Апокалипсис в консервной банке

Глава 1

- Ешь.

Пододвигаю тарелку к Лане. Дочка несколько секунд смотрит на полки с консервами за моей спиной, затем медленно берет алюминиевую ложку, и начинает молча размазывать бобы по тарелке.

- Ну, давай, детка! За папу.

Она бросает на меня короткий взгляд, полный недовольства. Пора придумать другой способ мотивации – Лана уже не малышка.

Бобы, это просто кладезь полезных веществ, напоминаю я ей. В одной порции - четверть суточной нормы белка и половина нормы клетчатки. Лане всё равно. Она не большой любитель бобов.

Я не тороплю её - времени у нас больше, чем достаточно. Вся наша жизнь пройдет здесь. Пока мы не умрем. Или пока не кончатся банки с едой, и тогда мы тоже умрем.

Лана ест, и я слежу за движением ложки, за ее длинными пальцами. У Ланы всегда были худые пальцы, несмотря на то, что она, как и я, набрала лишний вес за последние пару лет. С такими пальцами ей бы на пианино играть, но здесь, в Убежище, нет пианино.

Я жду, пока последний кусочек не будет съеден, а потом театральным жестом достаю из-за спины банку с дольками ананаса. Дочка смотрит на нее, недоумевая, как будто я сотворил перед ней маленькое чудо, а потом ее лицо расцветает. Мне кажется, что в тусклом Убежище стало светлее.

«Ананасы»? - произносит она неслышно одними губами.

- Да. - Я знаю, как глупо выглядит сейчас моя улыбка, но ничего не могу с собой поделать. - Ананасы.

«Ты плачешь?»

- Нет, детка, что ты. Просто у меня в последнее время часто слезятся глаза.

Это несправедливо. В Убежище тысячи банок консервированного горошка. Томатов. Моркови. Не говоря уже о бобах, которых тут больше всего. И всего несколько банок консервированных ананасов. Злая ирония - заставлять нас есть бобы каждый день, а эти ананасы растягивать на года.

Я дарю их Лане на каждый день рождения. Сегодня ей 12 лет. На следующий год останется еще банка, и это всё.

Лана ест ананасы и делится со мной. Протягивает мне ложку с кусочком желтого фрукта. Ничего на свете не ел вкуснее.

***

Ночью просыпаюсь от резкого звука, гулко раздающегося под сводами Убежища. Лана кашляет. Я выбираюсь из-под жесткого одеяла, встаю босыми ногами на холодный пол и осторожно, чтобы не задеть головой койку второго яруса, встаю, поправляю ей одеяло. Лана поворачивается во сне, еще раз пару раз резко кашляет, и начинает дышать ровно.

Кашель - единственный громкий звук, который издает сейчас Лана. Первые годы в убежище она разговаривала со мной, лепетала свои смешные детские фразы, училась читать по слогам, читая надписи на банках («БО-БЫ, ВИ-ТА-МИ-НЫ, БИС-ФЕ-НОЛ…»), а потом стала разговаривать все тише и тише… Пока однажды вообще не перестала разговаривать вслух. Мне кажется, она может говорить, только боится. Ей есть чего бояться. Ракеты.

Я оглядываю спальный отсек Убежища, и у меня в очередной раз сжимается сердце. Сколько пустых коек в два яруса – они расходятся ровными рядами во все стороны, и никому они не нужны. Люди, которые должны в них спать, уже давно превратились в пепел. Растаяли в радиоактивном дожде. Сметены с лица земли ударной волной. Поэтому никто не претендует на бобы, кроме меня с Ланой. Никто не претендует на пустые койки. Лана всегда спит на верхней, а я внизу, как сторожевой пес. Мы каждую ночь сдвигаемся на одну койку в сторону, словно уступаем кому-то место. Эту игру Лана придумала давно: мне кажется, это ее способ борьбы с одиночеством. Я называю это Ночным Безумным Чаепитием, как у Алисы в Стране Чудес. Это я рассказал ей про Алису. Про Красную Шапочку. Про Спящую Красавицу. Все сказки на свете Лана знает в моем исполнении, рассказанные по памяти. Из этих историй она узнаёт о сказочном мире - каким он был, пока мир людей, придумавших эти сказки, не исчез вместе с книгами и их читателями.

