Антология отчаяния

1. Недостаточно красива

В первый день она вышла на улицу и распугала своим видом всех вокруг. Вернувшись домой в слезах, она посмотрела в зеркало и не нашла ничегошеньки страшного. Подумаешь, коровий хвост. Подумаешь, клыки длинные хищно блестели в лучах солнца. Всего-то кожа бледнее, чем у покойницы, а стопы смотрят в обратную сторону. Девочка как девочка. Вполне себе красивая.

На второй день она засмотрелась в окно, невольно сравнивая себя с прохожими. Они были странными. Слишком не похожими на неё. Слишком простыми. Но они не боялись друг друга и не бежали как от огня, как в тот раз, когда увидели её. Может, всё же это она была недостаточно красива?

На третий день она спрятала хвост и ноги под длинной юбкой. Чтобы никто не заметил острых клыков, она перестала улыбаться. Ей было страшно вновь выходить на улицу, но она всё равно заставила себя это сделать. Раз за разом она смотрела на окружающих и не находила себе места среди них. Но ведь теперь они не боялись её. Никто не убегал, не кричал и не называл её чудовищем. Значит, её ухищрения сработали. Но она всё равно считала себя недостаточно красивой для них.

На четвёртый день она научилась прятать бледность под слоем румян. Люди потянулись к той, кого раньше считали монстром. А она находила всё больше различий между собой и остальными. Раз за разом они спрашивали, почему же она не улыбается, заставляя выискивать отговорки. Она очень боялась, что её посчитают слишком мрачной и неразговорчивой. Она поняла, что с широкой искренней улыбкой станет намного красивее.

На пятый день она спилила клыки. Теперь она не могла есть, но зато смогла улыбнуться, не страшась отпугнуть новых друзей. Никакая боль не могла сравниться с чувством принятия другими. Различия между ней и остальными людьми уже не казались такими очевидными и важными. Тогда она поняла, что готова и дальше делать себя красивой.

На шестой день она переломала себе ноги, чтобы не прятать их под длинной юбкой. Друзья спросили, почему её одежда такая закрытая и она не нашла, что ответить. В душе поселился страх вновь оказаться отвергнутой. Она поняла, что нужно что-то делать. Ходить стало невыносимо, но такой радости она не испытывала раньше. В тот раз ей сказали, как красивы её ноги.

На седьмой день она отрезала свой коровий хвост, чтобы без страха сходить с друзьями на пляж. Она впервые видела такую большую воду и впервые ловила столько восторженных взглядов. Она хотела, чтобы этот день никогда не заканчивался, ведь все, кто видел её, наслаждались её красотой.

На восьмой день она чувствовала себя больной. Ноги безостановочно болели, копчик, где был отрубленный хвост, продолжал кровоточить, а зубы никак не хотели жевать еду. Всё её тело превратилось в одну большую болевую точку. Она хотела плакать, но слезы могли испортить макияж. А без него она бы перестала быть такой красивой.

На девятый день она увидела незнакомца, у которого из-под пальто торчал кончик коровьего хвоста. Её сердце затрепетало от волнения. Она почувствовала непреодолимую тягу к нему, и эта тяга оказалась взаимной. Ещё никогда она не была так счастлива, пускай ей и показалось, что они слишком разные.

На десятый день она задушила его. Вечером. В душе не осталось ни счастья, ни волнения, одна лишь пустота и разочарование. Она смотрела в его большие, потерявшие жизнь глаза. С презрением коснулась бледной кожи, бледнее, чем у мертвеца. Его перевёрнутые стопы внушали ужас, а хвост лишь раздражал. Его острые клыки заставляли поморщиться и опасливо озираться на блеск эмали. Он был ужасен, он был…

Теперь она поняла, что он был недостаточно красив для неё.

2. Мамина радость

После тяжёлого рабочего дня он шёл домой.

Вот уже почти неделю единственным его спасением от страшных и унылых мыслей был лишь ударный ритм рабочего процесса. Только так он мог не думать о том, что случилось.

Только так в жизнь возвращалась способность дышать полной грудью, без удушливых рыданий и ледяного холода отчаянья, которые тугим поясом стянули его грудь и сердце.

Вот и сейчас, стоило наступить времени, когда ему нужно было идти домой, страх и боль сковали его тело и мысли.

