёт идёт от постройки? — Дед посмотрел на него странно. — Может, он раньше начался. Может, этот дом стоял здесь всегда, просто его не видели. А построили — только стены поставили, чтобы люди внутрь заходили. Как клетку.

Ярослав хотел узнать, что значит «клетка», но дед посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом, и спросил:

— Ты ночевал в нём?

— Нет. Только заходил.

— И ничего не случилось?

— Нет. Нашёл фотографию. И ещё… в других домах нашёл детскую записку и дневник женщины. Они жили там в начале девяностых. Потом исчезли.

Дед вдруг побледнел. Схватил Ярослава за рукав.

— Какие дома? Ты заходил в старые дома?

— Да. А что?

— А то, — Дед заговорил шёпотом, почти беззвучно, — что эти дома не для живых. Те, кто там жил, ушли, но не все. Некоторые остались. Не в нашем мире — в памяти дома. Ты брал что-нибудь оттуда?

— Записку и страницы из дневника.

Дед отшатнулся, как от удара.

— Зря. Зря ты это сделал. Теперь ты принёс их память в себе. Они теперь с тобой. И ты с ними.

Ярослав хотел спросить, что это значит, но дед уже встал, отвернулся и махнул рукой.

— Уходи. И не возвращайся в Малиновку. Если можешь.

— Я не могу. Отец там.

— Отца твоего там нет. Там только то, что от него осталось. А это не отец.

Дед ушёл в дом и закрыл дверь.

Ярослав постоял, глядя на замок. Потом развернулся и зашагал обратно в Малиновку. Солнце стояло высоко, но ему казалось, что день темнеет с каждой минутой.

По пути в Малиновку

Лес встретил его тишиной. Но теперь эта тишина была другой — не живой, не выжидательной, а угрожающей. Ветки наклонялись к нему, как будто хотели что-то шепнуть. Под ногами хрустели сучья, и каждый звук казался слишком громким.

На полпути он остановился. Прислонился к сосне, закрыл глаза. Мысли путались. Дед сказал: «Теперь они с тобой». Кто — они? Женщина из дневника? Девочка Даша? Или те, кто жил в этих домах до них?

Он открыл глаза. Перед ним на стволе сосны была вырезана цикада. Свежая, с белыми срезами древесины, без коры. Как будто кто-то вырезал её минуту назад ножом.

Он огляделся. Никого.

Он вынул дневник, записал. Потом пошёл дальше, ускоряя шаг. Ему казалось, что за ним следят. Несколько раз он оборачивался — никого. Только сосны, и между ними — просветы, и в этих просветах — ничего.

Он вышел на опушку. Впереди была Малиновка. Дом стоял на холме, чёрный, неподвижный. Но теперь, в свете дня, Ярослав заметил то, чего не видел утром: на крыше, на самом коньке, сидела фигура. Маленькая, сгорбленная, похожая на старика или на большую птицу.

Он остановился. Фигура не двигалась. Он поднёс к глазам фотоаппарат с телеобъективом (у него была сменная оптика, он взял на всякий случай). Навёл резкость.

На крыше никого не было. Только черепица и старая металлическая флюгарка, которая качалась на ветру.

Галлюцинация. Или нет.

Он опустил камеру и вошёл в деревню.

Вечер

Он не пошёл в дом. Сел на крыльцо того самого сарая, где ночевал, и стал ждать темноты. Нужно было отдать фотографию. Дед сказал — положить на место. Но место — это подоконник в спальне. Значит, надо зайти ещё раз.

Ярослав вынул фотографию, посмотрел на размытые лица. «Первые». Может быть, эти люди тоже заходили в дом, брали что-то и не вернули. Может быть, они всё ещё там.

Он сунул фотографию обратно в карман. Проверил ладан — мешочек был тёплым, хотя на улице становилось прохладно. Странно.

Достал дневник, написал:

«25 мая, вечер. Поговорил с дедом в Космынине. Он сказал, что дом меня запомнил. И что если не вернуть фотографию, я не уйду. Я не верю в мистику, но слишком много совпадений. Цикады, рисунки, звуки. Пойду отдавать снимок. Если не напишу больше — ищите меня в Малиновке. Или в доме.»

Он убрал дневник, встал и пошёл к чёрному дому.

Солнце уже садилось. Тени удлинялись, и дом отбрасывал их не в ту сторону, куда следовало — не на восток, а на запад, как будто свет шёл изнутри.

Он открыл дверь. В прихожей было темно. Включил фонарик. Прошёл в спальню. Подоконник пуст. Он положил фотографию лицом вверх. Отступил на шаг.

Ничего не произошло.

Тогда он развернулся и пошёл к выходу. И вдруг услышал — сзади, в спальне, щёлкнуло. Как будто кто-то нажал кнопку фотоаппарата.

Он обернулся.

На подоконнике лежала новая фотография.

Он не мог её там оставить. Подошёл, взял в руки. На снимке — он сам. Он сидит на крыльце сарая, спит. Фотография сделана ночью, со вспышкой — его лицо бледное, глаза закрыты. И на фоне, за его спиной — дверь дома, открытая.

Но он не спал на крыльце. Он сидел, не смыкая глаз. И никого не было. Не могло быть.

Он перевернул снимок. На обороте — надпись:

«С нами…»

Запись была не закончена. Буквы обрывались, как будто тот, кто писал, не успел или не смог дописать. Ярослав поднёс фотографию к фонарику, в углу снимка, за его спящей фигурой, на фоне открытой двери дома, виднелась вторая тень. Не его собственная. Чья-то ещё. Тонкая, высокая, с неестественно длинными руками.

Тени не было на самом деле. Он это точно знал. Но на фотографии она была.

Он перевернул снимок обратно, посмотрел на своё лицо. Глаза закрыты, но рот приоткрыт — будто он что-то говорил во сне. Или кто-то говорил за него.

— Ты уже здесь, — прошептал он сам себе. — Ты уже внутри.

Он нервно сунул фотографию в карман — хотя обещал себе не брать больше ничего. Но теперь было поздно. Дом уже взял своё.

Рука задрожала. Он выбежал из дома, не закрывая дверь, и побежал по тропе в лес. Бежал, не разбирая дороги, пока не выскочил к опушке, где вчера его высадил таксист. Там упал на траву и долго лежал, глядя в небо.

Звёзды зажигались одна за другой. В лесу кто-то стрекотал.

Цикады.

Он зажал уши, но звук не прекращался. Он был везде. В воздухе, в земле, в нём самом. Ярослав закрыл глаза и громко, в панике прокричал:

— Я не вернусь!!! Я не вернусь!!! Ты слышишь?! Не вернусь!!!

Но он знал, что это неправда.

Он вернётся. Потому что дом уже держал его.

Глава 3. Дом

Звёзды смотрели на него равнодушно. Лес молчал. Даже цикады затихли — будто прислушивались к его панике. Ярослав лежал на траве у опушки, тяжело дыша, и чувствовал, как земля под спиной холодная, влажная, живая. Она дышала вместе с ним. Или вместо него.

Он не помнил, когда закрыл глаза. Просто вдруг понял, что веки стали тяжёлыми, а мысли — вязкими, как смола. Где-то далеко, за гранью сознания, звучали голоса — незнакомые. Он не разобрал слов. Потом голосов стало ещё больше. Потом они слились в стрекотание.

Он провалился.

* * *

Лес, но не тот, что сейчас. Сосны ниже, трава зеленее, и небо — не ночное, а предзакатное, июньское, тяжёлое от духоты.

На опушке, возле дома с крыльцом в три ступени, курил мужик, широкий в плечах, лет 64. Он стоял, опершись на вилы, и смотрел на проходящих трёх человек, которые направлялись в сторону леса.

— Хм... Насекомое какое-то?! Чёрт его разберёшь, — нервно пробубнил он, стряхивая пепел. — Ходят тут, что-то вынюхивают. Золото, что ли, нашли какое, или что?

Один из уходящих — молодой человек в светлой рубашке с закатанными рукавами — остановился. Ему было лет тридцать, не больше. Лицо спокойное, даже приветливое. Он обернулся и сделал шаг назад.

— Это цикада, — сказал он, указывая на значок на своей папке. — Символ терпения. Она семнадцать лет под землёй живёт, а потом вылезает — и все её слышат.

Он говорил дружелюбно, с лёгкой улыбкой, и похлопал деда по плечу, как старого знакомого. Мужик удивлённо посмотрел ему вслед, затянулся самокруткой. Молодой человек уже хотел идти дальше, но вдруг снова развернулся, чуть наклонив голову.

— Не золото, мужик, мы тут ищем, — добавил он уже спокойнее. — Далеко не золото. Так, геологическая разведка. Тут дом поставим, кордон сделаем, чтобы сотрудник мог отсюда наблюдения свои отправлять к нам, так сказать, «не отходя от кассы». Понимаешь, места у вас тут хорошие, богатые на ресурс. А стране ресурс нужен, ты в курсе вообще, что в мире-то происходит?

В его голосе прозвучала лёгкая насмешка. Мужик выпрямился, поправил картуз.

— Конечно, в курсе! — ответил он с вызовом. — Думаешь, мы тут необразованные сидим, в потолок плюём?! Как её у вас там называют: «Холодная война» идёт, да и про Крым даже известно, как наши в Чёрном море с американскими кораблями бодались, в феврале, по-моему. «Красный таран» кличут инцидент.

Он говорил нервно, слегка пренебрежительно, но в глазах мелькнуло что-то детское — гордость от того, что он, житель глухой деревеньки, знает такие вещи.

Молодой человек добро ухмыльнулся, поднял руку, как бы успокаивая.

— Ну полно, полно. Я ж не в обиду. Не серчай, друг.

И вдруг его лицо изменилось. Не плавно, не постепенно — а рывком, как если бы кто-то сдёрнул маску. Улыбка исчезла. Глаза стали холодными, неподвижными, и в них не осталось ничего человеческого — только пустота, в которой отражался закат. Голос упал до шёпота, но в этом шёпоте слышалась сила, от которой у мужика опустились плечи.

— Мужик... ты это... постарайся сюда не ходить. И то, что мы разговаривали с тобой, забудь тоже. Не надо тут землю топтать тебе. Сверху смотрят, проблем потом не оберёшься. Живи спокойно и будь здоров.

Молодой человек развернулся и зашагал прочь, не оглядываясь. Его спутники — двое мужчин в тёмных куртках — ждали его на краю опушки. Они о чём-то переговорили, потом все трое скрылись в лесу.

Мужик опешил. Постоял, глядя им вслед, потом плюнул на землю и сквозь зубы проговорил:

— Понаедут тут... земли только хапают...

Их было девять. Девять изб, разбросанных по склону холма, с огородами, колодцами, тропинками. Маленькая деревня, которая жила своей тихой жизнью, пока не пришли чужие люди с цикадами на папках.

* * *

Дом отстроили за месяц. Возводили с неестественной быстротой — топоры взлетали и опускались, брёвна укладывались одно к одному, и к середине июля на холме стоял готовый сруб с крыльцом и окнами, глядящими на лес.

В конце июля 1988 года в деревню въехал серый ВАЗ-2107 с потёртыми сиденьями. Из неё вышли четверо: мужчина лет сорока, женщина чуть моложе, и двое мальчишек — один лет десяти, другой на вид семь-восемь.

Мужчина был небольшого роста, с залысинами, немного полноватый. Он держал в руке кожаную папку. Женщина оглядывалась с тревогой, прижимая к груди узел с вещами. Мальчишки выскочили первыми, начали бегать по траве, кричать что-то про речку и лягушек.

— Тихо вы! — прикрикнул мужчина, но беззлобно. — Расшумелись! Хватит баловаться.

Они занесли вещи в дом. Внутри пахло свежим деревом и известкой. Мужчина прошёлся по комнатам, что-то записывая в блокнот. Женщина расставляла посуду на грубом столе.

— Хороший дом, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — Просторный. Детям будет где бегать.

— Это ненадолго, — ответил мужчина, не поднимая головы от записей. — Год, может, два. Потом вернёмся.

— А если не захотим возвращаться? — спросила женщина тихо.

Мужчина поднял глаза. В них мелькнуло что-то — усталость или страх.

— Захотим, — сказал он. — Обязательно захотим.

Самый младший мальчик — тот, что поменьше, — сидел на подоконнике и смотрел в окно. Он не бегал, не кричал. Он просто смотрел. И вдруг сказал:

— Пап, а почему в одной из комнат нет углов?

Мужчина замер.

— Что?

— Углов, — повторил мальчик. — В нашей старой комнате были углы. А здесь нет. Они круглые.

Мужчина дошел до комнаты, провёл рукой по стене.

— Углы. Они... — он не договорил. Покачал головой. — Ничего. Кажется, я устал с дороги.

Он вышел на крыльцо, закурил. Мальчик остался сидеть на подоконнике.

Прошла неделя. Мужчина ходил в лес с приборами, измерял что-то, записывал. Женщина готовила еду, стирала, штопала. Мальчишки играли в казаки-разбойники, бегали к ручью, ловили стрекоз.

Но в их играх появилась странная деталь: они всё чаще убегали не из дома, а внутрь — в ту самую комнату, где якобы нет углов. Заходили туда и сидели тихо, часами. Выходили оттуда с пустыми глазами, и старший брат потом не мог вспомнить, что делал последний час.

— Что вы там все время сидите?!, — негодовала мать. — Вам заняться нечем?! По дому бы помогали, или на улицу шли, если толку от вас нет!

— Мы играем, мам, — отвечал младший. — Там тихо. И там всегда кто-то есть. Он добрый.

Женщина перекрестилась.

— Да что вы брешете?! Оболтусы, мать только пугаете! А ну брысь отсюда!

Женщина хотела было замахнуться на них полотенцем, но мальчишки успели уже убежать, громко топая ногами по полу. Она лишь успела проводить их взглядом.

Женщина постояла с полотенцем в руке, прислушиваясь к удаляющемуся топоту. В доме снова стало тихо. Слишком тихо. Она вытерла руки полотенцем и уже хотела возвращаться обратно на кухню, как вдруг замерла.

Из комнаты — той самой, где были дети — донеслись шаги.

Тяжёлые. Медленные. Чьи-то ботинки — большие, взрослые — ступали по голым половицам. Раз-два. Раз-два. И остановились у двери.

Женщина не дышала. Полотенце выпало из рук, упало на пол, но она не слышала звука. Она слышала только своё сердце — оно колотилось где-то в горле, в висках, в груди, готовое выскочить.

Шаги не приближались. Они были прямо за дверью.

Детей там нет, — пронеслось в голове. Дети убежали на улицу. Я видела.

Она сделала шаг назад. Потом остановилась. Стыдно. Глупо. В собственном доме бояться собственной тени. Это мальчишки напугали своими россказнями. Просто показалось. Сквозняк. Или кошка забрела.

— Кто там? — спросила она, и голос её прозвучал чужим, тонким.

Тишина.

Она перекрестилась, нащупала на стене дверную ручку. Сжала её. Дерево было холодным, но под пальцами, ей показалось, что-то пульсировало — слабо, но ритмично, как второе сердце.

— Господь с нами, — прошептала она и толкнула дверь.

Комната была пуста.

Никого. И никаких следов — только пыль на полу, которую они ещё не успели подмести.

Женщина постояла на пороге, разглядывая комнату. Сердце постепенно успокаивалось. Шагов больше не было. Только стрекот за окном — обычный, привычный.

— Накрутила, — сказала она себе вслух. — Вот дура. Дети наплели невесть чего, а я и поверила.

Она закрыла дверь, вернулась к плите. Похлёбка кипела, пуская пузыри. В дом с улицы забежали мальчишки, с криками, с хохотом. Женщина шлёпнула младшего полотенцем — уже беззлобно, нарочито.

— Чтоб больше в эту комнату ни ногой! — приказала она. — Слышите?

— Слышим, слышим, — ответил старший, подмигнул брату, и оба выбежали в сени.

А женщина ещё долго стояла у плиты, помешивая ложкой, и не могла отделаться от ощущения, что в той комнате кто-то остался. Смотрит сквозь закрытую дверь. И улыбается.

В начале августа, в воскресенье, они сделали фотографию. Женщина достала старый «Зенит», поставила всех на фоне дома. Мужчина обнимал её за плечи, мальчишки стояли впереди, серьёзные, непривычно тихие.

— Улыбайтесь, — сказала женщина, установив таймер.

Она подбежала, встала рядом. Щёлкнул затвор.

Через неделю вся семья исчезла.

Никто не видел, как они уходили. Соседи заметили, что в доме не горит свет, только на вторую ночь. Зашли — пусто. Вещи на месте. Еда на столе. Записей мужа — ни одной.

Дом закрыли. Опечатали. Но печати срывались сами собой.

Через полторы недели после исчезновения семьи из чёрного дома в деревню приехали новые люди. Мужчина — внештатный сотрудник института, нанятый по объявлению в костромской газете. «Требуется наблюдатель для экологических исследований. Зарплата высокая. Жильё предоставляется». Он привёз жену и двоих детей, мальчика лет 12 и девочка 10 лет. Их заселили в просторный, двухэтажный дом. Про предыдущую семью, они естественно ничего не слышали. Им только сказали, что соседний дом стоит пустой, потому что предыдущие жильцы уехали в город, на время.

На пятый день пребывания в деревне, вечером, они зашли в чёрный дом. Просто из любопытства. Постояли на пороге, заглянули в пустые комнаты. Ничего не взяли, ничего не тронули. Но когда вернулись, женщина сказала мужу:

— Там пахнет сладко. Как в церкви.

Мужчина пожал плечами. Сказал, что это старые бревна.

А потом началось.

Мужчина перестал узнавать жену. Дети уже не играли в игрушки, а с невидимыми друзьями, которых называли «те, из соседнего дома». Женщина находила фотографии, которых не делала, и на них лица были размыты.

Она, по приезду, начала вести дневник, короткие записи. Садилась за стол, открывала тетрадь в клетку, выводила аккуратным почерком:

«День первый. Мы приехали. Дом красивый. Муж говорит, что это временно. Но мне здесь нравится. Тихо.»

«День третий. Ночью кто-то ходил по крыше. Я спросила мужа — он не слышал. Может, показалось.»

«День седьмой. Я нашла фотографию, которой не делала. На ней мы стоим перед этим домом. Но мы никогда не фотографировались. Откуда она? Муж сказал выбросить. Я не выбросила.»

«День двенадцатый. Он меня не узнал. Смотрит как на чужую. Я плакала. Он спросил, кто я. Потом извинился, сказал, что голова болит. Но я вижу — он меня боится.»

«День восемнадцатый. Я проснулась, а его нет. И вещей нет. И фотографий наших нет. Как будто его никогда не было. Но дети? Детей тоже нет. Я одна в доме. И я не помню, как меня зовут.»

Женщина постарела за несколько дней. Волосы седели, глаза становились пустыми. Родные исчезали один за другим — из дома, из памяти. Сначала она забыла их имена. Потом забыла, что они вообще были.

И вот последняя страница. Женщина пишет дрожащей рукой, почти не разбирая букв:

«...это всё дом. Это всё соседний дом. Будь он проклят! Он забрал у меня всех. Видимо, пришёл и мой черед.»

Она отложила ручку. Встала. На улице уже темнело, и из леса доносилось стрекотание — цикады, сотни цикад. Женщина вышла на крыльцо, босиком, в ночной рубашке. И пошла. Не к своему дому — к чёрному. Шла медленно, как заворожённая, не оглядываясь.

Она вошла в чёрный дом. Дверь закрылась.

И больше не открывалась.

На следующее утро кто-то пришёл и вырвал последние страницы из её дневника. Тетрадь осталась лежать на столе, но последние записи исчезли. Будто их никогда и не было.

Деревня стремительно пустела. После исчезновения первой семьи и страшной судьбы второй люди начали поговаривать, что место проклято. Старики шептались, что всё началось после того, как на холме построили тот самый дом.

Кто-то собрал вещи сам, кто-то дождался переселения — в районе объявили «укрупнение населённых пунктов». Жителям Малиновки предлагали новые дома в Космынино, в пяти километрах. Молодым нравилось: школа, магазин, медпункт.

— Переселят нас, как собак, — ворчал один из старожилов, сидя на завалинке. — Вон, Космынино в пяти километрах, а туда не наездишься. Да и дома наши за что ломать?

Старики упирались, но и их уговорили — пригрозили, что свет отключат, дорогу чинить перестанут.

Одни дома разобрали и перевезли на новое место — подденут сруб домкратами, подложат брёвна и волоком перетащат на трале. Другим построили новые в Космынине. А старые избы в Малиновке снесли подчистую — от них остались только пустые фундаменты, заросшие крапивой и бурьяном.

К началу девяностых от прежней деревни, где когда-то стояло девять домов, осталось только три. Два — тех, чьи хозяева наотрез отказались уезжать. «Здесь наши корни, — говорили они. — Не троньте». Их оставили в покое — они так и жили в опустевшей Малиновке. Третий — тот самый, чёрный, построенный институтом, — стоял особняком, и никто не решался к нему приближаться.

Казалось, что он высасывает всю жизнь вокруг…

* * *

В 1990 году в деревню приезжали двое, на «Волге» в серых плащах. Ходили вокруг домов, что-то измеряли, фотографировали. В 1992-м — снова. В 1994-м приехали трое. С ними был тот самый молодой человек, который разговаривал с мужиком. Теперь он выглядел старше, жёстче. Он долго стоял перед чёрным домом, потом достал из машины прибор — похожий на большой мультиметр. Стрелка дрожала, указывая на дверь.

— Объект стабилен, — сказал он своему коллеге. — Рекомендую законсервировать.

Потом они уехали. И больше не возвращались до 1998 года.

* * *

Лес. Опушка. Бежевая «Копейка» стоит на траве, припорошенная листвой. Из машины выходит мужчина — высокий, со светло-русыми волосами. Он держит папку с цикадой. Оглядывается по сторонам, потом достаёт блокнот и начинает что-то записывать.

Сергей Павлович Никаноров.

Он идёт по тропе к Малиновке, иногда останавливаясь, чтобы свериться с компасом. Стрелка показывает прямо на чёрный дом. Он подходит к деревне. Останавливается. Смотрит на три дома, на чёрный — последним. Долго стоит, не двигаясь. Потом достаёт фотоаппарат, делает несколько снимков.

Он обходит чёрный дом, заглядывает в окна. Достаёт блокнот, записывает:

«Объект не изменился. Визуальных признаков активности нет. Но чувствуется, как будто стены помнят всех, кто здесь был.»

Потом садится на крыльцо, закуривает. Сидит долго — до темноты. А когда темнеет, в доме зажигается свет. Жёлтое, тёплое свечение льётся из окон, хотя внутри нет ламп.

Сергей Павлович встаёт. Делает шаг к двери. Останавливается. Качает головой.

— Нет, — говорит он вслух. — Не сегодня.

Он разворачивается и быстро идёт прочь, почти бежит. На опушке садится в машину, заводит двигатель. Но «Копейка» не трогается с места — глохнет. Он пробует снова — тишина. Выходит, открывает капот. Внутри всё цело, но машина не заводится.

Тогда он бросает её. Просто оставляет на опушке и уходит пешком — в сторону Космынино. Идёт быстро, иногда оглядываясь. Лес сгущается. Тропа исчезает. И он растворяется вместе с ней…

* * *

— Эй... эээй... проснись... просниись... эй!

Кто-то тряс его за плечо. Грубо, настойчиво. Голос был хриплым, незнакомым.

— Да очнись ты, Христа ради! Замёрзнешь ведь!

Ярослав открыл глаза. Над ним стоял мужик в телогрейке — тот самый таксист, что вчера вёз его из Нерехты. Солнце висело низко, уже утро. Раннее, холодное, с росой на траве. Все та же опушка. В двух шагах стояла его разбитая «копейка», из выхлопной трубы валил сизый дым.

— Ты как здесь оказался? — спросил таксист, не скрывая удивления. — Еду спозаранку в Нерехту, по делам. Гляжу — на обочине тело лежит. Думал, мёртвый. А ты дышишь.

Ярослав сел. Голова гудела, во рту было сухо. Он огляделся — дорога, лес справа, и где-то там, за деревьями, угадывалась Малиновка. Он лежал на том же месте, где вчера выбежал из чёрного дома и брёл, не разбирая дороги, пока не свалился без сил.

— Сколько времени? — спросил он хрипло.

— Половина седьмого. Ты что, всю ночь здесь провалялся? Вон, одежда промокла насквозь. Простыть можешь.

Ярослав не ответил. Он помнил всё. Слишком ярко, слишком отчётливо. Будто не спал, а прожил эти годы заново. Лицо отца, пустые глаза женщины из дневника, детский шёпот: «Там всегда кто-то есть. Он добрый.»

— Ты как? — таксист настороженно разглядывал его. — Может, тебя в Космынино подбросить? Или сразу в больницу?

— Нет, — Ярослав с трудом поднялся на ноги. — Вещи... вещи в Малиновке остались. У сарая.

Таксист переменился в лице. Отступил на шаг.

— В Малиновку? Опять? — переспросил он. — Ты что, сдурел? Я туда ни ногой. Там место... нехорошее.

— Я сам дойду.

— Ну и дурак же ты! — Таксист покачал головой, сел в машину, захлопнул дверь. — Не поминай лихом.

«Копейка» чихнула, развернулась и укатила в сторону Нерехты, оставив Ярослава одного на пустой дороге.

Он постоял, собираясь с мыслями. Потом побрёл к лесу, туда, где в просветах между соснами угадывались крыши Малиновки. Шёл медленно, переставляя ноги, как сквозь воду. Голова была тяжёлой, мысли путались.

На полпути он машинально сунул руку в карман куртки — за сигаретами. Пальцы нащупали не пачку, а сложенный листок бумаги. Он вытащил его, развернул.

Крупным, незнакомым почерком было выведено:

«ТЕБЕ ОНИ БОЛЬШЕ НЕ НУЖНЫ»

Ярослав замер. Перечитал. Потом огляделся по сторонам — никого. Только лес, только утренняя тишина, в которой даже птицы молчали.

— Где ты?! — закричал он, не понимая, к кому обращается. — Сука... где ты?! Выходи!!! Хватит играть со мной!

Голос ударился о стволы сосен, вернулся эхом и тут же растворился в плотной, почти осязаемой тишине. Никто не ответил. Ни ветер, ни зверь, ни человек.

Он сжал записку в кулаке и пошёл дальше, ускоряя шаг.

В Малиновке было тихо, как в могиле. Он сразу направился к сараю, где вчера оставил рюкзак. Рюкзак лежал на том же месте. Ярослав опустился на колени, расстегнул молнию — внутри оказались только папка отца и дневник. Всё. Ни еды, ни воды, ни батареек, ни фляги.

Он вытряхнул содержимое на траву, перерыл каждое отделение — пусто.

Тогда он встал, размахнулся и пнул рюкзак. Пнул так, что тот отлетел к стене сарая, а вещи разлетелись в разные стороны.

— Да чтоб тебя! Мать его...! — прорычал он, тяжело дыша.

Несколько секунд стоял, глядя на разбросанные листы, потом сел на бревно, достал из другого кармана помятую пачку «Мальборо» — достал последнюю сигарету, и закурил. Руки дрожали. Он глубоко затянулся, закашлялся, но не бросил.

— Ладно, — сказал он сам себе, выпуская дым в серое утро. — Ладно…

Он докурил, затушил окурок о подошву ботинка, аккуратно собрал разбросанные вещи, сложил их в рюкзак. Закинул рюкзак на плечо, поправил лямки.

— В Космынино, — сказал он. — За припасами.

Он пошёл по тропе, не оглядываясь. Но спиной чувствовал — дом смотрит. Дом ждёт.

Он вернётся.

Обязательно вернётся.

Глава 4. Затишье

Космынино, суббота 26 мая 2000 года, 9 часов утра

Деревня уже не спала.

Космынино встретило его привычной, тягучей жизнью — где-то блеяли козы, где-то стучал молоток, из трубы крайнего дома вился дымок, пахнущий берёзовыми дровами. Солнце поднялось уже достаточно высоко, чтобы согреть воздух, но не настолько, чтобы разогнать утреннюю свежесть. Ярослав шёл по грунтовой дороге, рюкзак оттягивал плечи, ботинки оставляли следы в ещё не просохшей после росы траве.