Лана растет, и ей все время нужны новые сказки. Надо будет завтра рассказать ей про Гарри Поттера. Если я вспомню, о чем шла речь в первой книге.

***

Утром Ланы нет на койке второго яруса. Нет у крана с водой. Нет у полок с консервами. Нет в туалете – хотя там она точно не будет прятаться: хилая вентиляция никогда не выводит смрадный запах.

- Лана! - Господи, какое же тут эхо… - Лана!!!

Где-то раздается гулкий стук. Еще один. Еще.

Быстрее, вдоль рядов бесконечных коек, стеллажей с зеленым горошком, цуккини, с бобами. Бобы понижают уровень холестерина, что улучшает здоровье сердечно-сосудистой системы, но сейчас меня, кажется, хватит удар. Я еле дышу, потому что отвык бегать. Лана сидит у двери шлюза и бьет по ней банкой с маринованными огурцами. Раз! Раз!

- Девочка моя! - бережно вынимаю банку у нее из рук. - Что случилось? Что ты делаешь?

«Туда», - говорит она одними губами; я еле вижу их, так как на ее лицо падают длинные темные волосы. - «Хочу туда».

- Туда нельзя, детка, ты же знаешь. Там опасно.

«Туда. К маме».

Я обнимаю мою девочку и больше не вижу ее лица, не вижу ее губ, но знаю, что она шепчет. Опять и опять.

Когда я укладываю ее в постель, у меня в руках остается прядь ее волос.

***

Сегодня по графику влажная уборка. Так написано в инструкции на стене: «Пол в укрытии необходимо периодически смачивать водой». Наверно, это нужно делать, чтобы не скапливалась пыль, что исправно пролетает через фильтры. Я знаю, что воздух с поверхности очищается, но не в курсе, что именно питает вентиляцию и блеклое освещение, перекачивает фильтрованную воду в гладких трубах вдоль стен - солнечные батареи или атомная энергия. Я думаю, что атомной энергии на поверхности сейчас хватит на миллионы таких укрытий.

Обычно мы убираем влажными тряпками всё Убежище вдвоем. Вытираем пыль под сотней двуспальных коек. Протираем полки. Хотя мы используем резиновые перчатки, руки у меня и у Ланы периодически покрываются сыпью - то ли от воды, то ли от пыли, то ли от этих самых перчаток. Зато мы заняты делом, это придает мне ощущение контроля над ситуацией. Когда мы закончим уборку, будет уже довольно поздно, но мы заснем, довольные собой.

Но сегодня я убираю все один, поэтому работа идет гораздо медленнее. Лана впервые отказалась мне помогать. Она сидит на койке, обняв одну из своих самодельных кукол, и медленно раскачивается взад-вперед. Бобы есть не стала, и я не настаиваю. Я тоже ничего не ем - из солидарности с Ланой. Мне это даже полезно. Как можно набрать лишний вес на вегетарианской диете, не знаю. Наверно, дело в обмене веществ. Чертова радиация.

***

Мне снится моя жена. Клара.

Пока я кручу руль, и пытаюсь выровнять машину на пыльной дороге, Клара пытается успокоить дочку на заднем сиденье, пристегнутую к автокреслу. Лана орет на пределе своих маленьких, но мощных легких двухлетки, и мне чудится в этом пронзительном визге свист приближающихся ракет.

- Они уже близко? - кричит она.

Я киваю головой. Это происходит. Это всё-таки происходит. Отец тысячу раз говорил мне об этом, когда я был мальчишкой. Тогда все строили убежища. Проводили электроэнергию. Тянули трубы. Возводили основные помещения для размещения людей и вспомогательные комнаты для санузла, вентиляционной, хранения одежды. Собирали металлические полки для продуктов. Я не мог оставаться в стороне, и устроился в отдел продаж компании «Еда победителей», поставляющей консервы специально для таких бункеров. Странное название, если вдуматься. Как можно быть победителем, сидя в противорадиационном укрытии и вытирая по графику пол влажной тряпкой? Но я любил свою работу. Я доставлял людям консервы для убежищ. Я знал их адреса. Знал коды доступа. Знал, где ближайшее убежище, когда это случилось.

