24 часа до...

Глава 1

Vulnerant omnes, ultima necat

(«Каждый час ранит, последний — убивает»)

Надпись на часах

Пролог

Старший лейтенант Руденко кашлянул в кулак, недовольно постучал ручкой по столу, тяжело откинулся на спинку стула, тут же резко вернул тело в исходное положение, бросив руки на стол, и тихим, заговорщическим тоном сказал:

— Кира Александровна, я битый час слушаю Ваши сказки. А теперь послушайте меня. Первое — я Вас засажу, чего бы мне это ни стоило. А второе — скажу, как всё было на самом деле. Ваша подруга Марина В. поссорилась с мужем. Вы тут как тут. Ещё бы, она знала: Вы — её лучшая подруга. А что она не знала: Вы на её мужа глаз положили, ещё с прошлого Нового года. У парня бизнес от папы, две квартиры и коттедж в элитном посёлке. Есть фотографии Ваших объятий на Вашем телефоне, который мы у Вас изъяли. «А давай, подруга, махнём туда, где Макар телят не пас. Например, на озеро Чейбек-Кёль. И всё твоё горе-горюшко выветрится одним махом». Так Вы ей сказали. И махнули.

Руденко снова откинулся на спинку стула, и обратил внимание, что Кира не шелохнулась. Даже не моргнула. «Надо поддеть её чем-то», — решил он и сказал:

— Что-то даже селфи вместе не сделали. Ревность кипела, да? Ну признайтесь, какой смысл отпираться? Только дольше будете сидеть после этого. Были у нас уже такие, упертые.

Кира опять не подала никакой реакции. Она рассеянно смотрела на стену, покрашенную ядовитой зелёной краской.

«Она, скорее всего, боится, — смекнул следователь, — дожимай её, пока она ещё тёпленькая». Нужно её расколоть, чтобы написала признательные показания. Тогда его ждёт досрочное присвоение звания за высокие показатели и успешное расследование сложных дел. Он станет капитаном юстиции. А там и старшим следователем назначат. Ну же! — скомандовал он себе и сделал глубокий вдох.

— А теперь самое главное, Кира Александровна... «...А там можно подъехать на машине?» — наверняка спросила Вас Марина. Но это в Ваши планы не входило. «Да что ты! От села Акташ крутим педали. Экстрим!» — сказали Вы. А я скажу, почему. По Вашему плану, где-нибудь на грунтовке Вы делаете привал. А там много камней — один раз тюкнуть по голове, и готово. Ну кому придёт в голову, что Марина не сама упала на камни? Рассказать, что было потом? Вы в шоке, Вы прёте на всех парах в село... Одно забыли: Ваши пальчики на камне остались. И тело погибшей вы зачем-то передвигали. Хотели спрятать, да не вышло.

Кира сидела напротив, сцепив пальцы на коленях, и слушала его ровный, металлический голос. Но внутри, где-то под рёбрами, всё сжималось в тугой узел. Она не слышала Руденко. Она слышала ветер. Тот самый ветер, который дул им в лицо ещё вчера.

Часть 1. Белый камень

Солнце только начинало золотить крыши домов, когда мы выкатили из села Акташ. Акташ — в переводе с алтайского «Белый камень».

Я помню, как Марина, задорно крутанув педаль, крикнула мне на ходу: «Кирюха, мы стартуем от белого камня! Значит, впереди нас ждёт чёрный. Это к удаче, милая!»

Марина в это утро была не просто весёлой — она была какой-то неестественно лёгкой, будто внутри неё отключили тормоза. Всё, что обычно сдерживает человека — осторожность, расчёт, страх, — исчезло. Она выехала на дорогу и подставила лицо ветру, и я видела, как она жмурится и улыбается, как ребёнок, которого выпустили гулять после долгой болезни. Её тело двигалось легко, почти невесомо, и я поймала себя на мысли, что завидую ей. Завидую этой свободе, этой пьянящей лёгкости, этой способности не думать о плохом. Я пробовала. У меня так не получалось. У меня внутри сидел кто-то другой — осторожный, цепкий, недоверчивый. Он сжимал мне горло и шептал: «Остановись. Не надо. Вернись».

– Не расшибись! — почему-то заорала я.

У Марины опыта на велосипеде в горах – кот наплакал. А она летит на всех парах. Возбуждённая до предела. Намучаюсь с ней, – вот тут, внутри кольнуло какое-то нехорошее, липкое чувство.