Он зашёл в магазин — маленький, с вывеской «Продукты», написанной от руки. За прилавком стояла та же женщина, что и вчера, — лет пятидесяти, в синем халате, с уставшими глазами, которые, впрочем, при виде Ярослава чуть оживились.

— Здравствуйте, — сказал он прямо с порога.

— Воды, батарейки, чего-нибудь перекусить. Колбасы, хлеба. Сигарет еще, "Мальборо".

— Снова вы? — спросила продавщица, принимаясь пробивать товар. — Небось, в Малиновке всё торчите?

Ярослав не ответил. Он смотрел куда-то сквозь неё, сквозь стеллажи с крупами и консервами, сквозь стены магазина — туда, где в пяти километрах отсюда стоял чёрный дом.

— Угрюмый вы какой-то, — заметила женщина, упаковывая покупки. — Расследование ваше как? Продвигается?

Он молчал. В голове всё ещё гудели обрывки видений — лица, голоса, стрекотание цикад. Он почти не слышал продавщицу. Она поставила пакет на прилавок и вдруг пристально, как-то по-новому посмотрела на него — долгим, изучающим взглядом, от которого Ярославу стало не по себе.

— Знаете, — тихо сказала она, — а ведь дом-то вас уже поглотил. На вас же лица нет.

Ярослав резко поднял глаза. Взгляд его стал острым, пронзительным, как лезвие.

— Не несите чепухи! — произнёс он нервно, чуть повысив голос. — Отбейте товар лучше!

Женщина не обиделась. Она вздохнула и озвучила сумму. Ярослав, нервным движением руки, положил на блюдце, рядом с кассой, смятые купюры.

— Без сдачи. — сухо ответил он.

Потом быстро сложил покупки в рюкзак и, не попрощавшись, вышел.

Продавщица смотрела ему вслед, пока дверь не закрылась. Потом тяжело вздохнула, перекрестилась и прошептала:

— Господь с нами...

Ярослав отошёл за угол, прислонился спиной к шершавой стене, достал сигарету и закурил. Руки чуть дрожали. Он глубоко затянулся, выпустил дым в бледное небо и уставился на деревню.

Жизнь текла своим чередом, не замечая его. По улице бегали маленькие дети — беззаботные, звонкие, с битыми коленками и вечно грязными носами. Проехал старый ЗИЛ, гружёный досками, из выхлопной трубы валил чёрный дым. У забора соседнего дома собака что-то рьяно вынюхивала — суетилась, рыла землю, будто искала клад.

Обычная суббота. Обычная жизнь. И он, Ярослав Никаноров, стоял в стороне от неё, как чужой, как пришелец из другого мира.

И вдруг — накатило.

Видения хлынули потоком, хаотично, невыносимо ярко. Дед Егор у своего дома, цедящий самокрутку. Молодой человек с холодными глазами, шепчущий: «Сверху смотрят, проблем потом не оберёшься». Мальчик на подоконнике, говорящий про углы. Женщина в ночной рубашке, идущая к чёрному дому. Отец, бросающий машину на опушке.

— Хватит, — прошептал Ярослав, зажмурившись. — Хватит!

Он встрепенулся, открыл глаза, усилием воли заставил мысли собраться воедино. Докурил, затушил окурок об шершавую стену магазина, оставив лишь черное пятно: «Надо к деду Егору. Этот старик определённо знает больше, чем говорит. Может быть, он сможет объяснить то, что я видел во сне. Или не во сне.» - подумав, он зашагал к краю посёлка, туда, где вчера разговаривал с дедом на лавочке.

Калитка была закрыта, но не заперта. Ярослав толкнул её, поднялся на крыльцо — доски скрипнули под ногами. Постучал. Тишина. Постучал громче.

— Дед Егор! Вы дома?

Никто не ответил. Он обошёл дом, заглянул в окна — сквозь мутные стёкла ничего не было видно, только темнота. Постучал в раму, крикнул ещё раз. Молчание.

— Дед Егор! Это я, журналист из Москвы! Мне нужно с вами поговорить!

Тишина была плотной, почти осязаемой.

Он уже хотел уходить, когда за спиной скрипнула калитка соседнего дома. На крыльцо вышла бабушка — лет семидесяти, живенькая, жилистая, в тёплой жилетке и резиновых галошах. Волосы, чёрные как смоль, были покрыты цветастым расписным платком. Она подошла к забору, оперлась на него локтями.

— Ты чего расшумелся тут? — спросила она беззлобно, но строго. — Нет его дома, раз не открывает!

— А где он может быть? — спросил Ярослав, подходя к забору. — У меня разговор к нему.

— Да не знаю, — бабушка пожала плечами. — Вчера как у нас посидел в гостях, домой ушёл. Они с моим мужем чуток выпили. Да разошлись. — Она хитро прищурилась. — Знаешь, какую самогонку мой муж делает? Оох! Всем фору даст!

— Подождите, подождите, — Ярослав нахмурился. — То есть он не выходил сегодня?

— Да, чёрт его знает, — бабушка вдруг расхохоталась, зычно, по-деревенски. — Может, выходил, а может, и помер уже! Возраст ведь у нас такой, молодой человек!

Она смеялась, но Ярославу стало не по себе.

— А как тебя зовут-то? — спросила бабушка, перестав смеяться и внимательно оглядывая его. — Видно, что пришлый. С Москвы, небось? У нас так не одеваются.

Ярослав чуть смутился от её прямоты, но выдохнул и ответил спокойно:

— Да, с Москвы. Ярослав Никаноров, журналист я. Вчера с дедом Егором разговаривал, сегодня вот ряд вопросов ещё появился — хотел бы с ним обсудить.

Бабушка опешила. Раскинула руки, прихлопнула ладонями по бёдрам.

— От ты батюшки! Вааа, журналист, с Москвы! В Космынино! — она говорила с таким восторгом, будто перед ней стояла сама столичная знаменитость. — Чтоб с Москвы к нам приехали — такое впервые! Тут только из области один приезжал, да как ошпаренный уехал, говорят. Места наши его, видимо, так впечатлили!

Она рассмеялась, довольная своей шуткой. Ярослав сразу понял, о ком идёт речь — Василий Кротов, автор той самой заметки «Тайна Малиновского дома» в районной газете «Костромская правда».

— Ай, старая, не представилась! — спохватилась бабушка. — Я Татьяна Алексеевна, очень приятно! — И, повернув голову к дому, звонко прокричала: — Артём! Артём! А ну-ка поди сюда! Тут люди с Москвы приехали, пишут чего-то!

Из дома, шаркая, вышел старик. Среднего роста, крепкий, примерно того же возраста, что и жена. На ногах — тяжёлые кирзовые сапоги, от каждого шага которых, казалось, сотрясалась земля. Лицо украшали густые, почти пепельные усы и такие же выдающиеся брови. На голове — чёрная фуражка-«шофёрка», на плечах — клетчатая махровая рубашка с закатанными рукавами. В руке он держал лопату.

— Здравствуйте, здравствуйте, молодой человек, — улыбаясь, он протянул руку. Голос звучал басисто, слегка раскатисто. — Артём Игоревич меня звать.

— Ярослав Никаноров, журналист, — ответил он, пожимая широкую, твёрдую ладонь. — Очень приятно.

— С Москвы к нам, с Москвы приехал! — не унималась Татьяна Алексеевна, продолжая проявлять живой, почти детский интерес к его персоне.

— Охо-хо! — крякнул Артём Игоревич. — Пройдёмте-ка в дом, чаю выпьем, али чего покрепче может... Танька у меня закуски нарежет!

— Нет, нет, спасибо, — отказался Ярослав, но тут же подумал, что перекусить действительно не мешало бы. — А вот на чай, да перекусить — зашёл бы с удовольствием.

— Вот и ладно, вот и славно! — Артём Игоревич хлопнул его по плечу. — Проходи, не стесняйся.

Они пошли к дому. Татьяна Алексеевна, охая и причитая, обогнала их, стараясь скорее накрыть на стол.

Внутри было чисто и уютно — по-деревенски добротно. Русская печь занимала почти половину комнаты, вдоль стен — лавки, в углу — иконы с теплящимися лампадками. На столе уже появлялись тарелки: бутерброды с колбасой, солёные огурцы из банки, печенье, конфеты в вазочке. Татьяна Алексеевна хлопотала, шумела посудой.

— Садись, садись, Ярослав, — пригласил Артём Игоревич, усаживаясь на лавку. — Чай сейчас, самовар у нас электрический, быстро вскипит.

Ярослав сел, огляделся. Дом пах деревом, сушёными травами и ещё чем-то тёплым, домашним, отчего на душе стало чуть спокойнее. Татьяна Алексеевна поставила на стол заварник, чашки, блюдце с мёдом.

— Ну, рассказывай, — сказал Артём Игоревич, отхлебнув чаю. — Как тебя занесло-то сюда? О чём пишешь? Неужто в златоглавой новости закончились?

Он рассмеялся, и жена тотчас подхватила его шутку. Ярослав тоже улыбнулся — впервые за последние сутки.

— Да, расследую одно дело, — нехотя, не желая вдаваться в подробности, проговорил он. — Исчезновение. В Малиновке.

Дед с бабкой переглянулись, как бы спрашивая друг друга, знают ли они что-то. Пожали плечами.

— Вчера дед Егор мне про деревню рассказывал, про дом, — продолжил Ярослав. — Вам, может, известно что-нибудь?

Артём Игоревич отставил чашку, почесал затылок.

— Да ходят слухи, что место там нехорошее, — сказал он нехотя. — Гиблое.

Татьяна Алексеевна перекрестилась.

— Но то ведь слухи только, — продолжил дед. — Мы люди верующие, в чертовщину не верим, отрицаем. И сами ничего такого не видели. Тут по хозяйству забот полно. А люди просто плутают, ты посмотри, журналист, леса-то какие у нас тут! Конечно, хочешь не хочешь, а пропадёшь да сгинешь где-нибудь в глухом овраге, так и помощи не дождавшись.

Он говорил уверенно, будто сам поверил в то, что утверждал. Ярослав слушал, не перебивая.

— Во-во, точно-точно! — подхватила Татьяна Алексеевна. — Всё тут у нас тихо, спокойно, благодать! Единственное что было — дак это двенадцать лет назад из Малиновки людей переселять начали. Ну, программа такая была... как же её, Господи, называли... А! «Укрупнение населённых пунктов». Маленькие и удалённые деревни расселяли, людей и дома перевозили в ближайшие населённые пункты. Сюда из деревни народ переехал, старики некоторые уже померли, а молодые разъехались — кто по работе, кто по учёбе. Тут остался только дед Егор из Малиновки. А в самой деревне, говорят, только две семьи осталось, кто не захотел переезжать. Да и то — кто умер, а кто уехал всё-таки потом.

— Егор Степаныч, хоть и оттуда, — добавил Артём Игоревич, — почти ничего не говорил. Так, общими фразами. В подробности особо не вдавался. Вероятно, и вчера он тебе рассказал так же немного. Уж не знаю, чего ты у него ещё выудишь.

Ярослав смотрел на них, чувствуя, как внутри всё сжимается. То, что они рассказали, совпадало с его видениями. Переселение людей из деревни. Дед Егор — оттуда. Всё сходилось. И в то же время хотелось верить, что всё вокруг — тихо и спокойно, что все эти странности — лишь плод его воображения. Что люди действительно пропадают в лесу, а не в каком-то проклятом доме.

Но факты говорили об обратном.

— Артём, а давай я схожу за ним? — неожиданно предложила Татьяна Алексеевна. — Чего это он и правда — девался куда-то? Обычно в это время к нам заходит ведь. Ключ-то есть запасной от двери. Разбужу. Скажу, чтобы сюда пришёл. Может, интересное все-таки, что-то расскажет.

— Да пили мы вчера с ним, — отмахнулся Артём Игоревич. — Отсыпается ещё старый. Чай, не молодые уже! Чего пристала? Придёт, придёт, куда денется?

Татьяна Алексеевна махнула на него рукой, достала из высокой тумбочки связку ключей и, ворча, вышла из дома.

— Вот ведь вредная какая, — проворчал дед Артём. — И как я её терплю уже столько лет?

— А сколько вы уже вместе? — спросил Ярослав.

— Да посчитай — 52 года! Полвека, вон, нам даже награду дали, государственную!

Дед подошёл к стене, где на полочке стояли рамки, снял одну и протянул Ярославу.

— Во! «Награждается семья Филипенко за многолетнюю семейную жизнь и проявленные при этом любовь, доверие и уважение, а также за воспитание детей и внуков».

Он гордо прочитал текст, потом добавил:

— Медаль даже дали и премию небольшую. Но мы её детям послали. Они в Костроме у нас, работают, живут, семьи у них свои. Приезжают сюда временами. Вот радость-то — с внуками хоть повозиться! — Лицо его стало таким тоскующим, а голос томным, почти печальным. — Скучаем ведь. Ох, как скучаем...

Наступила неловкая пауза. Каждый смотрел в свою сторону — дед Артём на портрет на стене, Ярослав в окно. Потом дед откашлялся, нарушил тишину:

— Ярослав, а у тебя как? Жена, дети?

— Дааа... — Ярослав не успел договорить, как с улицы донёсся душераздирающий вопль.

— Убился! Ооой, убился старый! Ооой, Господиии!

Татьяна Алексеевна, держась за грудь, полубегом вбежала во двор. Лицо её было бледным, руки дрожали.

Дед Артём и Ярослав одновременно вскочили, выбежали из дома.

— Что случилось? — закричал дед. — Чего орёшь как блаженная?

Татьяна Алексеевна набрала воздуха, с трудом выдохнула. Слёзы текли по её щекам, она указывала дрожащей рукой на дом деда Егора.

— Повесился Степаныч... Повесился старый дурак... Что нашло на него? Что за наваждение такое... Ооой!

Дед Артём и Ярослав обомлели. Стояли как вкопанные, не в силах пошевелиться. Артём Игоревич заговорил первым — голос его дрожал и запинался:

— Ты чего... дура... ты чего несёшь-то такое? Белены объелась?

Он будто надеялся услышать, что это всё шутка, что бабушке Тане просто померещилось.

Татьяна Алексеевна отмахнулась от него и ушла в дом, продолжая охать и причитать.

— Вызывай милицию, — обречённо сказал дед Артём.

И они с Ярославом побежали к дому Егора Степановича.

Калитка была открыта. Они вбежали во двор, потом в сени, потом в общую комнату, соединённую с прихожей. И тут у деда Артёма подкосились ноги — он едва не упал, но Ярослав успел подхватить его.

— Господи помилуй, — перекрестился дед Артём, вытаращив глаза от шока. — Вчера всё нормально было, улыбался, шутил... Что же ты натворил, Степаныч? Ооой!

У него покатилась слеза, руки затряслись.

Ярослав стоял и не верил своим глазам. Вопросов становилось всё больше. Его бросило в холодный, липкий пот.

Впереди, в дверном проёме, на металлической перекладине висел дед Егор. Ноги его касались пола и были чуть согнуты, руки безвольно расположены вдоль тела.

Ярослав не слышал ничего. В ушах стоял звон, сердце выпрыгивало из груди. И в этот момент, как удар под дых, на него нахлынуло ночное видение — разговор деда Егора с молодым человеком из института.

«Мужик... ты это... постарайся сюда не ходить. И то, что мы разговаривали с тобой, забудь тоже. Не надо тут землю топтать тебе. Сверху смотрят, проблем потом не оберёшься. Живи спокойно и будь здоров».

Слова застряли в голове, зациклились, заиграли пластинкой: «Сверху смотрят, проблем потом не оберёшься... Сверху смотрят...»

— ...слав! Ярослав! — дед Артём тряс его за плечо. — Слышишь? Пойдём, нужно милицию дождаться. Не поможешь уже ему. Жалко мужика — хороший был. — Он вздохнул тяжело, потом добавил с горькой насмешкой: — Вот тебе и статья в газету, журналист. Как вовремя ты приехал...

Он развернулся и вышел во двор. Ярослав постоял ещё немного, глядя на тело. Потом развернулся и хотел было уже выйти, как вдруг услышал странный звук.

Кряхтенье.

Похожее на то, которое издаёт старик, пытаясь встать со стула.

Ярослав замер. Живой! — пронеслось в голове. Он резко развернулся, подбежал к висящему телу, протянул руки, чтобы освободить его от верёвки. Но остановился.

Поздно.

Кожа была уже мраморно-бледной, губы — синими, как ягоды ирги. И холод исходил от тела — не живой холод, а тот, могильный, который не спутаешь ни с чем.

Он посмотрел в глаза деда Егора — полуприкрытые веками, лишённые жизни. Смотрел сочувственно, пристально, как бы извиняясь за то, что вообще тогда подошёл к нему и начал расспрашивать.

И вдруг Ярослава словно током ударило. Он отскочил от тела как ошпаренный. Дрожь сковала тело, сердце ушло в пятки.

Ему показалось, что дед Егор на мгновение перевёл взгляд.

На него.

Взгляд был осуждающим. Холодным. Мёртвым.

Ярослав выбежал из дома.

За калиткой стоял дед Артём, докуривал сигарету. Ветер шумел, играя с листвой. Деревня продолжала жить своей тягучей, монотонной жизнью, пока её не нарушил звук приближающегося УАЗика.

Машина остановилась возле дома деда Егора. Из неё вышли трое: участковый — полный мужчина лет сорока пяти, его помощник — парень лет двадцати четырёх, и местный фельдшер — сухонькая женщина с саквояжем.

— Что тут у вас? — спросил участковый, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Повесился Степаныч, — ответил дед Артём глухо. — Егор Степанович.

Участковый вздохнул, махнул помощнику и фельдшеру. Они зашли в дом.

Ярослав стоял в стороне, наблюдал, как фотографируют, снимают тело, как фельдшер осматривает его и констатирует смерть. Участковый — лейтенант Гришанин — прошёл в сени, где на стене висел старенький дисковый телефон. Снял трубку, покрутил диск, дождался ответа.

— Да, обстановка такая... Пожилой мужчина, повешение. Следов насилия нет... Да, понял. — Он помолчал, слушая, что говорят на том конце, потом тяжело вздохнул. — Ну, значит, сами разберёмся.

Он положил трубку, вышел на крыльцо, плюнул, достал папиросу, закурил, и нервно пробормотал:

— Нечего им в такую глухомань соваться видите ли…

Помощник тем временем заканчивал осматривать дом.

— Следов взлома нет, следов борьбы тоже не видно, да и не украдено ничего, вон деньги в серванте лежат, да медали на месте. — отрапортовал помощник. — Жалко деда, хороший был, че это на него нашло… — добавил он в конце.

Потом участковый подошёл к Ярославу, представился:

— Лейтенант Гришаев Виталий Михайлович.

— Ярослав Никаноров, журналист из Москвы.

Участковый приподнял бровь, окинул его оценивающим взглядом.

— Из Москвы? И что же вас в нашу глухомань привело?

— Расследую одно исчезновение, — ответил Ярослав коротко, не вдаваясь в подробности. — Вчера разговаривал с погибшим, сегодня хотел продолжить разговор, но дверь не открыли.

— Исчезновение? — Гришаев нахмурился, в голосе проскользнуло искреннее удивление. — У нас тут никто не пропадал. По крайней мере, заявлений не поступало. Вы чьё исчезновение расследуете?

— Долгая история, — уклончиво сказал Ярослав. — Я потом всё объясню, если потребуется.

Гришаев посмотрел на него подозрительно, но допытываться не стал. Проверил его документы, кивнул, записал что-то в блокнот и отошёл к помощнику, который в это время расспрашивал бабушку Таню и деда Артёма.

Тем временем у калитки собрались первые любопытные. Жители Космынина — кто в телогрейке, кто в застиранном халате — подходили, перешёптывались, заглядывали через плечо помощника. Пожилая женщина в платке, крестясь, спросила у соседки:

— Кого это, Господь, прибрал-то?

— Да Егора Степаныча, говорят, — ответила та, тоже крестясь. — Повесился старый. Царство ему небесное.

— Ой, матушки... — первая всплеснула руками. — Да как же так? Он ведь только вчера весёлый такой был...

— Водка, она дело такое, — вставил какой-то мужик в засаленной кепке. — Перебрал, вот и...

— Да какая водка? — перебила его бабка в жилетке. — Он самогонку Артёмову пил, а та — чистая, без сивухи. Не с такого вешаются.

Мужик сплюнул, махнул рукой и отошёл. А женщины продолжали охать, причитать. Кто-то вспомнил, что у Егора Степаныча дочери в Костроме — «вот им-то каково будет?!».

Кто-то шепнул, что «место тут у нас давно нехорошее, ещё с тех пор, как тот дом построили». Но шепнул тихо, оглянувшись, будто боялся, что кто-то услышит.

Ярослав стоял в стороне, слушал этот деревенский хор — тревожный, скорбный, полусонный. Ему казалось, что он слышит не живых людей, а эхо, отголоски чьей-то чужой жизни. Или своей собственной, но такой далёкой, что она уже не принадлежала ему.

В этот момент со стороны дороги послышался тяжелый гул мотора. К дому подкатила старая буханка — ржавая, с потускневшей красной полосой на борту. Из кабины вылезли двое санитаров в халатах, молчаливые, с усталыми лицами людей, привыкших к чужой смерти. Фельдшер, сухонькая женщина, что-то сказала им вполголоса, махнула рукой в сторону дома.

Санитары зашли внутрь. Через несколько минут они вынесли носилки, накрытые простынёй. Тело деда Егора под простынёй угадывалось — нелепый, неестественно вытянутый силуэт. Один из санитаров придерживал простыню, чтобы не слетела. Другой открыл заднюю дверь машины. Носилки задвинули внутрь, дверь захлопнулась с глухим металлическим стуком.

Двигатель чихнул, завёлся. Машина развернулась и покатила по грунтовой дороге, поднимая столб пыли. Жители, собравшиеся у калитки, крестились, глядя ей вслед.

Ярослав стоял не двигаясь, провожая УАЗ взглядом, пока тот не скрылся за поворотом. Потом перевёл взгляд на пустое крыльцо. На калитку. На окна дома, которые теперь смотрели на него ещё более пустыми, чем прежде.

Он чувствовал, как внутри нарастает пустота. Дед Егор мёртв. Ещё один свидетель, который мог что-то рассказать, замолчал навсегда.

Слишком вовремя.

Слишком не вовремя.

Вечер

К вечеру всё закончилось. Участковый уехал вместе с помощником. Татьяна Алексеевна напоследок перекрестила дом деда Егора и ушла к себе, убитая горем.

Ярослав стоял на улице, докуривал последнюю сигарету.

— Ты куда теперь? — спросил дед Артём, выйдя проводить его.

— В Малиновку, — коротко ответил Ярослав.

— С ума сошёл? — Дед Артём покачал головой. — Ночь скоро. Где ночевать собрался?

— Мне нужно. — холодно ответил ему Ярослав.

— Ну, смотри, — дед Артём протянул руку, пожал его ладонь крепко, по-мужски. — Береги себя, журналист. Не поминай лихом.

— Спасибо вам за чай, за приют, — сказал Ярослав. — Передайте Татьяне Алексеевне спасибо.

Он развернулся и зашагал к выходу из деревни, туда, где начиналась лесная дорога в Малиновку. Рюкзак, набитый провиантом, оттягивал плечи. Он шел по пыльной дороге. Он шел по вечерней траве, приминая ее ботинками.

Солнце медленно садилось. Тени удлинялись. И где-то впереди, в пяти километрах отсюда, стоял чёрный дом. Ждал.

Сегодня он проведет в нём ночь.

Первую ночь.

Он не знал, что его ждёт. Но знал, что отступать уже некуда.

Глава 5. Ночь

Вечер 26 мая 2000 года, деревня Малиновка

Ярослав вышел из леса, когда солнце уже коснулось горизонта.

Сумерки падали на Малиновку как сажа — медленно, неумолимо, затягивая горизонт мутной пеленой. Дорога от Космынино заняла больше времени, чем он думал. Ноги гудели, плечи ломило от рюкзака, но хуже всего было другое — ощущение, что лес провожал его взглядом. Каждый раз, когда он оглядывался, сосны стояли неподвижно, но между стволов мерещились тени, которые не принадлежали деревьям. Он ускорял шаг, и тени не отставали.

Малиновка встретила его тишиной.

Три дома на холме выглядели иначе, чем днём. В сумерках они не просто стояли — они наблюдали. Окна первых двух, старых, напоминали зажмуренные глаза. А чёрный дом… Чёрный дом смотрел в упор. Его потемневшие от времени брёвна впитывали остатки света, не отражая ни одного лучика. Ярослав остановился, перевёл дыхание. Ветер, холодный, сырой, налетел откуда-то с востока, прошелестел по бурьяну, зашевелил высокую крапиву у заборов, заставил скрипнуть что-то металлическое возле сарая. Пахло приближающимся дождём — озоном, мокрой землёй, прелыми листьями. Небо над головой стремительно темнело, но ни одной звезды не зажглось. Тучи шли низко, тяжёлые, почти чёрные, и давили на холм так, что воздух стал плотным, как перед грозой.

Он прошёл мимо двух старых домов. Их стены хранили холод, который чувствовался даже на расстоянии. Ярослав задержался у крайнего дома, прислушиваясь. Тишина. Не та тишина, что бывает в покинутых людьми местах — пустая, равнодушная. Нет. Эта была живая, дышащая, как будто сама деревня притаилась и смотрела на него из каждой щели, из каждого тёмного окна.

Он подошёл к крыльцу.

Три ступени, перила с точеными балясинами. Дверь массивная, дубовая, с кованой ручкой. Ни замка, ни засова. Та же, что и вчера. И всё же что-то изменилось. Дом пах иначе. Снаружи ещё чувствовался ветер и лес, но стоило приблизиться, как на смену приходил тот самый сладковатый, приторный запах — как от старых духов, которые разложились и стали чем-то новым, нечеловеческим.

Ярослав остановился перед дверью. Полная тишина — даже ветер затих, даже собственная кровь, казалось, перестала течь по венам. Дом выжидал. Он чувствовал это каждой клеткой. Не страх, нет — терпеливое, голодное ожидание. Как у паука, который застыл в центре паутины и только ждёт, когда жертва сделает последний шаг.

Он сел на нижнюю ступеньку, сбросил рюкзак, достал дневник.

«26 мая, вечер. Малиновка.

Сегодня в Космынино умер дед Егор. Повесился. Я разговаривал с ним вчера, он знал про дом, про институт, про цикад. Сказал, что дом меня запомнил. Сказал, что если не вернуть фотографию — не уйду.

Я вернул. Но мне подбросили новую. Мою — спящего. На обороте: "С нами…". Не закончено.

Дед Егор мёртв. Я не могу отделаться от мысли, что это все не случайно.»

Сделав небольшую паузу он продолжил:

«Сегодня ночую в чёрном доме. Если завтра я не напишу — значит, дом всё-таки забрал. Страх есть. Он как верный спутник. Идёт рядом, дышит в затылок. Я научился с ним жить. Но сейчас он другой. Сейчас он — внутри меня.»

Он захлопнул дневник, сунул во внутренний карман куртки. Встал, закинул рюкзак на плечо, толкнул дверь.

Она открылась без звука.

В прихожей было темно, как в закрытом гробу.

Ярослав включил фонарик — луч выхватил из темноты пустые стены, голые доски пола, запах сухого дерева и той сладости, которая здесь казалась уже не запахом, а субстанцией — липкой, оседающей на коже, на языке, на лёгких.

Он прошёл вперёд, в прихожую, та, что с голыми стенами, а за ней комната со столом. На полу всё ещё виднелись следы — чьи-то ботинки, сорок второй размер. Он проверил — отпечатки не изменились, не добавилось новых. Но что-то было не так.

Он осмотрел стены. Ни трещин, ни пятен. Потолок — ровный, без паутины. Дом казался не просто пустым, а стерильным. Как операционная. Или как камера хранения, из которой выгребли всё, кроме воздуха.

Вторая комната — спальня. Кровать без матраса, железная сетка. На подоконнике — фотография. Та самая, которую он вернул вчера. Семья, размытые лица, дом на фоне. Он не брал её в руки. Только посветил фонариком и отошёл.

Третья комната — та, о которой говорил мальчик из видения, где якобы нет углов.

Ярослав вошёл туда с замиранием сердца.