Каждый шаг отдавал болью, каждый вдох наполнен холодом, несмотря на майский весенний воздух. Мысль, что ему вновь нужно возвращаться в свою квартиру, где он больше никогда не услышит смеха своего сына, его неуёмных вопросов, его плача, топота его ног, когда он после садика бежал в гостиную к игрушкам или телевизору…

Улица вокруг, несмотря на непоздний час и всё ещё светившее солнце, казалась серой, местами почти чёрной, унылой и совершенно отталкивающей. Единственное, чего ему действительно хотелось — свернуться молчаливым клубком где-нибудь под кустом по пути домой и лежать, пока его собственные глаза не закроются навсегда.

Он понял, что у него появился иррациональный страх машин. Казалось, что откуда угодно может вырулить шальной водитель, которого он снова не увидит. Только в этот раз под колёсами машины окажется сам нерадивый отец, а не ни в чём неповинный ребёнок.

Как бы медленно он ни шёл, но входная дверь подъезда, в котором располагалась его квартира, неумолимо приближалась. Вот детская площадка, на которой играл его сын. Для него было странно и дико видеть, как другие родители со своими детьми продолжали смеяться, лепить куличики и качаться на качелях. Почему планета не остановилась? Почему не наступила вечная ночь?

Уже войдя внутрь дома, он учуял запах готовящегося мясного ужина. Сквозь толстый слой уныния, в котором он находился, пробилось чувство голода. Когда он последний раз нормально ел?

В подъезде было очень грязно, особенно перед лифтом. Вязкая грязь облепила пол и стены с удушливо гнилостным запахом. Но даже эта вонь не смогла отбить внезапно проснувшийся аппетит. Чем же так пахло? Его жена часто это готовила… Рагу с кинзой? Его любимое блюдо. И их сына. Это было удивительно, но их ребёнок действительно любил кинзу, манную кашу, кисель, а всякому фаст-фуду предпочитал домашнюю мамину стряпню.

Он уже неделю толком с ней не разговаривал. С похорон, которые помогли организовать бабушки и дедушки с обеих сторон. На этом мероприятии они последний раз посмотрели на сына. Он не выглядел спящим. Он не выглядел собой.

Он не походил на самого себя, словно неудачная карикатура, плохо нарисованный рисунок, чья-то злая шутка, чучело, набитое сеном, но никак не то, что осталось от его ребёнка.

Он поднялся по лестнице, так как побрезговал воспользоваться изгвазданным лифтом. По мере приближения к двери квартиры запах продолжал усиливаться. В нём уже без сомнения угадывались нотки кориандра, мускатного ореха и тимьяна над которыми доминировал аромат кинзы и мяса. Скорее всего, говядины, которую достаточно долго тушили, чтобы она таяла во рту.

Всё портил лишь второй запах — гнили. Комья грязи, которые он встретил внизу, оказались и на их лестничной площадке. Грязные следы, к мрачному удивлению мужчины, вели к его собственной двери.

Заподозрив неладное, он тихо проверил входную дверь. Та оказалась незапертой. Из квартиры сначала ударил в нос горячий запах свежего мясного рагу, а после — удушливо-гнилостный запах смерти. Тихо прикрыв за собой дверь, он не стал включать свет в прихожей. Он прислушался к тому, что происходило в квартире.

— Уже почти готово! — жизнерадостный голос жены раздался в квартире.

Стук ложки о кастрюлю, которой она явно только что помешивала рагу.

— Ай, м-м-м, — он услышал, как она дует изо всех сил, — ложка горячая! Вот я, конечно, … обожглась так глупо. Ну, что, мамина радость, ты проголодался?

Низ живота обдало холодом. Так она называла только их сына. Глаза привыкли к полумраку коридора, и он увидел, что грязные следы были и здесь.

Сердце учащённо забилось от страха, а глаза заслезились, но не от эмоций, а от вони, которая в замкнутом пространстве квартиры разъедала глаза.

Не разуваясь, он медленно двинулся вглубь квартиры. Прихожая, дверь в их спальню, комнату, где стояла холодная нерасплавленная кровать. Он последнюю неделю спал на ходу, на работе, урывками проваливаясь в тревожный сон, который раз за разом возвращал его в события того трагичного дня. А она… она, задыхаясь от рыданий, под утро засыпала в кровати сына, скрючившись в позе эмбриона.

— Всё, осталось только подождать, пока остынет. Да, моя радость, я понимаю, что ты проголодался, но я не хочу, чтобы ты обжёгся так же как я.