Клара не верила. Тогда все перестали верить. Все, кроме меня. Отец поддержал бы меня, но к тому времени он уже отправился в свое последнее противорадиационное индивидуальное укрытие на местном кладбище.

Я доказывал. Показывал цифры. Рисовал геодезические линии толчков пассионарности. Объяснял, что нашей цивилизации приходит конец. Надо мной смеялись, и рекомендовали думать не про пассионарность, а про пассированные овощи.

Постепенно бункеры перестали строить. Заказы в «Еду победителей» уменьшились, и дела шли плохо. А потом прилетели ракеты.

- Где оно?! - кричит над ухом Клара, и Лана начинает заливаться плачем еще громче. - Где убежище?

Я знаю эту местность как свои пять пальцев. Это было особое место, для каких-то шишек из правительства. Специальный заказ, о котором потом попросили стереть данные из наших бухгалтерских книг, чтобы соблюсти секретность. Потом правительство сменилось, а новое ничего и слышать не хотело про ракеты. Дураки! Они просто забыли про этот бункер. Но я не забыл.

В день Апокалипсиса мы оказались на пикнике, и бункер находился совсем рядом. Случайность. Всё в этой жизни - случайность. И тот камень на дороге, и дерево на обочине - тоже случайность.

От удара подушки безопасности я на долю секунды теряю сознание. Потом прихожу в себя от обиженного крика Ланы - слава богу, она в автокресле, - с трудом открываю дверцу машины, выпрыгиваю на песок. Это невероятно, но мы на месте. Вот здесь у подножья холма, неприметная панель, слово забытый кем-то пульт дистанционного управления. Я нажимаю на кнопку, и в первый момент ничего не происходит. Потом раздается железный скрежет, земля сползает с края холма, и я вижу темные двери шлюза. Лана кричит в машине. Почему она все еще там?

Клара неподвижно лежит на заднем сиденье. Ее легкое платье бежевого цвета запачкано кровью. Она без сознания. Я могу подхватить ее и понести в Убежище. Я могу подхватить Лану и понести ее в Убежище. Я могу попытаться донести их двоих, но Лана так вырывается и кричит, что я принимаю решение. Я хватаю дочку, и бегу с ней к спасительной двери. Мне нужно всего лишь положить ее за порог, в безопасности, а потом вернуться за Кларой, а потом мы захлопнем дверь и…

***

…я просыпаюсь потому, что дверь захлопнулась. Я знаю все немногочисленные двери в Убежище, и ни одна из них не звучит так: лязгающее, увесисто, окончательно.

«Хочу туда. К маме».

Господи, она это сделала. В свои 12 лет она смогла надавить на ручку шлюза достаточно сильно, чтобы открыть его и выйти наружу.

- Лана!!! - я выскакиваю из своей койки и бегу к выходу. Помятая банка из-под консервированных бобов валяется прямо у шлюза. В пищевой пирамиде бобы выполняют двойную роль - как овощи и как источник белка. Лана нашла им еще одно применение.

Я могу вернуться и надеть хотя бы ботинки. Но я не буду медлить с решением на этот раз. Я просто распахиваю двери шлюза и бегу вперед по узкому коридору. Если она не решится выйти на поверхность, и я перехвачу ее у внешнего шлюза, она не успеет получить еще большую дозу, чем уже получила в тот день, когда ракеты упали, не дав нам добежать всего несколько метров. Если она откроет внешний шлюз, я все еще смогу спасти ее, если сразу сниму с нее одежду, срежу ей волосы, и буду тереть ее мылом до тех пор, пока радиационную пыль не смоет в сливное отверстие…

…Внешний шлюз открыт. Я выхожу на поверхность - впервые за десять лет. Босой ногой наступаю на что-то острое. Инстинктивно смотрю под ноги – бутылочные осколки в траве.

