04:36

Глава 1. Список правил

Сейчас, спустя несколько лет, мне иногда кажется, что всё началось гораздо раньше, чем я впервые услышала тот телефонный звонок. Наверное, ещё в тот день, когда я увидела объявление о работе. Хотя тогда казалось, что мне просто повезло. После увольнения с предыдущего места я почти два месяца перебивалась случайными подработками и уже начала всерьёз переживать, что придётся возвращаться в родной город. Поэтому, когда мамина знакомая сказала, что в пансионат «Лесной ключ» требуется ночной администратор, я согласилась практически сразу. Зарплата была хорошая, начальство, по её словам, спокойное, а сама работа обещала быть почти курортом. «Ночью все спят, а ты книжки читай», — помню, как она тогда пошутила. И, если честно, в тот момент меня больше волновало, есть ли там нормальный интернет, чем всё остальное.

Сам пансионат находился в довольно глухом месте. До ближайшего посёлка было километров десять, а вокруг росли сосны, так что, когда подъезжаешь к зданию, создаётся ощущение, будто оно просто случайно выросло посреди леса. Но никакой мрачности я тогда не почувствовала. Наоборот, место показалось уютным. Старое трёхэтажное здание из светлого кирпича, клумбы, скамейки, дорожки из потрескавшейся плитки, а внутри — ковровые дорожки, деревянные перила, большие часы с маятником и десятки фотографий на стенах. Откуда-то постоянно пахло выпечкой и мятой. Даже сейчас, когда я чувствую запах сушёной мяты, мне почему-то сразу вспоминается тот кабинет администратора.

Управляющую звали Валентина Сергеевна. Внешне она совсем не походила на человека, который будет рассказывать страшные истории. Невысокая, спокойная женщина лет шестидесяти с лишним, аккуратно уложенные волосы, негромкий голос, простая серая кофта и какая-то удивительная привычка всё время держать руки сцепленными перед собой. За время экскурсии она ни разу не улыбнулась, но и неприветливой не казалась. Скорее, производила впечатление человека, который уже слишком долго работает на одном месте. Такого человека сложно представить где-нибудь ещё.

Пока мы обходили пансионат, всё было совершенно обычным. Она показывала столовую, процедурные кабинеты, комнату для хранения белья, аптечку, запасные ключи. Странным оказался только один момент. Мы остановились возле старого лифта, и я заметила, что кнопка четвёртого этажа заклеена пластырем. Причём пластырь был явно свежий.

— А наверху что? — спросила я.

— Ничего, — спокойно ответила Валентина Сергеевна.

— В смысле?

— Четвёртый этаж закрыт.

— На ремонт?

Она почему-то помолчала.

— Нет.

— А почему тогда закрыт?

— Потому что там никто не живёт.

Не знаю почему, но этот ответ мне запомнился. Наверное, потому что звучал он немного странно. Не «туда нельзя», не «там ремонт», а именно «там никто не живёт». Но тогда я не придала этому значения. Тем более что через минуту мы уже были в кабинете администратора.

Комната оказалась неожиданно уютной. На подоконнике стояли цветы, возле чайника лежала банка с карамельками, а на стене висели фотографии сотрудников. Я ещё обратила внимание на снимок молодой девушки с огромной причёской, которая держала на руках рыжего кота.

— А это кто?

— Это Нина. Администратором здесь работала. Лет пятнадцать, наверное. Весёлая была. Шумная. И кота своего рыжего вечно на работу таскала. Представляешь, назвала его в честь себя.

Я засмеялась.

— Серьёзно?

— Ага. Все над ней потешались, а она говорила, что Ниночка у нас одна, просто одна в тапочках ходит, а другая хвостом машет.

Валентина Сергеевна провела пальцем по краю фотографии и вдруг вздохнула.

— Кот, кстати, её пережил. Ещё лет пять здесь жил. Все его кормили. Петрович ему даже отдельную миску сварганил.

— А что стало с Ниной Павловной?

— Умерла. Давно уже. В девяносто девятом.

Она помолчала и вдруг тихо рассмеялась.

— Знаешь, что самое смешное? Я ведь до сих пор иногда забываю, про какую Ниночку рассказываю. Про человека или про кота. Старость, наверное.

Я засмеялась, решив, что она шутит, но женщина уже открывала нижний ящик стола. Оттуда появилась прозрачная папка, а внутри лежал всего один лист. Я ожидала увидеть инструкции по пожарной безопасности, но вместо этого прочитала заголовок: «Правила ночной смены. Обязательны к исполнению».

● Если в 01:13 зазвонит телефон на стойке, снимите трубку до третьего гудка. Если услышите плач ребёнка, немедленно положите трубку и больше не разговаривайте.

● Если лифт самостоятельно поднимется на четвёртый этаж, не вызывайте его обратно.

● Если на третьем этаже встретите пожилую женщину в белом халате, обязательно спросите, не холодно ли ей. Если она ответит: «Уже нет», немедленно спускайтесь вниз и не пользуйтесь лестницей.

● Никогда не смотрите на камеры наблюдения дольше одной минуты, если на них никого нет.

● Если в 03:07 кто-то постучит в дверь прачечной, не открывайте. Даже если будут кричать.

● Если после четырёх утра в журнале регистрации появится новая запись, не читайте имя постояльца.

● Если в журнале появится номер 214, закройте его и дождитесь окончания смены.

● Если начались проблемы со сном, обязательно сообщите главному администратору.

● Если почувствуете запах сырой ткани или мокрого белья, не ищите источник.

● Если лифт остановится ниже первого этажа, закройте двери сразу. Не заглядывайте внутрь.

● Если увидите мокрые следы босых ног, не пытайтесь определить, кому они принадлежат. Если следы детские, немедленно разбудите старшего администратора.

● Если возле стойки или входной двери появится чужая обувь, не трогайте её до конца смены.

● Если увидите человека без обуви, не разговаривайте с ним. И самое главное — никогда не спрашивайте, где его ботинки.

Помню, что я ещё пошутила:

— А что будет, если спрошу?

Валентина Сергеевна впервые за всё время посмотрела мне прямо в глаза.

— Не знаю.

— В смысле?

— Когда я пришла сюда в восемьдесят девятом, этот лист уже лежал в столе. Только тогда он был совсем коротким.

— А сейчас?

Она пожала плечами.

— Сейчас уже и не вспомню, сколько раз его переписывали. Некоторые правила появились ещё до меня. Некоторые записывали при мне. А несколько пунктов я вообще сама добавляла.

— То есть это не просто инструкция?

— Нет, Анечка. Это, скорее, чужие ошибки. Просто записанные на бумаге.

Она невесело улыбнулась.

— Со временем список становился больше, а людей, которые могли объяснить, откуда взялось то или иное правило, становилось всё меньше.

— И вы всё это соблюдаете?

— Конечно.

— Даже про ботинки?

— Особенно про ботинки.

Наверное, именно тогда мне впервые стало немного не по себе. Не из-за самих правил, а из-за того, как она это сказала. В её голосе не было ни намёка на шутку. Вообще ничего. Так говорят люди, которые давно перестали что-то объяснять.

Уже перед уходом Валентина Сергеевна вдруг остановилась в дверях, словно вспомнила о чём-то важном.

— И ещё, Анечка. Если ночью услышишь детский смех, не ходи искать, откуда он доносится.

Я тогда улыбнулась.

— А почему этого нет в списке?

Женщина почему-то долго молчала, а потом тихо сказала:

— Раньше было.

— А сейчас?

Она отвела взгляд.

— Сейчас уже поздно.

Честно говоря, в тот момент я решила, что у неё просто своеобразное чувство юмора. Первые несколько смен прошли спокойно, и вскоре я вообще перестала вспоминать про тот листок. Ночные дежурства оказались скучными. После часа ночи пансионат словно вымирал. Даже пенсионеры, страдавшие бессонницей, обычно к этому времени уже расходились по номерам. Я читала книги, смотрела фильмы, иногда болтала по телефону с подругой и всё больше убеждалась, что список правил — это какая-то старая местная шутка.

Поэтому на восьмую смену я даже не сразу поняла, почему у меня неприятно кольнуло внутри, когда я случайно подняла голову и увидела, что часы на стене показывают 01:12.

А ещё через минуту зазвонил телефон.

Глава 2. Костик

Я почему-то до сих пор помню тот звонок. Наверное, потому, что в пустом ночном пансионате любой звук воспринимается совсем иначе. После часа ночи жизнь здесь замирала окончательно. Часы на стене тихо отсчитывали секунды, где-то в буфете гудел холодильник, а я лениво листала что-то в телефоне и краем глаза смотрела фильм. Когда аппарат вдруг зазвонил, я машинально подняла голову. Внутренний номер на экране почему-то не отображался, хотя обычно, если звонили из комнат, всегда было видно, откуда именно поступает вызов. Доли секунды я сидела, глядя на телефон, а потом только усмехнулась. Похоже, истории Валентины Сергеевны всё-таки начали действовать мне на нервы. Поэтому трубку я сняла почти спокойно.

— Администратор, слушаю вас.

Сначала никто не отвечал. Я уже решила, что кто-то ошибся номером или связь прервалась, когда услышала тихий детский голос.

— Здравствуйте.

От неожиданности я даже выпрямилась.

— Здравствуй. А ты кто?

— Костик.

Голос был совсем детский. Лет семь, может, чуть меньше. Причём говорил мальчик спокойно, словно ничего необычного не происходило.

— Костик, а ты где? Потерялся?

— Нет.

— Тогда позови маму или папу.

— Они спят.

— А ты почему не спишь?

Мальчик немного помолчал.

— Не знаю.

Почему-то именно этот ответ показался мне странным. В голосе ребёнка не было ни страха, ни капризов, ни сонной обиды. Он звучал так, будто действительно не понимал ответа на мой вопрос.

— А в каком ты номере?

— Не помню.

— Фамилию свою помнишь?

— Нет.

— А маму как зовут?

— Не помню.

В тот момент я уже подумала, что кто-то неудачно шутит, но детский голос звучал слишком естественно. Более того, в нём не чувствовалось ни малейшего веселья.

— Костик, а сколько тебе лет?

— Семь.

— Хорошо. А где ты сейчас?

И тут он неожиданно спросил:

— А вы новая?

Вопрос прозвучал так неожиданно, что я даже растерялась.

— В каком смысле?

— Та тётя тоже была новая.

— Какая тётя?

— Которая плакала.

Я окончательно отвлеклась от фильма и села прямо.

— Костик, какая тётя?

— Она сказала, что мне нельзя разговаривать по телефону. А потом ушла.

— Куда ушла?

— Не знаю.

— А ты где?

Мальчик немного помолчал, а потом тихо ответил:

— Не помню. Тут темно. И лифт давно не приезжает.

Я уже собиралась снова расспрашивать его, но в трубке послышался скрип, очень похожий на звук открывающихся дверей. Костик сразу оживился.

— Ой.

— Что случилось?

— Тётя вернулась.

Я даже выдохнула с облегчением.

— Ну вот и хорошо. Передай ей трубку.

Но Костик вдруг замолчал. Прошло несколько секунд.

— Костик?

Он ответил не сразу. Голос его изменился, стал каким-то растерянным.

— Это не та тётя.

И связь оборвалась.

До самого утра телефон больше не звонил. Спать мне уже совершенно не хотелось. Я так и просидела за стойкой администратора с включённым светом, каждые несколько минут зачем-то поглядывая на часы и прислушиваясь к старому лифту. А когда в семь утра на смену пришла Валентина Сергеевна, я, наверное, впервые увидела её по-настоящему уставшей.

Когда она заступила на смену, я с порога вывалила на неё всё, что произошло ночью, причём говорила так быстро, что пару раз даже сбивалась. Если честно, мне очень хотелось, чтобы она рассмеялась и сказала, что телефонная линия барахлит или что какой-нибудь местный подросток уже много лет развлекается подобными шутками. Но Валентина Сергеевна молча выслушала меня, повесила пальто, достала из шкафчика банку с заваркой и принялась ставить чайник. У неё вообще была странная привычка сначала делать чай, а уже потом разговаривать о чём-то серьёзном. Причём кружка у неё всегда была одна и та же — белая, с нарисованными ландышами. Помню, что тогда меня это даже немного разозлило. Мне казалось, что человек, услышав такую историю, должен хотя бы сделать удивлённое лицо.

Вместо этого она только спросила, во сколько именно зазвонил телефон, а когда услышала про 01:13, едва заметно кивнула и произнесла:

— Значит, опять.

Меня это слово почему-то задело сильнее всего.

— В смысле «опять»?

— В прямом.

— То есть такое уже было?

Валентина Сергеевна долго молчала. Потом встала, подошла к стене с фотографиями и сняла одну из них. Я видела этот снимок раньше, но никогда особо к нему не присматривалась. На фотографии был худощавый мужчина лет сорока с добрыми глазами и смешным свитером с оленями. Он улыбался так, словно в мире вообще не существовало никаких проблем.

— Костик, — сказала Валентина Сергеевна. — Очень хороший человек был. Иногда даже слишком.

Оказалось, что звали его Константин Николаевич, но все, включая саму Валентину Сергеевну, называли его исключительно Костиком. По её словам, он проработал в пансионате почти шесть лет и был из тех людей, которые не умеют проходить мимо чужой беды. Подкармливал бездомных собак, собирал деньги на лечение детям, постоянно кому-то помогал. В какой-то момент я даже пошутила, что таких людей сейчас днём с огнём не найдёшь, а Валентина Сергеевна неожиданно ответила:

— Иногда это не достоинство, Анечка. Иногда это просто неумение вовремя остановиться.

История началась примерно так же, как и у меня. Ночная смена, звонок в 01:13, детский плач. Только Костик не положил трубку. Сначала он пытался успокоить ребёнка, потом стал расспрашивать, как его зовут, где мама, почему он один. Валентина Сергеевна тогда ещё работала вместе с ним и рассказывала, что утром Костик выглядел очень странно. Не испуганно, а скорее растерянно. На вопросы отвечал невпопад, а потом признался, что разговор закончился довольно необычно. По его словам, ребёнок внезапно перестал плакать, несколько секунд молчал, а потом очень серьёзно спросил:

— А ты меня уже видишь?

Костик потом говорил, что именно этот вопрос почему-то напугал его больше всего. Потому что он совершенно не понял, что должен был на них ответить.

Поначалу ничего странного не происходило. Через пару дней Костик сам смеялся над своей реакцией и уверял всех, что просто переволновался. Но примерно через месяц тётя Рая, которая работала уборщицей, заметила, что он стал покупать детские соки. Потом появились конфеты. Потом раскраски. Коллеги шутили, что у Костика, наверное, появилась женщина с ребёнком, а он только отмахивался и говорил, что просто вспомнил детство. И всё бы ничего, но однажды тётя Рая пришла на работу раньше обычного.

В комнате отдыха было тихо. Из приоткрытой двери доносился голос Костика. Сначала она подумала, что он разговаривает по телефону, но, заглянув внутрь, увидела довольно страннюю картину. Костик сидел прямо на полу, перед ним лежала раскрытая книга со сказками, а сам он улыбался и водил пальцем по картинкам.

— Нет, это не собачка, солнышко, это лошадка, — терпеливо объяснял он. — Видишь? У неё грива.

Тётя Рая потом рассказывала, что сначала её это даже умилило. Она уже хотела пошутить, но в этот момент услышала детский смех. И вот тогда ей стало по-настоящему не по себе. Потому что смех доносился не из коридора и не с улицы. Он звучал прямо перед Костиком. Словно кто-то невидимый сидел рядом с ним и разглядывал картинки.

Но больше всего её напугало даже не это.

Когда Костик заметил её, он почему-то посмотрел не на тётю Раю, а куда-то ей за спину и очень тихо сказал:

— Нет, солнышко, не надо. Она тебя всё равно не видит.

После этого случая в пансионате перестали шутить над его странностями. А ещё через несколько недель Костик начал просить коллег не шуметь. Он объяснял это тем, что ребёнок плохо спит. Причём говорил об этом совершенно серьёзно. Однажды Валентина Сергеевна не выдержала и спросила, о ком вообще идёт речь. И тогда Костик посмотрел на неё с искренним удивлением.

— В смысле о ком? Вы же сами его видели.

Валентина Сергеевна потом призналась мне, что соврала. Сказала, что, конечно, видела. А сама в тот вечер впервые за много лет выпила валерьянку. По её словам, в тот момент она поняла, что Костик больше не притворяется.

Последние месяцы перед увольнением он сильно изменился. Осунулся, почти перестал спать и всё время к чему-то прислушивался. Но самым странным было не это. По словам дяди Лёни, охранника, однажды он застал Костика ночью в пустом коридоре. Тот стоял, прижав палец к губам, и шёпотом уговаривал кого-то не плакать.

— Потерпи ещё немного, солнышко. Она обязательно придёт. Все мамы возвращаются.

А потом вдруг обернулся и с такой злостью шикнул на дядю Лёню, что тот даже отшатнулся.

— Ты его испугаешь!