Коридор, дверь в комнату их сына, распахнутая настежь, смятое постельное белье с персонажами диснеевских мультиков. Разбросанные игрушки. Туалет и ванна, которую они зачем-то объединили в одно помещение и теперь мучились всей семьёй от того факта, что одновременно использовать это помещение по разным нуждам — достаточно некомфортное мероприятие.

— Ладно, торопыга! — послышался смех супруги, который подействовал как пощёчина.

Он почти уже забыл, как он звучит, смех. Её смех, который когда-то в студенчестве заставил его смотреть только на эту девушку, открыто и искренне смеющуюся.

Он преодолел оставшиеся метры до кухни, откуда доносился голос, в несколько мгновений.

— Папа вернулся! Радость моя, смотри. Папа тоже соскучился по тебе! — её отекшее лицо перекосило от широкой улыбки.

Волосы нечёсаным колтуном свисали вниз. На ней была настолько грязная одежда, что нельзя было даже сказать, какого она была цвета.

Её руки кровоточили, пальцы разбухли, а ногти были изломаны до самого мяса.

Её взгляд бегал с места на место, она улыбалась и смотрела то прямо перед собой в пустоту, то фокусировалась на кастрюле с рагу, которую только что сняла с плиты. Голыми руками.

— Родной, будешь ужинать? Мы с Марком ужасно проголодались, — она отвернулась и загремела тарелками, готовясь накрыть на стол за которым…

Когда он, наконец, решился посмотреть туда, сначала его вырвало. Просто, без предупреждения и предварительной тошноты. Одного взгляда хватило, чтобы попрощаться со скудным содержимым желудка.

За стол было усажено то, что осталось от их прекрасного сына.

Набухший, уже почти полностью почерневший труп, в котором с трудом угадывались черты любимого ребенка. Его руки безвольными плетями свисали по бокам. Он сидел, откинувшись на спинку стула так, словно он очень устал. Его голова была откинута назад, рот открыт и из него вывалился тёмно-синий язык. Мутные желтые глаза виднелись из-под полузакрытых век.

Этот запах, комья грязи. Останки сына. И странно улыбающаяся жена, с которой они вместе раздельно скорбели в одной квартире.

— Вот почему надо мыть руки, когда приходишь домой, учись на папиных ошибках, Марк! — она рассмеялась снова. Было что-то не так в её смехе.

— Я… Мне… — слова не могли вырваться из его рта в виде оформленных предложений. — Что… Как… ТЫ?

— Дорогой, всё хорошо? — она потянулась к нему израненными запачканными руками. Она притронулась к его лбу кончиками пальцев, оставив следы крови и грязи на его лице.

— Температуры нет, но быть может, вызовем врача? Я не хочу, чтобы наш сын заболел чем-то после своего возвращения.

В этот момент голова Марка упала на грудь, и он стал заваливаться на бок.

— Ой, сыночек, — тут же забыв про мужа, она бросилась к сыну. С явным усилием она подтянула его наверх, снова усадила на стул так, чтобы он оставался в таком положении какое-то время. — Аккуратнее, радость моя. Упадешь, и будет больно.

— Мне действительно нехорошо, я пойду, прилягу и вызову врача, хорошо, родная? — полушёпотом выговорил он.

— Конечно, конечно, не переживай, я всё здесь уберу, а потом мы с Марком пойдём погуляем.

— Конечно, — кивнул мужчина, едва осознавая себя в пространстве.

Он на негнущихся ногах зашёл в их спальню, где обнаружил вскрытый гроб, стоявший за кроватью так, что его не было видно, если не заходить в комнату. Дрожащими руками он достал мобильник и позвонил.

***

Глубокой ночью все, наконец, закончилось. Скорая приехала быстро, полиция едва от них отставала. Супругу, которая кричала, отбивалась и умоляла пустить её к сыну, выламывая себе руки, была быстро скручена, а после выведена из квартиры двумя крепкими санитарами. Врач, констатировавший её психоз, дал какую-то таблетку и ему, после которой всё стало восприниматься как очень плохой фильм, за которым он наблюдал откуда-то издалека.

Полиция тоже быстро завершила свои дела. Взяли показания, опросили соседей, описали труп и были таковы. Самым сложным, оказалось, ждать труповозку, как цинично окрестили эту службу в диспетчерской. Он несколько часов сидел один на один в квартире с разлагающимся трупом и к приезду могильщиков уже начал различать звуки копошения личинок в массе гниющей плоти.

Он задался вопросом, сидя один на один с сыном: принесла ли бы его жена домой, погибни он в тот день? Странная улыбка тронула его лицо, искренняя, почти побуждающая смеяться. Ему бы понравилось, если бы она принесла и его домой тоже.