- Папа!

Я забываю о траве, о выжженной пустыне, которая должна бы быть здесь вместо травы, забываю о консервированных бобах и о влажной уборке в Убежище, я забываю даже о Кларе. Потому что моя дочка зовет меня.

- Папа! Солнце!

Я смотрю туда, куда дочка показывает своим худым длинным пальчиком, и смотрю прямо на солнце в синем небе. Слишком много неба. Слишком много солнца.

В глазах у меня темнеет, сердце замирает, и я падаю в траву.

***

Мне снится, что мы куда-то идём. Лана тянет меня за руку, и я надеюсь, что мы возвращаемся в бункер, но это не так. Она уводит меня всё дальше и дальше от спасительного Убежища, а я практически ничего не вижу – мои глаза слишком воспалены и слезятся. Я вытираю слезы грязной рукой, и от этого становится еще хуже. Я иду за Ланой, и теперь она – мой проводник в незнакомом мире.

Мы идем через мир, сожженный ракетами, которого я не вижу. Я сплю и одновременно иду во сне. Мне кажется, что если Лана выпустит мою руку, я больше ее никогда не найду. Она тянет меня всё сильнее, так что я не поспеваю за ней. Только бы не выпустить… Не выпустить…

Ее ладонь выскальзывает из моей.

***

..Темнота. Осторожно приоткрываю глаза – я могу видеть. Надо мной нет койки. Что-то не так. Если надо мной нет койки, значит, я не знаю, где Лана. Я…

- Успокойтесь. Не надо вставать. Просто лежите.

Незнакомый голос. Тучный мужчина в сером костюме, на который накинут белый халат. На шее болтается пропуск с именем и фотографией. Я никогда его раньше не видел. Мужчина называет меня по имени.

- Кто… вы? - мой голос дрожит сильнее, чем я ожидал. Я вдруг понимаю, что болен. Серьезно болен. Что радиация…

- Я ваш адвокат, - спокойным голосом сообщает мужчина. - Я здесь, чтобы подготовить вас к судебному слушанию.

- Что? - прежде, чем я успеваю продолжить, моё тело скручивает спазм, я едва успеваю перегнуться через край кровати, и меня тошнит прямо на пол. Брызги попадают на вычищенные ботинки адвоката и на его портфель. Кажется, я вижу в собственной блевотине бобы. Мягкую конструкцию с переваренными бобами.

Бесшумно появляется женщина в белом и в считанные мгновения вытирает лужу с пола. Она бы отлично справилась с влажной уборкой в Убежище. Она просто не знает своих талантов.

- Простите, - хриплю я, - кажется, вы мне уже не поможете. И вам лучше отойти от меня подальше. Радиация…

- Вы не подверглись радиационному облучению, - говорит адвокат, - хотя вы, безусловно, больны, и я очень надеюсь, что суд учтет это обстоятельство при разбирательстве этого дела.

Какой-то бред этого человека о суде не может отвлечь меня от главного.

- Я не облучен? Значит, и Лана?...

- Лана в порядке. Точнее… э-э-э… я хотел сказать, что она тоже не облучена. Но, как и вы, она серьезна больна. И в психологическим, и в физическом смысле.

Толстяк наклоняется к своему портфелю и извлекает оттуда… Пожалуй, меньше всего на свете я ожидал увидеть сейчас этот предмет. Банку консервированных бобов фирмы «Еда победителей».

Я снова чувствую позыв к рвоте.

- Бис-фе-нол, - медленно, по слогам, словно он тоже учится читать, произносит адвокат. - В промышленности получают методом конденсации фенола с ацетоном в присутствии соляной кислоты. Используется для упаковочных материалов, контактных линз, бытовой техники, игрушек… а также для внутренней оболочки консервных банок. Таких, как эта.

Адвокат протягивает мне банку, и я машинально беру ее в руки.

- Промышленность настаивает, что в нормальных количествах бисфенол безопасен, - продолжает бубнить толстяк. - Но последние исследования показали, что это вещество токсично даже в малых объемах.