Через неделю Костик уволился. Валентина Сергеевна ещё несколько раз созванивалась с ним, но постепенно связь оборвалась. А спустя три года его нашли мёртвым в собственной квартире. И, наверное, именно после этих слов я ожидала услышать что-нибудь действительно страшное. Но Валентина Сергеевна замолчала и долго крутила в руках свою кружку с ландышами.

— Знаешь, Анечка, — сказала она наконец, — мне до сих пор не страшно вспоминать, как он умер. Мне страшно вспоминать, что я увидела, когда помогала разбирать квартиру.

Глава 3. Что Валентина Сергеевна увидела в квартире Костика

Наверное, именно тогда я впервые увидела, что Валентина Сергеевна чего-то боится. За всё время нашего знакомства она производила впечатление человека, которого уже давно невозможно ничем удивить. Иногда мне даже казалось, что, случись в пансионате пожар или землетрясение, она сначала спокойно допьёт свой чай, а уже потом начнёт разбираться с происходящим. Но, когда речь зашла о квартире Костика, она вдруг замолчала, будто всерьёз решала, стоит ли рассказывать мне об этом вообще. Потом она тяжело вздохнула, сняла очки, хотя надевала их только для чтения, и неожиданно спросила, верю ли я в то, что человек может сойти с ума не в одиночку. Вопрос был настолько странным, что я сначала даже не поняла, что она имеет в виду. А Валентина Сергеевна, словно разговаривая больше сама с собой, тихо сказала, что некоторые вещи становятся опасными не потому, что существуют, а потому, что со временем к ним начинают привыкать.

После исчезновения Костика шуму было много. Приезжала полиция, потом следователи. Допрашивали сотрудников, осматривали его квартиру, забрали компьютер, телефон и ещё какие-то бумаги. Валентина Сергеевна тогда говорила, что бедную Нину Николаевну, его старшую сестру, затаскали по кабинетам. В итоге никаких следов насильственной смерти так и не нашли, а через несколько месяцев квартиру разрешили освободить, и разбирать вещи приехала сама Нина Николаевна. Также она попросила Валентину Сергеевну помочь. Родственников у него было немного, детей не было, жены тоже, а сама сестра находилась в таком состоянии, что толком не понимала, за что хвататься. Квартира была самая обычная. Старый район, девятиэтажка, детская площадка во дворе. Валентина Сергеевна рассказывала, что сначала её даже удивило, насколько всё вокруг выглядело обыденно. Но ещё сильнее её удивили соседи. Никто не выглядел потрясённым. Наоборот, несколько человек, увидев сестру Костика, отворачивались или уходили домой. А одна старушка, сидевшая возле подъезда, перекрестилась и тихо пробормотала: «Ну наконец-то». Тогда Валентина Сергеевна решила, что речь идёт о тяжёлой болезни или каких-то семейных проблемах. Но позже поняла, что соседи боялись вовсе не смерти Костика.

В квартире всё выглядело так, будто её хозяин собирался вернуться через пару часов. В раковине стояли две тарелки, на столе лежала раскрытая книга сказок, а телевизор продолжал работать, хотя электричество никто не включал уже несколько дней. На стенах гостиной были рисунки. Десятки рисунков. Домики, солнце, человечки, какие-то деревья, причём все они были нарисованы очень неуверенной детской рукой. Сестра Костика сначала расплакалась и начала спрашивать Валентину Сергеевну, неужели брат всё-таки скрывал от семьи ребёнка, но та только качала головой. За шесть лет работы они знали друг о друге слишком много, чтобы подобное можно было скрыть. Детей у Костика не было. Никогда.

Но по-настоящему странной оказалась спальня. Там всё выглядело так, словно в квартире действительно жил ребёнок. Возле кровати стояли маленькие резиновые сапожки, на стуле висела курточка с медвежатами, а на тумбочке лежала детская зубная щётка в форме утёнка. Причём всё это не выглядело новым, купленным и забытым в шкафу. Наоборот, создавалось ощущение, будто вещами пользовались совсем недавно. На пледе были складки, словно кто-то недавно сидел на нём, а куртка была небрежно брошена на спинку стула. Валентина Сергеевна потом призналась, что именно это её и напугало. Не сами вещи, а ощущение присутствия. Будто хозяин всего этого просто вышел в другую комнату и вот-вот вернётся.

Они разбирали вещи почти до вечера. За это время туда ещё несколько раз приезжали следователи. Они привезли на подпись какие-то документы, снова фотографировали комнаты и постоянно просили сообщать о любых подозрительных предметах. Сестра Костика то плакала, то замолкала, а Валентина Сергеевна старалась не смотреть на рисунки на стенах. Потом она пошла в ванную, чтобы умыться. И именно там увидела то, что до сих пор не может вспоминать спокойно. Зеркало было запотевшим. Не покрытым пылью, не грязным, а именно запотевшим, словно кто-то только что принял горячий душ. Хотя сама ванная была сухой и холодной. И прямо посередине зеркала пальцем был нарисован человечек. Самый обычный, каких рисуют дети в садике. А рядом неровными буквами было написано одно слово — «мама». Валентина Сергеевна до сих пор клянётся, что надпись появилась не раньше. Она уже заходила в ванную несколько раз за день и ничего подобного там не было. Не говоря ни слова сестре Костика, она стёрла рисунок полотенцем и решила, что на сегодня с неё достаточно.

Они уже собрались уходить, когда сестра неожиданно спросила, куда делись детские сапожки. Валентина Сергеевна сначала не поняла, о чём речь, а потом вспомнила, что сама несколько часов назад видела их возле кровати. Обе женщины вернулись в спальню, но сапожек там не было. Они обыскали всю квартиру, заглянули под диван, проверили шкафы и даже мусорные пакеты. Ничего. Тогда сестра Костика решила, что их случайно забрали следователи. На этом всё и закончилось бы, если бы уже в прихожей Валентина Сергеевна не заметила одну странную вещь. Входная дверь была заперта. Причём не захлопнута, а именно заперта изнутри. Они обе были уверены, что никто её не закрывал. Более того, ключ всё это время лежал на комоде, и к двери вообще никто не подходил. Сестра Костика решила обойти квартиру еще раз, а Валентина Сергеевна почему-то опустила взгляд вниз. И увидела те самые резиновые сапожки. Они стояли возле двери, аккуратно поставленные носками к выходу, будто их хозяин уже оделся и терпеливо ждал, когда взрослые наконец закончат свои дела.

Когда она рассказывала мне об этом, я машинально спросила, заметила ли их сестра Костика. И Валентина Сергеевна почему-то очень долго молчала. Потом пожала плечами и сказала, что не знает. Потому что сестра продолжала искать сапоги по квартире и ни разу не посмотрела в сторону двери. А сама Валентина Сергеевна в тот момент почему-то не смогла произнести ни слова. Она просто открыла замок, вышла на лестничную площадку и впервые за много лет спустилась вниз пешком, потому что почему-то не смогла заставить себя вызвать лифт. Уже возле машины сестра Костика вдруг спросила, не кажется ли ей странным, что за весь день они так ни разу и не услышали соседских детей. Валентина Сергеевна не сразу поняла вопрос, а потом обернулась на окна квартиры и увидела, что в спальне, за тюлевой занавеской, будто бы кто-то стоял. Не силуэт взрослого человека и не лицо. Просто маленькая фигурка ростом примерно с семилетнего ребёнка. И в тот момент, когда она посмотрела на окно, фигурка медленно подняла руку и помахала ей. Валентина Сергеевна никогда не рассказывала об этом сестре Костика. Но, по её словам, страшнее всего было не это. Страшнее всего было то, что в руке у ребёнка был её носовой платок. Тот самый, который она потеряла в квартире примерно час назад и решила, что случайно оставила его в ванной.

Глава 4. Дядя Лёня и четвёртый этаж

Наверное, именно после истории Костика я впервые поймала себя на том, что начала запоминать странности. До этого всё происходящее казалось мне набором отдельных случаев, которые, если постараться, можно было как-то объяснить. Но после рассказа Валентины Сергеевны я неожиданно обнаружила, что стала обращать внимание на вещи, которые раньше просто пропускала мимо. Например, я заметила, что за всё время работы ни разу не видела, чтобы кто-нибудь случайно нажимал кнопку четвёртого этажа. Или что лифт всегда поднимался и опускался абсолютно бесшумно, но при этом, когда двери открывались, из кабины иногда тянуло запахом сырой земли. А ещё мне стало казаться странным, что Валентина Сергеевна никогда не пользовалась лифтом. Даже если нужно было подняться с тяжёлыми коробками или бельём, она предпочитала лестницу. Сначала я думала, что это просто привычка, но однажды всё-таки спросила её об этом. Она только усмехнулась и сказала, что с возрастом люди становятся суеверными. Тогда я ещё не знала, что несколько лет назад она вообще перестала заходить в кабину.

Историю про дядю Лёню я услышала примерно через месяц после рассказа о Костике. Настоящее его имя было Леонид Павлович, но в пансионате его иначе никто и не называл. По фотографиям он производил впечатление человека, которого сложно чем-либо напугать. Высокий, широкоплечий, с густыми усами и привычкой улыбаться одним уголком рта. До работы охранником он много лет прослужил в армии, потом работал в колонии, а уже на пенсии устроился в пансионат. Валентина Сергеевна говорила, что из всех сотрудников именно дядя Лёня меньше остальных верил в список правил и постоянно подшучивал над ним. Он даже придумал традицию пугать новичков рассказами про четвёртый этаж, а потом смеяться над их реакцией. По его словам, страшнее пьяных отдыхающих в своей жизни он всё равно ничего не видел.

Всё изменилось в одну из зимних ночей. Тогда лифт, как рассказывал сам дядя Лёня, неожиданно поднялся на четвёртый этаж. Ничего необычного в этом, по словам Валентины Сергеевны, не было. Такое случалось и раньше. Обычно сотрудники просто ждали, пока кабина вернётся сама. Но Леонид Павлович, которому в тот момент было скучно, решил проверить, не заклинило ли механизм. Он нажал кнопку вызова и даже пошутил, что пора бы уже познакомиться с теми, кто там живёт. Лифт спустился почти сразу. Когда двери открылись, внутри никого не было. Только на резиновом коврике темнели мокрые следы босых ног. Дядя Лёня потом смеялся и говорил, что какой-то шутник явно перестарался с розыгрышем. Он даже вытер пол шваброй и никому ничего не сказал. Во всяком случае, сначала.

Странности начались не сразу. Первое время он вообще не вспоминал об этом случае. Но примерно через неделю стал жаловаться, что плохо спит. Потом начал рассказывать, что по ночам ему мерещится звук лифта. Не шум двигателя, а именно тот короткий звонок, который раздаётся перед открытием дверей. Жена смеялась над ним, пока однажды не проснулась среди ночи и не увидела мужа стоящим посреди спальни. Леонид Павлович не двигался и смотрел в стену. На вопрос, что происходит, он ответил совершенно спокойно:

— Подожди, ещё не наш этаж.

Утром он ничего не помнил.

Потом жена заметила другую странность. Перед тем как войти в любую комнату, дядя Лёня начал останавливаться на несколько секунд. Иногда даже протягивал руку к дверному косяку, словно искал кнопку вызова. Сам он объяснял это возрастом и усталостью. Но однажды внучка спросила его, почему он разговаривает с дверями. Оказалось, что, оставаясь один, он иногда тихо произносил: «Спасибо» или «Дальше без остановок». И всё бы ещё можно было списать на старческие причуды, если бы не случай, после которого жена впервые по-настоящему испугалась.

Она проснулась среди ночи и обнаружила, что мужа нет рядом. Подумав, что он пошёл на кухню, женщина вышла в коридор. Свет нигде не горел. Только в гостиной слышался его голос. Когда она вошла, то увидела Леонида Павловича стоящим лицом к стене. Он был абсолютно серьёзен и, слегка наклонив голову, будто слушал кого-то.

— Нет, здесь занято, — спокойно говорил он. — На третьем уже занято. Поехали выше.

Жена потом рассказывала, что именно интонация напугала её больше всего. Он говорил не с пустотой. Он разговаривал так, как разговаривают с живым человеком.

Последний год жизни дядя Лёня спал только сидя. Родным он объяснял это больной спиной, но однажды признался сыну, что боится ложиться. Когда тот спросил почему, отец долго молчал, а потом сказал совершенно серьёзно:

— Если усну лёжа, он решит, что я уже доехал.

После этого сын попытался уговорить его обратиться к врачу, но Леонид Павлович только рассердился и больше к этому разговору не возвращался.

А потом произошёл случай, о котором Валентина Сергеевна узнала уже от полиции. Соседи вызвали наряд среди ночи, потому что из квартиры дяди Лёни уже несколько часов доносился странный звук. Один и тот же. Короткий металлический звон, после которого наступала тишина. Потом звук повторялся снова. И снова. Сначала люди думали, что где-то срабатывает неисправный будильник, но к утру поняли, что ошиблись. Когда полицейские вскрыли квартиру, Леонида Павловича нашли мёртвым. Он сидел в кресле, одетый в старый спортивный костюм, словно собирался куда-то ехать — на рыбалку или на дачу. Телевизор был выключен, свет тоже. Но самое странное увидел молодой участковый, который первым вошёл в комнату. Посреди гостиной было слишком много свободного места. Мебель стояла вдоль стен, словно хозяева десятилетиями оставляли пустым участок размером с лифтовую кабину. И, судя по потёртостям на линолеуме, люди почему-то постоянно подходили к этому месту и останавливались перед ним.

— И это ещё не всё, — тихо сказала Валентина Сергеевна, и я заметила, что она снова начала вертеть в руках кружку с ландышами.

Оказалось, что через несколько дней после похорон к ней пришла вдова Леонида Павловича. В ту злополучную ночь она была в деревне в гостях у родственников. И поэтому корила себя за то, что ничем не могла помочь своему несчастному супругу. Женщина выглядела так, будто не спала несколько суток. Сначала она долго плакала, а потом неожиданно спросила, есть ли в пансионате лифт.

Валентина Сергеевна удивилась и ответила, что, конечно, есть.

Тогда вдова побледнела и рассказала, что за день до смерти муж вдруг попросил её об одной странной вещи. Он заставил её пообещать, что его никогда не похоронят ниже третьего этажа.

А потом добавил:

— И если кто-нибудь позвонит в дверь после моей смерти, сначала посмотри в глазок.

— И что? — спросила я.

Валентина Сергеевна долго молчала.

— Она посмотрела.

— И кого увидела?

— Никого.

Я уже хотела спросить, почему тогда женщина так испугалась, но Валентина Сергеевна сама ответила на мой вопрос.

— Потому что лифт всё равно приехал за кем-то. Хотя за дверями не было никого.

И именно в этот момент старый лифт в конце коридора негромко звякнул, словно кто-то вызвал его с другого этажа.

А потом начал подниматься вверх.

На четвёртый.

Глава 5. Димочка

После истории с Леонидом Павловичем я стала замечать за собой ещё одну одну странную вещь. Раньше рассказы Валентины Сергеевны воспринимались мной как отдельные случаи, неприятные, странные, но всё-таки не связанные между собой. Однако постепенно у меня начало появляться ощущение, что все эти люди, о которых она вспоминает, на самом деле столкнулись с чем-то одним и тем же. Просто каждому из них это «что-то» показывало себя по-разному. Я даже несколько раз пыталась расспросить Валентину Сергеевну напрямую, считает ли она все эти истории связанными, но та обычно только качала головой и отвечала, что если слишком долго искать объяснение, то рано или поздно начнёшь придумывать его сам, а это почти всегда заканчивается плохо.

Про Димочку она вообще долго отказывалась рассказывать. Всякий раз, когда разговор случайно заходил о камерах наблюдения, Валентина Сергеевна сразу находила повод перевести тему. Только спустя несколько месяцев, когда я уже более-менее привыкла к её манере недоговаривать половину истории, она всё-таки достала старую фотографию и поставила её передо мной. На снимке был молодой парень лет двадцати семи с широкой улыбкой и нелепой причёской, которая, кажется, была модной в начале двухтысячных. Он обнимал за плечи тётю Зину из столовой, а сам корчил рожицу в объектив. Даже по фотографии было видно, что человек не умел долго грустить.

— Димочка, — сказала Валентина Сергеевна и неожиданно улыбнулась. — Вечно смеялся. Мне иногда казалось, что он даже во сне улыбается.

По её словам, Дмитрий Александрович был полной противоположностью Костика. Если тот принимал всё близко к сердцу, то Димочка вообще не воспринимал жизнь всерьёз. Он шутил над постояльцами, над коллегами, над собой, а список правил называл «инструкцией по выживанию для впечатлительных». Особенно его смешил пункт про камеры наблюдения. Он постоянно повторял, что пустой коридор ещё никого не съел, а потом сам же смеялся над собственной шуткой.

Работа по ночам была скучной, поэтому Димочка часто сидел перед мониторами и наблюдал за коридорами. Не потому, что боялся чего-то пропустить. Наоборот, ему это казалось успокаивающим. Как он сам говорил, в пустых коридорах есть что-то умиротворяющее. Валентина Сергеевна несколько раз делала ему замечания, но парень только отмахивался. Он вообще был уверен, что все эти правила придуманы кем-то из старых сотрудников просто ради развлечения.