И про озеро... Чейбек-Кёль в переводе "Мёртвое озеро". Я знала перевод, но не сказала ей. Подумала: «Зачем портить человеку настроение?» Теперь я понимаю — я должна была сказать. Тогда бы, может, всё произошло иначе, может, она была бы осторожной. Но она... Она превращала нашу поездку в приключение.

Асфальт после ночи почему-то был тёплым, но ветер, дующий со стороны Чуйской степи, уже норовил снести нас с дороги. Ерунда! Просто приходилось низко пригибаться к рулю, чувствуя, как напрягаются мышцы спины и рук. Я-то привычная, а вот Маринка...

Впереди зеленели горы, слева тянулась бескрайняя, выжженная солнцем равнина, а справа, за полосой кустарника, угадывалась холодная синева реки Чуя. Мы почти не разговаривали — только кричали друг другу короткие фразы.

— Держись левее! — орала я. — Едешь опасно. Тебе ещё детей рожать.

— Не боись, Кирюха! — смеялась она в ответ. — Я сегодня бессмертная!

Я тогда подумала: «странные слова она говорит». «Бессмертная» – к чему это сказала? Она вообще весь день говорила так, будто прощалась. Радовалась всему, как ребёнок. Каждой травинке, каждому облаку. Я списала это на развод с Борисом — вчера она от него ушла, ещё не успела остыть, не дай Бог, депрессия начнётся.

Она кричала: «Смотри, какая синева! Мы летим!» А у меня внутри нарастала тягучая тревога. Мне казалось, что мы едем не к озеру, а в пропасть. Но я ругала себя за это и гнала эту мысль.

Когда вдалеке показалась турбаза, мы выдохнули. Скоро привал. Асфальт кончился, началось бездорожье, но это значило, что первая часть пути позади.

После шести километров пути мы сделали привал у Гейзерового озера, у подножия Северо-Чуйского хребта. Высота там что надо.

— Где гейзеры?! – кричала Маринка.

— Да это просто название. Оно всех вводит в заблуждение. Его еще называют «голубым», «бирюзовым», серебряным». Потому что вода там чистейшая и бирюзовая. Настоящих гейзеров с фонтанами горячей воды и пара, конечно, нет. Озеро питается подземными родниками, которые бьют со дна и поднимают глину с песком. А глина здесь голубая. Но самое интересное: эта взвесь, пока оседает, как художник, изображает на поверхности концентрические круги и разводы. Еще берега сказочные.

Марина тут же вошла в роль блогерши: бросила велосипед, встала на колени перед водой и стала снимать видео для своих подписчиков. Потом предложила вместе сделать селфи. А я сказала, пока не доедем до конечной точки, делать селфи — плохая примета. Так и сказала.

Я сидела на камне и смотрела на неё. Красивая, растрёпанная, с развевающейся косой, она так вдохновенно говорила в камеру про осень, про душевное тепло, про то, что отпускает лето с благодарностью. А я знала, что она врёт. Знала — скрывает свою боль. Ведь её выдавали глаза. Они горели каким-то нездоровым, лихорадочным огнём. Мне стало страшно. Мне захотелось обратно. Но как? На середине пути разве её уговоришь.

Часть 2. Слова

Свернув на грунтовку у турбазы, мы словно попали в другой мир. Ветер стих, и в уши ударила тишина, нарушаемая лишь шелестом покрышек по гальке и песку. Слева от дороги показалось озеро Узун-Кёль — на спуске я сорвала голос, пока орала Марине: «Тормози!» Она неслась. Орала: «Камень попадёт и выбьет руль!» Она неслась. И ловко проскочив по камням, лихо затормозила у самой воды, бросила велосипед и закричала, запрокидывая голову:

— Красотища какая!

— Ну ладно, скажи, что у вас стряслось? — не выдержала я.

И она повторила слова Бориса, которые он бросил ей на прощание: «Ты же погибнешь. Даю тебе 24 часа. И ты приползёшь обратно и будешь меня умолять. Сутки без меня не проживёшь». Потом добавила: «В 16.15 сутки истекают. Он мне дал пожить 24 часа».

Я тогда сказала: «Дурак он, не обращай внимания». А про себя подумала: «Как можно кидаться такими словами? Бросил, как грязную тряпку в лицо». и не спросила о том, что у них все-таки произошло.