— Прощай, мамина радость, — проговорил он, глядя из окна на удаляющуюся чёрную машину, улыбаясь всё сильнее с каждым мгновением.

3. Приглашение на чай

Он вошёл в квартиру своей новой подопечной. Его встретили лишь тишина и тьма. В такой неприятный зимний вечер ни капли света не попадало в эти стены. Здесь было холодно и очень плохо пахло, но парень давно к подобному привык.

Он прошёл в прихожую и заглянул в единственную комнату. Совсем ещё юная девушка сидела на диване, обнимая себя за колени одной рукой, второй что-то тыкала в телефоне. Взгляд был задумчивым и каким-то уставшим. Время от времени она шевелила бледными пальчиками на ногах и мычала что-то неразборчивое под нос.

Парень тактично прокашлялся, чтобы оповестить о своём присутствии.

Девушка вздрогнула и уронила телефон. Глаза с большими синяками глядели на незнакомца испуганно и беззащитно.

— Вы ко мне? — раздался робкий тихий девичий голосок.

— За тобой, — так же тихо поправил её парень.

Измождённое личико девушки озарила счастливая улыбка. Она подскочила с кровати, едва не упав в процессе, и шмыгнула мимо незнакомца на кухню. Там принялась рыскать по полкам, гремя посудой.

— Вы простите, у меня очень давно не было гостей, — ворковала девушка. Глупая улыбка не сходила с её худенького личика.

Парень присел на ближайший стул, не сводя с очередной подопечной усталого взгляда. Он обречённо вздохнул и потёр бледное лицо.

«Очевидно, что она ещё не осознала собственной смерти. Мне давно пора бы к этому привыкнуть, а всё никак. Хотя бы раз в день такие попадаются».

— … Вы бы хотели?

Девушка смотрела так внимательно, будто уже не первый раз спрашивает что-то.

— Прости, — пробормотал парень. — Задумался. О чем ты говорила?

На губах девушки снова появилась счастливая улыбка.

— Какой чай вы бы хотели? — словно так и должно быть, продолжила девушка. — Вам добавить сахара? Или может хотите тортик?

Парень снова вздохнул.

— Не нужно, — ответил он. — Присядь, пожалуйста.

Девушка послушно села напротив. Её глаза больше не казались пустыми. Вместо этого она смотрела на гостя, словно ребёнок, дождавшийся подарков к праздникам. Парень поджал тонкие губы. Никогда раньше на него не смотрели так. Никогда не встречали с такой готовностью и радостью.

-Скажи, почему ты здесь совсем одна?

Она замялась. Забравшись на стул с ногами, она обняла колени и вздохнула. Парень её не торопил.

— Так получилось, — тихо ответила девушка.

Её гость задумчиво склонил голову. Неужели он затронул настолько болезненную тему?

— Не хочешь рассказать? — спросил он, подсаживаясь поближе.

Девушка помотала головой.

— Это длинная история, — ответила она. — А ты мой первый гость за последние пару лет. Не хочу портить этот вечер.

Парень замолчал на какое-то время, обдумывая что-то своё. Потом встал с места и налил чай обоим.

— И тем не менее, вечер уже испорчен, — ответил он печальным голосом. — Ты понимаешь, что с тобой случилось?

Девушка подняла удивлённый взгляд на гостя.

— А со мной что-то случилось? — спросила она.

Парень вновь замолчал.

— Ты умерла, — ответил он. — Судя по запаху, уже достаточно давно. Уверен, ты этого даже не заметила. Такое часто случается.

Девушка слушала очень внимательно. Но когда парень закончил, лишь глупо хихикнула.

— Ты напугал меня, — махнула она рукой. — Я испугалась, что случилось что-то пострашнее.

Парень так и остался сидеть с открытым ртом. Он ожидал любого ответа, но точно не этого. Он был уверен, что с ним начнут спорить. Будут выгонять и кричать, как это происходило обычно, но эта особа смогла удивить.

— Так ты знаешь о своей смерти, — подвёл итог парень. — Значит, понимаешь, кто я, верно?

Девушка лучезарно улыбнулась в ответ, словно ничего и не произошло. Затем отпила из кружки и кивнула.

— Ты смерть, — буднично ответила она. — Собиратель душ. Ты мой проводник.

Парень невесело усмехнулся.

— И совсем не боишься?

Девушка хихикнула.