Сначала он начал замечать странности, на которые любой другой человек, наверное, даже не обратил бы внимания. То дверь в кладовую на записи была приоткрыта, хотя через минуту оказывалась закрытой. То стул возле процедурного кабинета неожиданно менял положение. Потом Димочка стал жаловаться, что время на разных камерах почему-то немного расходится. Валентина Сергеевна тогда ещё посоветовала вызвать мастера, но Димочка только посмеялся и сказал, что старой технике положено капризничать.

Всё изменилось после случая с Валентиной Сергеевной. Однажды утром Димочка совершенно серьёзно спросил её, зачем она ночью поднималась на третий этаж и стояла у окна. Валентина Сергеевна удивилась, потому что всю ночь провела дома. Тогда парень включил запись. На экране действительно была женщина, удивительно похожая на неё. Она стояла возле окна, как обычно сложив руки перед собой, а потом медленно повернула голову в сторону камеры. И вот именно в этот момент Валентина Сергеевна поняла, что смотрит не на запись старой смены и не на сбой изображения. Потому что женщина на экране была одета в то платье, которое она купила всего неделю назад.

— Знаешь, Анечка, — призналась мне Валентина Сергеевна, — тогда я впервые в жизни попросила выключить запись раньше, чем она закончилась. Не потому, что испугалась. Мне просто вдруг очень не захотелось смотреть, что эта женщина собиралась делать дальше.

Но по-настоящему волосы на голове у Димочки зашевелились значительно позже, когда он заметил, что люди на мониторах постепенно перестали совпадать с людьми в коридорах. Сначала разница составляла несколько секунд. Потом почти минуту. И в какой-то момент он вдруг понял, что камеры показывают не то, что происходит сейчас.

Они показывают то, что произойдёт.

Глава 6. Светлана Игоревна

После истории с Димочкой я несколько дней вообще старалась не задавать Валентине Сергеевне лишних вопросов. Не потому, что боялась услышать что-то ещё, а скорее потому, что начала замечать одну закономерность. Она никогда не рассказывала истории подряд. Казалось, каждая из них требовала от неё каких-то сил. Иногда после очередного рассказа она могла два или три дня вообще не возвращаться к этой теме, словно сама старалась не вспоминать лишнего. А ещё я заметила, что почти никогда не спрашиваю, чем всё закончилось. Со временем я начала понимать, что самое страшное в этих историях заключается не в финале. Гораздо страшнее было наблюдать, как постепенно меняются люди. Так, что окружающие успевали привыкнуть к их странностям раньше, чем понимали, что что-то уже давно пошло не так.

О Светлане Игоревне Валентина Сергеевна вообще не любила говорить. Наверное, из всех людей, которых она вспоминала, именно к ней была особенно привязана. Их связывала почти двадцатилетняя дружба. Они вместе начинали работать, вместе ездили на курсы, вместе встречали Новый год, а однажды даже поехали отдыхать на море, откуда привезли одинаковые кружки. Одна из этих кружек до сих пор стояла в шкафчике за стойкой администратора, и я несколько раз замечала, что Валентина Сергеевна, сама того не замечая, всё ещё ставит чайник на двоих.

Светлана Игоревна заведовала прачечной. Невысокая, полная женщина с крашеными рыжими волосами и таким заразительным смехом, что её было слышно ещё из коридора. По словам Валентины Сергеевны, в пансионате не было человека, который умел бы так ругаться на сломавшиеся стиральные машины и одновременно разговаривать с ними, как с живыми существами. Она знала наизусть дни рождения всех сотрудников, постоянно приносила домашние пироги и умудрялась помнить, кто любит чай с сахаром, а кто без. Если в пансионате существовал человек, которого любили абсолютно все, то это была именно Светлана Игоревна.

История с прачечной произошла совершенно случайно. Той ночью Светлана задержалась на работе. Как назло, одна из машин снова сломалась, бельё не успевали подготовить к утру, и она решила остаться ещё на пару часов. Валентина Сергеевна несколько раз предлагала помочь, но подруга только отмахивалась и говорила, что быстрее всё сделает сама. Около трёх часов они ещё пили чай вместе, а потом Светлана ушла вниз, в прачечную. Через несколько минут Валентина Сергеевна услышала стук. Не громкий. Обычный стук в дверь. Сначала она даже не обратила внимания. Потом вспомнила про время и посмотрела на часы. Они показывали 03:07.

Когда Валентина Сергеевна добежала до прачечной, дверь уже была открыта.

Светлана Игоревна стояла на пороге и удивлённо оглядывалась.

— Ты чего? — спросила она тогда. — Тут никого нет.

Валентина Сергеевна рассказывала мне, что именно спокойствие подруги напугало её сильнее всего. Не было ни криков, ни испуга. Просто обычное удивление. Светлана даже пошутила, что кто-то из отдыхающих, наверное, перепутал двери.

И именно поэтому они обе решили, что ничего страшного не произошло.

Первые несколько дней всё действительно было нормально. А потом Светлана Игоревна начала жаловаться на бессонницу. Причём не на обычную бессонницу, а на очень странное ощущение. Она говорила, что постоянно просыпается от звука, будто кто-то выжимает мокрую ткань. Сначала ей казалось, что это соседи сверху затеяли стирку. Потом она поняла, что звук доносится из собственной квартиры. Причём всегда из темноты. Если включить свет, всё исчезало.

Постепенно к этому прибавились другие мелочи. В ванной постоянно были мокрые следы, хотя она жила одна. На сушилке неожиданно появлялись влажные полотенца, которые она точно не стирала. Несколько раз Светлана Игоревна звонила Валентине Сергеевне посреди ночи и спрашивала, не оставалась ли у неё случайно какая-нибудь одежда после смены. Потом сама же смущалась и извинялась, потому что вещи находились в шкафу.

Однажды она призналась, что больше всего её пугает не звук. Не следы. И даже не странные вещи. Хуже всего было ощущение, что в квартире есть кто-то ещё. Причём не враждебный. Наоборот. По словам Светланы Игоревны, у неё появилось странное чувство, будто она больше не живёт одна. Как будто рядом находится кто-то, кто просто не любит показываться на глаза.

Через несколько месяцев Валентина Сергеевна заметила, что подруга начала сушить бельё в комнате. Это было совершенно бессмысленно, потому что дома у Светланы Игоревны была просторная лоджия. На вопрос зачем она это делает, та неожиданно смутилась и сказала, что так спокойнее.

— Почему? — спросила тогда Валентина Сергеевна.

— Не знаю, — ответила Светлана. — Просто ему так больше нравится.

Тогда Валентина Сергеевна решила, что подруга неудачно пошутила. Но спустя пару недель она случайно оказалась у неё дома и увидела, что все окна в квартире плотно закрыты, а бельё действительно развешано прямо в спальне.

— У тебя сыростью пахнет, — заметила она.

— Я знаю, — неожиданно улыбнулась Светлана Игоревна. — Он раньше вообще мокрый был. Сейчас гораздо лучше.

В тот момент Валентина Сергеевна впервые почувствовала настоящий страх.

А потом Светлана начала седеть.

Не постепенно, как это бывает у людей. Буквально за два месяца в её волосах появилось столько седины, что она перестала их красить. При этом сама женщина выглядела удивительно спокойной. Более того, она словно стала счастливее. Меньше ругалась, больше улыбалась и постоянно говорила, что наконец перестала чувствовать одиночество.

Последний разговор между ними состоялся около четырёх часов утра. Валентина Сергеевна до сих пор помнила его почти дословно. Светлана Игоревна позвонила сама. Она плакала. Причём не от страха. Скорее от усталости.

— Валя, — сказала она тогда, — он высох.

Сначала Валентина Сергеевна ничего не поняла.

— Кто?

На другом конце несколько секунд было тихо.

А потом Светлана Игоревна очень спокойно ответила:

— Не знаю.

И заплакала.

Когда вскрыли квартиру, её нашли сидящей в углу спальни. Вокруг лежали аккуратно сложенные простыни, наволочки и полотенца. Всё это было мокрым. Не влажным, а именно мокрым, словно бельё только что достали из стиральной машины. Но больше всего сотрудников полиции удивило не это. В квартире не было воды. Её отключили ещё за неделю до этого из-за аварии в доме. Соседи позже рассказывали, что в последние месяцы часто слышали шум стиральной машины по ночам и даже жаловались на это. Проверка ничего не дала. Светлана Игоревна всегда открывала дверь с улыбкой, показывала сухую квартиру и искренне удивлялась претензиям.

Когда Валентина Сергеевна помогала разбирать вещи, она долго не решалась заходить в спальню. А потом всё-таки вошла и сразу увидела свою старую фотографию. Ту самую, с моря. Она лежала на прикроватной тумбочке. Только изображение было испорчено водой. Лица на снимке расплылись, а вместо них остались только размытые пятна. И лишь одна деталь сохранилась совершенно чёткой.

На заднем плане, которого раньше на фотографии точно не было, стоял кто-то высокий. Очень худой. И абсолютно мокрый.

А рядом с фотографией стояла кружка с ландышами, точно такая же, как у Валентины Сергеевны.

Только на дне всё ещё плескалась вода.

Глава 7. Тётя Раечка

После истории Светланы Игоревны я несколько дней ходила сама не своя. Не потому, что испугалась чего-то конкретного, а потому, что начала замечать, как изменилось моё отношение к рассказам Валентины Сергеевны. Если раньше я всё время пыталась найти какое-то рациональное объяснение, то теперь ловила себя на мысли, что больше не ищу его. Я просто слушала. Иногда мне казалось, что сама Валентина Сергеевна рассказывает всё это не для того, чтобы напугать меня или подготовить к чему-то, а потому, что ей уже тяжело носить всё это в себе одной. Впрочем, были темы, к которым она возвращалась особенно неохотно. И если имя Светланы Игоревны вызывало у неё грусть, то имя тёти Раечки заставляло её заметно мрачнеть. Несколько раз я пыталась расспросить о женщине в белом халате, но Валентина Сергеевна каждый раз отмахивалась, говоря, что это правило самое старое из всех и что она сама никогда не понимала, почему именно оно работает так странно.

Тётю Раечку я знала только по фотографиям. Полное её имя было Раиса Андреевна, но в пансионате её так никто и не называл. Невысокая, полная женщина с круглым лицом и вечно завязанным платком на голове. По словам Валентины Сергеевны, она проработала в пансионате больше двадцати лет и могла одновременно ругаться на пыль, рассказывать анекдоты и кормить всех пирожками собственного приготовления. Она знала по именам постоянных отдыхающих, постоянно ворчала на молодых сотрудников и при этом умудрялась заботиться о каждом, как о родном человеке. Даже Валентину Сергеевну она называла не иначе как Валечкой, хотя та была младше всего на несколько лет.

История произошла совершенно буднично. Тётя Раечка убиралась на третьем этаже и уже собиралась заканчивать смену, когда заметила возле окна пожилую женщину в белом халате. В этом не было ничего необычного. В пансионате часто отдыхали бывшие врачи, а некоторые пожилые женщины вообще любили ходить по корпусу в медицинских халатах, оставшихся ещё со времён работы. Поэтому тётя Раечка только кивнула ей и пошла дальше. Уже через несколько минут она вспомнила про правило и даже рассмеялась над собой. Вернулась обратно, но возле окна уже никого не было. Тогда она ещё пошутила, что, наверное, старая врачиха обиделась, что с ней не поздоровались.

Первое время ничего не происходило. Через пару недель тётя Раечка поскользнулась на абсолютно сухом полу и сломала руку. Все решили, что возраст уже не тот, да и сама она только смеялась над своей неуклюжестью. Через несколько месяцев она упала дома со стула, меняя шторы, и сломала ключицу. Потом неудачно подвернула ногу. Потом снова упала. Валентина Сергеевна говорила, что постепенно это начало напоминать какое-то проклятие нелепых случайностей. Причём сама тётя Раечка оставалась удивительно бодрой.

Всё изменилось примерно через год. Однажды после очередной травмы Валентина Сергеевна пришла проведать её в больницу и сразу заметила, что подруга выглядит очень уставшей — как человек, который уже давно не спал нормально. Тётя Раечка тогда долго отнекивалась, а потом неожиданно спросила, не кажется ли Валентине Сергеевне, что в больницах по ночам всегда слишком холодно. Та ответила, что ничего такого не замечала, а Раиса Андреевна вдруг заплакала по-стариковски тихо, и призналась, что уже несколько месяцев к ней по ночам приходит одна и та же бабушка.

По словам тёти Раечки, она была очень худой, маленькой и всегда одета в старый белый халат. Приходила глубокой ночью, садилась на край кровати и всё время поправляла одеяло. Причём делала это так заботливо, что сначала Раиса Андреевна даже не боялась. Ей казалось, что это какая-нибудь санитарка. Но потом она заметила одну странность. Бабушка никогда не разговаривала. Просто сидела рядом и время от времени поправляла одеяло, словно укрывала ребёнка. А ещё от неё всегда веяло холодом.

Валентина Сергеевна тогда попыталась отшутиться, списать всё на лекарства, но тётя Раечка вдруг схватила её за руку и очень серьёзно спросила:

— Валечка, а если человеку холодно, он ведь может лечь рядом?

Эти слова Валентина Сергеевна потом вспоминала много лет.

Перед смертью Раиса Андреевна почти перестала разговаривать. Зато постоянно просила принести второй плед. Медсёстры уже привыкли к этой просьбе и каждый вечер приносили ей одеяло, которое та аккуратно расправляла на соседней половине кровати. Когда дочь однажды спросила, зачем ей это нужно, тётя Раечка неожиданно смутилась и тихо ответила, что бабулечка очень мёрзнет, а возраст у неё уже не тот. Дочь тогда решила, что мать начинает терять память, и только кивнула.

За несколько часов до смерти Раиса Андреевна неожиданно открыла глаза и попросила позвать Валентину Сергеевну. Когда та приехала, подруга уже почти не могла говорить. Но, увидев её, вдруг улыбнулась и даже попыталась приподняться. Валентина Сергеевна рассказывала, что больше всего её тогда поразило спокойствие в глазах тёти Раечки. Не было ни страха, ни боли. Только усталость.

— Валечка, — прошептала она, — ты только не сердись… я всё-таки спросила её.

Валентина Сергеевна тогда ничего не поняла.

— Кого?

— Ну бабулечку… я спросила, не холодно ли ей…

И тётя Раечка неожиданно улыбнулась.

— А она сказала… что уже нет.

После этих слов Раиса Андреевна закрыла глаза и больше не приходила в сознание.

Когда её не стало, медсёстры начали менять бельё и одна из них вдруг позвала старшую смены. На соседней половине кровати, где каждую ночь лежал второй плед, подушка была продавлена. Не сильно. Так, словно на ней несколько часов покоилась чья-то голова. А простыня была смята. Причём очень аккуратно, будто человек спал спокойно и почти не ворочался. Сначала решили, что кто-то из персонала случайно присел на кровать. Но санитарка, убиравшая палату, потом клялась, что перед смертью тёти Раечки сама расправляла постель и прекрасно помнила, что вторая половина была идеально ровной.

Когда Валентина Сергеевна закончила рассказ, я почему-то долго не могла ничего сказать. Наверное, впервые за всё время мне стало страшно не от самой истории, а от того, что в ней не было ничего злого. Ни угроз, ни криков, ни чудовищ. Просто какая-то одинокая старушка, которой было холодно. И именно это почему-то пугало сильнее всего.

Наверное, Валентина Сергеевна поняла, о чём я думаю, потому что неожиданно отвела взгляд и очень тихо произнесла:

— Знаешь, Анечка… а ведь это правило единственное, которое никто никогда не нарушал дважды.

Я тогда не придала её словам особого значения.

И только спустя несколько месяцев поняла, что она имела в виду.

Глава 8. Миша

И только спустя несколько месяцев я вдруг поняла, что имела в виду Валентина Сергеевна. Причём дошло до меня это совершенно случайно, когда я перебирала старые записи и газетные заметки. За все годы существования пансионата правило про женщину в белом нарушали четыре человека. Фельдшер Людмила Васильевна, сантехник Петрович, какая-то женщина из отдыхающих, фамилию которой уже никто не помнил, и молодой электрик, проработавший здесь всего неделю. Объединяло их одно. Ни один из них больше никогда не нарушал это правило. Просто потому, что ни у кого из них больше не было такой возможности. Кто-то уволился на следующий день и больше не появлялся в пансионате. Кто-то умер через несколько месяцев. А про женщину из второго корпуса вообще вскоре перестали вспоминать, словно её никогда и не было. И именно тогда я поняла, почему Валентина Сергеевна сказала, что это единственное правило, которое никто не нарушал дважды. Она говорила это не как шутку. Просто за все эти годы не нашлось ни одного человека, которому судьба позволила бы совершить ту же ошибку ещё раз.