И что за фраза «Даю тебе 24 часа»? А? Откуда он это взял? Правда, я давно подозревала, что в его семье родственники все «шардабахнутые». И вот!

Смотрю, моя Марина сникла совсем. Видно, слова его резанули. А теперь, когда это случилось, жгут меня изнутри.

Нам следовало быть осторожными, а не сумасшедшими.

Часть 3. Тропа и вода

Дальше начался самый сложный участок. Мы вошли в Красные ворота — узкий проход между двумя отвесными скалами, сложенными из пород с примесью киновари.

Высота, если посмотреть вверх, – метров пятьдесят, если не больше.

Красные следы на камнях, будто кровь. Кому это нравится? Местные говорят: богатырь раздвигал здесь горы и ободрал плечи до крови. Нормальная легенда, шучу. Марина остановилась посреди этого коридора, провела рукой по шершавой стене и тихо сказала:

— Знаешь, Кир, а ведь Борька прав. Он всегда прав. Мы шли к разрыву давно. Но когда я закрывала дверь, он сказал, что я без него пропаду. А я хочу доказать, что нет.

— Ты никому ничего не должна, — ответила я своим охрипшим голосом, сердце билось как бешеное.

— Да, ты права, но часики тикают, — ответила она. – Тик-так, тик-так.

Я не нашлась, что сказать. Мы двинулись дальше. Указатели — деревянные столбики с номерами экотропы — вели нас через холмы. Дорога то взлетала, заставляя вставать с сёдел, то ныряла вниз, к руслам пересохших ручьёв. Я смотрела на Марину впереди: её коса развевалась, плечи ритмично двигались. Она была супер! Я еле за ней поспевала.

Не знаю, откуда к ней пришла эта уверенность. Может, от запахов трав, запаха мяты, который кружил голову. Может, от этих скал. Она ехала с радостью ребёнка, который знает, что завтра праздник и не надо в школу.

Часть 4. Чёрный камень

Последний километр мы катили почти накатом. Указатели привели нас на широкую, продуваемую ветром седловину — и вдруг, между двумя пологими холмами, открылась вода.

Она была не просто синей. Она была как акварель, залитая в природную емкость. Высокогорное озеро Чейбек-Кёль лежало на высоте 1816 метров, вытянувшись между горами, как ребёнок на полу перед родителями. Когда к нему приближаешься, всегда чего-то ожидаешь.

Мы подкатили к берегу. Оставили велосипеды на траве. Марина вроде сбросила вчерашнюю обиду, стащила шлем, отбросила его в сторону и пошла к воде. Она раскинула руки, подставила лицо ветру и закричала:

— Я здесь! Я дошла!

Вот, думаю, вырвалась женщина на свободу. Всю дорогу раскидывает руки, и кричит , как альбатрос не ветер.

Мы сидели на камнях, распустив волосы, но не распустив языки. Марина смотрела на озеро и улыбалась. Потом повернулась ко мне и сказала спокойно, тихо, почти шёпотом:

— Кирюха... Чейбек-Кёль — это же Мёртвое озеро, да?

— Да, ну и что?

— Ты зря умалчивала, я то ведь знала. А ты зря..., – она наклонила голову, будто что-то искала под ногами. — Что касаемо Борьки... Помнишь, в прошлом году я загремела в больницу. Так я тогда так испугалась, мне так там стало хреново, что звонила ему, чтобы он приехал и ночевал там, хотя понятно, что там негде. Но он приехал и мне стало спокойнее. А я ему: "Вот видишь, я без тебя и 24 часа не протяну".

— Но это не дает ему права...

Но она меня перебила:

— Да ладно, глянь на часы.

Я посмотрела, сказала: «15.47». И тут меня прорвало.

Я стала говорить, что нам надо дождаться вечера. Вечер на озере Чейбек-Кёль — это время, когда горы и вода договариваются о спокойствии и тишине. Солнце уже ушло за хребет, но небо ещё держит свет — неяркий, размытый, будто акварель, которую вот-вот смоет дождь. Вода в озере — тёмная, почти чёрная, и в ней, как в зеркале, опрокинулись вершины: острые, покрытые кедрами, они кажутся ещё выше, чем днём, потому что в сумерках всё, что смотрит вниз, становится значительнее.

И она слушала.