Помещение оказалось меньше других. В комнате с рваными обоями, которые свисали клочьями, как облезлая кожа, стоял только старый комод у окна и антресоль у стены с мутным, пыльным зеркалом. Но, что-то странное, в ней все-таки было, от чего заныло в затылке — углов, будто, действительно не было. Казалось, что кто-то специально стёс их, превратив острые стыки в плавные дуги. Или не кто-то, а что-то. Ярослав провёл пальцем по стыку стены и потолка — дерево было тёплым, почти живым. И пульсировало. Слабо, едва заметно, но пульсировало.

Он отшатнулся.

Помотал головой, прогоняя наваждение. Осмотрел комнату досконально — проверил комод (пуст, только мышиный помёт и дохлая муха), антресоль (старые тряпки, ржавые гвозди, осколок зеркала), половицы (ни одной шаткой, ни одного тайника). Ничего.

Осмотрел остальные комнаты — кладовку, сени, ещё одну маленькую каморку без окон. Везде одно и то же: пустота, пыль, редкий, мелкий мусор на полу, сладковатый запах. Никаких следов недавнего присутствия, кроме тех старых, что он приметил вчера. И ни одной вещи, которую можно было бы назвать «хламом». Дом был чист. Слишком чист для заброшенного строения.

«Будто кто-то убрался перед моим приходом», — подумал Ярослав. И сам испугался этой мысли.

* * *

Ныли ноги, ломило поясницу. Он вернулся в первую комнату, к столу, скинул рюкзак, достал две восковые свечи — толстые, хозяйственные, взятые еще из дома на всякий случай. Разломил каждую пополам, поставил на стол в лужицах собственного расплавленного воска. Поджёг зажигалкой — огонь лизнул фитили, и четыре огонька замерцали в темноте, отбрасывая прыгающие тени на стены. Фонарик он поставил на стол, направив луч в потолок — так свет распространялся мягче, не резал глаза.

Достал колбасу, хлеб, воду. Резал прямо на столе, ножом, который лежал в боковом кармане рюкзака. Ел с аппетитом, какого сам от себя не ожидал — жевал жадно, почти не чувствуя вкуса, просто утоляя голод, накопившийся за день. Хлеб крошился, колбаса была суховатой, но он не замечал. Когда первая волна голода отступила, достал банку тушёнки, свинина, с лавровым листом. Вскрыл ножом, засунул ложку, ел прямо из банки, макая хлеб в жир.

Никогда ещё еда в заброшенном доме не казалась такой нужной.

Он сделал пометки в дневнике — коротко, почти телеграфно:

«Осмотр дома завершён. Прихожая, большая комната, спальня, комната со скруглёнными углами, маленькая каморка, кладовка, сени. Новых следов чьего-либо пребывания нет. Дом чист, как будто его готовили к моему приезду. Это пугает больше, чем если бы я нашёл труп.»

Он отодвинул тарелку, достал сигарету, закурил. Свечи коптили, запах табака смешивался со сладостью — получалось тошнотворное амбре, от которого слегка кружилась голова. Ярослав уставился в окно. За стеклом было черно — лес исчез, растворился в темноте. Ни одного огонька, ни проблеска. Небо не зажгло звёзд, его затянуло сплошной пеленой. «Дождь будет, похоже» — пронеслось в голове. Он достал диктофон и нажал запись. Проговорил в микрофон шёпотом, хотя в доме не было никого, кто мог бы его услышать:

— Двадцать шестое мая, поздний вечер. Я в чёрном доме, Малиновка. В доме тихо. Очень тихо. Слишком. Либо он выжидает, либо… либо это действительно плод моего воображения. Но я уже не верю в совпадения. Слишком много странного за сегодня. Слишком много.

Он выключил диктофон, сунул обратно в рюкзак.

Сон надвигался неумолимо — усталость смыкалась над ним, как тёмная вода, и он тонул, не в силах сопротивляться. Веки тяжелели, мысли путались, свечи расплывались в жёлтые пятна. Он встал, шатаясь, побрёл в спальню.

* * *

Кровать без матраса, железная сетка. Он расстелил спальник прямо на ней — синтетическая ткань зашуршала по ржавым прутьям. Лёг. Сетка жалобно скрипнула и прогнулась под его весом, принимая форму тела. Положил рюкзак у изголовья, на всякий случай вытащил нож и положил под бок. Фонарик оставил включённым — слабый свет падал на подоконник, где лежала фотография. Те же размытые лица, тот же дом на заднем плане.

Он лёг, накрылся курткой.

Пахло пылью, воском, и всё той же сладостью — теперь она казалась сильнее, будто дом выдыхал её, когда Ярослав закрывал глаза.

Уснул почти мгновенно. И спал глубоко — той особенной, мёртвой тяжестью, когда снов нет, когда время исчезает, когда ты просто проваливаешься в чёрную, бездонную яму.

За окном пошёл дождь.

Сначала редкие капли забарабанили по крыше — тихо, робко, будто кто-то стучал кончиками пальцев. Потом дождь усилился, превратился в сплошной шум, в водяную стену, которая хлестала по стёклам, по деревянным стенам, по земле. Ветер, который завывал в печной трубе, заставил скрипеть незакрытую дверь в сенях.

В Малиновке не было ни души. Три дома стояли во тьме, омываемые дождём, и казались не строениями, а надгробиями — памятниками тем, кто здесь жил и исчез. Вода стекала по крышам, собиралась в лужи, размывала колею единственной дороги. Где-то в лесу ухнула сова — один раз, и замолкла.

Что-то заставило Ярослава открыть глаза.

Он не знал, что его разбудило. Не шум дождя — тот был ровным, фоновым. Не холод — спальник держал тепло. Что-то другое. Беспокойство, которое заползло в грудь, как змея, и сжалось там тугой пружиной. Сердце забилось быстрее, хотя он ещё не понимал причины.

Он лежал на спине, уставившись в потолок. Фонарик, оставленный на подоконнике, горел, но свет его стал тусклым — садились батарейки. Свечи в соседней комнате, догорали — оттуда просачивался легкий проблеск.

Сколько он проспал? Час? Два? Время потеряло смысл.

И тут он услышал шаги.

Из комнаты со скруглёнными углами. Той самой, где в видении мальчишки играли с «кем-то добрым».

Шаги были тяжёлыми, грузными. Не детскими, не женскими — взрослыми, мужскими. Ботинки с жёсткой подошвой ступали по голым половицам: раз-два, пауза, раз-два. Медленно, методично, как будто тот, кто шёл, знал, что его слушают, и специально растягивал удовольствие.

Ярослав оцепенел, еле дышал. Он слышал, как скрипят половицы под чужой тяжестью. Как стонут доски. Как что-то — или кто-то — приближается к выходу из той комнаты.

«Началось», — пронеслось в голове.

Дверь скрипнула. Тихо, жалобно, как будто её открывали впервые за много лет. Петли застонали, косяк треснул. Дверь открывалась медленно — слишком медленно для человека, который просто хочет войти. Словно тот, кто стоял за ней, наслаждался каждым мгновением, каждой долей звука.

Ярослав приподнялся на локте, судорожно нашарил нож. Пальцы сжали рукоятку. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Он смотрел на дверной проём, откуда должна была появиться фигура.

Никого.

Пустота. Только чёрный, маслянистый мрак, который, казалось, колыхался как вода.

— Кто тут? — крикнул Ярослав. Голос прозвучал хрипло, чуждо, будто не его.

Тишина. Только дождь за окном — и больше ничего.

Он встал, сжимая нож. Ноги дрожали, но он заставил себя двинуться вперёд. Вышел в общую комнату где на столе догорали свечи — жёлтые язычки пламени трепетали на сквозняке, отбрасывая пляшущие тени. Света от фонарика еще хватало, чтобы различать очертания.

Он повернулся к двери в ту комнату. Шаги прекратились, но ощущение присутствия не исчезло — оно стало плотнее, почти осязаемым. Ярослав перешагнул порог, направил фонарик внутрь.

Пусто.

Комната со скруглёнными углами была пуста, как и прежде. Ни теней, ни фигур, ни следов на пыльном полу. Только старый комод под окном и антресоль у стены с зеркалом. Он уже хотел выйти, когда понял: комната изменилась.

Углы исчезли.

Совсем. Не скруглились — пропали. Стены плавно перетекали одна в другую, потолок соединялся с полом без единого прямого стыка. Помещение стало похожим на внутренность шара — круглым, замкнутым, неправильным. И в этом отсутствии углов было что-то глубоко, первобытно неправильное. Как будто пространство здесь подчинялось другим законам, не тем, что действуют в человеческом мире.

Ярослав попятился к выходу — и замер.

И в этот момент услышал голос.

Не из комнаты. Изнутри — из стен, из воздуха, из самого дома. Голос. Женский. Тихий, шипящий, как змеиное дыхание:

— Он забрал у меня всех… Пришёл и мой черёд… Пришёл наш черед!

Слова лились медленно, с долгими паузами, будто их произносили сквозь воду. Он узнал этот голос. Та женщина. Из соседнего дома. Та, что делала записи в тетради.

Ярослав выбежал в общую комнату. Фонарик выпал из руки, покатился по полу, выхватывая то стену, то угол стола, то собственные ботинки. Выронил нож — металл звякнул о половицы. Опустился на колени, наклонился вперёд, закрыл голову руками. Зажмурился. Тьма за веками была такой же живой и пугающей. Пытался зажать уши, но голоса звучали внутри, их нельзя было заглушить.

Дом оживал.

Раздался грохот, такой силы, что все задрожало.

Со всех сторон — из спальни, из кладовки, из прихожей — послышались шаги. Множество шагов. Тяжёлых, лёгких, детских, взрослых. Они шли, не сходясь, не сталкиваясь, словно в доме одновременно бродили десятки людей. И голоса — шёпот, бормотание, обрывки фраз, которые нельзя было разобрать, но от которых стыла кровь.

— Хватит! — закричал Ярослав, истошно, с надрывом. — Хватит!!

И всё прекратилось.

Шаги смолкли. Голоса исчезли. Наступила тишина. Резкая. Полная. Как если бы кто-то выключил звук. Дом снова стал пустым. Только дождь барабанил по крыше, равнодушный, механический.

Ярослав не сразу понял, что шум прекратился. Дрожащими руками он отнял ладони от ушей. Открыл глаза. Свечи горели на столе ровным, спокойным пламенем. Фонарик лежал на полу, уткнувшись лучом в стену. Он сидел на коленях и страх выедал его душу.

— Закончилось... — прошептал Ярослав. — Закончилось...

Он поднял голову и посмотрел на стол.

И обмер.

Там сидели двое.

* * *

Дед Егор и та женщина — что вела дневник.

Они сидели на тех местах, где он сам ужинал несколько часов назад. Они просто сидели, наклонившись друг к другу, и шептались. Шевелили губами, но ни звука не доносилось.

Ярослав смотрел на них, и кровь отливала от лица.

Они были бледны. Дед Егор в той же одежде, что и сегодня днем. Его пальцы, жёлтые, скрюченные, лежали на столешнице неподвижно. Женщина была в ночной рубашке, которая висела на ней мешком.

Сколько они шептались — минуту, час, вечность — он не знал. Время в этой комнате потеряло смысл. Свечи не сгорали. Дождь не стихал и не усиливался. Всё застыло, окаменело, превратилось в один бесконечный, тягучий миг.

Ярослав сидел на полу, дрожа, и не мог отвести взгляда.

Потом он медленно начал подниматься. Каждое движение давалось с трудом — мышцы не слушались, колени подкашивались, в висках стучало так, что, казалось, череп вот-вот треснет. Он бормотал себе под нос — тихо, бессвязно, как в бреду:

— Это не реально… это нереально…

Они повернулись к нему одновременно. Резко. Синхронно. Как марионетки на одних нитях.

Беззвучный шёпот прекратился. Они застыли, уставившись на него немигающим взглядом. Их глаза — чёрные, глубокие, как колодцы — смотрели сквозь него. Не на него. Сквозь. В самую суть. Туда, где прячутся самые потаённые страхи, самые тёмные мысли, самое дно души.

Дед Егор медленно, с кряхтением, которого Ярослав не мог слышать, но чувствовал, поднялся из-за стола, опираясь руками о столешницу.

— Журналист... — голос старика был низким, вязким, как дёготь. — Видишь меня, да?

Ярослав не мог ничего сказать, не мог нормально пошевелиться. Только смотрел, как дед Егор обходит стол, волоча ноги — не поднимая их, а скользя по полу, как по льду. Женщина не двигалась, сидела как изваяние, только провожала его своим пустым взглядом. А на её губах застыла кривая, болезненная усмешка.

— Ты зачем убил меня? — спросил старик, приближаясь. И голос его дрожал от еле сдерживаемой злобы. — А?! Зачем?!

Он остановился в двух шагах от Ярослава. От него пахло тленом, чем-то сладким, как от старых цветов. Старик чуть отклонил голову в сторону, прижал руку к шее — как делают, когда затекли мышцы. В полумраке, при свете свечей и упавшего на пол фонарика, Ярослав разглядел тёмное пятно на его горле. Гематому. След от верёвки. От петли.

— Убийца! Убийца! — выкрикнула женщина. Голос её был высоким, истеричным, режущим слух. Она не вставала — только пальцы заскребли по столешнице, оставляя длинные, чёрные полосы.

Он сделал ещё шаг. Дед Егор был ниже, но от него исходила такая тяжесть, что Ярославу показалось — его придавило к полу. Он не мог ничего сказать. Язык прилип к нёбу. В горле пересохло так, будто он проглотил песок. Он только смотрел — в эти чёрные глаза, в эту искажённую злобой морщинистую физиономию.

— Что молчишь? — усмехнулся старик. — Неужели страх сковал твоё горло, как та петля — моё?

Дед Егор наклонился ещё ближе.

— Какого это, когда смотришь смерти прямо в глаза? А? — его голос звучал настолько неестественно, что казалось это говорит не он, а дом. — Знай, что я из-за тебя умер. Знай, что ты теперь с нами. И место это никуда тебя не отпустит...

— И припасы тебе больше не нужны! — рассмеялась женщина. Смех её был похож на скрежет стекла. — Они тебе больше не нужны! Не нужны!

Они залились истерическим смехом, все пространство вокруг сдавливало, и смеялось вместе с ними.

Ярослава словно током ударило. Записка.

«ТЕБЕ ОНИ БОЛЬШЕ НЕ НУЖНЫ».

— Моя записка, сынок… — раздался голос из угла.

Ярослав повернул голову — насколько мог, насколько позволяли скованные ужасом мышцы. В углу комнаты, там, где тьма была гуще всего, стоял силуэт. Мужской. Высокий. Разглядеть черты было невозможно — только смутные очертания, только тень на тени. Но голос... Голос он узнал бы из тысячи.

«Отец?!» — пронеслось в голове.

Дед Егор шагнул вперёд. Теперь он стоял так близко, что Ярослав видел каждую морщину на его лице, каждую трещинку на потрескавшихся губах. И чёрные, мёртвые, не моргающие глаза…

Старик поднял руку. Пальцы — костлявые, с жёлтыми ногтями — сомкнулись вокруг горла Ярослава. Его рука была липкой, ледяной, такой, что кожа под пальцами занемела, а мышцы свело судорогой.

Он сжал горло.

Хруст — громкий, отчётливый, как ломаются сухие ветки. Ярослав почувствовал, как хрящи и позвонки в шее протестующе скрипнули под чужой, нечеловеческой силой. Боль пронзила затылок и скатилась по всему позвоночнику.

Он не мог шевелиться. Не мог дышать. Воздух не проходил в лёгкие — только слабые, жалкие глотки, которые ничего не давали. Пальцы старика впивались в кожу, продавливали мышцы, добирались до самой сути — до гортани, до трахеи, до жизни.

Ярослав смотрел в искажённое, нечеловеческой злобой лицо Егора Степановича и видел, как мир вокруг погружается во тьму. Не просто темнеет — а медленно, вязко, как в болоте, засасывается в чёрную, маслянистую муть. Края зрения расплывались, становились мутными, рябь — мелкая, дрожащая — поплыла перед глазами, затягивая обзор пеленой.

Он видел, как женщина встала из-за стола. Подошла ближе, встала рядом с дедом Егором. Её лицо было таким же пустым, таким же голодным. И она улыбалась — безгубым ртом, который открывался слишком широко, как у куклы.

Пульс стучал в висках — бум-бум-бум-бум — всё громче, всё быстрее, а потом — медленнее. Гораздо медленнее. Лёгкие горели огнём — воздух кончился, а следующий вдох не получался. Только хрип — слабый, булькающий, последний.

Жизнь уходила. Он чувствовал это физически — как тепло покидает пальцы, как тяжелеют ноги, как мысли путаются, распадаются на отдельные, бессвязные обрывки. Страх — да, страх оставался. Но даже он начинал затухать, превращаться в ровное, серое ничто.

Тьма. Беспробудная, бесконечная, всепоглощающая тьма.

И больше ничего.

По ту сторону жизни.

Глава 6. Фотография

27 мая 2000 года, воскресенье, раннее утро.

Он не знал, сколько прошло времени.

Когда сознание вернулось — рывком, как выныривание из ледяной воды, — он лежал на полу в спальне. Куртка сбилась под бок, рюкзак валялся в углу. Серый, предрассветный свет сочился сквозь окно, разгоняя тьму, но не холод. Холод въелся в кости, в самые лёгкие.

Ярослав сел. Горло саднило, но дышал он свободно. Провёл рукой по шее — никаких следов, ни синяков, ни ссадин. Однако под пальцами кожа была странно гладкой, как натянутый пергамент, и когда он надавил, внутри что-то хрустнуло — сухо, неестественно. Боль отозвалась в затылке, скатилась по спине.

Он огляделся. В спальне никого. Фотография на подоконнике лежала на том же месте. Встал, шатаясь, вышел в общую комнату. На столе — оплывшие огарки свечей. Воск застыл неровными лужами, похожими на застывшую кожу. Фонарик валялся на полу, батарейки сели — лампочка едва тлела оранжевым, как уголёк. Нож лежал в трёх метрах от того места, где он его выронил, будто его отшвырнули.

Что это было? Сон? Или он правда умер сегодня ночью?

Он подошёл к столу, провёл пальцем по воску. Тот был тёплым. Слишком тёплым для того, чтобы пролежать несколько часов. Словно свечи потушили только что, за секунду до его прихода.

В голове вспыхнули обрывки ночного кошмара: шаги, дверь, скрип, голоса, дед Егор с чёрными глазами, женщина с истеричным смехом. И отец. Отец в углу, силуэт, который сказал: «Моя записка, сынок…».

Ярослав зажмурился, заставил себя дышать ровно.

Отец. Живой ли он? Или это дом вырвал воспоминания и облёк их в плоть призрака? Он пришёл сюда за ответами, а получал только всё больше вопросов.

Он поднял разбросанные вещи, засунул в рюкзак и вышел на крыльцо.

Лес встречал его утром — птицы пели, ветер шелестел листвой, дождь давно кончился. Обычное утро. Обычный мир. Но где-то внутри, в том месте, где страх живёт постоянно, росло холодное, липкое чувство: будто он уже не принадлежит этому миру.

Ярослав закурил. Табак горчил, дым смешивался с утренней сыростью.

И тут сзади скрипнула дверь.

Он обернулся. Входная дверь дома, которую он, казалось бы, плотно закрыл, медленно отворялась. И в этот момент из дверного проёма выбежал мальчик. Лет двенадцати, не больше. Худой, бледный, в растянутой серой футболке и штанах, которые были ему велики. Босой. Он резво спустился по крыльцу, остановился в трёх шагах от Ярослава и замер.

Ярослав отшатнулся. «Откуда?» — пронеслось у него в голове.

— Тоже пришёл меня мучать? Хотя, я, наверное, ещё сплю. Какие всё-таки в Малиновке сны реалистичные, — выдыхая дым, произнес Ярослав.

Мальчик медленно обернулся к нему. Не моргал. Глаза у него были светлые, и в них не было ничего детского — только пустота. Он поднял руку и уставил указательный палец прямо на Ярослава.

— Что? — Ярослав нервно усмехнулся. — Ну что? Давай, мелкий, скажи что-нибудь.

Мальчик продолжал смотреть, не опуская руки.

— А ты поседел... — сказал он тихо, почти шёпотом. — Вот тут, с боку... немного...

Он коснулся собственного виска, у самой линии волос.

Ярослав машинально поднёс руку к тому же месту. Пальцы нащупали прядь — сухую, жёсткую, не такую, как остальные волосы. Он потянул — несколько волосков остались на пальцах. Седые.

— Меня Гоша зовут, — сказал мальчик, и в его голосе не было интонаций — ровно, как автомат. — Я жил тут, в соседнем доме, двухэтажном. С мамой, папой и сестрой. Раньше.

Ярослав опустился на корточки, чтобы видеть лицо мальчика.

— Гоша, — спросил он, стараясь говорить спокойно, — а расскажи, что произошло? Почему ты тут один? Что ты делаешь здесь?

Мальчик улыбнулся. Улыбка не тронула глаз — те остались пустыми.

— Дом забрал. Сначала папу. Только вместо него потом кто-то другой ходил к нам. Чужой. Выглядел как папа, а был не папа. Мама плакала. А потом мы начали с сестрой там играть, — он кивнул в сторону чёрного дома. — В той комнате. Там мальчик ещё был. Он нас с «добрым» познакомил. Тот громко ходил, весь дом трясся. А потом «добрый» стал злым. Сказал: «Никого не пущу. Я голодный. Дайте память».

Гоша замолчал, глядя сквозь Ярослава. Только веки дрогнули — один раз, два.

— А я почти убежал. Прячусь от него иногда. Он меня не находит.

— От кого? — спросил Ярослав. — От «доброго»?

Мальчик не ответил. Он снова поднял руку и указал куда-то за спину Ярослава — туда, где темнел дверной проём чёрного дома.

— А знаешь, он и сейчас позади тебя. Вон там, в дверях. Стоит. На тебя смотрит. Улыбается.

Ярослава бросило в дрожь, так, что волосы на затылке зашевелились. Он медленно, очень медленно повернул голову.

Никого.

Совсем никого. Только чёрный проём, только утренний свет, который не решался проникнуть внутрь. И хоть там была только пустота, он всем своим естеством ощущал чей-то взгляд — голодный, пожирающий.

Мальчик продолжал смотреть сквозь Ярослава. Там, за его спиной, стоял тот, кого Ярослав не мог видеть: худой, немного скрюченный мужчина, невысокого роста — на полторы головы ниже. С большим вытянутым носом, серым, изрытым морщинами лицом, потрескавшимися бледными губами и неестественной, застывшей улыбкой во весь рот. Она обнажала сколотые, пожелтевшие зубы с легкой гнильцой. Человек — или то, что он олицетворял, — стоял в темно-синем, почти черном костюме в вертикальную полоску. Местами потрёпанном, потертый, сальный, с торчащими нитками из швов. Он смотрел на Ярослава, жадно и дико.

— Не видишь его, — равнодушно сказал Гоша. — Ты уже был в нашем доме. Тебе надо еще туда сходить… там могут быть ответы…

— О чем ты говоришь? — спросил Ярослав, поворачиваясь к нему.

Он на мгновение замер. Отвёл взгляд на секунду — и мальчика не стало.

— Гоша? — позвал он.

Тишина.

— Гоша!

Ни звука. Ярослав огляделся — ни следов на земле, ни отпечатков босых ног. Мальчик растворился, как не бывало. Будто и не стоял здесь.

Он вскочил, забежал в чёрный дом за вещами. В прихожей было холодно — холоднее, чем снаружи, хотя дверь стояла открытой. Воздух пах тем же сладковатым тленом, и этот запах теперь казался не просто запахом, а присутствием. Ярослав схватил рюкзак и выскочил на крыльцо, не оглядываясь, и побежал.

К двухэтажному дому. Тому, где когда-то жила семья Гоши.

Он пролез через лаз в стене, обдирая локти о щербатые брёвна. Внутри было сумрачно, пахло сыростью и гнилым деревом. Длинный стол, лавки, старый календарь на стене — сентябрь 1988 года. Ярослав подошёл к столу, провёл рукой по столешнице. Нет тетради. Он помнил, что оставил её здесь. Исчезла.

Ярослав заметался по дому. Обыскивая каждый угол, отодвигая шкафы. Комоды. Вещи разлетались, падали, разбивались. Он схватил в прихожей топор. Начал ломать старые доски пола. Щепки летели, острые края половиц царапали руки.

— Не там ищешь — раздался голос мальчика.

Ярослав вздрогнул, обернулся. Гоша сидел на корточках у разбитого сервиза, который выпал из шкафа, и показывал на разрушенную часть дома, там, где когда-то была лестница на второй этаж. Теперь оттуда свисали гнилые доски, мокрые от вчерашнего дождя, и сквозь щели сочился серый свет.

— Вон там, под досками, у фундамента, — мальчик показал рукой.

Ярослав бросился туда. Принялся расчищать себе путь. Схватил первый попавшийся обломок доски — она легко оторвалась, трухлявая, влажная. За ней — ещё одна, третья. Все с грохотом падало в разные стороны. Он работал как одержимый, не чувствуя, как щепки впиваются в ладони, как грязь забивается под ногти, как колено саднит об острый край бревна. Руки скоро стали кроваво-грязными.

Он принялся разбирать пол. Доски поддавались на удивление легко, будто их уже разбирали до него. Жажда найти ответы была неутолимой.

Наконец он добрался до фундамента. Приглядевшись, он увидел в узкой нише, выщербленной временем, чёрный полиэтиленовый пакет, свернутый в несколько раз. Ярослав просунул руку, нащупал, вытащил.

— Правильно... — прошептал Гоша. — А теперь беги.

Ярослав обернулся — мальчика снова не было.

И в тот же миг раздался звук. Тысячи цикад, слившихся в один сплошной, монотонный гул. Он нарастал, заполнял пространство, давил на барабанные перепонки. Ярослав зажал уши — бесполезно. Звук был везде: в воздухе, в стенах, в его собственной голове.

Он выскочил из дома и побежал.

Ноги скользили по размытой дороге, хлюпали по лужам, вязли в грязи. Цикады не отставали. Их стрекот превратился в низкий, вибрирующий гул, который чувствовался костями. Ярослав бежал, не разбирая дороги, туда, где между соснами угадывался просвет — опушка, спасение.

Он поскользнулся на мокрой траве, упал на одно колено, боль пронзила ногу. Звук стал невыносимым — казалось, что треснет череп или лопнут глаза. Он закричал, вскочил и побежал дальше, не чувствуя ни ног, ни дыхания, только панику и пульс в висках.

И вдруг — тишина.

Он вылетел на опушку, звук оборвался. Резко, как если бы его отрезало ножом. Только собственное хриплое дыхание, только шелест листвы, только сердце, которое колотилось где-то в горле.

Ярослав упал на колени, согнулся, опёрся руками о мокрую землю. Перед глазами плыли чёрные круги. Он дышал ртом, как загнанная лошадь, и не мог остановиться.

— Надо… в Космынино… — выдавил он.

Он поднялся, шатаясь, побрёл по дороге. Рюкзак оттягивал плечи, пакет с находкой он прижимал к груди, как младенца.

Космынино, полдень

Деревня встретила его привычной ленивой жизнью. Где-то лаяла собака, где-то снова стучал молоток. Обычное воскресенье.

Ярослав зашёл в магазин. Продавщица — та же женщина в синем халате — подняла глаза и замерла. Он видел её взгляд: ужас, жалость, что-то ещё, чего не мог определить.

— Воды, — сказал он хрипло. — Две бутылки. Батарейки. И сигареты.

Она молча положила на прилавок. Он схватил воду, открыл, выпил залпом пол-литра. По подбородку стекло, смешалось с грязью на куртке. Взял вторую бутылку, тоже открыл, пил медленнее, но жадно.

— Ещё? — спросила продавщица тихо.

— Да. Две, по литру. И свечей еще.

Она собрала покупки, назвала сумму. Ярослав бросил на прилавок смятые купюры, не глядя.

— Сдачу себе оставьте.

Он повернулся, чтобы уйти, и услышал её шёпот — не для него, для себя:

— Поседел уже… Не к добру это.

Он не обернулся. Вышел из магазина. Он машинально потрогал седую прядь на виске. Волосы казались мёртвыми — как у покойника.