Если честно, именно про последнее правило я долго не решалась спрашивать. К тому моменту я уже заметила, что Валентина Сергеевна может совершенно спокойно вспоминать Костика, дядю Лёню или даже Светлану Игоревну, но стоило разговору случайно зайти о человеке без обуви, как она сразу замолкала или переводила тему. А ещё я несколько раз ловила себя на мысли, что она всегда, абсолютно всегда, проходя мимо входной двери, машинально опускает взгляд на пол. Не рассматривает его внимательно, а словно проверяет что-то. Причём делает это так привычно, будто сама уже давно перестала замечать за собой эту странность. Несколько раз я и сама начинала невольно смотреть вниз, а потом ругала себя за глупость. В конце концов, невозможно же всерьёз бояться чьих-то ботинок.

В тот вечер за окном лил дождь, отдыхающих почти не было, а Валентина Сергеевна почему-то долго сидела над остывшим чаем и задумчиво крутила в руках ложку. Не знаю почему, но именно тогда я спросила, почему последнее правило несколько раз обведено ручкой. Она не ответила сразу. Сначала сняла очки, аккуратно протёрла их платком, потом долго смотрела на фотографии сотрудников, висевшие на стене, и только после этого очень тихо сказала, что сама не знает, кто написал это правило, зато прекрасно помнит человека, который попросил выделить его отдельно. Звали его Михаил Анатольевич, но для всех он был просто Мишей. На фотографиях он выглядел совершенно безобидным человеком. Полноватый мужчина с густыми усами и добрыми глазами. Такие обычно любят шумные компании, рыбалку и рассказывать одни и те же анекдоты на каждом празднике. По словам Валентины Сергеевны, Миша вообще не верил ни в какие правила и смеялся над ними больше всех. Он был бывшим военным, а потом водителем, поэтому к старости приобрёл твёрдую уверенность, что бояться нужно только живых людей, а всё остальное — ерунда.

Всё произошло поздней осенью. Шёл дождь, а к ночи ударил первый мороз. Миша возвращался после обхода территории и уже собирался заходить внутрь, когда заметил возле фонаря человека. Тот стоял неподвижно, спиной к зданию, словно кого-то ждал. Сначала Михаил Анатольевич решил, что это один из отдыхающих, но потом заметил странную вещь. Незнакомец был босиком. На земле уже лежал тонкий слой льда, а человек стоял так спокойно, словно не чувствовал холода. Миша потом рассказывал, что сначала даже не испугался. Наоборот, ему стало жалко этого странного мужика. Он окликнул его, а когда незнакомец медленно повернулся, ещё и засмеялся. Лица в темноте почти не было видно, но Мише показалось, что человек улыбается в ответ. И тогда он, продолжая смеяться, спросил: «Мужик, а ботинки-то где потерял?» Именно это, по словам самого Миши, и было самым страшным. Человек не рассердился, не удивился и даже не ответил сразу. Он вдруг обрадовался. Именно обрадовался, словно очень долго ждал этого вопроса. А потом тихо произнёс: «Спасибо». И ушёл в темноту.

Первые несколько дней ничего не происходило. Миша даже рассказывал эту историю коллегам и смеялся над ней. А потом жена начала находить в доме чужую обувь. Сначала старые кроссовки появились в кладовке. Через неделю детские сандалии обнаружились в духовке. Потом под кроватью нашли женские туфли, а в ванной — одинокий сапог сорок четвёртого размера. Всё это выглядело настолько нелепо, что семья долго обвиняла друг друга в розыгрышах. Но постепенно стало не до смеха. Обувь продолжала появляться. Миша выбрасывал её, отвозил на свалку, сжигал на даче, а однажды даже закопал несколько пар в лесу. Через два дня они снова стояли в прихожей. И самое неприятное заключалось в том, что никто никогда не видел, как они появляются.

Со временем Михаил Анатольевич изменился. Его жена рассказывала, что он стал плохо спать и всё чаще сидел по ночам в коридоре. Иногда она просыпалась и видела, как муж чистит чужие ботинки обувной щёткой. Причём делал он это очень старательно, словно готовил их к какому-то важному событию. Однажды она не выдержала и спросила, что происходит. Миша тогда приложил палец к губам и шёпотом попросил говорить тише, потому что хозяин скоро придёт и нельзя, чтобы тот увидел грязную обувь. Сначала она решила, что муж шутит. Но потом заметила, что он перестал смеяться вообще. А ещё начал бояться вечеров. Именно времени перед сном. Когда Валентина Сергеевна однажды спросила его, что случилось, Миша долго молчал, а потом очень серьёзно ответил, что вечером тот начинает искать. На вопрос, кого именно он имеет в виду, Михаил Анатольевич искренне удивился и сказал, что, конечно же, ботинки. Ведь человек не может вечно ходить босиком.

Вскоре его положили в больницу, а затем перевели в психиатрическую клинику. Но легче никому не стало. Санитары поначалу смеялись, потому что каждое утро возле кровати Миши появлялись новые пары обуви. Кто-то обвинял коллег в розыгрышах, кто-то подозревал самого пациента, но со временем шутки закончились. Однажды старший санитар Аркадий Матвеевич, человек упрямый и совершенно не склонный к суевериям, решил разобраться во всём сам. Он спрятался ночью в палате Миши и просидел там до самого утра. Когда смена пришла за ним, Аркадий Матвеевич сидел на полу возле стены. За одну ночь его волосы стали совершенно седыми. Он не кричал, не плакал и вообще выглядел удивительно спокойным. Только почему-то всё время смотрел вниз. Врачи пытались с ним разговаривать, но он больше не произнёс ни слова. Через несколько дней Аркадий Матвеевич написал на листке бумаги всего одну фразу: «Он был всё ещё босиком». А ниже, другим почерком, которого никто из сотрудников так и не смог узнать, появилась ещё одна строчка. «Но Аркадий Матвеевич оказался добрым человеком. Он одолжил мне свои ботинки».

Когда Валентина Сергеевна дошла до этого места, она неожиданно замолчала. Причём не так, как обычно, а словно увидела что-то прямо перед собой. Я уже собиралась переспросить, что было дальше, но заметила, что она смотрит куда-то мимо меня. В тот момент мне даже показалось, что ей стало плохо. Она натянуто улыбнулась и предложила налить ещё чаю. Лишь много позже я узнала, что всё это время Валентина Сергеевна смотрела не на меня. Она смотрела вниз. Туда, где возле моего стула, по её словам, стояла пара старых мокрых ботинок. И хуже всего было то, что я прекрасно помнила тот вечер. Помнила, как пришла на смену, как придвинула стул ближе к батарее и как несколько раз вставала за чайником. И совершенно точно знала, что, когда я садилась, возле меня ничего не было. Во всяком случае, я ничего не заметила. А Валентина Сергеевна увидела. И, как выяснилось позже, это был далеко не первый случай, когда разные люди замечали разные вещи.

Глава 9. Номер 214

Валентина Сергеевна долго смотрела в кружку с уже остывшим чаем, а потом тяжело вздохнула.

— Мишеньку жалко, Анечка. Хороший человек был.

После той ночи Мишу перевели в другое отделение, более закрытое. Последние месяцы он почти ни с кем не разговаривал, только сидел на кровати и всё время смотрел на свои ноги. Иногда санитарки находили его босым посреди палаты, хотя обувь стояла рядом, аккуратно начищенная и мокрая, будто её только что принесли с улицы. Умер он зимой. Врачи сказали, что сердце, хотя с сердцем у него никогда проблем не было. Самое неприятное случилось уже после смерти. Когда родственники приехали за его вещами, им выдали пакет с одеждой, документы и пару старых ботинок. Тех самых, в которых Миша когда-то ходил на работу. Позже родственники клялись, что ботинки были сухие, когда они забирали их из больницы. Но, когда они приехала домой и открыли пакет, из обуви вылилась вода.

— Валентина Сергеевна, а почему никто не уходит?

Она даже удивилась.

— В каком смысле?

— Ну... после всего этого. После Костика, Миши, камер, лифта... Почему люди продолжают здесь работать?

Валентина Сергеевна долго молчала, а потом неожиданно улыбнулась.

— А кто тебе сказал, что никто не уходит?

Я растерялась.

— Ну...

— Уходят, Анечка. Ещё как уходят. Молодые особенно. Кто через месяц, кто через год. Димочка ушёл. Светлана Игоревна ушла. Да половину тех, про кого я тебе рассказывала, ты никогда не увидишь именно потому, что они давно уволились.

Она помешала чай.

— Просто понимаешь, в чём дело... пансионат ведь не делает ничего каждую ночь. Иногда годами всё спокойно. А потом случается что-нибудь одно. Непонятное. Странное. Такое, о чём даже рассказывать неловко.

— И всё равно остаются?

— Остаются те, кому есть ради кого оставаться.

Она кивнула в сторону столовой, где дремали старики.

— У нас тут половина бабушек без детей. У Петровича дома давно никого нет. Да и у меня, если честно, тоже. А здесь... здесь люди.

Валентина Сергеевна невесело улыбнулась.

— Знаешь, Анечка, иногда дом с привидениями — это всё равно дом.

Наверное, именно после истории Миши я начала замечать, что больше не воспринимаю рассказы Валентины Сергеевны как что-то отдельное от своей жизни. До этого момента все эти истории происходили с кем угодно, только не со мной. Да, я слышала звонок в 01:13, да, несколько раз замечала, как лифт сам поднимается наверх, а однажды мне даже показалось, что в дальнем конце коридора кто-то смеётся, хотя все постояльцы уже давно спали. Но всё это можно было отодвинуть куда-то на край сознания и сделать вид, что ничего особенного не происходит. Однако после того вечера я вдруг поймала себя на том, что, проходя мимо зеркала, невольно смотрю, отражаюсь ли в нём. Причём не потому, что боялась чего-то увидеть. Скорее, потому что мне хотелось убедиться, что всё осталось по-прежнему. Тогда я ещё не понимала, насколько глупым было это желание.

К тому времени я проработала в пансионате почти полгода. Наступила зима, отдыхающих стало меньше, а ночные смены сделались ещё безмолвнее. Иногда мне казалось, что после двух часов ночи здание вообще перестаёт быть пансионатом и превращается в нечто другое. Не страшное. Просто слишком тихое. Даже старые часы с маятником звучали как-то иначе. Я несколько раз замечала, что Валентина Сергеевна, уходя домой, каждый раз оборачивается возле двери и будто хочет что-то сказать, но в последний момент передумывает. А ещё она всё чаще спрашивала, хорошо ли я сплю. Именно этот вопрос начал раздражать меня больше всего. Мне казалось, что она видит во мне очередную историю, которая рано или поздно займёт своё место на стене среди старых фотографий.

Всё началось с совершенно нелепой мелочи. Однажды ночью я сидела за стойкой и заполняла журнал регистрации. Работы почти не было, телевизор тихо бубнил что-то про погоду, а за окном валил снег. В какой-то момент я машинально перевернула страницу и заметила запись, которой, как мне показалось, раньше не было. Честно говоря, сначала я решила, что просто пропустила её. Фамилия, инициалы, время заселения. Ничего необычного. Меня насторожил только номер комнаты. Двести четырнадцатый.

Я несколько секунд смотрела на цифры, пытаясь вспомнить, кто именно заселился в этот номер. А потом почувствовала неприятный холод где-то под рёбрами. Комната 214 была закрыта уже много лет. Более того, второго — четырёхэтажного — корпуса, где она когда-то находилась, вообще больше не существовало. Его снесли ещё до того, как я устроилась на работу. Я даже специально ходила смотреть фотографии старого пансионата, когда помогала Валентине Сергеевне разбирать архив. Комната 214 действительно существовала. Только вместе с целым крылом здания её давно уже не было.

Когда утром пришла Валентина Сергеевна, я сразу показала ей запись. Она надела очки, внимательно посмотрела на страницу и неожиданно спросила:

— Ты имя читала?

Я удивилась.

— Конечно. А что?

Она ничего не ответила. Просто закрыла журнал и убрала его в стол.

— Анечка, больше никогда так не делай.

— Почему?

— Потому что нельзя.

— Да что такого-то? Там обычная фамилия была.

— Я не про фамилию.

И снова замолчала.

В тот день я впервые увидела, что у неё дрожат руки.

Следующей ночью лифт сам поднялся на четвёртый этаж. Я уже настолько привыкла к этому, что даже не подняла головы. Через несколько минут он начал спускаться вниз. Табло показывало цифры медленно, словно кабина двигалась с трудом. Четвёртый. Третий. Второй. Первый. Обычно после этого лифт останавливался, но в тот раз он поехал дальше. Я даже не сразу поняла, что происходит, потому что ниже первого этажа ничего не было. По крайней мере, насколько я знала. Лифт остановился. Раздался знакомый металлический звонок. И двери открылись.

Кабина была пустой. Совершенно пустой.

Но почему-то я сразу почувствовала запах сырой ткани и старой пыли. Такой запах бывает в квартирах, где давно никто не живёт. Я уже собиралась нажать кнопку закрытия, когда заметила на полу что-то тёмное. Сначала мне показалось, что это грязь. Но потом я поняла, что это вода.

Мокрые следы босых ног. Они начинались в глубине кабины и заканчивались прямо у дверей. Именно заканчивались. Ни одного следа наружу не было.

Я захлопнула двери так быстро, что сама потом удивлялась, как не сломала кнопку. Сердце колотилось как сумасшедшее. Остаток смены я просидела с включённым светом и телевизором, ругая себя за собственную впечатлительность. Утром я рассказала обо всём Валентине Сергеевне, ожидая услышать очередную историю про бывших сотрудников. Но вместо этого она неожиданно побледнела.

— Следы были детские или взрослые? — спросила она.

— Не знаю. Взрослые, наверное.

Она облегчённо выдохнула.

— Слава богу.

— Почему?

Валентина Сергеевна посмотрела на меня так, словно всерьёз раздумывала, стоит ли отвечать.

— Потому что детские остались бы внутри.

Я так и не поняла, что она имела в виду.

Прошло ещё несколько дней. Постепенно я успокоилась, пока однажды около четырёх утра снова не открыла журнал регистрации. До сих пор не могу объяснить, зачем я это сделала. Наверное, просто машинально. И именно тогда увидела новую запись.

Почерк был моим.

Это я поняла сразу. Я слишком часто заполняла журналы, чтобы перепутать свои буквы с чужими. Дата стояла завтрашняя. Время заселения — 04:36. Номер комнаты — 214. А в графе «Фамилия» было написано моё имя. И именно тогда я вспомнила, что Валентина Сергеевна спрашивала не про фамилию.

Она спрашивала, читала ли я имя.

Глава 10. Валентина Сергеевна начинает бояться

После той записи в журнале я почти не спала. Сейчас, оглядываясь назад, понимаю, что именно тогда впервые по-настоящему испугалась. Не в том смысле, как пугаются люди после фильма ужасов или страшной истории. Это было совсем другое чувство. Скорее, ощущение, что какая-то проблема уже существует, просто ты пока не понимаешь её размеров. Хуже всего было то, что я не могла убедить себя, будто всё увиденное мне показалось. Почерк действительно был моим. Более того, когда утром пришла Валентина Сергеевна, я специально взяла несколько старых журналов и попросила её сравнить записи. Она долго молчала, разглядывая страницы, а потом неожиданно спросила, в котором часу я заметила своё имя. Услышав про четыре тридцать шесть, она почему-то закрыла глаза и очень тихо выругалась. За всё время работы я ни разу не слышала от неё даже грубого слова, поэтому это произвело на меня большее впечатление, чем сама запись.

В тот день Валентина Сергеевна впервые не стала рассказывать мне никаких историй. Вместо этого она достала старую папку, ту самую, в которой лежал список правил, и начала долго её перелистывать. Бумаг там оказалось гораздо больше, чем я думала. Какие-то фотографии, пожелтевшие листы, газетные вырезки и записи, сделанные разными почерками. Я даже успела заметить фамилию Костика, прежде чем она захлопнула папку. После этого Валентина Сергеевна долго сидела молча, глядя в кружку. Я уже подумала, что сегодня обойдемся без историй, но она вдруг невесело усмехнулась.

— Анечка, я ведь тебе тогда соврала.

Я не сразу поняла, о чём речь.

— Когда?

— Помнишь тот вечер, когда я закончила историю Миши и вдруг замолчала?

Конечно, я помнила. Тогда мне ещё показалось, что ей просто стало плохо.

— Помню.

— Я ведь не просто так на пол смотрела.

Она снова замолчала.

— И не потому испугалась, что увидела какие-то ботинки.

— А почему?

— Потому что я их узнала.

От этих слов мне почему-то стало не по себе.

— В каком смысле?

— Мишины. Те самые. Он в них на работу ходил. Вечно жаловался, что подошва протекает. Даже зимой умудрялся ноги промочить. Поэтому я сразу их узнала.

Валентина Сергеевна криво улыбнулась и покачала головой.

— Знаешь, что меня тогда напугало больше всего? Они стояли аккуратно. Носками к батарее. Как будто человек только что пришёл с улицы, снял их и собирался немного посидеть, погреться и выпить чаю.

Она усмехнулась.

— Господи, Анечка, я ведь, дура старая, тогда на секунду чуть не сказала ему, что батарея еле тёплая и до утра они всё равно не высохнут.

Улыбка исчезла с её лица так же быстро, как появилась.