— А чего мне бояться? — спросила она. — Я уже ничего не смогу изменить.

Парень лишь кивнул в ответ.

— Где это случилось? — спросил он.

Девушка беспечно кивнула в сторону ванной. Чувствуя неладное, Смерть встал из-за стола и проследовал в указанном направлении. Там он нашёл опухшее в воде тело. Запах стоял невыносимый, так что парень, не рассматривая подробностей, тут же захлопнул дверь ванной.

— Так ты это сделала сама? — строго спросил он, когда вернулся в кухню. — Зачем?

Девушка громко отхлебнула из чашки и пожала худенькими плечами. Её собственная смерть будто нисколько не беспокоила.

— Ругаться собрался? — обиженно проговорила девушка. — Тогда ничего не скажу.

Парень сжал пальцы в кулаки, стараясь сдерживать эмоции. Ни один его подопечный за последние годы не смог вызвать такие противоречивых эмоций. Эта девочка смогла вывести из равновесия саму смерть своим безразличием к собственной кончине. Даже самоубийцы так себя не вели. Те чаще убивались сожалениями свершённому к моменту прибытия проводника.

— Не буду, — недовольно ответил он.

Девушка подняла на него недоверчивый взгляд. Потом помолчала немного и обиженно засопела, ожидая, пока гость сядет за стол вместе с ней.

— У меня здесь никого нет, — тихо сказала она. — Я уже несколько лет здесь одна и очень… устала. Мне не нравится одиночество. А завести друзей ну вот совсем не получалось, веришь?

— И ты решила сделать это, потому что больше не видела смысла жить? — подытожил парень совершенно привычными для себя словами. Он часто слышал подобное. Мог уже заканчивать истории подопечных за них.

Девушка подняла на него удивленный взгляд. Парень на это усмехнулся, поднимая кружку чая с чуть надменным выражением лица. Наверно она даже не подозревает, насколько предсказуема для смерти.

— Нет, — вдруг ответила она.

Парень от этого даже поперхнулся чаем.

— Нет? — переспросил он. — Тогда зачем?

Девушка смущённо заулыбалась, вновь опуская личико.

— Мне было очень одиноко, — повторила она. — Друзей нет, семьи тоже. Мне хотелось поговорить с кем-то. Хотя бы раз заварить для гостя вкусный чай и поболтать от души.

Парень нахмурился, пытаясь понять ход её мыслей. А когда понял — сделался совсем поражённым.

— Так ты сделала это, чтобы я пришёл? — потрясённо переспросил он. — Чтобы мы с тобой…

Она быстро кивнула.

— Мне больше некого попросить, — призналась она. — А ты пришёл бы в любом случае. У тебя не было выбора. Прости.

Она тихонько вздохнула и сильнее сжалась. Будто готовилась к чему-то плохому. Хотя казалось бы, куда хуже?

Смерть тоже не отвечал. Просто не понимал, как на такое реагировать. Он повидал великое множество душ, но ни одна из них не уходила из жизни, чтобы встретиться с ним.

— Где там твой тортик? — робко спросил он. — У нас с тобой ещё есть немного времени.

4. Свидание

Час пик на одном из самых оживлённых проспектов.

Шум города почти заглушал мысли. Толпы людей, непрекращающийся поток разговоров, смеха, шума проезжающих мимо машин, играющей музыки и назойливой рекламы промоутеров.

Я ощущал себя айсбергом, рассекающим этот бесконечный, казалось, поток. Люди почему-то чуть огибали меня, создавая вокруг небольшой островок пространства.

Часы показывали уже шесть вечера. Опаздывает. Я поглядел, не испортился ли букет полевых цветов, которые она так любила. Простенькие такие, жёлтые. Они игривыми цветками выглядывали в серый шумный город, разбавляя унылые краски, которые окружали меня. Скромный подарок на наше свидание.

Я переминался с ноги на ногу, ощущая тревогу. Вдруг что-то случилось? Да и ноги как-то уже затекли стоять так долго. На мгновение я потерялся. Сколько я уже тут стою?

Снова посмотрел на часы. Время четверть седьмого. Ох, а если что-то случилось?

Мимо прошла компания шумной молодёжи, которая почему-то остановилась неподалёку. Они кивали на меня, шушукались, глупо хихикали. Недолго. После они снова слились с потоком идущих мимо людей, слились с постоянно меняющимся человеческим фоном и оставили меня одного.