Женщина смотрела на закрывающуюся дверь, перекрестившись произнесла:

— Господи спаси и сохрани…

Металлическая дверь громко хлопнула. Будто поставила точку.

Ярослав зашёл за угол магазина, достал сигарету, закурил. Руки дрожали. В Космынино было спокойно. Ребятишки бегали по лужам, старухи сидели на лавочках, обсуждая своё. И никто из них не знал, что в пяти километрах отсюда дом пьёт человеческую память.

Ярослав докурил, затушил окурок о стену — оставил ещё одно чёрное пятно.

— Дом деда Егора. Там можно переждать. Чужой дом, мёртвый хозяин — там никто не будет искать. И некому задавать вопросы — сказал он сам себе.

Он пошёл по улице, не спеша, стараясь не привлекать внимания. Зашёл во двор через огород — так, чтобы соседи не видели. С задней стороны дома была ещё одна дверь, старая, обитая дерматином. Он толкнул — открыто.

Внутри пахло запустением и чем-то сладковатым — тем же запахом, что и в чёрном доме, только слабее.

Ярослав прошёл в комнату, бросил взгляд на дверной проём, где вчера висело тело деда Егора. Пусто. Только тень от косяка лежала на полу, как чёрная петля.

На шкафу стояла фотография — старый снимок, пожелтевший. Дед Егор в военной форме, молодой, с ясными глазами и прямой спиной.

— Прости, дед, — прошептал Ярослав. — Прости, что пришёл. Не хотел я, чтобы так вышло.

Он подошел к зеркалу, которое висело у шкафа, в отражении его встретил будто другой человек. Грязное лицо, тёмные круги под глазами, седой клок. Он снова потрогал седые волосы — они были по-прежнему жёсткими, мёртвыми, как у старика. Ему только тридцать два, но на виске — серебро смерти. На секунду ему показалось, что отражение в зеркале не синхронно — чуть запаздывает.

Он отвернулся, достал еду, перекусил сидя на табурете. Еда не лезла в горло, но он заставил себя жевать — возвращаться в чёрный дом голодным было страшнее, чем сытым. Потом умылся. Холодная вода обожгла лицо. Он вытерся рукавом и всё равно чувствовал на себе чужой взгляд — откуда-то из угла, где висело пустое зеркало. Ярослав отряхнул грязную куртку, насколько мог, почистил джинсы, обувь. После, сел за стол и положил перед собой чёрный пакет.

Развернул.

Внутри оказалась папка — серая, картонная, с тиснёным символом цикады на обложке, и надписью: «НПИ НСА г. Котельники».

Из папки выпала фотография.

Ярослав поднял её и замер.

Это был тот самый снимок. Семья из четырёх человек — мужчина, женщина, двое детей. Размытые лица. Чёрный дом на заднем плане. Та самая фотография, которую он нашёл на подоконнике, а потом вернул.

— Но ведь, она оставалась в доме, я же не брал ее. — дрожащим голосом произнес Ярослав.

Он хотел было отбросить снимок как ядовитую змею, но в моменте остановился.

Теперь на снимке был ещё один человек.

Он стоял сбоку, отчуждённо, чуть позади семьи, невысокого роста. Было трудно разглядеть его лицо. Оно было так же размыто.

— Его же не было, — прошептал Ярослав. — Я точно помню… не было!

Он перевернул фотографию. На обороте, под старой надписью «Август 1988. Первые», выведено:

«ОН ВСЕГДА БЫЛ»

Ярослав поднёс снимок ближе к глазам. Было трудно разглядеть его лицо. Оно было так же размыто. Но он каждой клеточкой ощущал его взгляд. Взгляд обезумевшего от голода хищника. Ярослава охватило чувство безнадёжности, отчаяния и первобытного страха. Он был загнанной в угол жертвой.

Он отбросил фотографию на стол.

В папке лежали листы — исписанные нервным, мужским почерком. Записи отца Гоши, того самого внештатного сотрудника, нанятого по объявлению. Ярослав начал читать, но буквы прыгали перед глазами. Он не мог сосредоточиться.

Он понял только одно: дом не просто забирает людей. Он забирает память. И взамен может отдать чужую, чтобы поиграть с человеком, насытиться еще больше им.

За окном закаркали вороны. Ярослав поднял голову — чёрные птицы кружили над домом, садились на крышу, на забор, на ветки старой берёзы. Они не кричали — они смотрели. Сотни глаз, бусины, полные чёрного, блестящего внимания.

Как будто дом послал их проверить, жив ли ещё тот, кто посмел остаться на ночь.

Ярослав сжал папку в руках, сунул в рюкзак. Встал, подошёл к окну, выглянул. Вороны не разлетались. Одна, самая крупная, сидела на перекладине забора, рядом с окном, и смотрела прямо на него, наклонив голову.

— Чего тебе? — спросил он шёпотом, стукнув по стеклу костяшкой пальца.

Ворона каркнула — один раз, резко, как выстрел. И все остальные разом взмыли в небо, закружились, закричали, забили крыльями.

Глава 7. Записка

27 мая 2000 года, воскресенье, дом деда Егора

За окном день незаметно сменялся вечером, когда Ярослав наконец смог заставить себя читать.

Вороны улетели. Их карканье затихло где-то за лесом, и на деревню опустилась та самая тягучая, липкая тишина, которая, казалось, давила на барабанные перепонки. Серого света, сочившегося сквозь мутные стёкла, хватало, чтобы разбирать буквы. Только буквы прыгали. Только руки дрожали.

Он выдохнул, потёр лицо ладонями и взял первую запись — ту, что принадлежала отцу Гоши, внештатному сотруднику, нанятому по объявлению.

«Экологические исследования. Малиновка, Костромская область. Наблюдатель — Борис Ильич Кравцов. Задача: мониторинг состояния окружающей среды, отбор проб грунта и воды.»

Первые страницы были сухими, почти скучными. Даты, цифры, показатели рН, температура воздуха, облачность, осадки.

«Второй день. 16 августа. Образец воды из колодца: мутная, осадок незначительный, запах отсутствует. Температура воздуха +18. Лес в норме. Ничего подозрительного.»

Ярослав пролистал дальше. Записи становились чаще, словно Борис Ильич сначала отнёсся к работе спустя рукава, а потом вдруг загорелся.

«Пятый день. 21 августа. Сегодня ходили в тот дом. Жена всё просила посмотреть. Говорит, соседний дом стоит пустой. Дети тоже просились. Зашли внутрь. Темно, присутствует сладковатый запах. Пусто. Ничего особенного. Просто дом.»

Ярослав сделал пометку в своём дневнике: «Борис Кравцов. Заходил в чёрный дом на пятый день. Ничего подозрительного не зафиксировал.»

«Седьмой день. 28 августа. Жена нашла фотографию. Говорит, не делала. На ней мы стоим перед этим чёрным домом. Но мы никогда не фотографировались. Я сказал, чтобы выкинула, если ей от этого легче. Наверное, сама щёлкнула да забыла. Женщины всё-таки…»

Дальше — ровные, спокойные рабочие записи. И вдруг — резкая смена тона. Почерк стал нервнее, буквы — мельче, нажим — сильнее.

«Десятый день. 8 сентября. Сегодня ночью мне приснился сон. Чужой. Как будто я — не я. В соседнем доме. Два мальчика играют на полу, а рядом с ними стоит… кто-то. Взрослый. Невысокий, в тёмном костюме. Он улыбается. И улыбка такая, жуткая. Я проснулся в холодном поту. Жена спит. Дети спят. В доме тихо.»

Записи за 9 сентября отсутствовали. Вырвана страница. Потом — снова текст, но уже почти неразборчивый, дрожащий.

«10 сентября. Сегодня жена плакала. Сказала, что я на неё посмотрел как на чужую. Не помню этого. Не помню, чтобы смотрел. Но она плакала, и дети стояли рядом, смотрели на меня с испугом, они мне тоже показались чужими. Я сказал, что устал. Голова болит. Память проваливается. Когда смотрю на жену, мне кажется она другой. Не моей. Она больше похожа на ту женщину из сна… из соседнего дома. Я боюсь её. Она холодная. Это не моя жена.»

Ярослав перечитал этот абзац, и сжал лист так, что бумага затрещала.

«12 сентября. Не помню, что делал. Сегодня проснулся — она называет меня мужем… Странно это… Глаза у неё грустные. Она чего-то боится, как и я. Я не знаю, кто эта женщина, но она добра ко мне. Подыграю ей ещё немного. Может, так будет легче. Дети два дня назад назвали меня отцом. Тоже странно. Не помню их. Сейчас они ведут себя отстранённо, играют сами с собой, часто ходят к соседям… хоть их там и нет.»

«14 сентября. Страшно… Она кричит на меня, говорит кто я такой… Почему я так изменился… Не понимаю ее… Она все больше замыкается в себе. А кто она? Я даже имени ее не знаю! Страшно… Она говорит, что наша с детьми затянулась, и просит больше так ее не разыгрывать это сводит ее с ума. Но факт в том, что я действительно не понимаю, что происходит. Мне кажется она чужая тут, и она меня разыгрывает, еще и детей привела. Не знаю… не знаю, я устал уже… Но мне так ей страшно сказать почему-то, что я ее не знаю… внутри странное чувство, будто я ее очень сильно раню этим…»

Последняя запись в тетради была датирована 16 сентября. Ярослав прочитал её, задержав дыхание.

«Ранее утро, она еще спит, я собрал вещи… уйду, чтобы не мучать уйду… дом зовет… он сказал там безопасно… уйду туда…»

Ярослав отложил записи. Посидел, глядя в одну точку. В голове гудело, перед глазами плыли строчки. Он достал диктофон, нажал запись. Проговорил шёпотом, сиплым голосом:

— Двадцать седьмое мая, вечер. Я в доме деда Егора. Прочитал записи Бориса Кравцова — внештатного сотрудника, который жил в Малиновке. Дом… забирает не только людей. Он забирает воспоминания. И отдаёт чужие. Кравцов видел во сне первую семью — тех, кто жил в чёрном доме до него.

Он выключил диктофон, сунул в рюкзак.

Потом взял серую папку НПИ НСА. Та, что лежала в чёрном пакете, рядом с тетрадью Кравцова. Он открыл её, и на внутренней стороне обложки, приклеенная к картону тонкой полоской скотча, лежала сложенная вчетверо записка. Старая, пожелтевшая, с неровными краями.

Он отклеил её. Развернул.

И замер.

Почерк он узнал бы из тысячи. Мелкий, нервный, с резкими нажимами — таким писал отец, когда торопился или волновался. Или когда боялся.

«Июнь 1998 год.

Сын, я знаю, что ты все равно будешь пытаться докопаться до истины. Если ты это читаешь, значит ты нашел мою папку под полом. Грядут непростые времена… Мне удалось выкрасть это архивное дело, когда я начал понимать, что институт совершенно не то, чем кажется. В этой папке не всё, половина сведений было уничтожено, но что-то удалось урвать. И чтобы эти документы вновь не попали не в те руки, я спрятал их, прямо у них под носом, так даже надежнее. Спасибо Гоше, он подсказал где лучше всего… Надеюсь тебе это поможет… На меня выйдут, рано или поздно. Не знаю, что будет со мной… Но знаю, что я вас с мамой очень сильно люблю…»

У Ярослава подступил ком к горлу. Горький, тяжёлый, такой, что, казалось, разорвёт его изнутри. Он сжал челюсти, зажмурился, но одна слеза всё равно скатилась по щеке, упала на пожелтевшую бумагу и расплылась серым пятном.

— Я знал, — прошептал он. — Я знал, что не просто так… не просто так ты нас оставил.

Он вытер лицо рукавом, глубоко вздохнул, заставляя себя успокоиться.

— Значит, отец тоже видел этого мальчика, — пронеслось в голове. — Значит, он был здесь. Говорил с ним.

Он убрал записку в нагрудный карман, к сердцу, и принялся за документы.

В папке лежали листы — машинописные, с грифом «Секретно», с подписями и печатями. Он начал читать, и с каждым абзацем кровь отливала от лица.

«Отчёт о предварительной работе. Объект. Дом (д. Малиновка, Костромская область). 1988 год.

Заселены наблюдатель и трое испытуемых (семья — муж, жена, двое детей). Первое время объект не проявляет активности, ограничиваясь наблюдением. Испытуемые адаптировались.

Позже объект начал внедряться в повседневную жизнь испытуемых. Зафиксированы единичные случаи проявления активностей. Психическое состояние испытуемых — стабильное.»

Далее страница немного размыта, и буквы невозможно было прочитать.

«… объект активен. Испытуемые демонстрировали провалы в памяти, неспособность узнавать друг друга, появление чужих воспоминаний. Зафиксировано полное замещение идентичности у взрослых испытуемых. Дети проявили повышенную чувствительность к объекту, вступали с ним в контакт.

Вывод: объект перспективен. Рекомендовано продолжить наблюдение с заменой испытуемых.»

Внизу — подпись: Шилов К.Е.

После подписи приписка: «Более подробный отчет с фиксацией времени и уровнем активности в приложение №2»

Ярослав отложил лист, взял следующий.

«Малиновка, 1985 год. Предварительные изыскания.

Пока местных жителей отвлекали проводимым опросом в деревне о качестве жизни и то, как ее сделать еще лучше, были сделаны замеры общего фона. В районе холма обнаружили геопатогенную зону (зачатки), которые согласно показателям были с хорошей перспективой для будущих экспериментов. После отбора пробы земли, произвели более подробные фоновые замеры, благодаря которым зафиксировано, что уровень производимой аномальной активности оценивается в 4 балла из 10, с последующим добором до 5 баллов.

Решение: Изолировать место, для последующего накопления активности. Материал для изоляции подобрать из перечня нерекомендуемых к использованию материалов – тополь.

Согласно информации, дерево отлично накапливает энергию и передает ее людям. Так же, для усиления общего фона, и активации процесса проявления аномалии, привезти приговоренного к высшей мере наказания, для последующего расстрела на месте.»

Ярослав перечитал последний абзац три раза. Потом отложил лист, встал, прошёлся по комнате. Ноги не слушались, в висках стучало. Расстрел. На территории. Человека убили здесь, чтобы… чтобы что? Чтобы дом проснулся?

— Это не институт, — прошептал он. — Это… это лаборатория смерти.

Ярослав сделал короткий перекус, затем умылся холодной водой. В надежде, что она приведет его в чувства. Временами он чувствовал на себе пристальный взгляд, кто-то его рассматривал, пожирал. Дом, который казался ему местом где он может переждать, где он сможет перевести дыхание, не казалось ему уже таким безопасным. Все пространство внутри давило на него, и эта звенящая тишина сводила его с ума, не давая ни на мгновение расслабиться.

Он сел обратно, нашарил в рюкзаке флягу, сделал глоток.

Дальше шли сухие заметки, графики, показатели — он пробегал их глазами, не вникая, искал главное. И нашёл.

Лист с фотографией.

Чёрно-белый снимок, приклеенный к серой бумаге канцелярским клеем. Молодой мужчина, лет двадцати восьми. Лицо узкое, с крупным, чуть крючковатым носом, высоким лбом и глубоко посаженными глазами. На нём — тюремная роба. Взгляд — пустой, равнодушный, но в глубине — что-то, от чего Ярославу стало не по себе.

Под фотографией — машинописный текст:

«Строгалев Г.В., 1964 года рождения. Осуждён за серийные убийства (три подтверждённых жертвы). Орловский маньяк. Проявлял садистскую склонность к наблюдению за процессом наступления смерти жертв. Приговорён к высшей мере наказания — расстрелу.»

Он отложил лист. На дне папки были ещё две фотографии, поменьше, любительские.

На первой — тот же Строгалев, но уже не в тюремной робе. На нём тёмный костюм в вертикальную полоску. Он стоит, как ему показалось, в той самой комнате без углов — Ярослав узнал ее по расположению виднеющегося с боку окна. Глаза Строгалева завязаны чёрной тканью, руки за спиной, вероятно, связаны. Он стоял у стены, где сейчас стоит антресоль с зеркалом. И в нижнем углу снимка видна чья-то рука с пистолетом, направленным на него.

На втором фото Строгалев лежит на полу, спиной к стене, ноги подогнуты, голова опущена набок. Из-под повязки на лице сочится тонкая струйка крови. Руки по-прежнему за спиной. Поза — неестественная, сломанная, как у куклы, которую бросили.

Ярослав смотрел на эти фотографии, и внутри разрасталось холодное, липкое узнавание. Чувство, что он уже сталкивался с ним. Необъяснимое ощущение тревоги и страха сковало его, когда он смотрел на него.

— Это он, — прошептал Ярослав. — Это его убили здесь. И он… остался.

За окном стремительно темнело, чтобы не привлекать внимания, он достал две свечи. Чиркнул зажигалкой. Пламя вспыхнуло, отбросило прыгающие тени на стены. Еще раз перечитал ключевые детали, параллельно делая записи в свой дневник.

«Изучил документы НПИ НСА.

Объект: Дом — искусственно созданная (или активированная) геопатогенная зона. Для усиления активности использовано убийство человека на территории — Строгалев Г.В., серийный убийца, расстрелян в 1988 году. После смерти его сущность осталась в доме.»

Он закурил, глубоко затянулся, выпустив дым в потолок, на столе лежала та фотография с семьей и появившимся на ней еще одним человеком. Ярослав взял её, и поднёс к свечи чтобы еще раз разглядеть. Казалось, что этот человек пристально его разглядывает сквозь размытое лицо. Он немного замешкался, но сделав глубокую затяжку выдохнул сигаретный дым на фотографию. Ухмыльнувшись сказал:

- Нет, нет, это все не реально. Это просто фото…

Он подставил угол фотографии к пламени свечи.

Он сам не понимал, зачем это делает. Но рука уже тянулась к огню. Язычок огня лизнул край снимка — бумага моментально почернела, скрутилась, запахло палёным. Пламя побежало по фотографии, облизывая размытые лица, превращая их в пепел. Сначала исчезла женщина, потом дети, потом мужчина. А пятый силуэт… его лицо горело дольше всех. Сквозь огонь Ярославу почудилось, что оно не меняется, что он продолжал пристально на него смотреть, даже когда бумага рассыпалась чёрными хлопьями.

Жар коснулся пальцев. Ярослав отдёрнул руку, и догорающий уголёк упал на стол, оставив на дереве чёрную, тлеющую отметину. Он затушил его ладонью — боль обожгла, но он не вскрикнул. Только сжал зубы.

В комнате поднялся сладковатый, тошнотворный запах. Такой же, как в чёрном доме. Он узнал этот запах. Сладкий, приторный, как от старых духов. Таким пахло в чёрном доме.

Ярослав затушил свечи. Собрал все бумаги, аккуратно сложил в рюкзак, туда же, где лежала отцовская папка. В комнате стоял густой полумрак — только луна за окном, закрытая тучами, давала смутный, молочный свет.

«Завтра поеду в районный архив, — мелькнуло в голове.

Он посидел в темноте, прислушиваясь. Тишина. Только сердце колотилось где-то в горле. "Это просто усталость", — сказал он себе, но сам не поверил.

Ярослав лёг на диван, не раздеваясь, накрылся курткой. Он закрыл глаза, но перед внутренним взором всё ещё стояло лицо Строгалева. «Ты уже мёртв, — подумал Ярослав. — Так почему же ты здесь?»

Сон наступил почти мгновенно — тяжёлый, беспросветный, как падение в глубокий колодец.

Ему снилось, что он всё ещё лежит на этом же диване, в этой же комнате, в доме деда Егора. Свечи не горят. Луна не светит. Только чернота, плотная, маслянистая, заполняет пространство.

И в этой черноте — двое глаз.

Они смотрели на него с уровня пола, у самых ног. Он хотел встать, но тело не слушалось. Паралич сковал каждую мышцу, каждый сустав. Он лежал, уставившись в потолок, и чувствовал, как кто-то медленно поднимается с пола.

Сначала появилась рука. Она легла на край дивана, у его ног. Потом вторая. Потом лицо.

Он узнал в нём Строгалева.

Невысокого роста, сутулый, с большим вытянутым носом, серым, изрытым морщинами лицом, потрескавшимися бледными губами. И улыбка — неестественная, застывшая, во весь рот. Она обнажала сколотые, пожелтевшие зубы с лёгкой гнильцой. Он был в том же тёмно-синем, почти чёрном костюме в вертикальную полоску, потрёпанном, сальном, с торчащими нитками из швов.

Он стоял у дивана, склонившись над Ярославом, и смотрел. Не моргал. Не дышал. Просто смотрел — жадно, голодно, как хищник, который наконец догнал добычу и теперь решает, с чего начать трапезу.

Ярослав попытался закричать — из горла вырвался только сип. Лёгкие сдавило, как будто кто-то сел на грудь.

И тут он почувствовал запах гари.

Глаза защипало. Комната наполнялась дымом — сначала тонкими струйками из-под двери, потом густыми, чёрными клубами. Строгалев не двигался. Только улыбка стала шире. Он разинул рот — беззвучно, но Ярослав услышал: низкий, вибрирующий звук, похожий на стрекот цикад, только в сотню раз громче.

Пламя прорвалось сквозь щели в полу, лизнуло стены, взметнулось к потолку. Комната горела. Дым ел глаза, сжимал горло. А Строгалев стоял и смотрел. Его лицо не менялось — ни страха, ни боли, ни наслаждения. Только пустота. И улыбка. Он сделал резкий, быстрый выпад вперёд — как будто нападал.

Ярослав проснулся с криком.

Реальность вернулась ударом. Глаза резало от дыма. Лёгкие горели. Он не мог еще какое время шевелиться, тело его не слушалось. Ярослав смотрел как огонь пробирается сквозь сени к нему, пожирая всё на своём пути. Страх. Жуткий страх охватил его. Воздух стал горячим.

Он вскочил, закашлялся, и сквозь слёзы увидел: комната наполнялась едким, чёрным дымом. Он пробивался ото всюду. Где-то за стеной трещало пламя, слышался сухой, нарастающий гул.

Пожар.

Тело не слушалось — ноги подкашивались, голова кружилась. Дым въедался в лёгкие, каждое дыхание давалось с болью. Он нащупал рюкзак, схватил его, и рванул к задней двери — той, что вела в огород. Плечом выбил её, вылетел наружу, споткнулся о порог, упал на колени, вскочил и побежал.

Бежал, не оглядываясь, через огород, перемахнул через забор и сразу нырнул в лес — здесь кончались дома и начиналась опушка. За спиной трещало, шипело, рушилось. Крики — соседи уже выбегали из домов, застигнутые врасплох, кто-то звал на помощь, кто-то кричал «пожар!».

Ярослав добежал до опушки, упал на колени за толстым стволом сосны, пригнулся, тяжело дыша. Сердце колотилось готовое выпрыгнуть из груди и разорвать её, лёгкие жгло, перед глазами плыли чёрные круги. Он обернулся.

Дом деда Егора полыхал.

Пламя взметнулось выше крыши, освещая всю округу багровым, неистовым светом. Дым поднимался чёрным столбом, закрывая звёзды. Соседи суетились, кто-то бежал с вёдрами, кто-то кричал в телефон. Но тушить было уже бесполезно, огонь вырывался из окон, из дверей, из щелей в стенах.

И в этом пламени, в самом его сердце, Ярослав увидел силуэт.

Тот самый. Он стоял в проёме выбитой двери, и огонь облизывал его, но не трогал. Строгалев стоял и смотрел прямо на Ярослава. Улыбался. И медленно, очень медленно, поднял руку — как будто манил к себе.

— Не уйдёшь! — послышалось в треске бревен. — Ты уже с нами!

Ярослав отшатнулся, вскочил и побежал в лес. Бежал, не разбирая дороги, ветки хлестали по лицу, ноги скользили по траве. Он бежал, пока не споткнулся о корягу — корень, вывороченный из земли, — и не упал лицом вниз.

Удар о землю отозвался в висках.

Тьма сомкнулась.

Последнее, что он услышал, был стрекот цикад.

Глава 8. Архив

28 мая 2000 года, понедельник, утро

Он лежал на земле, и лес над ним был серым, промозглым, чужим.

Ночь прошла где-то на границе сознания — в беспамятстве, в дрожи, в обрывках снов, которые он не мог вспомнить, но чувствовал каждой костью. Когда он открыл глаза, небо только уже было светлым, и первые птицы заливались своим щебетанием.

Ярослав сел. Всё тело болело — спина, ноги, шея. Ладони были содраны в кровь, под ногтями — земля и грязь. Он потрогал лицо — щека саднила, на скуле запеклась кровь.

Он поднял руку к виску. Седая прядь стала шире. Теперь седые волосы захватывали половину виска. И на ощупь всё такие же жёсткие и мёртвые.

— Твою мать, — прошептал он.

Рюкзак валялся в двух метрах, прикрытый опавшими листьями. Ярослав подполз, открыл — все было на месте. Всё, что он успел спасти из горящего дома.

Он вытащил бутылку воды и жадно выпил из нее половину.

— Надо выбираться.

Он встал, пошатываясь, опираясь на ствол деревьев. Голова гудела, перед глазами плыли чёрные мушки. Лес был живым, но каждая тень между стволами казалась ему знакомой — слишком знакомой. Он заставил себя идти.

Шёл, хромая, то и дело останавливаясь, чтобы перевести дыхание. Лес не отпускал — ветки цеплялись за одежду, корни норовили подставить подножку.

Казалось, сама земля не хотела его выпускать.

Лес кончился внезапно, как будто его отрезали ножом. Ярослав остановился на обочине, тяжело дыша. Серая лента асфальта. Ни машин, ни людей. Только ветер и утренняя свежесть.

Впереди, метрах в трёхстах, виднелись крыши Космынино. Где-то тонкой струйкой поднимался дым из труб, лай собаки — обычная жизнь, которая шла мимо него, не замечая.

Он достал сигарету, закурил. Глубоко затянулся, и дым обжёг лёгкие, но вместе с болью пришло что-то похожее на ясность.

— Нужно вернуться, — сказал он себе. — В деревню. К таксисту.

Шёл медленно, хромая, то и дело оступаясь. Нога болела, но он заставлял себя идти. Когда до первого дома оставалось метров пятьдесят, он услышал знакомый кашель двигателя.

«Копейка» стояла у магазина, выпуская сизый дым из выхлопной трубы.

Подойдя к машине с таксистом внутри, он постучал по стеклу. Оно опустилось, и из кабины высунулось лицо мужчины с лицом, похожим на печёную картошку, с цигаркой в зубах.

— Ты? — спросил таксист, не скрывая удивления. — Живой?

Ярослав подошёл к машине, опёрся рукой о дверь.

— Живой, — хрипло ответил он. — Подбросишь?

Таксист молча открыл заднюю дверь. Ярослав забрался внутрь, скинул рюкзак на соседнее сиденье, откинулся на спинку.

— Ты с виду… того, — таксист покосился на него через зеркало заднего вида. — Грязный весь, в кровь вон. И волос… у тебя на виске седой клок. Не было ж раньше.

— Было, — соврал Ярослав. — Не заметил просто.

— Ага, не заметил, — таксист усмехнулся, но усмешка вышла нервной. — Ну, и куда теперь? Опять в Малиновку?

— Нет. В архив.

— В архив, тот, что в Нерехте?

— Районный. Отдел по делам архивов администрации, — Ярослав закрыл глаза, пытаясь вспомнить. — Улица Дружбы, дом 13а. Отвезёшь?

Таксист присвистнул.

— Знаешь, даже. Пятьсот рублей.

— Давай.

Машина тронулась. За окном поплыли поля, перелески. Ярослав достал из рюкзака остатки вчерашнего хлеба и банку тушёнки, которую чудом не раздавило. Открыл ножом, ел жадно, почти не жуя, запивал водой. Руки дрожали, но он заставлял себя есть.

— Как отец? Нашёл чего? — спросил таксист, не оборачиваясь.

Ярослав промолчал. В голове вспыхивали обрывки — шаги в ночи, лицо деда Егора, женщина с истеричным смехом, Строгалев. Он зажмурился, отгоняя видения.

— Малиновка… всё так же? — снова спросил таксист.

— Там ничего не меняется, — тихо ответил Ярослав. — Дом стоит. Ждёт.

— Ждёт кого?

— Не знаю. Может, меня.