Мужчина наклоняется к портфелю еще раз и достает оттуда листок бумаги. Мне бросается в глаза симметричная химическая формула в верхней части документа. Пожалуй, я назвал бы ее красивой.

- При попадании в организм бисфенол может вызывать раздражение слизистых оболочек глаз, верхних дыхательных путей, а также - дерматиты, онкологические заболевания, сахарный диабет, ожирение, аутизм. - Он смотрит на меня поверх документа. - Мне продолжать?

Я киваю.

- В частности, это вещество оказывает негативное влияние на мозг и репродуктивную систему, а также служит причиной рака простаты, молочных желез, а также приводит к угнетению репродуктивной функции и эндокринной системы и задержке развития мозга. При нагреве или при длительном хранении пищевых продуктов в посуде, бисфенол переходит из пластика в пищу. - Адвокат наклоняется ко мне и стучит пальцем по банке. От неожиданности, я роняю ее, и банка с грохотом закатывается под кровать.

- Десять лет назад многие производители уже начали отказываться от использования бисфенола в упаковке, заменив его на полиэтиленовую пленку, но не компания «Еда победителей». Ведь ее продукция предназначалась для долгосрочного хранения в бомбоубежищах, которые понастроили за время нового витка холодной войны, и сроки годности требовались очень длительные… И пока никто не ел их продукцию регулярно… недовольных не было.

Грузовики. Целые фуры консервов. Неужели я стал первым, кто ел эти овощи каждый день? Я… и Лана… Но мы ели их, чтобы выжить. Выжить в…

- Позвольте, - собравшись с силами, я приподнимаюсь на подушке, - какое это может иметь значение, когда началось…

- Что началось? - Адвокат больше не улыбается. Он смотрит на меня так, как будто это я был кучей блевотины. Как будто я сам стал мягкой расшатанной конструкцией.

- Ракеты… - шепчу я.

- Вот ваши ракеты, - говорит адвокат, протягивая мне еще несколько листков бумаги. - Это постановления суда о том, что после развода ваша дочь Лана остается жить с матерью, а вам запрещено с ней видеться, учитывая состояние вашей психики. Посмотрите на дату.

Я смотрю. Это дата Апокалипсиса.

Внизу под документом среди неизвестных мне подписей и печатей стоит подпись моей жены. В графе «Ознакомлена».

- Клара… Она жива?

- О, да! - говорит адвокат. - И прямо сейчас она стоит за дверью вашей палаты. Не думаю, что это хорошая идея, но все же спрошу: вы хотите ее увидеть?

Я киваю головой, хотя знаю, что это невозможно. Я все еще вижу, как Клара горит, как горит ее бежевое платье. Я стою с дочкой в руках у спасительного порога, а за моей спиной уже рвутся ракеты, и наша машина превращается в столб пламени, и Клара горит, и я захлопываю дверь и остаюсь в полумраке на много-много лет, и… дверь в палату открывается, а Клара стоит на пороге, и сегодня на ней черное платье. Что-то изменилось в ней, и мне требуется несколько секунд, чтобы осознать. Моя жена постарела на десять лет.

- Ты! - Клара показывает на меня указательным пальцем так же, как Лана показывала на солнце. - Ты!...

Она пытается сказать что-то еще, но ее начинает трясти. Адвокат подхватывает ее под локоть, и пытается предложить Кларе стул, но она отталкивает адвоката, она отталкивает стул, и она бросается ко мне. Она бросается мне на грудь. Она душит меня.

- ЧУДОВИЩЕ!!! - кричит она так, что у меня звенит в ушах. - ЧУДОВИЩЕ!!! ЧУДОВИЩЕ!!!

Мне нечем дышать. Адвокат оттаскивает Клару, и я судорожно вдыхаю воздух - живительный нефильтрованный воздух, который льется в палату прямо из окна. Я думаю, им стоило бы поставить на форточки фильтры.

- Чудовище… - уже тише звучит из коридора. Что-то сердито и одновременно успокаивающе отвечает адвокат. Голос Клары все тише, и тише, как будто она уходит от меня на расстояние десяти лет, повторяя одно только слово, которое носила в себе все эти годы.