От шума улицы, духоты, внезапно обрушившейся майским вечером, у меня разболелась голова. Пот прошиб. Трясущейся рукой я достал платок и протёр лоб, чтобы солёная влага не застилала глаза.

Шесть тридцать.

Где же она? Мы же точно договаривались встретиться здесь в шесть. Она никогда раньше не опаздывала. Ох, надеюсь с тобой всё в порядке, дорогая.

Большой дом напротив места, где мы всегда встречались, внезапно показался совершенно незнакомым. Когда он так успел поменяться? Вроде бы каждый день мимо него хожу, а этих вывесок, ярких, вульгарных и кричащих, не припомню.

Без пятнадцати семь. Вдалеке послышался благовест. Сегодня будет служба? Удивительно, мне казалось, что службы в основном по выходным. Хотя, в церковь я не ходок, может быть, чего-то и не знаю. Ноги уже гудели от усталости, а перенос веса уже никак не помогал облегчить ситуацию. Хотелось присесть, но куда-то делись привычные скамейки, на которых мы проводили с ней время каждый вечер.

Солёная капля попала в глаз, его защипало, и он заслезился. Руки нещадно тряслись, когда я снова полез в карман пальто за платком. Вместе с ним из него выпал бумажник.

Попытавшись нагнуться за упавшим, почувствовал боль в спине. Пришлось, кряхтя, приседать, чтобы дотянуться до бумажника. Пока поднимал, из него выпала фотография, которую я бережно хранил многие годы.

Холод кольнул сердце. Иголка страха и небольшого понимания открылась в моей голове. Рука, потянувшаяся за старой черно-белой фотографией, потрёпанной и местами пожелтевшей, была такой же. Старой, с пигментными пятнами и странными выпуклыми ногтями, приобретшими желтоватый оттенок. С трудом отлепив непослушными пальцами фотографию от асфальта, я посмотрел на неё.

На её лице не было и следа старости, она была прекрасна в тот день. Она улыбалась мне с фотографии, как и всегда, когда меня видела. Жаль только, что старый снимок истрепался.

Я оправил больничную пижаму, сбившуюся под пальто, в которой стоял на оживленном проспекте города. Цветы, что я нарвал на ближайшей к больнице клумбе выпали из внезапно онемевшей руки. Сколько лет её уже нет со мной? Я не знаю.

Шум города почти заглушал мысли. Непрекращающийся поток людей, машин, гомона и шума. Воспоминания ускользали от меня, терялись в этом бурном течении.

Я сделал шаг навстречу этому потоку, держа в руке её фотографию, пока ещё помнил, кто она.

5. Жертва

В церкви царила мёртвая тишина. Лишь шорохи её подвенечного платья нарушали это умиротворение. Марго медленно шла мимо длинных скамеек, стараясь не смотреть на сидящие на них тела. «Гости» совершенно не подходили интерьеру. Все они были одеты во что попало, словно никто не готовил их к такому важному дню.

Дрожащие руки девушки едва держали букет алых роз. Когда-то они были белыми, но сейчас…

«Я помню, что ты любишь красный. Но как ни старался, алых роз так и не смог найти. Пришлось импровизировать на ходу».

С белых бутонов стекали алые капли. Вместо ковровой дорожки пол был покрыт такими же алыми разводами. Словно кто-то таскал окровавленные мешки. Но судя по тому, как смирно сидели гости, это было недалеко от истины.

В конце её пути стоял высокий стройный парень в строгом костюме. Он лучезарно улыбался и, протягивая Марго руку, подзывая к себе. Она покорно шагала вперёд, едва сдерживая дрожь.

По левую руку она заметила пустые глаза отца. Когда-то он отгонял от любимой старшей дочери всех ухажеров. Он оберегал и защищал её словно самую важную драгоценность. В какой-то момент под горячую руку попал и этот псих. Дерик приходил каждую ночь и стоял под окнами девушки до самого утра. Однажды отец не выдержал и прогнал мальчишку. Он отборно ругался и угрожал как следует побить наглеца, на что Дерик лишь ответил:

«У вас нет сердца».

Теперь его и правда не было. Грудная клетка была выломана, а на месте, где должно было находиться сердце, зияла дыра.

Марго нервно сглотнула и продолжила идти.

По правую руку сидела её младшая сестра. Её кожа посинела, а с волос капала вода. Она всегда и во всём завидовала Марго. Воровала её одежду, уводила воздыхателей и настраивала против старшей подруг. Марго давно смирилась с этим, но вот Дерик…

Он ненавидел младшую. Ненавидел её наглость и попытки перетянуть его на свою сторону. Ненавидел он и когда посторонние прикасались к нему. А девчонка в порыве позволила себе слишком много.