Таксист покосился на него в зеркало. На секунду Ярославу показалось, что в отражении — не лицо водителя, а кто-то другой.

— Ты это, — сказал таксист осторожно. — Ты бы к доктору сходил. Или в церковь. У нас в Нерехте храм хороший.

— В архив сначала, — отрезал Ярослав.

— У нас тут в деревне дед Егор умер, Царствие ему… повесился, дак потом на следующий день дом его сгорел. Говорят проводка. Но странно это все так. Дела у нас тут конечно — задумчиво произнес таксист.

Ярослава от этого как холодной водой окатило.

Водитель всю дорогу травил байки — про местных, про пьяниц, про то, как один мужик на охоте медведя встретил. Ярослав слушал вполуха, кивал, но мысли были далеко. Он смотрел в окно на проплывающие мимо берёзы и думал о документах. О том, кто ещё знал правду.

Нерехта, архив, около 10:30 утра

Архив оказался неприметным двухэтажным зданием из серого кирпича, с облупившейся краской на дверях и вывеской, которая висела криво. Ярослав расплатился с таксистом, добавив сверху пятьсот рублей:

— Забери меня в пять. Здесь же.

— А если не будет меня? — спросил таксист.

— Тогда я сам… — Ярослав не договорил. — Забери. Пожалуйста.

Таксист кивнул, развернулся и уехал. Ярослав остался стоять перед дверью архива, собираясь с силами.

Внутри пахло пылью, старыми бумагами и тишиной — той особенной, архивной тишиной, которая давит на уши. За стеклянной перегородкой сидела женщина. Пожилая, в сером халате, с пустым взглядом и бесцветными волосами, собранными в пучок.

— Здравствуйте, — сказал Ярослав, подходя к окошку. — Мне нужны документы по деревне Малиновка. Нерехтский район. По истории переселения, постройкам, землеотводам.

Женщина подняла глаза. Взгляд был стеклянным, равнодушным. Она медленно, механическим движением переложила бумаги на столе.

— У нас нет такой деревни, — сказала она ровно.

Ярослав замер. Он узнал этот голос. Голос, который слышал по телефону из Москвы — та самая женщина, что говорила про Малиновку, про дом, про то, что «дом – это ловушка».

— Вы разговаривали со мной по телефону, — сказал Ярослав. — Неделю назад. Я журналист из Москвы. Вы сказали, что родились в Малиновке. Что дед ваш говорил про дом.

Женщина на секунду замерла. В её пустых глазах мелькнул испуг — но тут же погас.

— Вы ошиблись, молодой человек. Я здесь родилась. В Нерехте. А Малиновка… — она запнулась, — там только дед оставался. Да и тот уже умер. Давно.

— Но вы же сами говорили…

— Не было такого, — отрезала женщина. — Вам нужен официальный запрос. Без него документы не выдаём.

Ярослав выдохнул, сжал кулаки. Достал из кармана старую пресс-карту — просроченную, но с печатью. Положил на стойку.

— Я журналист. Расследую исчезновение людей. Это важно.

Женщина взяла карту, повертела в руках, положила обратно.

— Одну минуту.

Она вышла из-за перегородки и скрылась в глубине здания. Вернулась через пять минут — с мужчиной лет сорока пяти, в очках и застиранном пиджаке.

— Сергей Владимирович, — представился мужчина. — Заведующий. У вас есть запрос?

— Журналистское расследование. Мне нужны документы по Малиновке.

Мужчина долго смотрел на него, на куртку, на грязные ботинки, на седой клок волос и ссадину на щеке.

— Вы… в порядке?

— Я в порядке. Мне нужны документы по деревне Малиновка.

Заведующий поменялся в лице. Отступил на шаг, будто Ярослав сказал что-то неприличное.

— Малиновка? — переспросил он тихо. — Вы не первый, кто интересуется этой деревней. Год назад приходил один... журналист. Из Костромы. Тоже просил документы. А потом... — он запнулся, — в психушку упекли.

Ярослав молчал.

— Ладно, — заведующий махнул рукой, будто отгонял что-то. — Читальный зал на втором этаже. С документами работайте осторожно. До шести вечера.

Он провёл Ярослава в читальный зал — это была большая комната с высокими потолками, длинными столами и стульями. На полках вдоль стен — папки, дела, пыльные корешки. На мгновение ему показался знакомый, сладковатый запах, но он лишь потряс головой, отгоняя наваждение.

В углу, у самого окна, сидел человек. Спиной к двери, в тёмном пальто. Не обернулся.

Ярослав сел за стол, положил перед собой дневник. Заведующий принёс несколько папок, предупредил ещё раз:

— До шести. Потом закрываем.

И вышел.

Ярослав начал лихорадочно перебирать документы.

Сначала — подшивки по переселению. Сухие строчки, формулировки. «В связи с неперспективностью населённого пункта…», «укрупнение хозяйств…», «жителям предложено переселение в Космынино…» Даты — 1988, 1989, 1990 г.г. Деревня пустела постепенно, но в документах не было ни слова о странностях, ни слова о доме.

Потом он нашёл разрешение на строительство.

Лист плотной бумаги, гербовая печать, подпись главы района. Дата — 1985 год.

Но дом построили только в 1988-м.

Ярослав сделал пометку в дневнике:

«Разрешение на строительство — 1985. Реальное строительство — 1988. Заказчик — НПИ НСА. Внизу приписка: «заказчик не зарегистрирован», Руководитель — Ленц Л.П. Ведущий сотрудник — Шилов К.Е.»

Знакомая фамилия. Та же, что в отчётах из папки отца.

Дальше — акты, протоколы, какие-то технические заключения. И вдруг — газетная вырезка, пожелтевшая, с неровными краями.

«В Костромской области пропала семья из Москвы».

Ярослав прочитал заметку. Короткая, без подробностей: семья из четырёх человек — мужчина, женщина, двое детей — уехала в командировку в Костромскую область и не вернулась. Даты — август 1988 года. Фотография — он узнал её. Та самая семья.

— Первые, — прошептал он. — «Август 1988. Первые».

Вторая вырезка — про семью Кравцовых. Та же схема: приехали, исчезли. Но здесь было дополнение: «Семья проживала в деревне Малиновка, откуда впоследствии выбыла в неизвестном направлении. Розыск результатов не дал.»

Он отложил вырезки, продолжил листать. Нашёл подшивку районной газеты «Нерехтская жизнь» за 1991–1995 годы. Цикл статей про «заброшенные стройки» — местные байки, страшилки, пересказы слухов. «Дом с привидениями», «огни в окнах», «пропавшие собаки». Всё это казалось нелепым, почти смешным, если бы он сам не провёл ночь в том доме.

И вот — заметка.

«Тайна Малиновского дома». Автор — Василий Кротов. Дата — 1995 год.

Ярослав перечитал её дважды. Всё то, о чём говорил Семён: дом построен в 1988 году. Печати, которые срываются изнутри. Свет в окнах, который некому зажигать. И финал — слова Кротова: «Я не знаю, что там происходит. Но я больше туда не пойду».

Ярослав сделал пометку: «Василий Кротов. Заметка 1995 года. Ещё одна жертва.»

Последний документ, который он нашёл, был официальным — с гербом, печатями, подписями. «О проведении на территории деревни Малиновка научных изысканий в сфере геологии и экологии». Автором выступала — администрация города Нерехты и Нерехтского района, при одобрении администрации Костромской области. Формулировки были туманными, но суть ясна: участок, где расположен дом объявлялся природоохранной зоной, доступ граждан ограничивался.

— Зона, — прошептал Ярослав. — Природоохранная зона. А на самом деле — полигон.

Он посмотрел на часы. Время показывало 16:45.

Ему казалось, что прошло не больше получаса. Но часы говорили другое. Казалось, что время в архиве текло иначе — как в том доме.

Он начал торопливо складывать документы обратно в папки.

И тут заметил, что в зале стало тихо. Не просто тихо — пусто. Ни шороха страниц, ни дыхания. Только его собственное сердце — гулко, тяжело.

Он подошёл к двери. Дёрнул ручку.

Закрыто.

— Эй! — позвал он. — Есть кто? Я ещё не закончил!

Тишина. Он постучал костяшками — глухо, бесполезно.

Вспомнил про мужчину в углу. Обернулся.

Человек в тёмном пальто сидел на том же месте, спиной к нему. Не шевелился.

— Извините, — сказал Ярослав, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Дверь заперли снаружи. Вы не знаете, как вызвать сотрудников?

Человек не ответил.

— Послушайте…

Мужчина медленно встал. Не оборачиваясь. Просто поднялся — плавно, неестественно, как марионетка, которую дёргают за нитки.

Ярослав сделал шаг назад.

— Да что с вами не так? — голос дрогнул. — Помогите открыть дверь. Её заклинило.

Человек повернулся.

Ярослав узнал его. Серая кожа, вытянутый нос, потрескавшиеся бледные губы, и улыбка — безумная, застывшая, во весь рот.

Строгалев.

Он смотрел на Ярослава, и в его глазах не было ничего — ни злобы, ни ненависти, ни радости. Только пустота. И голод.

— Какого хера тебе надо?! — закричал Ярослав. — Отвали от меня, ублюдок!

Он схватил стоящий рядом стул, размахнулся и швырнул в сторону Строгалева. Стул с грохотом упал на пол.

Ярослав рванул к двери, заколотил кулаками:

— Откройте! Откройте, чёрт вас дери!

Строгалев не торопился. Он шагнул — один, второй. Шаги были тяжёлыми, грузными, и каждый отдавался в полу, в стенах, в самом здании. Весь архив задрожал. С полок посыпались папки, пыль поднялась облаком.

Ярослав обернулся. Хотел бежать — но ноги не слушались. Что-то давило на него, прижимало к земле, к полу.

Строгалев приближался. Теперь он был в двух шагах. Улыбка стала шире — неестественно, до ушей, и в глубине рта чернела пустота.

Он подошёл вплотную. Схватил Ярослава за грудки — пальцы ледяные, цепкие — и швырнул его через всю комнату.

Ярослав врезался в стол, упал на стулья, покатился по полу. Дыхание перехватило. В глазах потемнело. Он попытался встать, но тело не слушалось.

Из кармана выпал мешочек — тот самый, с ладаном, который дал ему дед Егор.

— Нет… — прохрипел Ярослав, потянулся к нему.

Строгалев медленно и грузно приближался к нему. Шаги отдавались гулким эхом по всему помещению. Он шагнул к мешочку и пнул его к стене.

Потом медленно, с наслаждением, опустил ногу на руку Ярослава.

Боль была нечеловеческой. Казалось, на руку поставили многотонный пресс. Кости хрустнули, сухожилия натянулись, и Ярослав закричал — истошно, дико, не стесняясь. Слёзы брызнули из глаз, в ушах зазвенело.

Строгалев смотрел на него сверху вниз, и в его пустых глазах зажглось что-то похожее на радость. Он наслаждался каждым звуком, каждым вздохом, каждой болезненной эмоцией.

— С у… Сука… — выдавил Ярослав.

И в этот момент дверь с грохотом распахнулась.

— Что здесь происходит?!

В читальный зал вбежали заведующий и та женщина в сером халате. Замерли на пороге.

Строгалев исчез. Мгновенно, как не бывало. Только пустота на том месте, где он стоял, и холод, который остался в воздухе.

Заведующий подбежал к Ярославу, помог подняться. Ярослав оттолкнул его, схватил свои вещи. Рука болела, но, кажется, кости были целы — или это просто шок не давал понять.

— Что вы тут наделали?! Я сейчас милицию вызову! — воскликнул заведующий, оглядывая разбросанные папки, перевёрнутые стулья.

Женщина стояла неподвижно, изредка только охая.

— Ничего, — хрипло ответил Ярослав. — Я… мне пора.

Он выбежал из читального зала, толкнув плечом женщину. Сбежал по лестнице, вылетел на улицу.

Ярослав обернулся на здание архива. В окне второго этажа, в том самом читальном зале, мелькнул силуэт. Тот самый — сутулый, в тёмном пальто. Строгалев стоял у стекла и смотрел на него. Улыбался.

На улице его уже ждала «копейка». Таксист сидел за рулём, курил, глядя в одну точку. Увидев Ярослава, открыл дверь.

— Ты чего такой? Бегом бежишь, как ошпаренный.

— Поехали, — Ярослав сел на заднее сиденье, бросив туда свои вещи.

Таксист покосился на него. Ярослав не смотрел в ответ — его взгляд был безумным, бегающим, он оглядывал улицу, будто высматривая кого-то.

— Слышь, журналист, — таксист перекрестился мелко, по-старообрядчески. — Ты в порядке?

— Поехали, я сказал. Обратно в Малиновку…

Машина рванула с места. Взвизгнув резиной.

Ехали молча. Ярослав смотрел в одну точку — на дорогу, на лес, который приближался. Он чувствовал, как таксист поглядывает на него в зеркало заднего вида, но не оборачивался.

Показались знакомые места. Берёзы, поворот, опушка.

И вдруг Ярослава заставило что-то перевести взгляд на зеркало.

Вместо лица таксиста в нём отражался Строгалев.

Те же пустые глаза, та же безумная улыбка. Он смотрел прямо на Ярослава, не моргая.

— Нет! — закричал Ярослав. — Нет, нет!

Машина рванула вперёд, набирая скорость. Двигатель взревел, стрелка спидометра поползла вверх. Лес за окном слился в сплошную серую полосу.

Ярослав рванул ручку двери — заперто. Дёрнул снова — бесполезно.

— Останови! Останови, сука!

Перед глазами замелькали обрывки: стволы деревьев, обочина, и прямо по курсу — старый, корявый тополь, который рос в метре от дороги.

Удар.

Скрежет металла, звон разбитого стекла, и — стрекот цикад. Тысячи, миллионы цикад, которые заполнили всё пространство, заглушили боль, заглушили крик.

Потом — темнота.

Очнулся он от того, что в лицо дул холодный ветер.

Ярослав открыл глаза. Лоб упирался в переднее пассажирское сиденье. В салоне воняло бензином. Он вытер лицо — рука стала мокрой от крови. Пощупал бровь — глубокая царапина. Нос разбит, губа рассечена. Всё тело ныло, как один сплошной синяк.

Он огляделся. Водителя рядом не было. Дверь с его стороны была открыта, и сквозь проём виднелась трава и земля.

Ярослав вывалился из машины, упал на четвереньки. Встал, шатаясь, держась за дверцу, пыхтя и кряхтя от боли.

Таксиста нигде не было.

Он обошёл машину — капот смят, двигатель сдвинут, лобовое стекло разбито вдребезги. И за машиной, в трех метрах, от дерева — тело.

Таксист лежал на спине, раскинув руки. Голова была повёрнута под неестественным углом, из-под неё растекалась тёмная лужа. Одна нога неестественно вывернута, вторая согнута в колене. Он выглядел как кукла, которую бросили в угол. Как тряпка.

Ярослав подошёл ближе, посмотрел на лицо. Глаза таксиста были открыты, но смотрели не в небо. Они смотрели прямо на него. И в них не было ни боли, ни страха — только пустота. И упрёк. Холодный, мёртвый упрёк, как у деда Егора, когда тот висел в петле и перевёл взгляд.

Ярослав отшатнулся, но заставил себя опуститься на колени.

— Прости, — прошептал он. — Прости, мужик. Не хотел я...

Он протянул руку и закрыл таксисту глаза. Веки были тёплыми, но неживыми — они не слушались, снова приоткрывались, и тогда Ярославу казалось, что таксист продолжает смотреть. Осуждать.

Он попытался ещё раз, придержал веки пальцами, потом убрал руку. Они остались закрытыми.

— Прости, — повторил он. — Я не знал, что так выйдет.

Он сидел на земле, раскачиваясь, и не мог остановиться.

— Нет… нет-нет-нет… — зашептал Ярослав. — Сука! Сука! Су-у-у-ка!

Горькое, липкое чувство вины охватило его, сжало горло, не давало дышать.

Он заставил себя подняться.

Ярослав некоторое время стоял как завороженный возле тела мужчины. Смотря на то месиво, что лежало перед ним.

Потом взяв себя в руки, он достал из разбитой машины рюкзак — тот был цел, документы внутри не пострадали, все было на месте.

Ярослав заковылял вперёд. Хромал, волочил ногу, одной рукой прижимал рюкзак к груди. Сил не было. Внутри — пустота, бездна, в которую он падал уже несколько дней.

Впереди, виднелась опушка. Та самая, где он начинал свой путь. А за ней — Малиновка и чёрный дом.

Он шёл к деревне, к тому, что ждало его там.

Потому что отступать было некуда.

Потому что дом уже держал его.

Глава 9. Вторая ночь

28 мая 2000 года, понедельник, 17:45

Он шёл, и лес вокруг него молчал.

Не то чтобы деревья затаили дыхание — нет, они просто исчезли, стёрлись из восприятия. Осталась только дорога. Грязная, размытая дождём, уходящая вперёд, туда, где между стволами угадывался просвет. Ярослав не помнил, как оставил тело таксиста. Не помнил, как поднялся с земли. Не помнил, как сделал первый шаг.

Он просто шёл.

Ноги волочились, ботинки вязли в грязи, каждое движение давалось с таким трудом, будто он тащил на себе весь этот лес, всё это небо, всю эту тяжесть, которая навалилась на плечи за последние дни. Он шатался из стороны в сторону, как раненый зверь, который уже не верит, что сможет добраться до логова.

Рюкзак он прижимал к груди обеими руками, как ребёнка, как последнюю надежду. Внутри были документы. Записки. Дневник. Всё, что осталось от отца. Всё, что осталось от него самого.

Он не моргал. Глаза высохли, покраснели, но слёз не было. Только пустота. Только серая, бесконечная дорога впереди.

Погода начала портиться, когда он вышел на опушку.

Небо, бледное и безразличное, затянуло свинцовыми тучами. Они шли низко, почти касаясь верхушек сосен, и в их глубине вспыхивали молнии — белые и слепящие. Ветер налетел внезапно, рванул кроны, согнул молодые берёзы до самой земли. Лес зашумел, застонал, заскрипел — сотни голосов, слившихся в один предгрозовой хор.

Первые капли упали ему на лицо. Холодные, тяжёлые. Они падали на разбитую бровь, на рассечённую губу, на седой висок — и смешивались с кровью, стекали по щекам, как слёзы, которых он не мог выплакать.

Потом дождь хлынул стеной.

Ярослав остановился.

Вода залила глаза, залепила волосы, пропитала одежду за секунды. Куртка намокла, джинсы потяжелели. Он стоял, и дождь бил по нему, хлестал, омывал, смывал грязь, кровь, следы сегодняшней аварии.

Он закрыл глаза. Поднял лицо к небу.

«Пусть льёт. Пусть смоет всё. Пусть унесёт с собой эти лица, эти голоса, этот страх, который въелся под кожу, в кости, в самую душу. Пусть превратит его в пустое место. Пусть убьёт его здесь, под этим дождём, чтобы не нужно было больше идти, не нужно было бояться, не нужно было помнить.» - мелькало в его голове.

Гром грянул над самой головой — резко, оглушительно. Звук ударил по ушам, отозвался в груди, заставил сердце пропустить удар.

Ярослав открыл глаза.

Он был жив. Всё ещё жив.

Дождь не стихал, когда он дошёл до деревни. Три дома на холме стояли мокрые, чёрные, с потёками на стенах. Чёрный дом смотрел на него пустыми окнами, и в этих стёклах отражались молнии.

Ярослав не пошёл туда. Не сейчас.

Он свернул к двухэтажному дому — тому, где жила семья Кравцовых. Он сел под навес на ступеньку, сбросил рюкзак, прислонился спиной к косяку. Достал последнюю банку тушёнки, открыл дрожащими пальцами, ел прямо из жести, не чувствуя вкуса. Мясо было холодным, жир застыл белыми хлопьями, но он жевал, глотал, давился, но заставлял себя. Единственное, что доставило ему удовольствие — это вода, которую он жадно пил из бутылки.

Сигарета промокла, но он всё равно закурил — чиркнул зажигалкой раз, другой, третий, пока табак не зашипел. Глубоко затянулся, и дым смешался с дождевой сыростью и с запахом мокрой древесины.

Дождь не стихал. Он шумел, барабанил по крыше, по листьям, по земле. Гром раскатывался где-то над лесом, и молнии высвечивали деревню белым, мёртвым светом.

Ярослав сидел, смотрел в одну точку и не думал ни о чём.

— Ты неважно выглядишь.

Голос прозвучал за спиной — знакомый, детский, без интонаций.

Ярослав не вздрогнул. Не обернулся. Только медленно повернул голову.

Гоша сидел рядом, на той же ступеньке, обнимая колени. Подбородок упирался в колени, глаза — холодные, не моргающие — смотрели куда-то вперёд, сквозь дождь, сквозь дома, сквозь весь этот мир.

— Дом совсем тебя вымотал, — продолжал мальчик. — Но ты до сих пор держишься. Он играет с тобой. Ты ему нравишься.

Ярослав выдохнул дым. Горький, как всё, что с ним случилось.

— Знаешь, малой, многое произошло, — сказал он тихо. — Не знаю, справлюсь ли со всем этим. Сколько ещё должно умереть? Сколько ему нужно жертв? Я устал… Не понимаю, что делать дальше.

Гоша повернул к нему голову. Движение было плавным, неестественным — как у куклы, которую повернули на оси.

— Тогда закончи это, — сказал он. — Очисти всё тут. Похорони все воспоминания здесь.

Ярослав нервно усмехнулся.

— Закончить? Закончить — это как? Ты шутишь? Этот проклятый дом быстрее покончит со мной и со всеми в округе. Похоже, и я тут сгину… Нет ни малейшей надежды вырваться отсюда. Он достанет меня даже за сотню километров.

Гоша снова уставился в пустоту. Дождь шумел. Гром ворчал где-то вдали.

— Сожги всё тут, — сказал мальчик ровно. — Только огонь очистит это место.

Ярослав истерически рассмеялся — сухо, надрывно.

— Сжечь?! Да этого подонка пламя не берёт! Я уже убедился в этом… — Он затянулся, закашлялся. — Послушай, малой, иди-ка ты отсюда. И не появляйся больше. Может, встретимся ещё… по ту сторону.

— Дурак ты, — Гоша не повысил голоса, но в его ровных словах прозвучало что-то похожее на усталость. — Его не берёт. А дом — живой. Он же от него и питается.

Ярослав застыл, потом начал тихо смеяться, но смех этот перерос в озарение.

Он резко обернулся к мальчику.

Но Гоши уже не было. Только мокрые доски крыльца, только дождь, только пустота.

— Дом живой… — повторил Ярослав. — Питается от него…

Он встал. Похлопал себя по щекам — мокрым, холодным, живым.

— Соберись. Соберись, чёрт тебя дери!

Закинул рюкзак на плечо, поправил лямки и зашагал к чёрному дому. Он был зол и уверен в том, что нужно сделать.

Дождь не собирался заканчиваться. Небо будто оплакивало всех, кто когда-либо ступал на эту землю, кто входил в этот дом, кто не вышел обратно. Вода текла по лицу Ярослава, и он не вытирал её — пусть.

Он поднялся на крыльцо чёрного дома. Дверь была закрыта. Он не стал её толкать. Размахнулся и ударил ногой — дверь распахнулась с треском, ударилась о стену.

— Блядский дом! — закричал он, входя внутрь. — Сука!

Схватил первый попавшийся стул — тот самый, за которым он ужинал, — и швырнул в стену. Стул разлетелся на щепки.

— Выходи, гандон! Давай! Возьми меня! Забери как всех! Ну?!

Он опрокинул шкаф, стоящий у стены, всё с грохотом полетело вниз. Перевернул табуретку. Пнул валявшуюся на полу банку — та с грохотом укатилась в угол. Тяжело дыша, обвёл комнату безумным взглядом.

— Чёрт конченный!

Руки дрожали, дыхание сбивалось, перед глазами всё плыло — то ли от усталости, то ли от ярости, то ли от того, что и то и другое слилось в одну, вязкую массу.

— Успокойся, — сказал он себе. — Успокойся.

Сжал кулаки, впился ногтями в ладони. Боль отрезвила.

Он встал. Вышел на крыльцо. Достал сигарету — тоже мокрую, но всё ещё пригодную. Закурил.

Дым смешался с дождём. Ярослав смотрел на лес, на мокрые кроны, на чёрное небо, в котором больше не было молний.

— Поджечь дом… — пробормотал он. — Надо, чтобы вспыхнуло быстро и необратимо. Где тут, в опустевшем месте, найти горючую смесь?

Он затянулся, выпустил дым.

— Надо осмотреть соседние дома.

Ярослав затушил окурок о подошву и пошёл к дому, где он нашёл записку девочки Даши, тому, что стоял ближе к лесу, запертый изнутри, но с обвалившейся задней стеной.

Пролез через щель между брёвнами — теперь это было легче, он привык. Внутри было сумрачно, пахло сыростью и деревом.

Он подошёл к столу. Керосиновая лампа стояла на том же месте, рядом — кружка с водой. Он потряс лампу — внутри булькнуло.

— Есть керосин, — сказал он вслух.

Включил фонарик — батарейки, купленные в магазине, ещё держали заряд. Луч выхватил из темноты углы, стены. В маленьких сенях он увидел канистру. Небольшую, литров на пять, серую, с потёртой этикеткой. Он подошёл, поднял — почти полная. Открутил крышку, понюхал. Керосин. Надежда, что он сможет со всем этим разобраться, теплилась внутри.

— Бинго.

Он взял канистру, вышел из дома — на этот раз через дверь, которую открыл изнутри.

Дождь почти кончился. Только мелкая морось висела в воздухе, и тучи на западе начинали расходиться, открывая бледное, предзакатное небо.

Ярослав подошёл к чёрному дому. И замер.

Окна светились.

Жёлтым, тусклым, зловещим светом — как свечи изнутри, как лампады в склепе. Он горел ровно, спокойно, приглашающе.

Ярослав зажмурился. Потряс головой. Открыл глаза.

Свет погас. Окна снова были чёрными, пустыми, мёртвыми.

— Наваждение, — прошептал он. — Всё наваждение.

Он зажал канистру в руке, толкнул дверь и вошёл.

Внутри было темно. Он поставил канистру на стол, рядом — керосиновую лампу. Нашарил на печке старый коробок спичек — почти пустой, но несколько штук осталось. Чиркнул, поднёс к лампе. Фитиль схватился не сразу, но потом пламя разгорелось ровным светом.

Он сел за стол, развалившись на стуле — единственном, который не сломал в припадке ярости. Откинулся на спинку, положил ноги на стол. Вся его поза выражала вызов, пренебрежение, насмешку.

— Ну? — сказал он в пустоту. — Я здесь. Чего ждёшь?

Дом молчал.

Тишина была плотной, вязкой. Только керосиновая лампа потрескивала, и где-то далеко, за стенами, капала вода с крыши.

Они выжидали.

Он не заметил, как закрыл глаза. Усталость навалилась мгновенно — как мешок с песком, как тонна земли. Он провалился в сон, не видя снов, не чувствуя времени.

Что-то разбудило его. Не звук — отсутствие звука. Тишина стала другой — не выжидательной, а затаившейся, как хищник перед прыжком. Керосиновая лампа догорала — фитиль чадил, пламя едва теплилось, но этого тусклого света хватало, чтобы видеть комнату.

За окнами было черно. Ночь.

Ярослав достал из рюкзака фонарик. Включил. Луч упёрся в противоположную стену, в дверь, ведущую в ту самую комнату — где убили Строгалева. Он поставил фонарь на подоконник, направив свет на дверь.

И тогда он заметил фигуру в углу.

На перевёрнутом шкафу сидел таксист. Окровавленный, бледный, с неестественно повернутой головой. Глаза его были открыты — мутные, осуждающие, мёртвые.

Ярослав не закричал. Не дёрнулся. Только сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле.

— Журналист, — заговорил таксист. Голос был хриплым, прерывистым. — Видишь, что ты со мной сделал? А ведь меня дома ждут. Жена ждёт. Тело моё там до сих пор лежит… в грязи. Хорошо хоть дождь пошёл, а то вороны бы всего меня склевали.

Ярослав сглотнул. Горло пересохло, во рту — привкус крови и страха.

— Прости, мужик, — сказал он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Прости… Но не ты за рулём был.