«Чудовище».

Кто-то запирает дверь моей палаты на ключ.

***

Я вижу Клару и Лану еще раз. По телевизору. Телевизор висит на стене, у меня постоянно слезятся глаза, и я с трудом разбираю, что по нему показывают - кажется, на Кларе все то же черное платье, а на Лане - больничная пижама. Зато я слышу: голос Ланы я узнаю среди всех других голосов, даже если за последние годы я слышал от нее всего пару слов.

- Мамочка! - говорит она - Мамочка, а где папочка?

Голос диктора прерывает ее, прерывает мою Лану, и заслоняет ее слова своими - жесткими, грубыми, визгливыми. «Безумец, свихнувшийся на почве страха перед атомной войной, и потерявший из-за этого работу и семью» - говорит диктор. «Опасный маньяк, похитивший свою дочь у матери, и спрятавший ее в бункере» - говорит диктор. «Врачи борются за физическое и психическое здоровье ребенка», - говорит диктор, но я не слушаю его. «Мамочка! Мамочка, а где папочка?» - звучит у меня в голове.

***

Ночью я достаю из-под кровати банку с бобами. Утром я встречаюсь с адвокатом – он хочет обсудить со мной линию защиты, основанную на моей невменяемости – и нахожу этой банке еще одно применение. Костюм и обувь адвоката приходятся мне почти впору, а белый халат скрывает фотографию на пропуске. Его машина на парковке оказывается весьма кстати, но я не собираюсь оставлять ее у самого входа в Укрытие. Поэтому довольно долго мне приходится идти пешком. Я знаю, куда идти.

***

Вход в Укрытие все там же. Ракеты всегда летят сюда, даже если никто в это не верит. Вопрос в том, когда и где они приземлятся.

Я надеюсь, что у Ланы и Клары все будет хорошо. Пусть я чудовище, но я не смогу разлучить их еще раз. Я надеюсь, что они будут рядом с моим Убежищем, или хоть каким-нибудь другим бункером. Или умрут мгновенно и без мучений. Когда прилетят ракеты.

Мне надо как-то смириться с этим. Измениться, чтобы жить дальше. Стать мягкой, податливой конструкцией из воспоминаний, раз уж у меня нет будущего. Потому что воспоминания ранят, как острый консервный нож.

Я собираю все вещи Ланы в одну большую картонную коробку и прячу ее в самый дальний угол Убежища.

***

Сегодня я провожу влажную уборку. Пыли под койками скопилось столько, что я заканчиваю работу только под утро. Мне тяжело дышать, я кашляю, а когда мочусь в туалете, мне кажется, что из меня бьет обжигающая радиоактивная струя. Я падаю на койку без сил и сплю почти сутки.

***

Мне кажется, что кто-то жил в Убежище до меня. Много людей. Я обнаружил, что почти все койки немного смяты, а в некоторых из них находил вещи - грязный носовой платок, расческу с длинными темными волосами, грубо сделанную тряпичную куклу. Под дальними стеллажами с кукурузой я нашел коробку с детскими вещами. Может быть, здесь жили несколько семей с детьми, но потом они ушли. Куда? Снаружи - верная смерть. Возможно, они совершили массовое самоубийство. Я не сдамся так просто.

***

Сегодня хороший день. На дальней полке я нашел единственную банку консервированных ананасов. Лане бы они понравились.

Я помню мою семью - помню, как в последний раз видел их в день Апокалипсиса. Когда раздается железный скрежет, и земля сползает с края холма, я вижу темные двери шлюза, а Лана и Клара кричат на заднем сиденье. Машина пылает, как факел. Ракеты упали совсем близко. Сейчас накроет ударная волна. Я проваливаюсь в темноту, и дверь шлюза захлопывается за мной автоматически. Когда это случилось? Я не помню.

Я отставляю банку с ананасами в сторону. Десерт - потом. А пока я иду вдоль длинного ряда консервированных овощей, подхожу к стеллажу с бобами и беру банку. Открываю. Ем.