«Ты захлебнёшься своей завистью», — процедил он, когда флирт младшей перешёл все границы.

После ванны Дерик даже не удосужился её одеть, приволок прямо так голышом. Видимо, сильно она его разозлила.

В следующем ряду по левую руку сидели те несчастные, что осмелились посмотреть на возлюбленную Дерика. Те, что заговаривали с ней, заставляли её смеяться от глупых шуток. Их Дерик ненавидел особой ненавистью. По правую руку в том же ряду он поместил тех, что повелись на флирт младшей. У обоих рядов вместо глаз зияли чёрные дыры. Исход один, но причины оказались разными. Правые, по мнению Дерика, не нуждались в глазах, раз не смогли оценить красоты Марго. Левые были виноваты в том, что засмотрелись на красоту, что принадлежала лишь ему. Дерику трудно было угодить, Марго давно это поняла.

С каждым шагом нежное тело дрожало всё сильнее. С каждым шагом обворожительная и опасная улыбка парня становилась шире. Она нервно сглотнула, делая последние шаги.

Дерик зачесал выбившуюся прядь светлых волос назад и протянул девушке руку. Марго послушно вложила свою ладонь в его.

— Волнуешься, милая? — прошептал он.

Марго, затаив дыхание, подняла на него чёрные глаза.

— Очень, — пересохшими губами так же тихо ответила она. — Никогда не думала, что кто-то готов будет сделать такое ради меня.

Тогда Дерик склонился перед ней на колени и посмотрел так пронзительно, словно преданный щенок на хозяйку.

— Ты рада? — спросил он, не скрывая надежды в голосе. — Я ведь сделал всё, чтобы доказать свою любовь.

В тишине церкви раздался тихий девичий смешок.

— Ты просто умница, — промурлыкала она, погладив парня по голове. — Ты всё сделал как надо. Идеальная работа.

Изумрудные глаза блеснули от восторга. Дерик поймал руку Марго и бережно прижал к своим губам. Он смотрел на неё, как на богиню. На ту единственную, что не была ему безразлична. На ту, что принимала его таким, какой он есть.

— Теперь мы будем вместе? — не унимался он, целуя её руку. — Теперь ты никогда меня не покинешь?

Марго мгновенно расслабилась. Все тревоги быстро улетучились, а её ручки перестали дрожать. Теперь она была с тем, кто осуществит все её мечты. С тем, кто уничтожит всех её обидчиков. Она улыбнулась Дерику так ласково, как не улыбалась никому.

— Теперь да, — шепнула она. — Это достойная меня жертва. Она была необходима.

6. Погоня

— Мама, пожалуйста!

— Беги, дочка! Беги, не оглядывайся.

За их спинами сияло зарево пожара, которым был окутан их скромный деревенский дом, стоящий на отшибе. Луна да отсветы огня служили двум женщинам светом в черном лесу, через который они пробирались, надеясь, что их не нагонят те, кто сжег их жилище.

— Мама, пожалуйста, я не могу!

— А я тебе говорила, давай вычищу! А теперь — не могу.

Дочь глухо зарыдала, пытаясь не потерять мать из виду в ночи, которая хоть и была старше, но двигалась не в пример ловчее. Старшая перескочила большую корягу, когда как дочь едва не упала вниз головой, не подставь ей плечо мать.

— Эх, ты, капуша! Шевелись!

— Мама, я не могу! Пожалуйста…

— Что, пожалуйста, Ларка, что? Сдаться? Перестать быть собой? Я не выбирала, чему учиться у своей мамки, чему обучили на том и спасибо. И ты не выбирала, прости дочка. И мы обе не выбирали, чтобы христоснутые в деревню пришли, но уж как есть.

Убедившись, что дочь стоит на своих ногах ровно, женщина снова двинулась сквозь хорошо знакомый лес. Опять-таки, к счастью, как она надеялась, знакомый для нее одной, да для пары местных охотников, но не для всей деревенской своры, слепо рыщущей во тьме по их следам.

— Мама, пожалуйста…

— Ларка, не доводи до греха, ползи, как хочешь. До схрона недалеко, дальше они не сунуться, лешего ж земли.

— Мама, никто в него не верит уже давно…

— То днем, а не ночью, — уверенно сказала женщина.