Таксист усмехнулся. Улыбка вышла кривой, кровавой — губы растянулись, обнажив сломанные зубы.

— Как это не я? А кто же тогда?

— Строгалев, — тихо ответил Ярослав.

Лицо таксиста на секунду застыло — в нём мелькнуло удивление, почти детское. А потом оно переменилось. Глаза сузились, голос стал злым, обвиняющим.

— Строгалев значит… Так если он был за рулём, тогда почему я мёртвый, а не он? А?!

— Он уже мёртвый, — сказал Ярослав.

— Ах он мёртвый! Мёртвый! Что ты мне тут брешешь, ублюдок!

Таксист дёрнулся вперёд — Ярослав отшатнулся, но тот не успел встать.

Из соседней комнаты раздались шаги.

Тяжёлые. Грузные. Знакомые до дрожи. Каждый шаг отдавался в груди, в висках, в каждой клетке. Шаги заполнили весь дом. Медленные и тягучие, кто-то снова демонстративно шёл к двери, показывая этим свое присутствие в доме.

Таксист замер. А потом засмеялся — истошно и дико.

— Слышишь?! — хрипел он, хихикая. — Слышишь?! Он уже тут! Сейчас он разберётся с тобой!

Дверь в комнату медленно, с протяжным скрипом, открылась.

В проёме стоял знакомый силуэт. Строгалев.

Он был таким же, как в прошлый раз — невысокий, сутулый, в тёмно-синем костюме в полоску. Лицо — серое, изрытое морщинами, с большим вытянутым носом и потрескавшимися губами. И улыбка — та самая, безумная, застывшая, обнажающая сколотые зубы с гнильцой.

Он смотрел на Ярослава. Не моргал. Просто смотрел — пустыми, бездонными глазами, в которых не было ничего, кроме голода.

Потом медленно повернулся к таксисту.

Тот перестал смеяться. Его лицо вытянулось, глаза расширились, в них загорелся ужас — первобытный, животный. Он попытался сползти со шкафа, но тело не слушалось — или не смело.

Строгалев подошёл к нему. Таксист съёжился, вжал голову в плечи, зашептал:

— Н… не… нет… нет…

Строгалев поднёс два пальца к его подбородку, заставил поднять голову. Посмотрел в глаза. Таксист дрожал мелкой дрожью, по его щекам текли слёзы.

Он схватил его за горло.

Пальцы сжались — и Ярослав услышал хруст. Позвонки ломались, как сухие ветки, как гнилые доски. Таксист захрипел, забился, но хватка была мёртвой.

Строгалев поднял его над полом — одной рукой, как тряпичную куклу. Таксист болтал ногами, царапал его руку, пытался ослабить хватку, но ничего не получалось. Его глаза вылезли из орбит, язык вывалился наружу.

Сладковатый запах заполнил комнату — густой, тошнотворный, от которого кружилась голова.

Строгалев второй рукой схватил таксиста за грудки. И потянул вниз.

Голова осталась в руке.

Хруст, треск, и тело рухнуло на пол — тяжёлое, безжизненное, из оторванной шеи хлынула чёрная, густая кровь. Обрубок позвоночника, как хвост, торчал из оторванной головы, на нём висели куски мяса. Кровь залила пол, залила ноги Строгалева, залила стены.

Ярослав смотрел на это, и тошнотворный ком подступил к горлу. Он сдержал рвоту, но с трудом — каждый вдох давался через силу, каждый удар сердца отдавался в висках.

Строгалев стоял с вытянутой рукой, в которой держал голову таксиста. Кровь капала на пол, образовывая чёрную лужу. Он смотрел в его застывшие глаза — и в этих глазах не было ни страха, ни боли, только пустота, отражавшая его собственную.

Потом он повернулся к Ярославу. Откинул голову в его сторону — та с глухим стуком покатилась по полу, остановившись почти у ног журналиста, глядя на него мёртвыми глазами.

Ярослав сидел в оцепенении. Не мог пошевелиться. Не мог дышать. Он смотрел на оторванную голову и понимал, что может стать следующим. Или хуже — может остаться здесь навсегда.

Но что-то щёлкнуло внутри. Страх отступил — или превратился во что-то другое. В ярость. В отчаяние. В бешенство загнанного зверя, которому нечего терять.

Схватил канистру с керосином, открутил крышку. Вскочил. Рванул стол, на котором стояла керосиновая лампа — стол опрокинулся, лампа упала на пол, колба разбилась вдребезги, керосин разлился по дереву.

Пламя вспыхнуло — жёлтое, жадное, живое. Оно лизнуло доски, побежало по лужице керосина, но тут же потухло — слишком мало горючего. Только дым и запах гари.

Ярослав поднял канистру.

— Ну давай, козлина! — закричал он. — Давай, сука паршивая! Нападай! Я сожгу тут всё нахер, к чертям!

Он плеснул керосином в сторону убийцы. Жидкость растеклась повсюду, попала под ноги Ярослава. Она впитывалась в дерево, пахла остро, химически.

Строгалев не двигался. Стоял в луже чёрной крови, и смотрел на Ярослава.

Они смотрели друг на друга — живой и мёртвый, жертва и палач.

Спички были в руке Ярослава.

— Ну?! — крикнул он. — Чего ждёшь?!

Строгалев сделал шаг вперёд. Медленно, грузно, но теперь Ярослав не отступал. Он стоял на месте, сжимая спичечный коробок, и смотрел прямо в эти пустые, голодные глаза.

— Я не боюсь тебя, — сказал он. — Понял? Не боюсь.

Строгалев остановился. Улыбка стала шире — неестественно, до ушей, до хруста в челюстях.

Ярослав чиркнул спичкой.

Пламя вспыхнуло — маленькое, оранжевое, дрожащее. Оно осветило его лицо, его седой висок, его разбитую бровь, его глаза — безумные, уставшие, но не сломленные.

Он знал: если бросит спичку сейчас, дом вспыхнет, но он сам не успеет выбежать. Нужно, чтобы Строгалев сделал шаг — тогда можно будет отступить, поджечь и захлопнуть дверь. Или… или не нужно. Может, сгореть здесь — единственный способ закончить это.

Они стояли друг напротив друга. Огонь на кончике спички. Керосин под ногами. И вся тьма, которая копилась здесь годами, между ними.

Кто первый сделает ход?

Ночь только начиналась. И где-то в темноте, за стенами дома, запели цикады — сотни, тысячи голосов, слившихся в один тоскливый, предсмертный хор.

Глава 10. Разгорайся, гори ясно

29 мая 2000 года, вторник, 00:25, ночь

За окном неистово стрекотали цикады.

Это уже был не просто звук — не тот далёкий, почти музыкальный треск. Теперь это походило на гулкую, почти внутриутробную канонаду, которая смешивалась с бешеным стуком сердца в его груди. Звук заполнял всё — пространство, время, лёгкие. Казалось, цикады сидели не в лесу, а прямо у него в голове, и их стрекот был голосом самого дома, его последним, предсмертным рыком.

Напряжение в доме нарастало.

Строгалев и Ярослав стояли друг напротив друга неподвижно, пронзая взглядами. Между ними — лужа чёрной крови и разлитый керосин. Только фонарик на подоконнике всё ещё резал темноту жёлтым, усталым лучом, и в этом свете лицо Строгалева казалось вырезанным из старой, гнилой кости.

Сколько это продолжалось, Ярослав уже не понимал. Время слилось со всем, что его окружало. Оно медленно стекало, как вязкая жижа, полностью дезориентируя его. Секунды превращались в минуты, минуты — в часы. Он знал только одно, что если отведёт взгляд — умрёт.

Сквозь эту тягучую паузу проскальзывала только одна мысль: «Уйти бы живым».

Безжизненные глаза Строгалева уже заочно пожирали Ярослава. В них он будто бы навис над ним и рвал на кусочки, медленно, смакуя его агонию. Это бесчувственное существо не говорило — ему не нужны были слова. Оно всем своим естеством показывало: здесь я охотник. И я выжидаю, когда у добычи закончатся силы сопротивляться.

Старая спичка, которую Ярослав так и не бросил, обожгла кончики пальцев. Он разжал руку — тлеющий уголёк выпал на пропитанный керосином пол, зашипел и погас.

Ярослав понимал: он в ловушке, как загнанный зверёк. И если хоть один мускул дрогнет, Строгалев молниеносным движением приблизится и растерзает.

Он не дрогнул.

Резкий бросок вперёд — быстрее, чем мог уследить глаз. Звук падающей канистры — керосин плеснул на пол. Холодная, мёртвая хватка сомкнулась на горле, и мир сжался до одной точки: пальцы Строгалева, невозможность дышать, безумная улыбка в нескольких сантиметрах от лица.

Ярослав опомниться не успел, как оказался в железных тисках. Строгалев смотрел на него, широко и неестественно растянув рот, и сжимал горло одной рукой. Ярослав не различал. Только чувствовал, как хрящи скрипят, как воздух перекрывается, как бьются легкие, от невозможности вздохнуть.

Он успел издать только хрип — короткий, булькающий, похожий на звук тонущего человека. Набрать воздуха не получалось. Он отчаянно вырывался, бил Строгалева по лицу, по шее, под дых, пытался выломать кисть, вцепиться ногтями в запястье. Но тщетно. Строгалев казался неуязвимым — удары не причиняли вреда, или он просто не чувствовал боли. Никаких эмоций на лице, только голодный взгляд и безумная улыбка.

Пульс стучал в висках — бум-бум-бум-бум, всё громче, всё быстрее. Лицо стало багряным, налилось кровью. Чёрная рябь поплыла перед глазами, затягивая обзор, как маслянистая плёнка. Всё как тогда. Всё как в первую ночь.

Пальцы Строгалева сжимались всё сильнее. Казалось, вот-вот сломаются позвонки или лопнет голова. Жизнь тихо угасала в глазах Ярослава. Очертания Строгалева стали расплываться, превращаться в серое, мутное пятно.

В голове всплывали лица. Отец, мать, запах маминых пирогов, смех отца за ужином. Самые тёплые моменты, которые память выхватила из темноты, как последний подарок перед смертью.

«Неужели это всё? Конец?» — подумал он.

Отчаяние охватило всё тело — липкое, тяжёлое, беспросветное.

Но вдруг хватка резко ослабла.

Пальцы Строгалева разжались. Ярослав упал на пол, как мешок с костями — ноги подкосились, он рухнул на колени, потом на бок, не в силах удержать равновесие. Начал кашлять, хрипеть, жадно глотать воздух — больно, с присвистом, с кровавыми нотками в горле. Каждый вдох отдавался в груди огнём.

Рядом послышалось какое-то шевеление, звуки борьбы — возня и глухие удары.

Ярослав, сидя на полу, опираясь одной рукой о доски, а второй держась за горло, повернул голову.

И обмер.

В руку Строгалева, зубами, вцепился Гоша.

Худощавый, двенадцатилетний мальчишка в растянутой серой футболке, босой, бледный, с пустыми глазами, которые сейчас горели чем-то нечеловеческим — яростью и отчаянием. Он тянул и дёргал Строгалева в свою сторону, пытаясь оттащить его от Ярослава. Вцепился мёртвой хваткой, как бульдог, и не отпускал.

«Он делал это ради меня. Ребёнок. Которого я даже не мог защитить.»

Мысль обожгла острее, чем удушье.

Гоша был похож на маленького, свирепого волчонка. Он не отступался. Рванул головой, вырвал зубами кусок плоти из руки Строгалева — тот не издал ни звука, даже не поморщился. Гоша выплюнул кровавый кусок и снова вцепился, с остервенением, с такой силой, будто от этого зависела вся его вечность.

Чёрная кровь окропила бледное лицо мальчика.

Строгалев со всего размаху ударил Гошу по лицу. Голова мальчика мотнулась, но челюсти не разжались. Тогда Строгалев схватил его за шиворот, оторвал от себя и швырнул в сторону.

Гоша с грохотом ударился об пол — тело глухо стукнулось о доски, пропитанные керосином, и откатилось к стене.

Ярослав попытался подняться, чтобы помочь мальчику, но сил всё ещё было недостаточно. Перед глазами всё плыло, ноги не слушались, каждое движение давалось с неимоверным трудом. Он встал на четвереньки, но тут же упал.

Было уже поздно.

Строгалев медленно, грузно подошёл к мальчику. Гоша корчился на полу, пытался встать, опираясь на дрожащие руки. Его лицо было разбито, из носа и рта текла кровь.

Строгалев взял его за волосы. Поднял голову. Посмотрел в глаза, которые на мгновение наполнились детской, беззащитной искрой.

Глухой удар.

Тишина.

А потом — бросок.

Щуплое тело мальчика с грохотом упало на пол. Гоша лежал как кукла на разболтанных шарнирах — подогнув одну ногу под себя, раскинув руки, запрокинув голову. В груди, зияла пробитая рана — чёрная, глубокая. Из неё стремительно вытекала кровь, пропитывая футболку, растекаясь по доскам, смешиваясь с керосином.

Строгалев медленно подошёл к телу. Его шаги снова наполнили всё пространство — тяжёлые, гулкие, каждый отдавался в груди Ярослава, как удар колокола.

Он присел напротив головы мальчика, приподнял его за подмышки. Голова Гоши под тяжестью склонилась вниз, подбородок коснулся груди. Безжизненное тело болталось в руках убийцы, как тряпичная кукла.

Строгалев взял руку мальчика — тонкую, бледную, с грязными ногтями. И помахал ею Ярославу. С издевкой. С пренебрежением. С цинизмом, который не мог выразить словами, но который читался в каждом движении, в каждой чёрточке его застывшего лица.

Внутри Ярослава всё оборвалось.

Он хотел закричать — но голос пропал. Только беззвучный хрип вырвался из пересохшего горла. Он знал: это его вина. Если бы не он, Гоша не вцепился бы в Строгалева. Если бы не он, мальчик всё ещё прятался бы где-то в стенах этого проклятого места, может быть, навсегда, но живой.

Ярослав застыл.

Только страх, пробирающий до кости, и тошнотворное чувство от сладковатого запаха, смешанного с запахом чёрной крови, которой была залита вся комната.

Осознание того, что произошло, пришло не сразу. Внутри закипала ярость и выжигающая горечь. Она поднималась из желудка, из груди, из самого дна души, куда он раньше не заглядывал.

— Не… не… нет… — пробормотал он трясущимися губами. — Ублюдок… Сука паршивая!

Голос сорвался на истеричный крик — хриплый, надорванный, почти нечеловеческий.

Строгалев продолжал молчать. Он смотрел на отчаяние Ярослава с неподдельным наслаждением — если пустота может испытывать наслаждение.

Улыбка стала ещё шире, ещё безумнее.

— Гнида! — выдавил из себя Ярослав.

Он пнул канистру, лежащую у ног. Та откатилась к стене, расплёскивая остатки керосина. Ярослав достал спичку.

Чиркнул.

Огонёк вспыхнул — маленький, оранжевый, дрожащий. Он осветил лицо Ярослава: разбитое, грязное, с седым клоком на виске и глазами, в которых горело бешенство загнанного зверя.

Он бросил спичку на пол.

Керосин вспыхнул мгновенно. Пламя побежало по доскам, по лужам горючей жидкости — жадное, живое, голодное.

Строгалев переменился в лице. Впервые за всё время его пустые глаза наполнились чем-то, похожим на ужас. Он посмотрел на огонь, потом на Ярослава — и в этом взгляде не было уже ни насмешки, ни превосходства. Только ярость. И страх.

Он быстрым движением метнулся к Ярославу, ударил его по лицу — раз, другой — так, что в глазах потемнело. Схватил за грудки, оторвал от пола и швырнул в глубь комнаты. Ярослав врезался в дверь комнаты.

Он оправился. Встал, шатаясь, опираясь о стену. Пламя стремительно разрасталось. Дым заполнял лёгкие, ел глаза, заставлял кашлять.

Ярослав вытащил из кармана нож. Сжал его рукоятку и, не раздумывая, бросился на Строгалева.

Первый удар — в плечо. Лезвие вошло в серую плоть, но крови не было — только чёрная, маслянистая субстанция, похожая на дёготь. Второй — в бок. Третий — в грудь. Ярослав наносил удары раз за разом, с остервенением, с ненавистью, крича от злости и боли. Нож входил легко, почти без сопротивления, но Строгалев не падал. Он отступал, уворачивался, а потом резко перехватил руку Ярослава, выкрутил её, выбил нож. Металл звякнул о пол, укатился в огонь.

Комната превращалась в пекло — воздух раскалился, дым стоял стеной, потолок начинал тлеть. Где-то сверху посыпались искры.

Строгалев продолжал бить Ярослава. Тяжёлые удары градом сыпались на него, как камни со скалы. Ярослав прикрывался, отступал, но каждый удар находил цель. Перед глазами всё плыло, в ушах звенело, от дыма становилось трудно дышать.

Он понимал: если сейчас не соберёт всю свою силу и злость — сгинет здесь навсегда.

Строгалев отчаянно пытался выбить его из сил. Теперь, внутри горящего дома, они оба были жертвами, загнанными в угол. И казалось, что Строгалев хотел остаться в этом мире больше. Он дрался не как мертвец — как живой, которому есть что терять.

Ярослав попятился назад, уворачиваясь от ударов, и запнулся обо что-то мягкое. Упал на спину, боль пронзила поясницу. Оглянулся — ноги таксиста. Тело лежало в луже крови и керосина, и огонь уже лизал его края, оплавляя кожу.

Рука нащупала рядом что-то твёрдое. Ножка от стула — та самая, которую он швырнул в стену, когда входил вечером. Острый обломок, с зазубринами.

Позади огонь обжигал спину. Впереди, тяжёлой поступью, надвигался Строгалев. Его лицо было искажено ненавистью и страхом.

Ярослав закашлялся. Воздуха становилось всё меньше. Лёгкие горели, каждое дыхание давалось с хрипом и болью.

Он выпрямился. Сжал в руке ножку от стула — неудобно, но крепко. Размахнулся и ударил со всей силы.

Всё, что осталось — это злость. Злость на себя. На дом. На эту тварь, которая убивает всех, кто встанет у него на пути.

Острый обломок ножки вошёл в голову Строгалева с мокрым, чавкающим звуком — и вышел рядом с глазом, пробив череп насквозь. Чёрная жижа брызнула во все стороны. Ярослав дёрнул ножку вниз, расширяя рану, и обломок остался в голове — торчал из виска, как жуткий, кровавый гребень.

Строгалев пошатнулся, но не упал. Ярослав размахнулся еще раз и бил его, пока тот не упал. Его лицо превратилось в кровавое месиво — серая кожа висела клочьями, нос был сломан и свёрнут набок, улыбка исчезла, осталась только чёрная, зияющая дыра.

Ярослав кричал. Кричал от злости, от боли, от отчаяния — пока не сорвал голос, пока не выбился из сил, пока не упал рядом с телом, тяжело дыша, залитый чужой и своей кровью.

Потом откинул окровавленную ножку в сторону. Закашлялся, с трудом поднялся.

Дом горел.

Он двинулся в сторону выхода. Пламя встретило его плотной стеной, путь к выходу был отрезан. Рюкзак уже не спасти. Он посмотрел на тело мальчика, которое было охвачено огнем. Смотрел с сожалением, с чувством будто он сам его убил и ему это было противно. Противно от самого себя и своей беспомощности в тот момент.

— Прости, Гоша… — прошептал он дрожащими губами, еле сдерживая подступивший к горлу ком. — Прости…

Он закрыл нос и рот рукавом, чтобы не задохнуться. Шатаясь он пошел в спальню, где выбил окно. Осколки стекла впились в ладонь, когда Ярослав полез в проем, но боли он почти не почувствовал.

Он вывалился наружу, упав в мокрую траву.

И побрёл прочь.

Обессиленный он все дальше отходил от дома, лицо саднило, все тело болело, грудь жгло от напитавшего её дыма. Запах гари преследовал его. Он пропитался им полностью: волосы, одежда. Ярослав остановился, чтобы посмотреть на уже полыхающий дом, который озарял всю округу. Пламя жадно поедало его. В окне, на секунду, мелькнул силуэт. Он стоял в проёме, объятый пламенем, и смотрел прямо на Ярослава.

А потом рухнул внутрь, в самую гущу огня.

Из горящего дома донёсся звук. Не крик — вопль. Низкий, протяжный, вибрирующий, пробирающий до костей. Это был не вопль Строгалева. Это был вопль самого дома — его последняя, предсмертная агония. Стены стонали, брёвна трещали и прогибалась крыша. И он, Ярослав, был последним, кто это видел. Последним, кто нёс эту память.

Ярослав смотрел на пожар, и губы его шевелились сами собой:

— Разгорайся, гори ясно… Разгорайся, гори ясно…

Ярослав упал на колени. Прижался головой к земле. Он сделал это, но какой ценой… Слезы потекли из его глаз, а грудь сдавила неимоверная горечь и чувство вины, как надгробная плита.

Бесконечный стрекот цикад резко оборвался, когда полыхающая крыша, злополучного дома рухнула вниз, подняв столб искр и пепла. Звук был глухим, тяжёлым — как последний вздох умирающего зверя.

Гори ясно… гори ясно…

Глава 11. Возвращение

29 мая 2000 года, вторник, 7:40, утро

Он не помнил, как потерял сознание.

Последнее, что осталось в памяти, — холодная земля под щекой, и запах гари. А теперь — боль. Всё тело изнывало от неё. Ярослав открыл глаза — и увидел над собой бледное, выцветшее небо. И рядом — свой рюкзак.

Он вскочил, забыв о боли, забыв о том, что ещё минуту назад не мог пошевелиться. Схватил рюкзак, прижал к груди, обхватил обеими руками, как спасательный круг. Он осмотрел рюкзак — ни копоти, ни сажи, будто его кто-то вынес из огня уже после того, как Ярослав потерял сознание.

— Что?! Но… как?! — пробормотал он, оборачиваясь по сторонам.

Вокруг было пусто. Поле, дорога, лес. И сгоревший дотла дом.

Ярослав уставился на пепелище. Чёрный дом, который ещё ночью полыхал, превратился в груду обугленных брёвен. Кое-где торчали почерневшие доски, кое-где тлели угли, испуская тонкие струйки сизого дыма. Обнажилась закопчённая печка — единственная, что осталась от проклятого места, а фундамент торчал из земли, как остов гигантского скелета.

Он прокручивал в памяти всё, что произошло за эту ночь. Строгалев, Гоша, огонь, вопль дома… Он до конца не верил, что это реально. Только боль в теле — живая и острая. Только запах гари, который стоял в носу, въелся в волосы и в одежду. Только жёсткий, мёртвый клок волос на виске, до которого он дотронулся, даже не осознавая этого — подтверждали, что все это было наяву.

Реальность оказалась страшнее самого кошмарного сна.

Осознание того, что он держит в руках рюкзак, вернуло его к реальности. Ярослав опустился на колени, судорожно расстегнул молнию, принялся рыться. Все вещи были на месте.

«Как? — стучало в висках. — Я же бросил его. Всё бросил. Как рюкзак оказался здесь?»

Маленькая бумажка привлекла его внимание. Он не помнил её. Раньше в рюкзаке её точно не было. Белый прямоугольник, сложенный вчетверо, аккуратный, чуть пожелтевший по краям.

Он достал, развернул её и замер.

Почерк. Мелкий, нервный, с резкими нажимами. Почерк отца.

«Они тебе ещё понадобятся. Больше так не бросай их.

Реутов, проспект Мира 3, 3 подъезд, кв. 61 — там будут ответы.»

Ярослав обомлел. Сжал записку. В голове звенело: «Отец. Отец был здесь. Отец принёс рюкзак. Где же ты?!»

Он накинул рюкзак на плечи, достал из кармана помятую пачку «Мальборо». Закурил, глубоко затянулся, закашлялся. Побрёл, прихрамывая, в сторону опушки — туда, где его в прошлый четверг высаживал ещё живой таксист.

На мгновение он даже забыл его лицо, забыл его голос и байки, которые он травил в ту роковую поездку. Но наваждение быстро прошло.

«Что это? Эффект от дома? Что я еще мимолетно смогу забыть? И вернется ли эта память так же быстро или пропадет насовсем?» - рассуждал про себя Ярослав.

Вокруг была мертвецкая тишина. Такая глубокая, что создавалось впечатление, будто она давила на уши. Ни пения птиц, ни шелеста листьев — даже собственных шагов, казалось, не было слышно. Дом унёс с собой всё — звуки, запахи, саму жизнь. Ярослава не покидало вязкое, липкое чувство внутри — осадок, который не вытравить и не смыть.

Он шёл, то и дело оглядываясь по сторонам. В тени каждого дерева ему чудилось, что кто-то смотрит. И не одни глаза — сотни, тысячи пристальных взглядов, уставленных на него. Тишина стояла плотной стеной, не внушая никакого доверия. Казалось, что ещё ничего не закончено.

Впереди виднелась уже знакомая опушка. А по правую сторону виднелось то самое дерево в которое врезалась «Копейка». Машины уже не было. Но место продолжало хранить память об этом событии.

— Нужно поймать попутку до Нерехты, — сказал он себе. — Нужно добраться до дома.

Он остановился на обочине. Дорога была пуста. Только утро, только серая лента асфальта, уходящая вдаль, и ожидание, долгое ожидание попутки.

Ярослав достал из рюкзака бутылку воды и жадно отхлебнул почти все что в ней оставалось. Он вытер губы рукавом и прислушался.

Издалека послышался шум мотора — рычащее, тарахтящее урчание, которое нарушало мёртвую тишину. Из-за поворота показался старенький ЗИЛ, гружёный металлоломом. Ржавые трубы, гнутые листы железа, какие-то детали — всё это громоздилось в кузове, привязанное верёвками.

Ярослав поднял руку, помахал.

Машина, чихнув выхлопной трубой, остановилась. За рулём сидел щетинистый мужичок лет пятидесяти пяти, в полосатой футболке и сальной жилетке. На правой руке, выше кисти, у него красовалась армейская татуировка — уже расплывшаяся, побледневшая от времени, но всё ещё узнаваемая.

— Ну и видок у тебя! — удивленно воскликнул водитель. — Тебя где ж так помотало?

Ярослав подошёл к дверце, опёрся о неё рукой.

— Турист я, — сказал, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — В поход пошёл с ночёвкой. Да на кабана дикого нарвался. Отделал меня. Я потом еле ноги унёс, в низину ещё упал, пока бежал.

Водитель громко рассмеялся.

— Во дела! — протянул он, качая головой. — Ну, бывает. Тебе куда?

— В Нерехту, на вокзал.

— Залезай давай, горемыка. По пути будет. — Мужик махнул рукой в сторону пассажирского сиденья. — Как звать-то тебя?

— Ярослав Никаноров.

— А я Алексей Алексеевич. Будем знакомы!

Ярослав забрался в кабину, скинул рюкзак на колени. Машина со скрежетом и тяжёлым рыком двинулась вперёд, набирая скорость.

— Вы из Космынино? — спросил Ярослав, глядя в боковое зеркало на удаляющуюся опушку.

— Не, я из Челпаново, рядышком совсем. Заехал вот только в Космынино, дозагрузился ломом у знакомого, да в Нерехту. — Водитель покосился на него. — А ты чего такой хмурной? Ну подумаешь, поход не удался, всё ещё будет, не дрейфь, турист!

— Да нет, я так… Устал. Вымотался, пока выход из леса искал.

— Держи. — Алексей Алексеевич потянулся назад, достал с импровизированной полочки за спиной небольшой пакет. — Жена у меня пирожков в дорогу дала. С мясом. Мясо для мужика — всё! Ешь давай!

Ярослав начал возражать, но водитель настоял. Да и чувство голода давало о себе знать — в желудке было так же пусто, как в глазах Строгалева. Он принялся жадно есть. Мясной сок растекался по губам, капал на одежду, но ему было всё равно.

— Хорошие пирожки, — сказал он с набитым ртом.

— Моя так готовит — пальчики оближешь! — Алексей Алексеевич довольно ухмыльнулся. — Мы с ей уже тридцать лет вместе. Ни разу не пожалел.

Он рассказывал какую-то историю — про то, как однажды на охоте медведя встретил, про то, как ноги уносил, про то, как жена дома его чуть не убила за то, что ружьё заряженным оставил. Рассказывал сочно, с жестами, смеялся сам от своих же шуток.