— А потом я вспомнила, что Мишенька уже три года как лежит на кладбище.

Несколько секунд мы обе молчали.

— И знаешь, что самое странное? — очень тихо добавила Валентина Сергеевна. — Я ведь до сих пор не уверена, что испугалась именно тогда. По-моему, по-настоящему страшно мне стало только потом. Когда я поняла, что увидела не чужие ботинки. А ботинки человека, которого была рада снова увидеть.

Потом Валентина Сергеевна вдруг спросила, не снилось ли мне в последнее время что-нибудь странное. Я ответила, что нет, хотя соврала. Уже несколько недель мне снился один и тот же сон. Я шла по пустому коридору пансионата и почему-то точно знала, что должна найти комнату 214. При этом самого коридора я не узнавала. Он был длиннее обычного, а окна выходили не на сосны, а в какую-то молочно-белую пустоту. Но рассказывать об этом мне почему-то не хотелось.

Вечером перед сменой Валентина Сергеевна позвонила мне сама. Голос у неё был странный, какой-то напряжённый. Она несколько раз повторила, чтобы я обязательно звонила ей, если что-нибудь произойдёт, и попросила ни при каких обстоятельствах не открывать журнал после четырёх утра. Когда я попыталась пошутить, она перебила меня так резко, что я даже растерялась. Потом долго молчала и неожиданно спросила, помню ли я фотографию девушки с огромной причёской, которая висела у нас в кабинете среди старых снимков. Конечно, я помнила. Мы даже однажды шутили про её смешные очки. Тогда Валентина Сергеевна попросила меня снять фотографию со стены и посмотреть на обратную сторону.

Я так и сделала. Сначала мне показалось, что это чей-то детский рисунок. Но потом я поняла, что это план здания старого корпуса пансионата, того самого, которого уже давно не существовало. И одна из комнат на схеме была обведена красной ручкой. Это был номер 214. Ниже, другим почерком, было написано всего одно предложение: «Если она начнёт сниться, не говорите ей, что комнаты больше нет». Я перечитала надпись несколько раз, решив, что чего-то не понимаю, а потом машинально посмотрела на дату фотографии. Снимок был сделан в 1994 году.

В тот вечер я впервые спросила Валентину Сергеевну прямо, что вообще происходит. Но вместо ответа она только сказала, что надеется, будто ошибается. А потом неожиданно добавила, что за тридцать семь лет работы видела многое, но никогда ещё не встречала двух одинаковых историй. Именно поэтому её пугает то, что происходит сейчас. Когда я спросила почему, Валентина Сергеевна долго молчала, а потом очень тихо ответила, что всё это уже было. Сначала я не поняла, о чём она говорит, и переспросила, с кем именно. Она подняла на меня глаза и сказала, что в девяносто четвёртом году в пансионате уже работала девушка по имени Аня.

Оказалось, что Валентина Сергеевна хорошо её помнила. Молодая, весёлая, примерно моего возраста. По её словам, Аня обожала детективы, терпеть не могла кофе и постоянно забывала ключи от кабинета администратора. А ещё у неё была одна странная привычка — когда она нервничала или о чём-то задумывалась, то всегда накручивала прядь волос на палец. Рассказывая это, Валентина Сергеевна вдруг осеклась и замолчала. Я сначала даже не поняла, что произошло, а потом заметила, что она очень внимательно смотрит на мои руки. Только тогда до меня дошло, что всё это время я сидела напротив неё и машинально накручивала волосы на палец. Причём делала это совершенно неосознанно. Наверное, в тот момент мне стало не по себе впервые за весь разговор, потому что Валентина Сергеевна вдруг очень медленно перевела взгляд на фотографию и буквально побледнела. Девушка на снимке сидела почти в той же позе, слегка наклонив голову, и точно так же держала пальцами прядь волос. Конечно, можно было списать это на совпадение, но выражение лица Валентины Сергеевны было таким, словно она увидела человека, которого давно похоронила. И именно тогда, впервые за всё время нашего знакомства, я увидела, как она плачет. Не тихо, не украдкой, а так, как плачут люди, которые внезапно вспомнили что-то очень важное и очень страшное. Она пыталась что-то сказать, несколько раз открывала рот, но в итоге только покачала головой и прошептала, что этого не может быть. Я ещё долго пыталась её успокоить, но она так и не смогла толком объяснить, что именно её напугало.

Вечером того же дня я вернулась на смену и почти сразу почувствовала, что в кабинете что-то изменилось. Сначала я даже не поняла, что именно. Чайник стоял на месте, фотографии висели там же, папка с документами лежала в столе, но ощущение неправильности не исчезало. И только когда я в очередной раз достала лист с правилами, до меня наконец дошло, что он стал длиннее. Я перечитала его несколько раз, потому что сначала решила, что просто не замечала этот пункт раньше. Но я прекрасно помнила весь список почти наизусть и была уверена, что этих строчек там никогда не было. Новый пункт был написан другими чернилами, ещё не успевшими выцвести от времени, словно кто-то добавил его совсем недавно. «Если Валентина Сергеевна начнёт плакать, не спрашивайте её, что она вспомнила. Она всё равно не помнит этого до конца». Ниже, совсем мелким почерком, была сделана ещё одна приписка. Настолько мелкая, что мне пришлось поднести лист почти к самому лицу. И именно от неё у меня впервые за долгое время по-настоящему похолодело внутри. «И не показывайте ей фотографию 1994 года. В прошлый раз это только всё испортило». Больше всего меня напугали даже не сами слова, а одна простая мысль. Я совершенно точно знала, что раньше этой записи не было. Но ещё сильнее меня пугало другое. Кто-то написал её уже после того, как утром Валентина Сергеевна расплакалась. А значит, тот, кто оставил эту строчку, знал о нашем разговоре. Хотя кроме нас двоих в кабинете никого не было.

Глава 11. Голос за дверью

После того вечера я несколько раз пыталась убедить себя, что просто устала. Наверное, любой нормальный человек на моём месте решил бы, что постоянные ночные смены, недосып и бесконечные рассказы Валентины Сергеевны рано или поздно должны были сказаться на психике. Более того, первые несколько дней после появления нового правила вообще ничего не происходило, и я уже начала понемногу успокаиваться. Только вот спокойствие это было каким-то ненастоящим. Словно организм уже понял что-то раньше меня и теперь просто ждал, когда я наконец догадаюсь сама. Даже Валентина Сергеевна изменилась. Она стала чаще звонить мне домой, постоянно спрашивала, хорошо ли я сплю, не снятся ли мне коридоры, не слышу ли я детский смех. Несколько раз я замечала, что она хочет о чём-то рассказать, но в последний момент передумывает. А однажды вообще спросила, помню ли я, что делала прошлой зимой. Вопрос был настолько странным, что я сначала решила, будто она шутит. Но Валентина Сергеевна выглядела серьёзной. Настолько серьёзной, что мне стало не по себе.

Не знаю почему, но именно тогда я вдруг вспомнила одну из прошлых наших бесед. Ту самую, после ночи с лифтом, когда Валентина Сергеевна с облегчением выдохнула, услышав, что следы были взрослыми. Я тогда так и не поняла, что она имела в виду, а потому неожиданно спросила об этом спустя несколько месяцев.

Валентина Сергеевна долго молчала, словно решая, стоит ли вообще поднимать эту тему.

— Я тогда испугалась не самих следов, Анечка, — наконец тихо сказала она. — Взрослые следы мы видели и раньше. Странностей в пансионате за эти годы хватало. Но детские были только один раз.

Она замолчала и невесело посмотрела на кружку с остывшим чаем.

— Это ещё до меня произошло. В начале восьмидесятых. Ночная администратор вызвала управляющего, потому что лифт сам спустился вниз. Когда двери открылись, в кабине никого не было. Только маленькие мокрые следы босых ног. Причём не снаружи. Они начинались внутри кабины. Как будто ребёнок уже стоял там и просто ждал, когда откроются двери.

Я почувствовала, как по спине пробежал холод.

— И что потом?

Валентина Сергеевна тяжело вздохнула.

— Через три дня пропал мальчик из второго корпуса. Тихий такой, лет семи. Лежал после операции, всё время просил мать покупать ему солдатиков. Его искали всей областью. Милиция приезжала, водолазов вызывали, лес прочёсывали. Только без толку.

Она снова замолчала.

— Его нашли?

Валентина Сергеевна ответила не сразу.

— Его нашли через неделю. Только это был уже не тот мальчик. Он никого не узнавал и всё время спрашивал, почему мама не забирает его из лифта.

А мои сны действительно изменились. Если раньше я просто бродила по длинному коридору и искала комнату 214, то теперь всё выглядело гораздо реальнее. Я уже знала, где находятся окна, помнила рисунок на ковровой дорожке, а однажды поймала себя на том, что заранее знаю, какая дверь сейчас скрипнет. Самое неприятное заключалось в том, что этот корпус не был похож на заброшенное место. Наоборот. В нём кто-то жил. Иногда вдалеке хлопали двери, где-то работал телевизор, слышался звон посуды, а однажды я даже почувствовала запах котлет, как в нашей столовой. Но людей я никогда не видела. И только один раз, уже просыпаясь, успела заметить женщину, стоявшую возле окна в конце коридора. Она была очень далеко, и я не разглядела лица. Помню только, что она смотрела в мою сторону и почему-то держала руки перед собой точно так же, как это всегда делала Валентина Сергеевна.

Прошла примерно неделя, когда я впервые услышала звонок в ворота главного входа. Было около половины пятого утра. Я как раз дописывала отчёт и сначала даже не обратила внимания. Кто-то позвонил один раз, потом второй, потом третий. Такое случалось и раньше. Иногда отдыхающие возвращались поздно, иногда кто-нибудь путал двери. Но в тот раз меня сразу насторожило время. Слишком поздно для гостей и слишком рано для персонала. Я машинально включила камеру, направленную на крыльцо, и увидела абсолютно пустую площадку. Снег шёл крупными хлопьями, фонарь возле ворот раскачивался от ветра, но больше не было ничего. Звонок повторился. Я переключила другую камеру, потом третью, но никого не увидела. Даже следов на снегу не было. Не знаю почему, но именно тогда я вспомнила историю Димочки и вдруг почувствовала, как внутри всё неприятно сжалось. Я уже собиралась позвонить Валентине Сергеевне, когда звонки прекратились. А через несколько секунд за дверью раздался стук, спокойный и размеренный. Будто человек снаружи совершенно не сомневался, что ему откроют.

Я помню, как сидела за стойкой и смотрела на монитор, наверное, целую минуту. А потом услышала голос. Он был тихим, усталым и почему-то очень знакомым. «Ань, открой, пожалуйста». У меня внутри всё оборвалось, потому что это был мой собственный голос. Не похожий и не напоминающий. Именно мой. Причём не такой, каким я слышу себя на записи, а такой, каким слышу его внутри собственной головы. Потом голос снова заговорил, и я услышала: «Ань, открой. Я замёрзла». До сих пор не могу объяснить, что произошло дальше. Уже потом, прокручивая всё это в памяти сотни раз, я поняла, что в какой-то момент просто перестала сидеть за стойкой и очнулась уже возле домофона. Причём рука сама тянулась к кнопке открытия. Не знаю, сколько я простояла так, но в себя меня привёл следующий вопрос. Голос за дверью вдруг стал тише и с каким-то искренним удивлением спросил, неужели я не узнаю саму себя. И именно тогда я услышала, что мой голос плачет. Никогда раньше я не думала, что человек может испугаться собственного плача, но оказалось, что может. Потому что там, за дверью, плакала я. Не истерично, не громко, а тихо и устало, словно человек, который очень долго чего-то ждал и наконец начал терять надежду. А потом сквозь всхлипывания я услышала слова, которые до сих пор помню слишком хорошо. «Ань, пожалуйста… я не хочу обратно».

Наверное, именно эта фраза спасла меня. Не потому, что прозвучала страшно. Наоборот. Она показалась мне неправильной. В ней было что-то такое, чего я никогда не сказала бы. Не знаю, почему я так решила, но в тот момент меня словно окатило холодной водой. И именно тогда зазвонил телефон. Я вздрогнула так сильно, что едва не упала. Голос за дверью сразу замолчал, а в здании воцарилась такая тишина, что я слышала только собственное дыхание и телефонную трель. На экране высветилось имя Валентины Сергеевны. Я даже не успела поздороваться, потому что она сразу закричала, чтобы я ни в коем случае не открывала дверь. В её голосе было столько ужаса, что у меня по спине пробежал холод. Она повторяла моё имя, просила отойти от входа и всё время спрашивала, слышу ли я его. Я уже хотела спросить, кого именно должна слышать, но в этот момент кто-то очень тихо постучал по стеклу входной двери.

И хуже всего было то, что звук доносился не с улицы. Он раздался изнутри здания.

Я машинально подняла глаза на монитор, продолжавший показывать пустое крыльцо, и только тогда до меня дошло, что, если камера не врёт, тот, кто разговаривал моим голосом, уже больше не стоял снаружи. Он находился где-то внутри пансионата. И, судя по звуку, отделяло нас друг от друга всего несколько метров.

Глава 12. Предыдущая Аня

Наверное, именно в ту ночь я впервые увидела Валентину Сергеевну по-настоящему испуганной. Пока я, сжимая телефон, смотрела на пустой монитор, она на другом конце провода буквально задыхалась от волнения и повторяла, чтобы я немедленно ушла из холла, не оглядывалась и ни при каких обстоятельствах не пыталась выяснить, кто сейчас находится в здании. В какой-то момент мне даже показалось, что она сейчас расплачется. Причём не от страха за себя. За меня. Это почему-то ощущалось очень ясно. Я послушалась её почти машинально. До сих пор не могу объяснить почему, но в ту секунду мне вдруг стало абсолютно всё равно, что именно стучало по стеклу изнутри. Единственное, чего мне хотелось, — оказаться как можно дальше от входной двери.

Оставшиеся часы смены я просидела в комнате персонала с включённым светом и телевизором. Валентина Сергеевна всё это время не клала трубку. Иногда она спрашивала, всё ли у меня в порядке, иногда просто молчала, и я слышала её дыхание. Уже под утро она неожиданно спросила, что именно сказал голос за дверью. Когда я повторила фразу про то, что не хочу обратно, на другом конце провода наступила такая тишина, что я подумала, будто связь оборвалась. А потом Валентина Сергеевна очень тихо произнесла: «Значит, всё-таки помнит». Именно эти слова напугали меня сильнее всего. Не потому, что я поняла их смысл. Наоборот, потому что я ничего не поняла.

Утром она приехала раньше обычного. Бледная, невыспавшаяся и какая-то постаревшая. За всё время работы я ни разу не видела, чтобы Валентина Сергеевна забыла накрасить губы или не надела свои серьги с маленькими жемчужинами, а в тот день она словно вообще не думала о таких вещах. Не снимая пальто, она закрыла дверь кабинета, достала ту самую старую папку и положила её передо мной. Потом села напротив и долго молчала, словно не знала, с чего начать. Наконец она тяжело вздохнула и сказала, что тридцать два года пыталась убедить себя, будто многое из того, что произошло в девяносто четвёртом, она просто неправильно запомнила. Но после звонка этой ночью больше обманывать себя не получается.

Оказалось, что предыдущая Аня появилась в пансионате весной девяносто четвёртого года. Валентина Сергеевна тогда была совсем молодой и только начинала работать. По её словам, они подружились почти сразу. Вместе ходили обедать, вместе смеялись над чудаковатыми постояльцами, вместе жаловались на ночные смены. Та Аня тоже любила детективы, постоянно забывала ключи и ненавидела кофе. И именно она первой начала жаловаться на странные сны про длинный коридор. Тогда никто не придал этому значения. Более того, сама Валентина Сергеевна рассказывала, что они даже шутили над этим, придумывая, что в комнате 214 живёт какой-нибудь сумасшедший профессор. Всё изменилось через несколько месяцев, когда Аня впервые увидела своё имя в журнале регистрации.

Я слушала её и чувствовала, как внутри становится холодно. Каждое новое слово звучало так, словно кто-то рассказывал мою собственную историю. Та Аня тоже начала слышать звонки по ночам. Тоже жаловалась на ощущение, что иногда видит себя боковым зрением. А однажды прибежала к Валентине Сергеевне среди ночи и спросила, нормально ли это, что отражение в окне моргнуло раньше неё. Валентина Сергеевна призналась, что тогда они ещё пытались шутить и всё списывать на усталость. Они были молодыми, а молодые люди вообще редко верят в то, что что-то плохое может случиться именно с ними.

Потом Валентина Сергеевна достала из папки фотографию. На ней были они вдвоём. Совсем юные, смешные, в модных топиках с Ди Каприо. И, наверное, именно тогда у меня внутри всё оборвалось. Потому что я уже видела эту фотографию. Не сам снимок. Момент. Тот самый момент, когда он был сделан. Я помнила, как фотограф смеялся над чьей-то шуткой. Помнила запах сирени. Помнила, что перед съёмкой кто-то уронил чашку. И только спустя несколько секунд до меня дошло, что этого просто не может быть.