Далекие отсветы огня уже почти потерялись в лесу. Перестали быть слышны крики селян, лай псов, потерявших след. Травки, что так упорно собирала женщина и дочь, помогли сбить гончих со следа. Травки, за которыми еще вчера приходила вся деревня, травки, из-за которых сегодня за ними пришли с факелами.

— Мама, пожалуйста…

— Да хватит уже…

Она резко повернулась, желая отчитать нерадивую дочь, но гневные слова застряли на полпути из ее рта. Подол платья Ларки был в крови. Сама она сильно побледнела.

— Дура! — крикнула женщина. — И я — дура! Зачем ты спуталась с солдатом этим, я тебе говорила — настрадаемся!

— Мама, пожалуйста, — уже гораздо тише повторила Ларка. — Оставь меня.

— Сдурела? Спасу, и не таких спасали, — женщина, отринув эмоции, принялась рыскать в сумке.

— Мама, пожалуйста, спасайся!

— Тебе помогу и обе спасемся, — кивнула сама себе женщина, уложила дочь на мох, подсветила лампадку, которую носила с собой.

Задрав юбки, она посмотрела на то, что было принято в обществе скрывать под одеждой. Сверчки стрекотали в темноте, где-то далеко хрустнула ветка, какая-то ночная птица шелестнула крыльями, сова угукнула в темноте. Женщина молчала.

— Ларка, чистить надо, срочно, — глухим голосом проговорила она.

— Нет! Мама, пожалуйста, нет!

— Дома помогла бы, здесь не смогу. И так захвореешь, скорее всего, жар будет. У меня крюки с собой, я вычищу.

— Нет! — истеричный выкрик дочери, удар ноги, от которого, охнув, отлетела мать. Второй, от которого крайне неудачно опрокинулась маслянистая лампадка.

Пламя быстро занялось по тряпкам, сухим веткам и траве. Вокруг вступила в свои права осень, иссушив природу, сделав ее легкой подкормкой для огня.

Оглушительный удар стопой в висок выбил почву из-под ног деревенской травницы. Она безрезультатно пыталась встать, но не могла.

Визжа и пытаясь сбить пламя, Ларка утопала в огне, а женщина беспомощно смотрела на то, как ее дочь горела заживо, одновременно истекая кровью.

Она затихла, когда травница смогла встать. Вдали вновь послышались крики, новое зарево привлекло внимание преследователей. Женщина, утерев слезы боли, поклонилась кострищу своей дочери и нерожденного внука, прошептала извинения и бодрым темпом двинулась дальше, не желая быть пойманной селянами.

____

— И вот говорят, что нашли они лишь кострище, а в нем дочь ейная, заживо сгоревшая, а из утробы ребенок проклятый выползал, да в лесную чащу ускакал. Ну а как иначе, ребенок грешной, вот тебе и нате, — шептал кучер женщине, укутанной в плотный шубец. Седая старушка, богато одетая, которой невесть зачем понадобилось ехать к черту на куличики.

— Врут, — спокойно, очень твердо сказала женщина.

— Да как же ж врут, мы тогда их гнали всем селом, уважаемая!

— И сколько ж тебе лет тогда было?

— Да, где-то десять от роду, — почесав лысеющее темя, сказал кучер.

— Понятно.

— А вы зачем, стало быть, едете в наши края?

— Мор идет по селам. Хочу вернуть старый должок деревне.

— В смысле? — хотел было спросить мужичок, но уже забулькал кровью в горле.

Он пытался схватить старуху, как-то помешать крови вытекать из горла, из которого она уже вытащила кинжал. Но получилось у него только захрипеть, да сваливаться с козлов. Управление старенькими и послушными кобылками женщина легко взяла на себя.

— Долг еду возвращать, за Ларку за мою, окаянный. Ты уже расплатился, выкормыш.

Старушка вспомнила его. Она принимала его роды, а Ларка тогда еще совсем девчушка, помогала ей, училась.

Она прожила долгую жизнь, слишком долгую для той, кто видел жестокую смерть своего ребенка. Она несла месть в свой когда-то родной край, ведь мор, который шел по селам, начался с нее. Она ехала из деревни в деревню, надеясь успеть до того, как умрет сама. Успеть принести мор туда, откуда их с позором выгнали за то, что они спасали людей.

Когда она въехала через околицу, она постаралась спрятать руки, покрытые черными узлами мора. Сосватав лошадь мальчишкам, она двинулась к таверне, где сейчас собралась почти вся деревня на праздник урожая, ведь осень уже вступила в свои права.