Ярослав улыбался — впервые за много дней. Кажется, в этот момент он вообще забыл, что с ним произошло. Забыл Строгалева, забыл дом, забыл лужи крови и ощущение неминуемой смерти. Сейчас, только дорога и простой человек с простой историей.

За окном сменялись пейзажи — леса, поля, дорожные карманы для стоянки, небольшие кафе. Ярослав откинулся на спинку сиденья, прикрыл глаза и задремал. Спокойным, безмятежным сном младенца.

— Турист, вставай давай, приехали.

Алексей Алексеевич мягко тряс его за плечо. Ярослав открыл глаза — машина стояла возле вокзала.

— Погоди, у меня канистра с водой есть. Умойся хоть, отряхнись, а то ведь не домой уедешь, а в милицию, — торопливо проговорил водитель.

Они вышли из машины. Ярослав подставил руки, Алексей Алексеевич плеснул водой — холодной, бодрящей. Он умылся, стряхнул с одежды грязь и пыль, пригладил волосы. Водитель смотрел на него, одобрительно кивая.

— Так-то лучше. А то на бомжа похож был, прости Господи.

— Спасибо, Алексей Алексеевич. Спасли меня буквально. — Ярослав протянул ему тысячу рублей. — Не отказывайтесь, берите.

— Давай, турист, счастливо! Дорога домой — она всегда добрая. — Водитель взял купюру и сунул в карман жилетки. — В следующий раз хоть ружьё с собой бери, — рассмеялся он.

Они пожали друг другу руки и разошлись.

Нерехта, вокзал

Вокзал жил своей обычной, суетливой жизнью. Люди спешили — с чемоданами, с рюкзаками, с детьми и сумками.

Голос диспетчера — глухой, механический, разносился по перрону через старые, трещащие динамики — объявлял прибытие и отправление поездов. Недалеко от входа толклись попрошайки, старушки, которые продавали разное барахло, или рассаду помидоров в пластиковых стаканчиках. Таксисты в кожаных куртках зазывали прохожих: «Недорого домчу! Куда скажете!»

Отовсюду доносились разные запахи: жареный лук, дешёвый кофе, пирожки с ливером, бензин, табачный дым и ещё что-то далёкое, почти забытое — запах обычной жизни, в которую Ярослав уже не верил, что вернётся.

Он прошёл к парадному входу. Над дверью красовалась большая красная надпись — «ВОКЗАЛ». У двери, возле металлической урны, стоял бомж. Грязный, в лохмотьях, от него пахло сильным перегаром — таким, что можно было захмелеть на расстоянии.

— Есть курево, мужик? — охрипшим, простуженным голосом спросил он.

Ярослав достал из кармана пачку. Отдал три сигареты, одну оставил себе. Бомж с благодарностью принял их, трясущимися пальцами сунул за пазуху.

— Спаси Бог, — прохрипел он.

Ярослав кивнул и пошёл в кассу.

Очередь была небольшой — три человека впереди. Он ждал, переминаясь с ноги на ногу, и смотрел на расписание поездов, которые возвращали людей домой.

— Ближайший до Москвы, пожалуйста, — сказал он, когда подошла его очередь.

— Один билет до Москвы, Ярославский вокзал. Отправка через двадцать минут. — Кассирша — женщина с усталыми глазами и бесцветными волосами — назвала сумму. — 1125 рублей 50 копеек.

Ярослав подал деньги, взял билет, сдачу и направился в небольшой магазинчик при вокзале. Купил блок сигарет, три бутылки воды по литру, четыре чебурека — горячих, хрустящих, с мясом. На выходе он остановился у того же бомжа, отдал ему одну пачку сигарет, бутылку воды, один чебурек, и ушёл, не оборачиваясь на свой перрон.

Ярко светило солнце. Вокзал бурлил жизнью — отовсюду раздавались голоса. Пассажиры выходили из электричек, заходили в электрички, сталкивались плечами, извинялись. Где-то плакал ребёнок, где-то смеялась компания подростков. От этой картины Ярославу становилось легче. Он снова чувствовал себя живым. Иногда, правда, он уходил в себя — задумывался, смотрел в одну точку, и на несколько секунд забывал, где находится. Но потом возвращался — возвращался в эту суету, в этот мир.

Нужная электричка подъехала с характерным звуком — гудком и скрежетом тормозов. Ярослав сел в ближайший вагон. Он оказался полупустым: три человека в разных местах. Женщина лет сорока пяти с книгой, бабушка и мужчина в потертой чёрной кожанке, сидевший к нему спиной.

Ярослав устроился на свободное место у окна, положил рюкзак на колени и уставился в мутное стекло. Электричка тронулась, набирая скорость.

Стук колёс, гулки объявления диспетчера, плавно меняющийся за окном пейзаж — всё это успокаивало, но, ненадолго.

Резкое чувство тревоги нахлынуло внезапно — как холодный душ или удар под дых.

Он не знал, откуда оно пришло. Просто вдруг понял, что за ним снова кто-то следит. Кто-то невидимый, но так легко ощущаемый всем телом — спиной, затылком, кончиками пальцев.

Ярослав медленно обвёл глазами вагон.

Женщина с книгой сидела параллельно ему, листала страницы, шевелила губами — читала про себя. Бабушка — напротив, в углу, — чистила варёное яйцо, аккуратно снимала скорлупу. Мужчина в кожаной куртке по-прежнему сидел спиной к Ярославу, лицом к окну.

Всё как будто нормально.

Но что-то было не так.

Ярослав заставил себя успокоиться. «Всё хорошо. Всё хорошо», — говорил он про себя, слегка ударяя ладонями по щекам. Женщина с книгой подняла глаза, удивлённо посмотрела на него. Ярослав замешкался, уставился в окно.

Обочины железной дороги, поросшие кустарником и бурьяном, сменялись плотной стеной леса. Электричка шла ровно, стучали колёса, где-то в тамбуре курили пассажиры.

Но стук колёс… Он вдруг исчез.

Ярослав прислушался. Тишина. Мёртвая, плотная тишина нависла над вагоном. Ни стука колёс, ни гула мотора, ни технических звуков. Даже собственное сердцебиение не было слышно, хотя он чувствовал, как оно колотится в груди.

Он огляделся. Женщина читала книгу, шевеля губами — но без звука. Бабушка скребла яйцо — скорлупа падала на пол, но Ярослав не слышал, как она падает. Мужчина в кожанке смотрел в окно, не шевелясь.

«Он словно изваяние, которое застыло в одной позе» — подумал Ярослав. — «И никто из них не замечает этой навалившейся тишины. Будто так и надо.»

Мужчина медленно повернулся к нему и улыбнулся.

Сердце пропустило удар. «Он что, мысли читает?!» — пронеслось в голове.

Мужчина улыбнулся ещё шире.

Ярослав отшатнулся, вжался в сиденье. Эту улыбку он узнал бы где угодно.

Дрожь пробила тело, как разряд тока. Сердце готово было выпрыгнуть из груди. В лице мужчины проступали черты — то деда Егора, то таксиста, то женщины, дневник, которой он нашел, то самого Строгалева. Казалось, он был многоликим, и лица то и дело сменяли друг друга.

— Это ты убил нас, — сказал мужчина.

Голос был не один. Их было несколько — мужские, женские, детские, стариковские. Они накладывались друг на друга, создавая какофонию, от которой закладывало уши.

— Ты убил нас! Ты убил! – завопил он – Помнишь Гошу?! Помнишь! Он из-за тебя умер, ты его убил, ты убил!

Он встал, потянулся к верхней полке, снял сумку — старую, с застёжкой-молнией. Расстегнул, засунул руку внутрь.

– Смотри, у меня для тебя кое-что есть… – уже хриплым и низким голосом сказал мужчина.

И достал из сумки голову.

Ярослав побледнел. Воздух кончился. Кровь отхлынула от лица. Он почувствовал, как немеют пальцы, как ком подкатывает к горлу.

Мужчина держал голову за волосы. Демонстративно размахивал ей, как трофейным флагом.

Это был Гоша.

Бледное лицо, закрытые глаза, впалые щеки и слегка приоткрытый рот.

— Узнаёшь своего друга? Это же Гоша! Вот, посмотри! — мужчина шагнул ближе, протягивая голову к Ярославу. — Смотри ему в глаза и скажи, скажи, что это ты виноват!

Ярослав не мог смотреть на лицо мальчика. Он сел обратно на сиденье, задрожал и закрыл лицо руками.

— Прости… Прости, — голос его дрожал, срывался. — Я не смог тебя защитить. Я виноват… Я виноват…

Слёзы — горькие, обжигающие — потекли сквозь пальцы, капая на грязный пол.

В вагоне раздались короткие смешки. Мужчина стоял, широко и неестественно улыбался, глядя на Ярослава. Женщина с книгой тихо, с присвистом, захихикала, прикрывая рот ладонью. Бабушка скребла яйцо, но из её горла вырывался булькающий, сдавленный смех.

Ярославу хотелось провалиться. Исчезнуть. Сгореть в том доме вместе со всеми воспоминаниями, которые теперь преследовали его даже здесь, в электричке, на полпути к дому.

Смех становился всё громче. Это были тысячи голосов, которые перетекали в один, сплошной, неистовый стрекот. Похожий на цикад.

— Хватит! — закричал Ярослав, зажав уши. — Хватит!!

Резкий толчок. Электричка дёрнулась, затормозила, и в динамике зашипел голос диспетчера:

— Москва, Ярославский вокзал, конечная. При выходе из вагона не забывайте свои вещи.

Ярослав открыл глаза. За окном было уже темно. Он вытер слезу, которая всё ещё катилась по щеке, и оглядел вагон.

Бабушка опираясь на сиденья пыталась встать. Мужчины в кожаной куртке не было. Только пустое сиденье у окна.

Женщина с книгой с насторожённостью смотрела на него.

— Мужчина, вам плохо? С вами все хорошо? — спросила она.

Он слегка помотал головой, показывая, что все в порядке.

Ярослав встал. Ноги слушались плохо, голова кружилась. Он схватил рюкзак, вышел на перрон и тут же наткнулся на фонарный столб, навалился на него, тяжело дыша.

Вокруг текла московская жизнь — люди, голоса, огни. Ярослав стоял, сжимая лямки рюкзака, и не верил, что вернулся.

«Но был ли тот мужчина? Или он вышел на другой станции?» — мелькнуло у него в голове.

В кармане лежала смятая записка с адресом, где его ожидали ответы. Он достал её, перечитал адрес. Реутов, проспект Мира. Что-то знакомое в этом адресе было. Но он не мог вспомнить — очередное воспоминание, украденное домом? Или просто усталость?

Завтра он поедет туда. Завтра он узнает всё. А сегодня — домой. В пустую квартиру на Таганке. Набираться сил перед новым шагом в неизвестность.

Ярослав побрёл к метро, растворяясь в толпе.

За спиной остались все события, произошедшие в Малиновке.

Впереди — Москва, яркая, шумная и безразличная к его боли.

Глава 12. Адрес

Москва, Таганка, квартира на третьем этаже с окнами во двор-колодец

30 мая 2000 года, среда, 10:32, утро

Ночь была беспокойной.

Ярослав то и дело просыпался от каждого шороха: то у соседа что-то падало, то громко включался холодильник, то под окнами проходила шумная компания молодых ребят. Он лежал в темноте, прислушиваясь, и сердце колотилось в груди как загнанный зверь.

Удалось уснуть только ближе к утру, но можно ли это было назвать сном? Память вновь прокручивала события минувших дней, не давая расслабиться ни на минуту. Дом, в котором никто не живёт, в котором уже точно никто не будет жить, оставил неизгладимый отпечаток на Ярославе, не только душевный, но и физический. Мертвецки седой, жёсткий клок волос на виске был немым напоминанием.

Он сел на край дивана — разбитый, опустошённый, будто все его чувства остались там, в Малиновке. Тело всё ещё отзывалось болью при неловких движениях, но уже отдалённо. Все-таки, время лечит далеко не душу, а его сосуд, которые носит её.

Собравшись с силами, Ярослав пошёл в ванную.

Холодная вода лезвием пронзила огрубевшие ладони. Он постоял так немного, пока руки не начали неметь, затем поднёс их к лицу. Вода резко отбросила сонливость, заставила тело поёжиться. Он потихоньку приходил в себя, а вместе с этим нарастало желание разобраться во всём окончательно. Это было его движущей силой, которая каждый раз помогала ему не сломаться, и заставляла подниматься снова и снова.

***

На кухне свистел чайник, шипело масло на сковороде, где уже доготавливалась яичница. Ярослав открыл окно, закурил. Смотрел на пустой двор-колодец, где не было ни души, только ветер разносил пыль и мусор с асфальта, закручивая их в маленький вихрь. Но всё равно в этой пустоте было что-то не так, что-то таилось в ней и наблюдало за ним из каждого окна, которое было в поле его зрения. Смотрело так же жадно, как пустые глаза Строгалева. Что-то выжидало и готовилось к броску, чтобы растерзать его за то, что он посмел приблизиться к правде, которая должна была остаться тайной навсегда.

Звонок телефона, который раздался как гром среди ясного неба, заставил Ярослава вздрогнуть, казалось, что тело сжалось до размера атома. Он неспешно прошел в комнату, снял трубку:

— Да? — сухо ответил он.

В трубке было лишь шипение динамика, помехи и треск.

— Алло! Слушаю!

В ответ ничего.

Ярослав хотел было снова повторить дежурную фразу, но шипение становилось всё громче и плотнее. Оно нарастало, и проникало прямо в мозг. Это было похоже уже на стрекот тысячи цикад. Он хотел отдернуть трубку от уха, но рука не слушалась. Мышцы и жилы застыли, как если бы их заморозили. Сердце в груди неистово колотилось, а по спине пробежала дрожь.

«Неужели ещё ничего не закончилось?!» — мелькнуло у него в голове.

Звук прервался стандартным гудком, как при обрыве связи, или если бы кто-то положил трубку на другом конце провода.

Ярослав на мгновение замер, пока снова не почувствовал руку, чтобы положить трубку. Сердце снова стучало ровно, отбивая привычный ритм. Не понимая зачем, он отбил по столу костяшками пальцев какую-то мелодию, потом снова прошёл на кухню, чтобы наконец-то позавтракать.

«Проблемы со связью? Или всё-таки нет?» — задавался он вопросом, глядя на остывающую яичницу.

Ярослав сел за стол, жадно отхлебнул крепкого кофе и принялся за еду, уплетая кусок за куском. Желток растёкся по тарелке, смешиваясь с остатками масла.

В квартире снова раздался телефонный звонок.

Внутри Ярослава что-то оборвалось. Он медленно дожевал, прошёл в комнату, откуда настойчиво звенел телефон. Осторожно снял трубку, не спеша поднося её к уху.

— Алло! Алло! Ярослав! — голос в динамике был хриплым, знакомым.

Ярослав почувствовал некое облегчение, узнав его.

— Семён, да. Привет... — выдохнул он.

— Я решил позвонить, узнать, приехал ты или нет, ну и спросить, всё ли хорошо. Я получил твоё сообщение на автоответчик в прошлый четверг. Перезвонил, но ты уже уехал. Волновался, мало ли что, места там глухие всё-таки, — сказал Семён.

Ярослав присел на край стола, оперся на него рукой.

— Да, всё хорошо. Жив, здоров. Вернулся вчера, вечером уже.

— Ну что? Удалось что-нибудь узнать, нарыть? Знаю, от тебя ничего не уйдёт. — Семён рассмеялся. В его голосе было неподдельное, детское любопытство.

Неловкая пауза ненадолго повисла в трубке.

— Нет, ничего. Дом сгорел, осталось только пепелище. Да два старых дома неподалёку. — Ярослав старался, чтобы голос звучал ровно, но внутри всё сжималось.

— Совсем ничего? Странно... А чего ж ты там так долго делал? Мог бы хоть заехать к нам в редакцию, может, вместе чего накопали бы. — Недоверчиво произнёс Семен.

Ярослав с небольшим раздражением на любопытство коллеги по цеху ответил:

— Семён, я опрашивал местных, ездил в архив, осматривал старую деревню и дома. И ничего, что могло бы мне помочь, понимаешь? Ничего.

Семён выдохнул в трубку:

— Ладно, это была действительно бесполезная поездка, понимаю. Если мне будет что-то известно, я тебе перезвоню...

Ярослав хотел было попрощаться с ним и поблагодарить за содействие, как вдруг в трубке послышалось хрипение Семёна, такое, как если бы ему сжали горло. Звук был булькающим, внутриутробным, словно кто-то не давал ему ни вдохнуть, ни выдохнуть.

— Семён... Семён, ты меня слышишь?! Что там происходит? — голос Ярослава стал взволнованным, он знал эти звуки, и знал, к чему они могут привести, так как сам оказывался на волоске от смерти.

— По... по-мо... помоги... — еле выдавил из себя Семён.

Звуки не унимались. Пульс Ярослава стучал где-то в висках, в затылке. Всё тело бросило в липкий, холодный пот.

— Семён! Твою мать! Ответь, что с тобой?!

Хрипение сменилось треском, потом шипением, тем самым, до боли знакомым стрекотом, который уже въелся в сознание. Ногти впились в ладонь от того, что он сильно сжал свою руку в кулак, а его взгляд бегал из одного угла комнаты в другой, будто в поиске какой-либо возможности помочь своему коллеге. Ярослав отодвинул трубку от уха, потому что шум из динамика резал слух. Он смотрел на неё испуганным и вопрошающим взглядом, в надежде, что получит хоть какой-то ответ.

— Алло! Ярослав! Алло! Ты меня слышишь?! — раздался голос в трубке.

Эти слова привели его в чувства. Он снова поднёс трубку к уху и взволнованно произнёс:

— Семён! Да, слышу! Что произошло?! С тобой всё в порядке?!

В трубке раздался смех с присущей ему хрипотцой:

— Ты чего такой обеспокоенный? Просто неполадки на линии. Я хотел сказать, если тебе понадобится моя помощь, позвони. Могу приехать, если нужно. Думаю, вместе мы точно что-нибудь найдем.

Ярослав замер. «Я ведь слышал, как он задыхался! Что за херня?!» — мысль пронзила голову.

— Но ведь ты только что... Неважно... Ладно, спасибо, Семён. Я сам. Береги себя... До связи...

Не дождавшись ответа, он спешно кинул трубку, она с глухим стуком упала на рычаг.

Ярослав прислонился спиной к стене, закрыл глаза. Дыхание было тяжёлым, прерывистым. Он стоял так несколько секунд, приводя мысли в порядок, но они упрямо отказывались собираться в единую картину.

«Что происходит? Я же определенно это все слышал! Или я схожу с ума?»

Он открыл глаза, перевёл взгляд на телефонный аппарат. Подошел к нему и снова снял трубку. В динамике ничего, ни помех, ни шипения, только ровный и монотонный звук гудка.

Он не мог больше сидеть в этой квартире. Не мог ждать.

Ярослав начал быстро собираться в Реутов, на адрес, который был указан в записке. Ему даже казалось, что записка и вовсе не принадлежит отцу, может это очередная ловушка, чтобы избавиться от него. Он сомневался, но решимость довести это дело до конца была сильнее инстинкта самосохранения.

В груди колотилась тревога.

Ярослава терзали спорные мысли: с одной стороны, ему казалось, что он медленно сходит с ума, и что все произошедшее с ним нереально. С другой, все, что происходит правда, и что, если влияние проклятого дома осталось даже после его полного сожжения. Что если он уже не тот, что был раньше?

Он стоял одетый перед зеркалом в прихожей, и смотрел на себя. Широкие синие джинсы, светло-серая футболка с черно-белом принтом Брэда Пита в роли Тайлера Дердена из фильма «Бойцовский клуб», и коричневый бомбер на молнии, с черными манжетами и воротником. Все те же серо-голубые глаза, высокие скулы, симпатичное лицо, которое располагало к себе. Светло русые волосы с ниспадающей прядью на лоб. Кроме незаживших ссадин и жёсткого, пепельного клока волос на виске, Ярославу казалось, что перед ним почему-то другой человек. Будто кто-то другой стоял в зеркале.

Он хлопнул себя по щекам, чтобы избавиться от нахлынувшего чувства:

— Это всё ещё я. Всё ещё я! — Утвердительно произнес он перед своим отражением.

Взял рюкзак, в который заранее сложил всё необходимое, и вышел.

Реутов, ЖД вокзал, 14:50

В электричке было людно, Ярослав занял свободное место у окна, и всю дорогу наблюдал за проплывающим пейзажем: серые панельки, ветхие дома, гаражи, промзоны и бесконечная лента железной дороги. Весь путь от дома до конечной занял не более сорока минут.

Он знал свой родной город, и адрес, указанный в записке, был относительно недалеко от станции.

Из небольшого ларька, где продавали CD-диски, доносилась музыка. Ярослав узнал что-то знакомое — Aerosmith, «I Don't Want to Miss a Thing». Слышал её как-то на радио ещё полтора года назад. Припев, который въедается глубоко в подкорку сознания.

Он шёл по знакомым улочкам, и с каждым шагом сбавлял темп, а сердце билось всё чаще и чаще. Что-то в его груди сотрясалось, дрожало, как натянутая струна. Он не знал, что ждёт его там, но очень хотел узнать правду. И с каждым приближением к месту назначения это желание пугало его.

Из-за кроны небольшого дерева показалась белая табличка на торце дома: Проспект Мира 3. Ярослав подошёл к третьему подъезду и на мгновение остановился. Сидящие на лавочке бабушки оглядели его с ног до головы. Одна из них, в синей и пошарканной кепке, громко спросила:

— Заблудился, милок? Не припомню тебя в этом доме. К кому пожаловал?

Остальные бабки переглядывались и шептались между собой, гадая, к кому же он всё-таки мог прийти. Вторая, в вязаной кофте, добавила:

— Васильевна! Чего пристала?! Он, наверное, к Лидке в пятьдесят восьмую квартиру, дело-то молодое, оно и понятно.

Все рассмеялись.

— Нет, — сказал Ярослав, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Мне в шестьдесят первую.

Бабки замолкли. Начали нервно переглядываться и шептаться.

— К Константину Евгеньевичу, что ли? — спросила первая, с сомнением в голосе. — Он редко из дома выходит, вроде как приболел, говорят. А вы ему кто? Внук?

Ярослав сделал небольшую паузу, а потом ответил:

— Да, вот приехал навестить.

Удивлению бабулек не было предела. Ярослав явно дал им новую пищу для обсуждений на ближайший день точно. По их вопрошающим глазам было понятно: человек этот ведёт скрытный образ жизни и особо ни с кем не общается.

Ярослав не стал дожидаться новых порций наводящих вопросов — быстро юркнул в подъезд и поднялся на последний этаж.

Реутов, проспект Мира 3, 3 подъезд, кв. 61

На чёрной, массивной двери с глазком были приклеены цифры 61. Сердце Ярослава пропустило один удар. Он стоял возле неё, прислушиваясь, и не решаясь постучать.

«Может, никого нет дома? Может, адрес ошибочный?» — мелькали мысли.

Он выдохнул и постучал в металлическую дверь. Стук эхом отразился от стен и ударил по ушам. Казалось, это был самый громкий стук в его жизни. На мгновение ему даже стало неловко.

За дверью тишина.

Ярослав постучал ещё раз. Послышались шаркающие шаги, медленные, тяжелые, как у человека, которому трудно передвигаться.

— Иду! Чего долбиться?! — прозвучал глухой голос из-за двери.

Человек за дверью, явно посмотрел в глазок перед тем, как открыть:

— Кто? И что нужно?! — недоверчиво спросил старик.

— Здравствуйте! Меня зовут Никаноров Ярослав Сергеевич, я хотел бы...

Не успел он договорить, как замок и щеколда начали открываться, отдаваясь металлическим щелчком. Дверь распахнулась, и на пороге показался полноватый старик лет шестидесяти восьми, среднего роста, с крупными чертами лица, залысиной и в толстых очках, из-за них его глаза казались ещё более большими.

Между ними образовалась небольшая пауза.

— Ярослав Сергеевич Никаноров, говоришь. Твой отец — Сергей Павлович? — старик не поднимал на него взгляда. Он вертел головой, смотрел по сторонам, будто выискивая кого-то или что-то.

Ярослав с удивлением утвердительно кивнул. В груди вздымалось волнение, от которого слегка потряхивало.

— Ну-ка заходи скорее! — нервно проговорил старик и буквально силой затащил Ярослава в квартиру.

Дверь закрылась.

Маленький коридор освещал жёлтый свет от лампы, что стояла на громоздком комоде. Внутри пахло старой бумагой и лекарствами.

— Вымахал ты... — оглядев его с ног до головы, сказал старик. — Меня зовут Константин Евгеньевич... Шилов. Я работал с твоим отцом. Там, в институте. — С небольшой осторожностью произнес он.

Эти слова поразили Ярослава как молния.

Он замер на месте, не смея вымолвить ни слова. Дыхание стало чаще, по спине то и дело бегала мелкая дрожь. Правда оказалась прямо у него в руках. Прямо перед ним стоял человек, который знал многое и который смог бы пролить свет на всё происходящее.

Но какое-то липкое чувство, закравшееся внутри, не покидало его.

Он не понимал: это развязка или очередная ловушка, чтобы избавиться от него раз и навсегда?

— Проходи — сказал Шилов, жестом указывая на гостиную, которую было видно из коридора. — Нам есть о чём поговорить.

Ярослав неуверенно шагнул вперёд, чувство тревоги все сильнее и сильнее нарастало внутри. Старик быстро проскочил в комнату обогнав его. Подошел к балкону, украдкой посмотрел во двор, будто выискивая кого-то, и задернул шторы.

Все это выглядело как паранойя, а сам старик был очень взволнован.

Но что, все-таки скрывалось за этим безудержным волнением?

Страшная правда, или угроза, от которой нельзя было скрыться?

Глава 13. НПИ НСА

Реутов, квартира 61

30 мая 2000 года, среда, 15:05

Настенные часы отмеряли ритм времени.

Звук скачущей стрелки, отзывался в пространстве как выстрел. Громко, раскатисто, что даже давило на барабанные перепонки. Дневной свет, который пытался пробиться из задернутых штор рассеивался в комнате. Вокруг были высокие стеллажи с книгами, старое пианино, стенка под пузатый телевизор, на верхней полке которой стояли портреты хозяев квартиры: молодые и полные жизни, их улыбка застыла на черно-белом фото, обрамленным золотистого цвета рамкой. На стене у дивана висела небольшая оцифрованная репродукция картины художника Перова – «Охотники». Трое мужиков с ружьями, застывшие в вечной беседе.

Неловкое молчание прервал голос Шилова:

– Ну что ты бледный весь будто увидел привидение? Я перед тобой живой из крови и плоти. Пропустишь рюмку со мной?

Ярослав сидел в кресле и действительно смотрел на него как на призрака прошлого. Неудивительно, ведь эта фамилия мелькала в документах архива и отца. Именно он был причастен к строительству того злополучного дома и к архивному делу: «А-13-001».

Шилов, не дожидаясь ответа, прошел на кухню, взял оттуда две стопки и уже початую бутылку водки. Сел на диван напротив. Налил до краев, протянул ему стопку, но Ярослав отказался, мотнув головой. Шилов опрокинул, поморщился, опрокинул вторую, та явно пошла уже намного легче, и проговорил:

– Если ты вышел на меня. Значит ты уже что-то знаешь. Твой отец, все-таки, что-то успел урвать. Расскажи, что тебе известно, а я дополню и отвечу на все твои вопросы. Я больше не могу нести этот груз. В милицию не сообщишь, дело замнут, а тебя еще объявят сумасшедшим. Люди за этим стоят влиятельные, и нужно быть, либо дураком, либо очень отчаянным, чтобы противостоять им. Ты к какому типу людей относишься… Ярослав Сергеевич? К дуракам или отчаянным?

Ярослав пристально смотрел на него. Волнение и страх отступили, появился азарт и первобытный интерес. Он откинулся вперед, опёршись локтями на колени и сказал:

– Я буду из тех, кто называет себя дураками. Как сказал Достоевский… Федор Михайлович: «Дурак, сознавшийся, что он дурак, есть уже не дурак».

Шилов согласно кивнул в ответ. Он опрокинул еще одну стопку, пододвинул пепельницу на столе, и закурил.