Валентина Сергеевна заметила выражение моего лица и побледнела. Она даже не спросила, что случилось. Просто очень тихо произнесла: «Нет». Потом ещё раз. И ещё. А затем неожиданно рассказала то, о чём, как сама призналась, не говорила никому больше тридцати лет.

В последний день предыдущая Аня пришла на смену как обычно. Они вместе пили чай, обсуждали какой-то сериал и смеялись над новым администратором. Ничего странного не происходило. А около пяти утра Валентина Сергеевна ненадолго задремала прямо за столом. Проснулась она оттого, что в кабинете было слишком тихо. Ани не было. Дверь была закрыта изнутри, на улице шёл дождь, а сумка, пальто и даже чашка с недопитым чаем остались на месте. Сначала решили, что девушка вышла в туалет. Потом подняли на ноги весь пансионат. Вызвали милицию. Искали её несколько недель. Безрезультатно.

Валентина Сергеевна долго молчала, а потом сказала, что самое страшное произошло через три дня. Она пришла на работу и открыла журнал регистрации. Там появилась новая запись. Почерк был незнакомым. Время заселения — 04:36. Номер комнаты — 214. А в графе «Имя» стояло всего одно слово.

«Аня».

Тогда они решили, что это чья-то жестокая шутка. Но спустя несколько месяцев Валентина Сергеевна заметила ещё одну странность. Фотография, которая раньше стояла у неё дома, вдруг изменилась. На снимке больше не было двух девушек. Только одна. Сама Валентина Сергеевна. И всё бы ничего, если бы не одно обстоятельство.

Она больше не могла вспомнить лицо своей подруги. Совсем. Даже голос или цвет волос. Ничего.

Осталась только уверенность, что когда-то рядом с ней действительно была ещё одна Аня. Когда она договорила, я заметила, что у неё дрожат руки. Но хуже всего было не это. Хуже всего было то, что я вдруг поняла одну очень простую вещь. За всё время рассказа Валентина Сергеевна ни разу не назвала фамилию той девушки. Ни разу. И, кажется, сама этого не заметила.

А потом она подняла на меня глаза и очень тихо спросила, неужели я тоже не помню, как её звали.

Глава 13. Не позволяйте Валентине Сергеевне вспоминать

После разговора о предыдущей Ане между нами словно что-то изменилось. Причём не только между мной и Валентиной Сергеевной. Изменилось вообще всё. Наверное, со стороны это выглядело бы смешно. Всё тот же пансионат, те же старые кресла в холле, тот же телевизор, который по ночам показывал бесконечные повторы сериалов, те же запахи столовой и скрип половиц. Но у меня всё сильнее появлялось ощущение, что за привычной картинкой прячется что-то ещё. Как будто ещё один слой, который раньше я просто не замечала. Иногда мне казалось, что, если долго смотреть в конец коридора, можно увидеть что-то, чего не должно быть там. И самое неприятное заключалось в том, что Валентина Сергеевна, похоже, чувствовала то же самое.

Она стала забывчивой. Сначала я списывала всё на возраст. Она могла дважды спросить одно и то же, забыть, куда положила очки, или начать рассказывать историю, которую уже рассказывала. Но потом начались вещи, которые объяснить было труднее. Однажды она принесла с собой две одинаковые кружки с ландышами и очень удивилась, когда я спросила, зачем ей две. Несколько секунд Валентина Сергеевна смотрела на кружки с таким растерянным видом, словно сама не понимала, откуда взялась вторая. Потом грустно улыбнулась и сказала, что, наверное, совсем стареет. Только вот вечером я заметила, что второй кружки больше нет. Сначала решила, что она просто унесла её домой, но через пару дней история повторилась. И ещё через неделю тоже. Причём каждый раз Валентина Сергеевна выглядела одинаково удивлённой.

Иногда среди разговора она вдруг замолкала и начинала смотреть в пустоту. Один раз это продолжалось почти минуту. Я уже подумала о вызове скорой, когда она моргнула и спросила, почему я так странно на неё смотрю. А потом, будто ничего не произошло, продолжила разговор с того самого места, на котором остановилась. Но больше всего меня настораживало другое. Несколько раз я замечала, что она называет меня не Анечкой, как обычно, а просто Аней. И каждый раз после этого сама вздрагивала. Однажды она вообще произнесла какое-то другое имя. Очень тихо. Настолько тихо, что я сначала подумала, что ослышалась. А когда переспросила, Валентина Сергеевна искренне удивилась и сказала, что ничего не говорила.

Примерно через две недели после нашего разговора о девяносто четвёртом годе мне снова приснился тот самый коридор. Только на этот раз всё было иначе. Впервые за всё время я увидела людей. Они ходили по коридору, разговаривали, смеялись, кто-то катил тележку с бельём. Всё выглядело настолько обычным, что я даже не сразу поняла, что именно меня пугает. А потом заметила, что никто из них не смотрит мне в лицо. Люди проходили мимо, улыбались друг другу, что-то обсуждали, но, когда я пыталась заглянуть кому-нибудь в глаза, человек просто отворачивался. Словно лиц у них вообще не существовало. А потом я увидела Валентину Сергеевну. Она стояла возле окна в конце коридора, точно так же, как во всех предыдущих снах. И почему-то плакала.

Я проснулась среди ночи с таким ощущением, будто действительно слышала её всхлипывания. Несколько секунд лежала в темноте, пытаясь прийти в себя, а потом поняла, что звук никуда не исчез. Кто-то действительно плакал. Сердце у меня ушло в пятки. Я уже потянулась за телефоном, когда узнала этот плач. Это была Валентина Сергеевна. Точнее, её голос. Он доносился из прихожей. Так обычно плачут люди, которые очень устали и больше не могут держать всё в себе. Я просидела под одеялом почти до рассвета, боясь даже пошевелиться, а утром долго убеждала себя, что всё это мне приснилось. И только собираясь на работу, заметила, что возле входной двери стоят две пары тапочек. Мои и ещё одни. Старые, потёртые, маленького размера. Сначала я решила, что они принадлежали прежним жильцам и я просто раньше не обращала на них внимания. А потом поняла, что никогда раньше их не видела.

В тот же день Валентина Сергеевна приехала на работу очень бледной. Под глазами у неё залегли тёмные круги, а руки заметно дрожали. Она даже не стала пить чай, что само по себе уже было странно. Несколько минут она сидела молча, а потом вдруг спросила, не звонила ли мне ночью. Я ответила, что нет. И тогда она неожиданно заплакала. Не сильно, почти беззвучно, но в этих слезах было столько отчаяния, что мне стало страшно. Через несколько минут она всё-таки успокоилась и призналась, что уже несколько ночей подряд просыпается от телефонных звонков. Каждый раз на экране высвечивается её собственный номер. А когда она отвечает, то слышит только одно.

Свой собственный голос. Причём голос не разговаривает. Он плачет.

Именно тогда мне в голову пришла совершенно безумная мысль. Я достала лист с правилами, который уже давно носила с собой, и начала перечитывать его заново. И только тогда заметила то, чего раньше не было.

Между восьмым и девятым пунктом появилась ещё одна строчка. Причём, как и в прошлый раз, я была абсолютно уверена, что раньше её там не было.

«Не позволяйте Валентине Сергеевне вспоминать».

Ниже шла приписка, сделанная совсем другим почерком.

«В прошлый раз она вспомнила слишком рано».

Я перечитала эти слова несколько раз и почувствовала, как внутри всё холодеет. Потому что впервые за всё время меня напугал не сам текст. Меня напугало то, что я уже начинала привыкать к подобным вещам. И именно в этот момент Валентина Сергеевна, сидевшая напротив, вдруг перестала плакать, подняла на меня глаза и спросила, почему я всё время называю её Валентиной Сергеевной.

Потому что, по её словам, она никогда не любила, когда её так называли. И предыдущая Аня прекрасно об этом знала.

Глава 14. Последняя смена Валентины Сергеевны

После тех слов я несколько секунд просто смотрела на неё, не понимая, что вообще происходит. Если честно, сначала я даже подумала, что Валентина Сергеевна шутит. За всё время нашего знакомства я ни разу не обращалась к ней иначе, да и все сотрудники, о которых она рассказывала, называли её именно так. Но, судя по выражению её лица, ей было совсем не до шуток. Более того, она выглядела не испуганной, а растерянной. Так иногда выглядят люди, которые вдруг обнаруживают, что окружающие знают о них больше, чем они сами. Я осторожно напомнила ей, что мы познакомились именно как коллеги, что все в пансионате называют её Валентиной Сергеевной, но она только нахмурилась и покачала головой. А потом очень тихо произнесла, что так её начала называть только я. Причём очень давно. А раньше звала Валей.

В тот момент я не нашлась, что ответить. Просто не знала, как реагировать на подобные слова. А Валентина Сергеевна вдруг виновато улыбнулась и сказала, что, наверное, стареет и уже сама не понимает, что говорит. Только вот в её глазах не было ни капли уверенности. Наоборот, создавалось ощущение, что она пытается убедить не меня, а саму себя. Прошло ещё несколько дней. Всё это время я не выпускала список правил из сумки, а Валентина Сергеевна всё чаще выглядела уставшей. Иногда она подолгу смотрела на старые фотографии, иногда вдруг спрашивала, какой сейчас год, а однажды всерьёз поинтересовалась, как поживает Светлана Игоревна. Мне тогда показалось, что у меня остановилось сердце. Я напомнила ей, что Светланы Игоревны нет уже много лет. Валентина Сергеевна долго молчала, а потом неожиданно расплакалась. Не так, как раньше. Это были слёзы человека, который вдруг обнаружил, что мир вокруг него начал вести себя неправильно.

Самое страшное произошло через неделю. Я приехала на смену раньше обычного и ещё с улицы заметила, что в кабинете администратора горит свет. Сначала я решила, что Валентина Сергеевна просто пришла раньше меня, но, открыв дверь, обнаружила пустое помещение. На столе стояли две кружки с ландышами, чайник был горячим, а из старенького радиоприёмника тихо играла музыка. Причём одна из кружек была наполнена наполовину, словно человек только что пил из неё. Я уже собиралась позвонить Валентине Сергеевне, когда услышала её голос. Она разговаривала не по телефону, а с кем-то в коридоре. Причём голос её звучал так, как звучат люди рядом с очень близкими друзьями. Она смеялась. Я вообще не помнила, когда в последний раз слышала её смех. Осторожно выглянув за дверь, я увидела Валентину Сергеевну в дальнем конце коридора. Она стояла ко мне спиной и с кем-то разговаривала. Вот только рядом с ней никого не было. «Ну хватит уже, Анька, — смеясь, сказала она. — Я же не виновата, что ты опять ключи потеряла». У меня по коже побежали мурашки, потому что именно так меня никогда никто не называл. Кроме бабушки. Валентина Сергеевна вдруг замолчала и медленно обернулась. Увидев меня, она почему-то испугалась. Настолько сильно, что даже отшатнулась. Она спросила, кто я такая. Наверное, никогда в жизни мне не было так страшно. Не потому, что она меня не узнала, а потому, что в её голосе не было ни капли притворства. Она действительно не понимала, кто стоит перед ней. Потом всё прошло так же внезапно. Буквально через несколько секунд Валентина Сергеевна растерянно моргнула, схватилась за голову и спросила, почему я так побледнела. Я соврала. Сказала, что плохо спала. И впервые за всё время решила ничего ей не рассказывать.

В тот же вечер я достала папку со старыми документами. Не знаю, что именно надеялась найти, но примерно через час наткнулась на пожелтевшую записную книжку. Судя по почерку, она принадлежала самой Валентине Сергеевне. Большинство страниц занимали обычные бытовые записи, списки покупок и телефоны, но ближе к концу почерк становился всё более неровным. Некоторые строчки были зачёркнуты, другие написаны поверх старых. И чем дальше я читала, тем хуже мне становилось. Сначала шли короткие заметки: «Не давать Ане читать журнал», потом «Не говорить про комнату», затем «Не показывать фотографии». А ещё через несколько страниц почерк изменился настолько, что я с трудом разбирала буквы. «Если я начну вспоминать, пусть она меня остановит». Ниже было написано: «Если я снова забуду её лицо, значит, ещё не поздно». А на последней странице находилась запись, сделанная уже совсем дрожащей рукой: «Не верить себе после 04:36». Эту фразу я перечитывала несколько раз, пытаясь понять смысл, а потом заметила дату и почувствовала, как у меня холодеют руки. Запись была сделана три дня спустя. Не тридцать лет назад, не вчера, а через три дня от сегодняшней даты!

Именно тогда я впервые услышала, как старый лифт, который уже несколько месяцев считался сломанным и вообще не должен был работать, негромко звякнул где-то в конце коридора. Я подняла голову и увидела, что на панели над дверями медленно загораются цифры. Сначала четвёртый этаж, потом третий, второй и первый. Я уже хотела убедить себя, что мне это мерещится, но лифт не остановился. Вместо этого на табло впервые за всё время появилась цифра, которой там никогда не было. Ноль. Кабина задержалась на несколько секунд, а потом цифры исчезли совсем. Несколько мгновений ничего не происходило, а затем на панели загорелась надпись, которой я прежде не видела. Всего три цифры. 214.

В этот момент за моей спиной очень тихо ахнула Валентина Сергеевна. Я обернулась и увидела, что она стоит возле двери кабинета и смотрит на табло с таким ужасом, какого я не видела у неё никогда. Она побледнела, прижала ладонь ко рту, а потом вдруг начала медленно оседать на стул. Несколько секунд она просто смотрела перед собой, словно не замечая меня, а потом неожиданно заплакала. Но это были не слёзы страха. Так плачут люди, которые внезапно вспомнили что-то, что слишком долго пытались забыть.

Сквозь слёзы она начала повторять одну и ту же фразу.

— Нет… нет… этого не было… Господи, этого не было…

Я бросилась к ней, но Валентина Сергеевна словно меня не слышала. Она смотрела куда-то мимо меня и тихо шептала, что всё было не так, что они ещё сидели на кухне, пили чай и смеялись, что Аня никуда не исчезала в пять утра и что милицию они вызвали гораздо позже. А потом вдруг схватила меня за руку с такой силой, что мне стало больно, и совершенно другим голосом спросила, знаю ли я, что они делали после четырёх тридцати шести.

Я не успела ответить. Потому что Валентина Сергеевна ответила сама. Она сказала, что они писали правила.

И именно после этих слов у меня внутри всё похолодело. Потому что на столе между нами лежал список, который я всегда носила с собой. И прямо у меня на глазах, медленно, буква за буквой, внизу листа начала проступать новая строчка.

«Если Валентина Сергеевна вспомнит, не позволяйте ей дочитывать дневник до конца».

А ещё ниже, совсем мелким почерком, появилось то, от чего у меня впервые за всё время перехватило дыхание.

«В прошлый раз она увидела, кто сидел рядом с ней после того, как Аня ушла».

Глава 15. Дневник

После появления новой строчки мы с Валентиной Сергеевной ещё долго сидели молча. Наверное, со стороны это выглядело бы странно. Две женщины, старый кабинет администратора, остывший чай и лист бумаги, на который ни одна из нас больше не решалась посмотреть. Самое страшное заключалось даже не в том, что надпись появилась у нас на глазах. К этому я уже почти начала привыкать. Пугало другое. Кто бы ни оставлял эти записи, он не предупреждал нас заранее. Он словно вспоминал вместе с нами. И от этой мысли становилось не по себе. Потому что получалось, что где-то существует кто-то, кто тоже не знает всей правды и пытается восстановить её по кусочкам.

Валентина Сергеевна постепенно успокоилась, но выглядела так, словно за несколько минут постарела на несколько лет. Она долго сидела, сжав ладонями кружку с давно остывшим чаем, а потом вдруг сказала, что всё это время ошибалась. Точнее, не ошибалась, а верила в то, во что ей было проще верить. Она всегда считала, что предыдущая Аня исчезла. Эта мысль была страшной, но понятной. Человек пропал, и никто так и не узнал, что с ним случилось. Однако сейчас Валентина Сергеевна вдруг вспомнила одну деталь, которая раньше почему-то ускользала от неё. В то утро, когда Аня исчезла, они действительно сидели вместе и составляли новые правила. Более того, некоторые пункты были написаны рукой самой Ани. Валентина Сергеевна это прекрасно помнила. Вот только каждый раз, когда она пыталась вспомнить, о чём именно они тогда разговаривали, память словно обрывалась. Как старая киноплёнка, у которой вырезали несколько минут.

Потом она неожиданно спросила, не заметила ли я чего-нибудь странного в записной книжке. Сначала я не поняла, о чём речь, а потом вспомнила дату на последней записи. Ту самую дату, которая ещё не наступила. Валентина Сергеевна долго смотрела на меня, а потом призналась, что именно это и заставило её окончательно испугаться. Потому что она уже видела такое однажды, в девяносто четвёртом. За несколько дней до исчезновения предыдущей Ани в её ежедневнике начали появляться записи, которые ещё не были написаны. Тогда они долго смеялись над этим, обвиняли друг друга в розыгрышах и даже сверяли почерк. А потом выяснилось, что записи действительно принадлежат Валентине Сергеевне. Просто они были сделаны позже. Значительно позже.