Да, Чейбек-Кёль называют «Мёртвым озером», но это из-за рыбы. Не водится рыба. Поэтому ни всплеска, ни круга на воде. Зато можно слушать птиц. Где-то далеко, на другом берегу, может закричать кедровка — резко, коротко, – надо дождаться. Ведь этот крик гаснет в скалах, не оставляя эха.

Я сказала ей, что пахнет хвоей и чем-то ещё — неуловимым, древним, будто само время здесь замедлило шаг. Вечером вода перестаёт отражать небо и начинает отражать тьму. И это надо увидеть. Вечером озеро дышит — глубоко, ровно, и нам можно будет дышать вместе с ним.

И она слушала.

И только когда последний луч растворяется за перевалом, на небе проступают звёзды. Их много — крупных, ярких, будто Боженька рассыпал по чёрному бархату огоньки. Они падают в воду, и озеро принимает их с благодарностью, — так же, как принимало всё: ветер, дождь, снег. И в этом молчании, в этой чёрной глади, в этом безмолвии, вдруг становится ясно: Чейбек-Кёль — это место, где надо благодарить жизнь и ничего не просить взамен.

И она слушала. А потом вдруг сказала:

— Зачем ты меня успокаиваешь? Ну, что со мной может случиться? У меня, как у антарктической рыбы, прозрачная кровь. Кровушка прозрачная, понимаешь? — и потрясла меня за плечо.

— Маришка, прекрати, — прошептала я.

— А почему я не могу от него вырваться? Почему я, как под гипнозом от его слов?

— ...

— Ты не представляешь, как здорово почувствовать эту свободу, после этого и умереть не страшно, — засмеялась она.

— Мара! — вдруг выкрикнула я её давнее прозвище.

Никакой реакции. Она села на велосипед и рванула по камням.

— Маришка, прекрати! — закричала я.

Но она уже не слушала. Я не успела крикнуть ещё раз, как она слетела с велосипеда. Я застыла на месте и мне казалось, что она эти два метра до смерти на камнях летела долго и медленно, летела несколько минут.

Наехала на камень и нырнула головой вперёд. Я бежала к ней, запнувшись за её шлем, который лежал передо мной. До сих пор не понимаю, как всё произошло. Я уверена, если бы Борис не сказал, что ей жить осталось 24 часа, она бы осталась жива. Он напророчил ей смерть. Она ударилась головой о чёрный камень, о котором думала с самого Акташа.

Я звала её, но она уже была не со мной. Лежала и широко раскрытыми глазами смотрела на небо. А рядом лежали её часы. Они показывали 16.15. Как же так? 24 часа. Ровно 24 часа.

Эпилог

Руденко молчал. Факты придется пересмотреть. Из рассказа подозреваемой стало ясно: никто никого не убивал. Вот почему она в какой-то момент сказала: «Вы ничего не понимаете!»

Да, чего он к ней пристал? Тем более не за что зацепиться. Шить дело Кире он не будет. Тем более эта девушка тревожилась за подругу вполне реально, попытки остановить были, и она даже охрипла. Шлем Кира сдернула сама. А главное, Кира искренно винит себя и не ищет оправданий. Убийца так делать не будет.

Руденко не будет "стряпать обвинение". Не совсем же он скотина. Кто не знает, какие там места? Навернуться можно в два счета. Да так, что костей не соберешь. Ему случалось бывать там на машине — не проедешь. Девушки напоролись на камни. Травматизм велосипедов в тех местах высокий. Правда, никогда не было летального исхода.

Похоже, с Мариной произошло что-то необъяснимое. Чего она рванула?

Случайностью это не назовешь.

Марина сама ушла от мужа, специально на следующий день выбрала маршрут на Мёртвое озеро, напророчила себе «чёрный камень», сняла шлем перед фатальным спуском и рванула. Она хотела проверить, насколько реальна его угроза про «24 часа»? А может, ей что-то привиделось или её кто-то позвал? Ничего не докажешь.

– Почему Вы ее не остановили?

Кира закрыла глаза и сказала:

— Не знаю. Я до сих пор не верю, что это случилось. Еще на маршруте она почему-то прокричала нашу любимую фразу: "Momenta cuncta novantur". Мы в студенчестве ее повторяли. С латыни переводится: "Мгновения вечно сменяют друг друга". Вижу ее глаза, последнее, что она увидела – это небо. Держу её за руку, ору и плачу, а она, она улыбается. Понимаете? Она улыбается.

Москва. Сентябрь 2026 года.