– Расскажи, что удалось тебе узнать, и каким образом? Расскажи все, это важно. Мне ты можешь не доверять, и я прекрасно тебя пойму. Но, пойми одно, я тебе не враг, по крайней мере уже сейчас. – От последних слов он виновато опустил глаза вниз. Было видно, что он о чем-то переживает, чего-то боится и от чего-то раскаивается.

Ярослав вынул из рюкзака свой дневник, папки и диктофон, положил на стол.

Увидев знакомые папки, Шилов изрядно удивился. Он с осторожностью пододвинул их к себе, как если бы они внезапно оттяпали ему руку.

– Ознакомьтесь со всем содержим. Вся информация, которую мне удалось собрать находится тут, на столе. – Утвердительно сказал Ярослав.

Шилов снял свои толстые очки, положил их на стол, и протер лицо двумя руками, выдохнул и надел их обратно.

– Как? И откуда они у тебя? Ты понимаешь, что за этими документами придут! – нервно произнес он.

– Тайники отца. Один из них был в деревне, в соседнем доме. Кстати, дом ваш я сжег. – В глазах Ярослава блеснуло злорадство. – Детище ваше, теперь, груда пепла. – Не унимался он.

Шилов листал папку, прикрыв рот рукой. Его взгляд бегал по страницам, будто пытаясь за что-то уцепиться.

– Ходили слухи, что они пропали, но то были лишь слухи. Распространяться особо было нельзя. Любая утечка каралась ликвидацией. Твой отец сильно рисковал в тот момент, когда крал их. Но, все-таки они его нашли. Он же исчез в девяносто восьмом году, верно? Скажу сразу я к его исчезновению не имею никакого отношения. Я даже не знаю где он, и что с ним. Но, если он до сих пор жив, то точно стал частью очередного эксперимента. Понимаешь, особо ценных сотрудников, ликвидируют именно таким образом. А те, кто «поменьше», или кто встает на их пути, попросту убивают.

Ярослав слушал внимательно, внимая каждому его слову. Шилов дрожащими руками просмотрел все папки. И принялся листать записи дневника. С каждой страницей выражение его лица менялось, от нескрываемого удивления, до первобытного ужаса. Прочитав все, он отложил его, налил рюмку и выпил.

– Что скажете Константин Евгеньевич? – Закурив, спросил его Ярослав. – Я, получается, непосредственно, поучаствовал в вашем проекте. Как видите живой. Не знаю чудом ли, или быть может от того, что где-то все-таки есть брешь в вашей деятельности, которую можно использовать, чтобы бороться с ней. Одно я знаю наверняка, я теперь точно не тот, что уже был раньше. Это накладывает свой отпечаток, и не только душевный, но и физический – продолжил он, указывая на свою мертвую и седую прядь на виске.

Ярослав во всех подробностях рассказывал ему обо всем произошедшем в Малиновке. Его тон местами был язвительным, пытаясь тем самым уколоть «архитектора» этого страшного места. Иногда он повышал голос, и срывался на мат. Но он чувствовал от этого какое-то облегчение, то самое, долгожданное. Теперь он мог хоть кому-то рассказать об этом. Тому, кто точно бы поверил всему, что с ним произошло. Ждал ли он этого момента? Да, однозначно ждал. Потому что держать в себе такую ношу, это действительно тяжело. От этого можно сойти с ума…

Шилов обхватил голову руками, и даже не смотрел на Ярослава. Он один знал, что творилось у него в тот момент внутри. Временами его руки дрожали, когда он выпивал стопку или курил. На старике не было лица, когда Ярослав закончил свой рассказ.

– Я… Я… даже не представлял, что все настолько вышло из-под контроля. Мы приезжали туда последний раз в девяносто четвертом году, и решили законсервировать проект, на время, потому что данных, с которыми можно было бы работать накопилось очень много. Твой отец был руководителем научной группы G-7. Мы как раз специализировались на подобных аномалиях и геопатогенных зонах, которые привязаны к конкретному месту. Хотя, казалось бы, я там работал дольше, чем он, и должен был возглавить эту группу, но руководство решило по-другому, посчитало, что он делает хорошие успехи. – С долей зависти проговорил он. - И он действительно был успешен. Как-бы он мог продвинуться, если бы не узнал всей правды. Вот, что действительно значит критическое мышление у человека. – сказал Шилов.

Ярослав с надменным лицом, слушал его не отрывая взгляда.

– Поскольку ты уже знаешь львиную долю. Я не буду повторяться. А расскажу тебе свою историю. – Он налил еще одну стопку, выпил её, закурил и продолжил:

– В институт я попал в пятьдесят седьмом году после учебы на физико-математическом факультете. Стране нужны были мозги, а к науке меня тянуло всегда. Увидел объявление:

«НПИ НСА (Научно-производственный институт наблюдений за социологической активностью) г. Котельники. Требуются помощник ведущего инженера. С возможностью переквалификации. Условия работы и оплата обсуждаются во время собеседования.»

Молодой был, хотелось сделать, что-то для страны, поехал по назначенному адресу, только вот институтом там не пахло совсем, обычное 4-этажное здание. Зашел, сидит консьерж, старик. Я у него спросил, где тут устроиться можно в институт. Он тут же отошел, и привел с собой человека в костюме, дорогом. Я тогда еще удивился, ничего себе какая одежда, такая только у генсеков, наверное, только была. Он проверил мои документы. Потом я заполнил все необходимое, и даже документы о неразглашении деятельности. Намекнули тогда, что не только мне не поздоровиться, но и родным. Ну времена такие были, нельзя было болтать ничего лишнего, как ни как «Холодная война» уже шла во всю. Мне тогда не показалось это все странным. Сказали приехать через неделю, в это же место. Я был рад. Зарплата достойная, да еще и в секретном месте работаю. Выдали служебную квартиру. Сначала помогал своему инженеру, принеси-подай, сделай отчет, посчитай и прочее. Собирали разную информацию, ездили везде, проводили какие-то странные опыты и эксперименты. Со временем и сам стал ведущим специалистом. К слову, здание, хоть и выглядело как обычное, жилое, но внутри это был настоящий институт. У него даже вход в подвальное помещение был изнутри. А понимать, насколько все серьезно стал после того, как взял этот проект совместно с твоим отцом. До этого все мелкие работники вообще находятся в неведении. И думают, что трудятся во благо родины. Как им только удается так морочить всем головы, искренне не понимаю.

Шилов сделал небольшую паузу. Выдохнул и продолжил:

– Хоть я и начал догадываться, что вся деятельность института нечистая, и преследует какие-то свои цели, понятные только им, я все равно уверенно выполнял все их поручения. Даже того орловского маньяка, которого расстреляли в том доме, это было с моей подачи. Я пристально следил за ходом всего эксперимента. Как нам объясняли, это всё, все эти жертвы для того, чтобы выявить все возможности влияния геопатогенных зон на человека, можно ли их контролировать, и использовать в собственных интересах, во благо родины конечно же… Но как оказалось, догадывался не только я. Этим человеком был и твой отец. Он решил действовать методично: оттягивал строительство, удалось даже отсрочить аж на три года, поэтому его построили только в восемьдесят восьмом. Потом он всячески переделывал данные, что-то не дописывал вообще. Мне приходилось потом переправлять всё, по указке руководства, потому что данные на выходе получались абсолютно другими… ты знаешь какими. А потом за ним начали присматривать… Мы разговаривали с ним, он убеждал меня присоединиться, но я боялся. Но все же, кое-чем я ему помог, рассказал, где храниться архив. Но я не думал, что он пойдет туда, и заберет эти папки. Учитывая, что половина информации тут отсутствует, институт все-таки принял дополнительные меры осторожности, и вложил туда неполную версию с размытыми формулировками, чтобы утечка не была такой критичной. Главный руководитель Ленц контролирует все.

Старик говорил и нервно крутил стопку в руках, поставив ее на стол он продолжил:

– Я ушел из института в начале девяносто восьмого года, пока еще не началась вся эта шумиха. Позволили уйти тихо, но они периодически следят за мной. Поэтому я особо ни с кем общаюсь и стараюсь без надобности не выходить из квартиры. Но они придут за мной, и теперь, когда ты уже здесь, точно придут. Мне кажется, что они знают об этом. Как и узнали о твоем разговоре с дедом Егором…

У Ярослава от этих слов стыла кровь в жилах, и мелкая дрожь пробежала по всей спине.

– Вы можете, все-таки, предположить, где находиться мой отец? – взволнованно спросил он. – Хоть какую-нибудь зацепку?

Шилов, опрокинул стопку, откинулся на диван и сказал:

– Я даже понятия не имею. Возможно, он стал частью этого эксперимента. А может… и не этого. Я не знаю. Дом заключал в себе души и воспоминания. Как ты и говорил он являлся к тебе, давал подсказки, и тем более смог каким-то образом достать из полыхающего дома твой рюкзак. Я не могу с уверенностью сказать, что он жив вообще. Но, одно я знаю точно, спалив дом, ты его освободил…

Подступивший ком, сдавил все горло у Ярослава. Он испытывал неимоверную горечь, и, одновременно с этим, обиду, которая сжигала его изнутри. Еле сдерживаясь, он выдавил из себя:

– То есть… как это вы не знаете… жив ли он вообще?! Вы же работали там, вы же знаете всю их подноготную, и все их возможности! Что ты такое говоришь старик?! Хочешь сказать, что он мертв, и я зря начал все это?! Зря во все это залез?! – с долей разочарования сказал он.

Ярослав явно хотел услышать другие ответы, но правда оказалась намного суровей, чем он мог себе предположить. Но действительно ли это была правда, может все-таки простое предположение обычного старика? Он наотрез отказывался верить в это, в нем по-прежнему теплилась надежда, что отец все-таки жив.

Шилов сочувственно посмотрел на него, и проговорил:

– Послушай, нужно постараться сохранить холодный рассудок. Ты уже отметился, о тебе знают, и это факт. Сейчас, самое главное, сохранить свою жизнь. Твой отец, пытался примерить на себе роль героя, и бороться с этой системой. И её жернова его же перемололи. Один ты не справишься. Все намного глубже, чем ты думаешь. Если, ты из тех дураков, как ты говоришь о себе, и захочешь продолжить эту борьбу, не знаю зачем: ради мести, или, из благих побуждений, чтобы это все остановить, то я дам тебе все необходимое, чтобы помочь тебе. Но если ты решишь просто выйти из этой истории, тогда смени имя и беги. В другой город или страну. Главное, не мешаться у них под ногами, молчать обо всем и лишний раз не отсвечивать. Понимаешь?

Шилов пытался достучаться до него, уберечь, как если бы сам был его отцом. Он определенно чувствовал свою вину, которая грызла, пожирала его все эти годы. Вину за то, что испугался, за то, что невинные и доверчивые люди, которые становились участниками эксперимента ушли в не бытье. Их участь, это тот случай, который не пожелаешь даже злейшему врагу. Кануть в лету, не обретя вечного покоя.

Ярослав дрожал, внутри все кипело, от злости, от обиды, от собственной беспомощности. Он ощущал себя как мелкая сошка перед стопой огромного Голиафа.

– Я… Я буду бороться. Я уверен, что найду отца. Я уверен, что он жив! - Воскликнул Ярослав, еле сдерживаясь.

Старик опрокинул последнюю стопку. Закурил. Каждую затяжку он вдыхал глубоко, с наслаждением. Выдыхал так же медленно, смакуя каждый клуб дыма. В комнате повисла вязкая тишина, которая давила тяжелым грузом. Только стрелки часов резали пространство вокруг, отдаваясь резким щелчком. Докурив, он пристально посмотрел на Ярослава. Белки его глаз покраснели от выпитого алкоголя.

– Раз ты дурак, и решил продолжить эту борьбу. Тогда я тебе кое-что отдам. Но перед тем, как ты это получишь, обещай, что сделаешь для меня кое-что? – Уверенным тоном сказал Шилов.

Ярослав, уставившийся в одну точку, утвердительно кивнул.

– Нет! Посмотри на меня, и пообещай! – Повысив голос, Шилов слегка ударил кулаком по столу.

Ярослав перевел на него взгляд и монотонно сказал:

– Хорошо… я обещаю. Что ты хочешь мне передать? И что я должен сделать?

Шилов ухмыльнулся. Встал с дивана, и подошел к одному из стеллажей, на котором стояли книги. Под самой нижней полкой стояла коробка. Он достал из нее плотный, свернутый полиэтиленовый пакет и протянул его Ярославу.

– Держи, это копии документов и заключений, которые я успел сделать перед тем, как ушел. Я хотел придать этому огласку, но у меня не хватило духу. Да, даже если бы и хватило, кто я такой перед лицом целой системы… Забудь про Малиновку, есть еще места, где успели побывать щупальца этого проклятого института. Информация тут обобщенная, поэтому работа предстоит серьезная. Складывается у меня впечатление, что тебе это будет под силу. Главное не потеряй себя…

Ярослав удивленно посмотрел на Шилова, кажется, что эти слова привели его в чувства. Он взял из его рук пакет, и положил его в рюкзак.

– Спасибо, я постараюсь сделать все возможное, чтобы разобраться во всем этом, дать огласку, и привлечь всех, кто причастен… – Сказал Ярослав.

Шилов одобрительно улыбнулся, и прошел до комода.

– Ну… а теперь самое главное… Ты дал обещание, что сделаешь для меня кое-что…

Он достал из комода пистолет.

– Застрели меня. Сделай так, чтобы это выглядело как самоубийство. Протри рукоять, и вложи пистолет мне в руку. Или положи его рядом со мной, как если бы я это сделал сам. В общем сделай все, чтобы не подумали на тебя. Бабки на лавочке ведь успели тебя разглядеть…

Ярослава будто прошибло током.

Он точно не ожидал такого исхода событий. Все что он мог в этот момент, это смотреть на него широко раскрытыми глазами.

– Я… Я не могу! Что вы несете?! Я не убийца! Нет! Вы же пьяны, одумайтесь! – Воскликнул он.

Шилов бросил на него озлобленный взгляд. Он взял руку Ярослава и вложил в нее пистолет.

– Ты можешь! Давай! Я тебя прошу! Ты мне обещал! Я сам не смогу… У меня не хватает сил… Но я не дамся этим уродам. Они меня точно не получат. Я не хочу умирать от их рук. Всю свою жизнь я боялся, но теперь… теперь у меня нет страха. Я не смогу им противостоять, сам понимаешь, я простой старик. Моя репутация в этом доме такая, что точно никто, ничего не заподозрит. Старик-отшельник, не смог пережить одиночества после смерти жены. Детей у нас все равно нет. Давай! Не ради меня, ради отца, ради этой безумной борьбы! Сделай это! Я умоляю! Я не хочу попасть к ним в руки… не хочу… – От этих слов на его глазах проступили слезы, но лицо было полно уверенности в своих действиях.

Ярослав, небрежно держа вложенный пистолет в руке, на секунду замер.

– Ты обещал… Пожалуйста… – Шептал дрожащим тоном старик.

Сердце Ярослава пропускало удар за ударом. Он чувствовал, как кровь отливает от всего тела, а на плечи, будто взвалился тяжелый груз, который не давал дышать.

– Я… Но… – пробормотал он.

Старик поднял Ярослава за грудки. Отодвинул ногой столик и сел на диван. Взял его руку, в которой был пистолет и поднес к своему виску.

— Вот сюда, давай! Слышишь, одно нажатие на курок, ничего сложного, давай! – Быстро проговорил Шилов. – Не дрейфь, я прошу тебя! Ты обещал мне!

Рука дрожала, даже несмотря на то, что ее держал старик. У Ярослава покатились слезы. Он мотал головой будто отрицал все происходящее.

– Давай же! Ну! Вспомни Гошу, этого маленького мальчика, вспомни как над ним измывался Строгалев! Это же все по моей вине! Давай! Давай!

Щелчок предохранителя.

Ярослав переменился в лице. Еще секунду назад, оно было полно сомнений, отрицания, сожаления и страха. Сейчас же оно выражало обиду и злость. Но, не на старика, а на того ублюдка, который забирал жизни невинных людей, играя с их воспоминаниями и жизнями. На этот проклятый институт, который забрал его отца.

Слезы катились по щеке.

Одно движение пальца.

Хлопок, который оглушил и заполнил все пространство вокруг.

Обмякшее тело Шилова упало на диван, окропив его кровью. Алая струйка стекала по щеке.

Ярослав стоял над телом с минуту, пока окончательно не пришел в себя. В ушах звенело. Он смотрел на свою дрожащую руку. Пистолет выпал на пол. Ярослав опустился на колени, поднял его, но пальцы не слушались. Он снова его уронил и положил на стол.

Только после этого он попытался взять себя в руки и начал действовать. Ярослав приподнял тело, придавая ему позу, как если бы старик это сделал самостоятельно. Он старался не смотреть на лицо, но оно само лезло в глаза.

Простите. — Прошептал он, склоняясь над телом Шилова.

Потом, обтер рукоятку пистолета об накидку, аккуратно вложил его в руку Шилова, и отшатнулся.

Он сел на кресло, напротив него, и накрыл лицо руками:

– Сука… Сука… Сука! – вырывалось у него.

В голове все плыло, он взял бутылку водки и залпом допил остатки. Протер бутылку и поставил на стол. Еще раз посмотрел на положение тела, на положение руки, в которой был пистолет, чтобы убедиться, что это выглядит как самоубийство. Затем он спешно взял рюкзак и ключи от квартиры Шилова. Прислушался, чтобы на лестничной клетке никого не было, закрыл дверь и выбежал из подъезда, сдерживаясь и не подавая вида.

На лавочке все так же сидели бабки и о чем говорили. Замолкли только тогда, когда увидели Ярослава, выходящего из подъезда. Сердце его колотилось, когда они провожали его взглядом. Не понимая зачем он выдавил из себя дружелюбную улыбку и кивнул головой, как-бы вежливо прощаясь с ними.

– Какой приятный молодой человек. Но все равно не припомню, чтобы у Константина Евгеньевича внуки были… – Сказала одна из бабулек.

– Да чего ты привязалась? Все то тебе знать надо! Уж обсудили. Не всю же жизнь они тут живут, приезжие ведь. Как Тамара Георгиевна, жена его покойная, говорила, с Котельников они. – Ворчливо ответила ей бабушка в вязаной кофте.

– Ага, да и скрытно жили они. Константин Евгеньевич то уж точно. А сейчас и подавно нелюдимым стал. Того глядишь, сделает собой что-нибудь… — Сказала бабушка в синей и пошарканной кепке.

– Да типун тебе на язык, Васильевна! Наговоришь сейчас! – Перекрестившись, пожурила ее одна из бабулек.

Ярослав, тем временем, скрылся за поворотом торца дома. Он достал ключи от квартиры Шилова из кармана, аккуратно их протер и выбросил в мусорку. Не оглядываясь, он прибавил шаг, пока не вышел на другую улицу ведущую к железнодорожной станции города Реутов.

На вокзале он купил билет до Москвы, конечная была у театра «Содружества актеров Таганки». Стоя на перроне, он нервно курил, и старался не смотреть на проходящих мимо прохожих. Он всячески делал вид, что все хорошо, что он не имеет к этому преступлению никакого отношения. Его сердце замирало, когда рядом проходили милицейские, которые следили за общественным порядком. Ему чудилось, что сейчас кто-то из них подойдет и уличит его в содеянном.

«Неужели я сделал это?! Неужели я убил человека?! Что тогда меня отличает от этих уродов, которые играют с жизнями других людей?» – думал про себя он. И мысли эти огромной глыбой наседали на него.

От голоса диктора, который объявлял нужную электричку, Ярослав вздрогнул. Он почувствовал только некое облегчение, только когда сел в неё. Пейзаж за окном начал стремительно меняться: бесконечная лента железной дороги, промзоны, гаражи, ветхие дома и серые панельки.

Доехал как в тумане, путь до дома казался ему бесконечным. То и дело в голове всплывало лицо Шилова, пистолет у виска, шум выстрела, его обмякшее тело развалившееся на диване, их совместная фотография с женой, на которой они застыли счастливыми. Ярослав за последнее время видел много смертей, и каждый раз он косвенно винил себя за эти последствия. Но теперь, он самолично отобрал жизнь у человека, пусть и не по злому умыслу, пускай даже если об этом его попросили. Но факт остается фактом. Он убил, он совершил преступление, и этот груз теперь ему нести до конца своей жизни.

Ярослав остановился у магазинчика возле своего дома, где купил бутылку коньяка. Поднявшись в квартиру, он сполз спиной по двери и сел в прихожей. Ему хотелось провалиться, забыть обо всем как о страшном сне. В надежде, что алкоголь сможет ему в этом помочь, он открыл бутылку и отхлебнул целый глоток горячительного. Поморщился. Тяжело вдохнул воздух, затем снова опрокинул бутылку, коньяк обжигал язык и нёбо. По телу начала растекаться теплая слабость, не вставая с пола прихожей он продолжал пить, пока веки не начали наливаться тяжелым свинцом, пока мысли не ушли куда-то далеко за горизонт сознания.

Пока он не погрузился во тьму.

Беспробудную.

Тьму, которая забрала весь свет, в его душе…

Эпилог

Москва, Таганка, квартира на третьем этаже с окнами во двор-колодец

3 июня, воскресенье

Прошло четыре дня после того дня, как Ярослав вернулся из Реутова, и в беспамятстве уснул в прихожей собственной квартиры.

Все это время он просто существовал подобно бездушному мешку с костями. Не выходил из дома, без особой надобности, только лишь за продуктами в маленький магазинчик, что располагался неподалеку. Временами он посматривал в окно, наблюдая за окружающей обстановкой во дворе. Что или кого он там высматривал только ему одному было известно: милицию или сотрудников института, которые могли бы следить за ним. Но двор жил своей обыденной жизнью, тихой, даже слишком тихой. И это очень настораживало Ярослава.

Он никак не мог заставить себя просмотреть документы, которые отдал ему Шилов. Он прожигал лежащий на столе пакет взглядом. Подходил к нему, брал в руки, но, перед тем как открыть брезгливо швырял его обратно. Возможно, он попросту боялся того, что может из них узнать.

Ярослав стоял на кухне, курил, как внезапно в дверь позвонили. Он явно никого не ждал, и этот визит застал его врасплох. Первым делом он посмотрел в окно – пусто, никого. В дверь еще раз позвонили, дополнили стуком. Ярослав осторожно, почти на цыпочках подошел к двери, его сердце бешено колотилось, готовясь вот-вот выпрыгнуть из груди. В голове пробегали мысли:

«Кто? Кто это может быть? Неужели за мной? Все-таки вышли, нашли меня!»

Преодолевая волнение и дрожь в голосе, он громко спросил:

– Кто там?!

Из-за двери послышался женский голос:

– Здравствуйте! Я хотела бы с вами поговорить. Это не займет много времени, правда…

Ярослав был удивлен: «Кто эта женщина, и что ей нужно? Может её послал институт?» – думал он пока медленно поворачивал замок.

«Была не была! Открою и будет, что будет, плевать!» – после этой мысли, он резко распахнул дверь, и встал во весь проход.

Перед ним стояла, невысокая женщина лет сорока. Чуть полноватая, в черном сарафане с узорами в виде цветов. На голове светло-бирюзового цвета платок. Она смотрела на него с блаженным видом и широко раскрытыми глазами, чуть наклонив голову вбок, держа в руках какие-то брошюрки.

Ярослава вид этой женщины вогнал в ступор.

– Вы знаете, молодой человек, в мире так много несправедливости. И только Господь может указать нам путь, на борьбу с ней. Мы грешны, и, если мы встанем на путь покаяния, на путь борьбы неся слово божие, нам воздастся. И воздастся даже больше, чем мы можем себе нажить при жизни! Понимаете?! Вы же… - Хотела она было продолжить, но Ярослав её оборвал.

– Подождите, подождите. – Голос его звучал нервно. – Вы оставьте, пожалуйста, эти приемчики для других. Я не верующий, ни в какую из религий. Я не верю даже государству. И последнему особенно…

Он сделал небольшую паузу, после которой его буквально порвало:

– Поймите, и там, и там, одни лицемеры и… продолжил бы, но, додумаете сами. Одни говорят, что вы с рождения почему-то грешны, и уже в чем-то виноваты, а потом обещают вам вечную жизнь в полном блаженстве, при условии, что вы будете лояльны. Другие обдирают вас, откровенно лгут и издеваются, и так же обещают, что вот-вот и заживем, что каждому за поддержку воздастся. А нарратив у обоих сторон один: нужно терпеть и претерпевать, ибо участь у человека такая. А я не хочу терпеть, я хочу жить здесь и сейчас! Этим, я и занимаюсь! А верю я только в себя, поэтому разговор в дальнейшем, как я считаю, у нас с вами будет ни о чем! – Жестко ответил ей Ярослав, и закрыл перед ней дверь.

Женщина хотела ему, что-то возразить, но не успела. Ошарашенная таким монологом, она постояла немного у двери и отправилась в соседнюю квартиру. Но там ей никто не открыл.

Этот разговор взбудоражил Ярослава, подарив ему второе дыхание. Он подошел к столу раскрыл пакет, и вывалил все содержимое. Там было три папки, и подшивки с копиями разных документов. Первым что попалось ему на глаза – это список с аномальными местами по всей стране, масштаб и география его поразили. Второе, архивная папка, которую он отложил в сторону. Ярослав сидел и внимательно изучал каждый листок, делая пометки в свой дневник.

Немного погодя, он решил сходить в магазин, закончились сигареты. Поднимаясь уже обратно домой, он забрал из ящика накопившуюся почту. Счет за электроэнергию, за газ, коммунальные, какая-то рекламка, брошюра, и письмо… Плотный конверт, без обратного адреса, без марок, он повернул его, внимательно разглядывая. На конверте, еле заметно, была выдавлена цикада.

Волнение безудержным потоком захлестнуло Ярослава, в горле резко пересохло. Он дрожащей рукой раскрыл конверт и развернул лист:

«Дорогой Ярослав Сергеевич. Мы знаем, что вы нашли папки, и сожгли дом. Мы даже знаем, что вы сделали за нас грязную работу, убрав нашего ведущего сотрудника в отставке. Последнее, оставим нашим с вами секретом. За это мы вам премного благодарны. Мы и впредь будем наблюдать за вашей деятельностью. Нам интересно, как вы будете справлять и дальше. Болеем за вас. Вы часть нашего общего дела!

С уважением, Ленц Л.П.

P.S: Мы даже подыграем вам, и оставим координаты: 56.90676 северной широты, 62.079279 восточной долготы. Уверяю, вас ждет незабываемое приключение. Главное, не потеряйте себя. Удачи!»

Ярослав с нескрываемой злость, дочитал это письмо, он смял лист и швырнул его куда-то вглубь комнаты.

«Они играть со мной вздумали?! Ублюдки! Вот суки!» – Гневно подумал он про себя. – «Я так просто им не сдамся, мы еще посмотрим кто выйдет из этой игры победителем. Они за все ответят!» – Не унимался он.

Ярослав прошел на кухню и закурил в открытое окно. Он нервно выдыхал дым, стуча костяшками пальцев по столешнице. Неизвестно, о чем он думал в тот момент. Но теперь он был полон решимости, в нем не осталось больше ни капли сомнений. Да, был страх, который стал его теперь верным спутником. Но кто не боится? Только мертвый…

Откуда-то из двора колодца послышался знакомый для Ярослава звук, сначала он подумал, что это кто-то насвистывает какую-то мелодию, но потом свист начал сливаться в стрекот. Не громкий, легкий, далекий, ненавязчивый как было ранее. Какой-то другой. Он затушил сигарету, выглянул в окно: ничего подозрительного: сушится чьё-то постельное белье, развиваясь на ветру; двое взрослых мужиков о чем-то разговаривают, изредка заливаясь смехом; несколько бабушек и дед сидят на импровизированной лавочке и о чем-то болтают; вот какая-то девушка проходит, цокая высокими каблуками, звук, которых отдается эхом по всему двору. Ярослав протер рукой лицо, думая, что это очередное наваждение. Он оперся руками в столешницу наклонив голову, погруженный в собственные мысли.

А тем временем, на столе лежала папка, которая ждала своего часа. Луч солнца освещал её символ цикады внизу и название, которое гласило:

«Архивное дело A-13-002».