Мы почти одновременно посмотрели на записную книжку. Она лежала на столе открытой на последней странице, и я готова поклясться, что несколько минут назад там было всего три записи. Теперь их было четыре. Ни одна из нас не прикоснулась к книге. Новая строчка была написана тем же дрожащим почерком: «Не открывать последнюю страницу при ней». Я почувствовала, как по спине пробежал холод, потому что книга уже была открыта, а я сидела напротив. Валентина Сергеевна заметила это одновременно со мной. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга, а потом она очень медленно перевернула страницу. Следующая оказалась пустой. Ещё одна — тоже. И только на самой последней странице, той, которая, как мне казалось, вообще была приклеена к обложке, обнаружились записи. Их было много. Некоторые зачёркнуты, некоторые обведены ручкой, некоторые почти стёрлись. И все они начинались одинаково: «Если я снова забуду». «Если я снова забуду, что Аня вернулась, не верить ей». «Если я снова забуду, что Аня не вернулась, не верить себе». «Если я снова забуду, что произошло после 04:36, не пытаться вспоминать». «Если я снова забуду лицо, значит, всё началось сначала». И, наконец, самая последняя запись. Она была сделана другим почерком. Красивым, молодым и очень аккуратным. Я узнала его сразу, потому что именно таким почерком были написаны записи в журнале регистрации от моего имени. «Валя, если ты это читаешь, значит, я опять не успела тебе рассказать. Не бойся. Это не ты забыла меня. Это я попросила тебя забыть. И, пожалуйста, не открывай дверь, когда я приду. Я знаю, как странно это звучит, но ты должна поверить мне хотя бы один раз. Если я окажусь внутри раньше, чем позвоню с улицы, значит, это уже не я».

Валентина Сергеевна дочитала до этих слов и вдруг побледнела. Очень медленно она подняла на меня глаза, и я поняла, что смотрит она не на меня, а куда-то мне за спину. Сначала я подумала, что у неё снова начался приступ или что она вспомнила что-то ещё, но потом услышала звук. Три спокойных, неторопливых удара. Именно такой стук я уже слышала раньше. Только теперь он доносился не от входной двери и не из коридора. Кто-то стучал в дверь кладовки, которая находилась прямо в кабинете администратора. Старой тесной кладовки, где хранились швабры, папки с архивами и коробки с новогодними украшениями. И хуже всего было то, что эта дверь уже много лет открывалась только снаружи. Внутри не было ни ручки, ни замка. Там просто невозможно было запереться. Но стук повторился.

Я уже хотела подойти ближе, но Валентина Сергеевна вдруг схватила меня за руку с такой силой, что я вскрикнула от боли. Никогда раньше я не видела её такой. Лицо её стало белым, губы дрожали, а в глазах стоял настоящий ужас. Она смотрела на дверь и едва слышно шептала, что вспомнила. Сначала я не поняла, о чём именно она говорит, но потом услышала следующие слова. Валентина Сергеевна сказала, что наконец вспомнила, кто сидел с ней на кухне после того, как предыдущая Аня исчезла. И, судя по выражению её лица, это воспоминание оказалось гораздо страшнее, чем все истории, которые она рассказывала мне раньше. Потому что человек, который пил с ней чай, смеялся и помогал составлять новые правила, уже не был Аней. И именно его голос она слышала потом ещё много лет. В телефонных звонках среди ночи. В пустых коридорах. За входной дверью. А однажды даже в собственной квартире. И всё это время она заставляла себя забывать одну простую вещь. Настоящая Аня так и не вернулась.

И именно в этот момент из кладовки раздался мой голос.

Спокойный и немного усталый.

Точно такой же, как тогда за входной дверью.

— Валя… не открывай. Она опять пришла раньше меня.

Глава 16. Та, что приходит раньше

После слов, донёсшихся из кладовки, я, наверное, впервые за всё время по-настоящему растерялась. Потому что происходящее больше не укладывалось даже в ту странную картину мира, к которой я постепенно привыкла за последние месяцы. Голос из-за двери принадлежал мне. В этом не было никаких сомнений. Причём звучал он совершенно спокойно, без плача, без просьб и без той усталой обречённости, которую я слышала тогда за входной дверью. Более того, в нём чувствовалось какое-то странное беспокойство. Словно человек по ту сторону кладовки переживал не за себя, а за нас. И хуже всего было то, что Валентина Сергеевна, услышав его, не удивилась. Она побледнела ещё сильнее, но в глазах её я увидела не ужас. Я увидела узнавание.

Несколько секунд она сидела неподвижно, а потом очень медленно покачала головой, словно спорила сама с собой. Я уже собиралась снова спросить, что происходит, когда она вдруг тихо произнесла, что всё было именно так. И от этих слов мне стало по-настоящему страшно. Потому что я поняла, что она вспоминает. По-настоящему вспоминает то, что тридцать лет пыталась забыть.

Она долго не могла начать. Несколько раз открывала рот, потом снова замолкала, а пальцы её так сильно дрожали, что чай выплёскивался через край кружки. Наконец Валентина Сергеевна призналась, что всё это время врала мне. Не специально. Просто сама верила в собственную ложь. Она действительно считала, что Аня исчезла около пяти утра. Но сейчас память вдруг вернулась. Не вся. Кусками. Обрывками. И чем больше она вспоминала, тем сильнее ей хотелось забыть всё обратно.

Оказалось, что после четырёх тридцати шести ничего страшного не произошло. Именно это и было самым ужасным. Аня никуда не исчезла. Она сидела рядом с Валентиной Сергеевной, жаловалась на недосып, смеялась над каким-то фильмом и даже ругалась на прохудившийся чайник. Потом они вместе писали правила, спорили, вспоминали старых отдыхающих и строили планы на выходные. Всё было настолько обычным, что сейчас самой Валентине Сергеевне становилось плохо от этих воспоминаний.

По её словам, первая странность произошла только под утро. Они разговаривали о каких-то пустяках, когда Аня вдруг спросила, зачем людям вообще нужен сон. Валентина Сергеевна тогда ещё рассмеялась и ответила, что иначе люди сойдут с ума. Но подруга почему-то очень внимательно посмотрела на неё и спросила, а что именно люди делают во сне. Не что им снится. Не почему они спят. А именно что они делают. Словно человек, задающий вопрос, никогда сам не спал. Валентина Сергеевна тогда отшутилась, но позже много раз вспоминала выражение лица Ани. Оно было очень заинтересованное.

Следом появились другие мелочи. Аня неожиданно забыла фамилию любимого актёра, которого раньше обожала. Не смогла вспомнить название улицы, на которой жила. Потом спросила, почему люди плачут, если им грустно, и почему нельзя просто перестать грустить. А ещё несколько раз называла Валентину Сергеевну полным именем и отчеством. Для постороннего человека это ничего не значило бы. Но они дружили много лет, и Аня никогда так не делала.

В какой-то момент Валентина Сергеевна почувствовала, что ей становится не по себе. Не из-за конкретных слов, а скорее, из-за того, как Аня на неё смотрела. Слишком внимательно. Слишком долго. Будто пыталась запомнить. Потом она рассказывала, что больше всего её пугало именно выражение глаз. В этих глазах было столько искреннего любопытства, что от этого становилось страшнее. Словно напротив сидел кто-то, кто впервые в жизни видел человека и очень старался понять, как именно нужно быть человеком.

Потом произошло то, о чём Валентина Сергеевна запрещала себе вспоминать все эти годы. Уже начинало светать. Они сидели на кухне, и Аня вдруг неожиданно замолчала. Просто замолчала посреди разговора. Секунд на двадцать. Потом медленно перевела взгляд на входную дверь и очень тихо сказала:

— Кажется, я пришла.

Сначала Валентина Сергеевна не поняла, о чём речь. Она даже переспросила. И именно тогда в дверь позвонили.

Один раз.

Потом второй.

Потом третий.

А сидевшая напротив неё Аня очень медленно побледнела. И впервые за всё утро в её глазах появился настоящий страх.

— Валя, — прошептала она. — Не открывай.

От этих слов у Валентины Сергеевны до сих пор начинали дрожать руки. Потому что в тот момент она ещё ничего не понимала. Перед ней сидела её лучшая подруга. Испуганная, растерянная и очень живая. Именно поэтому она и спросила, кто же тогда стоит за дверью.

И тогда Аня расплакалась. А потом сквозь слёзы произнесла фразу, которую Валентина Сергеевна пыталась забыть тридцать два года.

— Не знаю… Но она всегда приходит раньше меня.

Глава 17. После 04:36

Наверное, если бы кто-нибудь рассказал мне эту историю год назад, я бы решила, что Валентина Сергеевна просто сошла с ума от переживаний и с возрастом начала путать воспоминания со снами. Но, сидя в кабинете администратора и слушая её дрожащий голос, я понимала, что хуже всего здесь было именно отсутствие чего-то по-настоящему страшного. Не было никакого чудовища, выпрыгивающего из темноты. Не было жутких лиц за окнами и кровавых надписей на стенах. Был только человек, которого ты любишь и знаешь много лет. Человек, который вдруг начинает задавать вопросы, от которых становится не по себе. И, наверное, именно поэтому Валентина Сергеевна столько лет запрещала себе вспоминать это утро. Потому что она до последнего не могла поверить, что рядом с ней сидит уже не Аня.

По её словам, звонки в дверь тогда продолжались минут десять. Человек снаружи не ломился внутрь, не кричал и даже не стучал. Он просто звонил. Раз в несколько минут. Аня же, сидевшая напротив Валентины Сергеевны, наоборот, выглядела всё более растерянной. Она несколько раз спрашивала, сколько времени, потом вдруг поинтересовалась, почему у людей так сильно бьётся сердце, когда они боятся, а ещё долго смотрела на собственные ладони, словно видела их впервые. В какой-то момент она неожиданно спросила, больно ли человеку забывать. Валентина Сергеевна тогда ещё попыталась отшутиться, но Аня не улыбнулась. Она просто кивнула, будто ответ действительно был важен.

А потом произошло то, что Валентина Сергеевна не могла забыть даже спустя тридцать лет. Сидевшая напротив неё Аня вдруг посмотрела в окно, за которым уже начинало светать, и очень спокойно сказала, что не хочет исчезать. Не умирать и не пропадать, а именно исчезать. А потом добавила, что ей страшно, потому что она помнит слишком мало. Она помнит детство, родителей, любимые книги и даже запах духов своей мамы, но при этом не может избавиться от ощущения, что все эти воспоминания не принадлежат ей. Тогда Валентина Сергеевна опять испугалась. Аня говорила это с таким отчаянием, с каким люди обычно признаются в смертельной болезни.

Звонок в дверь снова повторился, и в этот раз Аня буквально вздрогнула. Потом очень долго смотрела в сторону коридора, а затем вдруг сказала, что понимает, почему люди боятся смерти. Раньше она этого не понимала. Более того, она призналась, что только сейчас начала понимать очень многие вещи. Почему люди скучают друг по другу. Почему им страшно стареть. Почему они хранят фотографии. Почему плачут. Почему держатся за руки. И именно тогда Валентина Сергеевна впервые увидела в её глазах не любопытство, а тоску. Самую настоящую, человеческую тоску. И от этого ей стало ещё страшнее.

Аня вдруг спросила, считает ли Валентина Сергеевна её чудовищем. И Валентина Сергеевна не смогла ответить, потому что не знала. Она рассказывала мне, что до сих пор ненавидит себя за эту паузу. Аня всё поняла по её лицу. И тогда она впервые улыбнулась какой-то очень грустной улыбкой и сказала, что всё правильно и что на её месте она сама бы испугалась.

Потом Аня попросила принести бумагу. Именно тогда появились первые правила. Причём, как призналась Валентина Сергеевна, большинство из них придумала сама Аня. Она записывала их быстро, почти не задумываясь, словно уже знала ответы. Иногда замолкала, прислушивалась к звонкам за дверью, а потом писала дальше. Так появились правила про камеры, про зеркала, про женщину в белом халате и даже про человека без обуви. На вопрос, откуда она всё это знает, Аня отвечала, что не в курсе. Просто знает, и всё.

А потом произошло то, о чём Валентина Сергеевна запрещала себе вспоминать все эти годы. В какой-то момент звонки прекратились. Совсем. Наступила тишина, и сидевшая напротив неё Аня вдруг побледнела по-настоящему, так, словно поняла что-то ужасное. Она вскочила со стула, бросилась к двери и несколько секунд прислушивалась. Потом обернулась к Валентине Сергеевне, и в её глазах был такой ужас, что та до сих пор не могла спокойно вспоминать это лицо. Аня прошептала, что та перестала звонить. Когда Валентина Сергеевна не поняла, о чём речь, Аня ответила, что теперь она внутри. После этих слов она схватила Валентину Сергеевну за руку и почти силой потащила её в кабинет администратора. Уже закрывая дверь, Аня вдруг остановилась и очень странно посмотрела в сторону пустого коридора, а потом тихо сказала, что та выглядит совсем как она.

Именно в этот момент кто-то очень спокойно постучал в дверь кабинета. Три неторопливых удара. После них за дверью раздался усталый голос, который попросил Валю открыть дверь и сказал, что это она. Как рассказывала Валентина Сергеевна, хуже всего было то, что голос принадлежал Ане. Настоящей Ане. Во всяком случае, той, которую она любила всю свою жизнь. А девушка, стоявшая рядом с ней, услышав этот голос, вдруг закрыла глаза и заплакала. Она заплакала потому, что тоже узнала этот голос. Несколько секунд в кабинете стояла тишина, а потом Аня неожиданно улыбнулась сквозь слёзы и поделилась, что, кажется, именно это и есть самое страшное. Когда ты сам уже не можешь понять, кто из вас настоящий. Потом она посмотрела на Валентину Сергеевну и попросила её никогда не открывать дверь сразу. Сначала дождаться звонка с улицы. Потом снова звонка. И только после этого решать. А ещё попросила записывать всё, что удастся вспомнить, даже если воспоминания будут причинять боль. Потому что память, по её словам, была единственным, чего та, другая, по-настоящему боялась. И именно тогда Валентина Сергеевна впервые услышала фразу, которую не понимала тридцать два года. Уже садясь обратно за стол и снова берясь за ручку, Аня вдруг очень устало произнесла, что если однажды Валя увидит её снова, то ни в коем случае не должна жалеть ту, что придёт раньше. Потому что жалость всегда всё портит. А потом, как рассказывала Валентина Сергеевна, за дверью кто-то начал смеяться. И самое страшное заключалось в том, что смеялись обе Ани одновременно.

Глава 18. Номер 214

После рассказа Валентины Сергеевны мы обе долго не могли прийти в себя. Наверное, впервые за всё время наших разговоров мне не хотелось задавать вопросы. Раньше после каждой истории у меня оставалось ощущение, что где-то обязательно существует объяснение, пусть странное, неприятное или даже невозможное, но всё же объяснение. Теперь же я впервые почувствовала, что, возможно, никакого объяснения нет. Или оно настолько страшное, что человеческий разум просто не способен его принять. Хуже всего было то, что сама Валентина Сергеевна выглядела так, словно её воспоминания только начали возвращаться. Иногда она вдруг замолкала посреди фразы, иногда с ужасом смотрела на собственные руки, а однажды спросила, помню ли я, кто именно подарил ей кружку с ландышами. Я уже открыла рот, чтобы ответить, но неожиданно поняла, что не знаю. Более того, мне вдруг стало трудно вспомнить, откуда вообще взялась эта кружка. Казалось, я всегда видела её в кабинете, но если попытаться вспомнить первый раз, память словно натыкалась на пустоту.

Через несколько дней мне снова приснился старый корпус. Только теперь сон уже не был похож на сон. Я отчётливо чувствовала запах полироли, слышала скрип половиц и даже ощущала холод от окон. Более того, впервые за всё время я точно знала, где нахожусь. Это был второй корпус. Тот самый, который снесли ещё до моего рождения. И он не выглядел заброшенным. Наоборот. Там кипела обычная жизнь. По коридору ходили люди, работал телевизор, кто-то спорил из-за шахмат, а из столовой доносился запах супа. Всё выглядело настолько привычным, что я несколько минут вообще не понимала, что именно меня пугает. А потом заметила календарь на стене. На нём стоял 1994 год.

Сначала я решила, что это просто старый календарь, который забыли снять. Но потом увидела знакомое лицо. Светлана Игоревна прошла мимо меня с тазиком белья, недовольно ворча на сломавшуюся машину, и даже не посмотрела в мою сторону. Следом из процедурного кабинета вышел Леонид Павлович. Живой. Здоровый. Он поправил очки, что-то пробурчал себе под нос и направился к лестнице. А чуть позже я заметила тётю Раечку, которая кричала кому-то вслед «Куда по помытому?!». Никто из них не выглядел призраком. Никто не был прозрачным или мёртвым. Они просто жили своей обычной жизнью. Более того, они словно вообще меня не замечали.

Я проснулась в холодном поту и почти сразу позвонила Валентине Сергеевне. Она выслушала меня очень внимательно и впервые за всё время не удивилась. Более того, она только тяжело вздохнула и призналась, что боялась именно этого. Когда я спросила почему, Валентина Сергеевна долго молчала, а потом сказала, что номер 214 никогда не был комнатой. По документам — да. Но среди старых сотрудников его всегда называли иначе. Коридором. Местом, куда почему-то попадали люди, которых потом становилось невозможно забыть. Или, наоборот, слишком легко забыть. И именно это пугало больше всего.

После этого сна я начала замечать странные вещи. Иногда в отражении окна мне казалось, что за спиной проходит кто-то знакомый. Несколько раз в лифте мелькали цифры, которых там не должно было быть. А однажды ночью камера наблюдения на несколько секунд показала длинный коридор, которого в пансионате не существовало. Я даже сохранила запись, но утром обнаружила, что файл повреждён. На экране остался только один кадр. Обычная белая дверь с металлической табличкой «214».

Именно тогда я впервые поняла, почему Валентина Сергеевна так боялась воспоминаний. Потому что память не возвращалась постепенно. Она наваливалась внезапно. В тот же вечер, разбирая старые папки, я вдруг вспомнила запах сирени. Тот самый, который чувствовала на фотографии из девяносто четвёртого года. Потом вспомнила, как кто-то уронил чашку. Потом чей-то смех. А ещё через несколько секунд с ужасом поняла, что вспоминаю вещи, которых никогда не видела.

На следующий день Валентина Сергеевна призналась, что с ней происходит то же самое. Она вдруг начала вспоминать разговоры, которых не помнила тридцать лет. Шутки Ани. Какие-то мелочи. И самое страшное — лица людей, которых давно уже не было в живых. По словам Валентины Сергеевны, воспоминания возвращались настолько ярко, словно всё это происходило вчера. И среди них было одно, которое не давало ей покоя. Она вспомнила, что однажды всё-таки видела номер 214. Это произошло уже после исчезновения Ани. Тогда она была уверена, что просто переутомилась, поэтому никому ничего не рассказала. В одну из ночей лифт неожиданно ушёл ниже первого этажа. Когда двери открылись, перед ней оказался длинный коридор. Тот самый. С ковровой дорожкой, окнами и запахом столовой. И где-то далеко играло радио. Валентина Сергеевна рассказывала, что уже хотела убежать, когда услышала знакомый голос. Её окликнула Светлана Игоревна. Совершенно живая, молодая и весёлая. Она стояла возле прачечной с тазиком белья и удивлённо спросила, почему Валя так долго отсутствовала. А потом добавила, что Аня уже заждалась её на кухне и опять жалуется на чайник. Тогда Валентина Сергеевна убежала. Просто бросилась обратно в лифт и больше никогда никому об этом не рассказывала.

А потом она посмотрела на меня и призналась, что больше всего на свете боится одной вещи. Не того, что номер 214 существует, не того, что там можно встретить мёртвых и даже не того, что время внутри течёт иначе. Она боится, что однажды ей захочется остаться. Потому что в этом месте никто никогда не умирал. Именно в этот момент старый лифт, который последние несколько дней снова молчал, негромко звякнул. Мы обе одновременно подняли головы, а затем услышали музыку. Тихую, приглушённую, такую, словно где-то очень далеко работал старый радиоприёмник. Музыка доносилась из шахты лифта. А ещё через несколько секунд снизу раздался знакомый весёлый голос Светланы Игоревны, которая крикнула, что чайник закипел и что Аня уже давно всех ждёт. И, судя по тому, как побледнела Валентина Сергеевна, она узнала не только этот голос. Она узнала именно тот день, из которого этот голос доносился. Потому что, по её словам, именно так всё и звучало утром, когда она в последний раз видела настоящую Аню.

Глава 19. Последнее правило

После голоса из шахты лифта Валентина Сергеевна несколько дней вообще отказывалась подходить к тому крылу пансионата. Я никогда не видела её такой. Раньше она могла испугаться, расплакаться, растеряться, но потом всё равно брала себя в руки. Сейчас же она словно действительно стояла на краю чего-то, чего боялась всю жизнь. Несколько раз я заставала её возле окна в кабинете администратора. Она просто сидела и смотрела на двор. Причём взгляд у неё был такой, словно она пыталась убедить саму себя, что улица за окном настоящая. Однажды она призналась, что уже не уверена, сколько раз всё это происходило. Я сначала не поняла, о чём она говорит, а потом услышала вопрос, от которого у меня внутри всё похолодело. Валентина Сергеевна спросила, уверена ли я, что именно она рассказывала мне все эти истории первой. На секунду мне даже показалось, что она бредит. Но потом я вдруг поняла, что не могу вспомнить наш самый первый разговор. Не сам день, не погоду и даже не то, как именно мы познакомились. В памяти остались десятки историй, сотни деталей, но начало почему-то расплывалось, словно кто-то стёр его ластиком.

В тот же вечер мы решили наконец разобрать старую папку до конца. Раньше Валентина Сергеевна будто боялась этого, но теперь, когда воспоминания уже начали возвращаться, смысла прятаться больше не было. Бумаг оказалось намного больше, чем мы думали. Некоторые листы были настолько старыми, что рассыпались в руках. На других чернила почти исчезли. Попадались фотографии, списки смен, какие-то заметки и даже письма, которые никто так и не отправил. Но хуже всего оказались правила. Их было несколько. Не один лист, который я привыкла носить с собой, а целая пачка. Причём ни один вариант не совпадал полностью с другим.

В одном списке было двадцать три пункта. В другом — тридцать один. Некоторые правила повторялись почти дословно, а некоторые вообще противоречили друг другу. В одной версии говорилось, что нельзя смотреть в зеркало после четырёх утра. В другой, наоборот, было написано, что смотреть обязательно. Где-то запрещалось отвечать на звонки. В другом варианте советовали брать трубку после второго сигнала. Но самое страшное заключалось не в этом. Внизу каждого листа стояла подпись. И каждый раз это было имя Ани. Только почерк менялся. На одном листе он был нервным и размашистым. На другом — аккуратным и почти школьным. Где-то буквы были крупными, где-то мелкими. Словно все эти правила составляли разные люди. Или один человек в разное время.

Мы с Валентиной Сергеевной несколько часов просидели над этими бумагами, пока она вдруг не заметила одну странность. Все списки заканчивались по-разному. Некоторые обрывались на двадцатом пункте, другие — на тридцать первом, но ни в одном не было последнего правила. Тогда Валентина Сергеевна разложила листы по порядку и показала мне, что почти на каждом внизу оставалось свободное место. Будто человек собирался написать что-то ещё, но не успел. Или его прервали. А потом мы нашли самый старый лист. Судя по дате, он был составлен ещё до исчезновения предыдущей Ани. Бумага пожелтела, чернила выцвели, но в самом низу виднелась недописанная строчка: «Последнее правило…» Дальше шла только длинная линия от ручки, словно человек в этот момент отвлёкся или услышал что-то, что заставило его поднять голову.

Наверное, именно тогда Валентина Сергеевна впервые за долгое время улыбнулась. Не весело. Скорее устало. А потом сказала, что наконец поняла настолько простую вещь, что сама не могла поверить, почему не догадалась раньше. Всё это время они пытались защититься от того, что приходит раньше. Писали правила, придумывали способы распознавать его, запрещали себе вспоминать и снова забывали. Но ни одна из Ань не пыталась закончить историю. Все они пытались выжить. И именно поэтому всё повторялось.

Я спросила, что она имеет в виду, и тогда Валентина Сергеевна призналась, что больше всего её пугает одна мысль. А что, если все эти Ани действительно были уверены, что они настоящие? Что, если та, что сидела с ней после четырёх тридцати шести в девяносто четвёртом, тоже боялась, плакала и не хотела исчезать? Что, если она действительно любила, помнила и страдала? И что, если каждая следующая Аня думала точно так же? От этой мысли мне стало не по себе, потому что впервые за всё время я поняла, что не уверена даже в себе. Я уже не могла с уверенностью сказать, где заканчиваются мои воспоминания и начинаются чужие.

Мы сидели молча, когда Валентина Сергеевна вдруг замерла. Потом очень медленно поднялась со стула и подошла к старой фотографии девяносто четвёртого года. Той самой, где когда-то были две девушки. Несколько секунд она просто смотрела на неё, а потом неожиданно расплакалась. Но на этот раз не от страха. Сквозь слёзы она прошептала, что наконец поняла, почему всё время чувствовала, будто что-то не сходится. Я подошла ближе и сначала не поняла, что именно произошло. А потом увидела. На фотографии действительно были две девушки. Валентина Сергеевна и Аня. Только это был не тот снимок, который она показывала мне раньше. Здесь они сидели за столом в кабинете администратора, перед ними лежали листы с правилами, а в углу кадра виднелся настенный календарь. И именно он заставил нас обеих похолодеть. На календаре был не 1994 год. Там стоял 2026-й. Более того, я вдруг с ужасом поняла, что прекрасно помню этот день. Помню запах мандаринов, помню, как уронила ручку, помню, что Валентина Сергеевна жаловалась на спину. Только этого дня никогда не было. Или, по крайней мере, я не должна была его помнить.

Когда мы перевернули фотографию, на обратной стороне обнаружилась надпись. Почерк был знакомым. Слишком знакомым. Именно так выглядели записи, которые появлялись от моего имени в журнале. «Валя, если ты это видишь, значит, мы опять не успели написать последнее правило». Ниже была ещё одна строчка, написанная уже другим почерком, более дрожащим и неровным: «И не верь той, которая будет уверять, что всё закончилось». Валентина Сергеевна долго смотрела на эти слова, а потом очень тихо сказала, что теперь понимает, почему последнего правила нет ни в одном списке. Его невозможно написать заранее. Его можно написать только один раз. И только тогда, когда всё начнётся снова.

Именно в этот момент часы на стене негромко щёлкнули. Мы обе одновременно посмотрели на циферблат. Было 04:35. До сакрального времени оставалась всего одна минута. Ни я, ни Валентина Сергеевна ничего не сказали. Мы просто сидели и слушали тиканье часов. А потом, ровно в четыре тридцать шесть, раздался звонок в дверь главного входа. И хуже всего было то, что почти одновременно с этим в кармане Валентины Сергеевны завибрировал телефон. Она машинально достала его и побледнела. На экране высветилось моё имя. Причём звонила не я. В этот момент я сидела напротив неё и так же, как и она, смотрела на телефон. Когда Валентина Сергеевна всё-таки приняла вызов, в трубке раздался мой голос. Уставший и почему-то очень виноватый. Я услышала его так же отчётливо, как и она. И первое, что сказала женщина на том конце линии, было вовсе не приветствие. Она спросила только одно: успели ли мы наконец написать последнее правило.

Глава 20. 04:36

Наверное, именно этого момента Валентина Сергеевна боялась всю свою жизнь. Тогда, сидя в кабинете администратора напротив меня, она уже не пыталась делать вид, что держится. На столе лежали старые списки правил, фотографии, записная книжка с последней страницей и тот самый лист, который я столько месяцев носила с собой, словно он мог меня защитить. На главном входе раздался звонок. Обычный, негромкий, почти вежливый. Почти одновременно в кармане Валентины Сергеевны завибрировал телефон, и на экране высветилось моё имя. Я сидела напротив неё, не шевелясь, и смотрела, как она медленно подносит трубку к уху. Женщина на другом конце говорила моим голосом, но теперь в нём не было той жалобной усталости, которую я слышала раньше за дверью. Он был спокойным, собранным и очень виноватым. Она спросила, успели ли мы написать последнее правило, а потом сразу попросила не открывать дверь раньше времени и ни в коем случае не пытаться понять, кто из нас настоящая, потому что именно на этом все всегда ломались. Валентина Сергеевна закрыла глаза, и я увидела, как по её лицу прошла судорога. Она не отвечала, только слушала, а голос в трубке продолжал говорить, что все эти годы ошибка была одной и той же. Каждый раз Валя жалела ту, которая уже была рядом, потому что её можно было увидеть, услышать, обнять, посадить за стол, укрыть пледом, напоить чаем. А та, что стояла снаружи, всегда казалась менее настоящей, потому что была за дверью.

Звонок в главные ворота повторился, и Валентина Сергеевна вдруг начала плакать тихо, почти беззвучно, словно из неё наконец вышло то, что тридцать два года лежало внутри тяжёлым камнем. Я видела, как она меняется прямо на глазах. Будто её лицо, измученное и постаревшее за последние недели, вдруг стало другим. Не моложе, нет. Просто в нём появилась ясность. Она смотрела не на телефон и не на меня, а куда-то сквозь кабинет, сквозь стены, сквозь годы. Потом очень тихо сказала, что вспоминает. Сначала я подумала, что речь снова о правилах или комнате 214, но Валентина Сергеевна покачала головой и прошептала, что нет, не это. Она вспомнила лицо Ани. Настоящее лицо. Она вспомнила, как та морщила нос, когда смеялась, как сердито щурилась, когда спорила, как прятала улыбку за ладонью, если пыталась казаться серьёзной. И в этот момент я поняла, что для Валентины Сергеевны это было страшнее всех наших ночей, потому что вместе с лицом вернулась не только любовь, но и вина.

Она дрожащими руками открыла записную книжку. Последняя страница больше не была пустой. Запись появилась не на наших глазах, не проступила чернилами и не проявилась как фокус. Она просто уже была там, словно находилась там всегда, а мы только сейчас получили право её увидеть. Почерк был её собственный, но более твёрдый, чем в последних записях, будто писала не испуганная стареющая женщина, а человек, который наконец принял решение. «Последнее правило. Когда снова наступит 04:36, не пытайся понять, кто настоящая Аня. Ты всё равно не сможешь. Просто открой дверь той, которая придёт позже». Валентина Сергеевна перечитала эти слова несколько раз. Потом закрыла книгу ладонью и вдруг очень спокойно сказала, что теперь понимает, почему ни одна из них не могла дописать это правило раньше. Его невозможно написать, пока ты надеешься выбрать правильно. Его можно написать только тогда, когда понимаешь, что правильного выбора не существует. Есть только повторение старой ошибки или попытка наконец сделать что-то иначе.

За дверью снова позвонили. Я ожидала, что Валентина Сергеевна сразу встанет, но она ещё несколько секунд сидела на месте и смотрела на меня. В её взгляде было столько усталой нежности, что мне стало больно. Она сказала, что, наверное, именно так всё и работало. Через жалость. Через самое человеческое, что в нас есть. Та, что приходила раньше, никогда не ломилась в дверь и не показывала зубы. Она плакала, боялась, помнила чужие запахи, чужие привычки, чужую боль, и поэтому каждый раз кто-нибудь начинал сомневаться. А сомнение было дверью не хуже любой другой. Валентина Сергеевна попросила меня не сердиться на неё, хотя я тогда не поняла, за что именно. За то, что не уберегла предыдущую Аню, за то, что столько лет забывала её лицо, за то, что, возможно, снова ошибалась. Потом она осторожно коснулась моей руки и сказала, что если после этой ночи я что-то забуду, не нужно пытаться силой вытаскивать это из памяти. Некоторые воспоминания, по её словам, не исчезают. Они просто уходят туда, где человек может с ними жить.

Она поднялась не сразу. Сначала аккуратно поправила на столе листы, поставила кружку с ландышами в самый центр, словно готовила место для кого-то важного, и только потом пошла к выходу. Я осталась в кабинете, хотя до сих пор не понимаю почему. Наверное, боялась, что если пойду следом, то увижу то, чего нельзя видеть. Не знаю, почему именно в тот момент я подняла глаза на мониторы. Наверное, просто не могла заставить себя смотреть на дверь. Камеры показывали пустые коридоры, ночной холл и лестницу возле столовой. Я уже хотела отвернуться, когда вдруг почувствовала, как у меня по спине пробежал холод. На одном из экранов я увидела себя. Точнее, кабинет администратора, в котором сидела я. Вот только на записи всё происходило немного иначе.

На мониторе я уже стояла возле стола. В руках у меня была фотография, которую в тот момент я ещё даже не брала. Я видела, как сама переворачиваю её, долго смотрю на обратную сторону, а потом почему-то начинаю плакать. Причём плакать так тихо, будто очень стараюсь, чтобы меня никто не услышал. Несколько секунд я просто смотрела на экран, не понимая, что происходит, а потом машинально перевела взгляд на стол. Фотография всё ещё лежала на месте.

Наверное, тогда я впервые за всё время не испугалась. Наоборот. Я вдруг вспомнила Димочку и его историю. Вспомнила, как Валентина Сергеевна говорила, что камеры иногда знают чуть больше, чем мы сами. И почему-то именно в тот момент мне стало спокойно. Потому что впервые за всю историю мониторы не пытались предупредить меня об опасности: они словно просто хотели сказать, что дальше всё-таки будет утро. И, как ни странно, они не ошиблись.

Из коридора доносились её медленные шаги. Потом щёлкнул замок. Потом наступила тишина, такая глубокая, что я слышала, как гудит лампа над столом. Я не видела, кто стоял за дверью, но услышала, как Валентина Сергеевна резко вдохнула, а через секунду заплакала по-настоящему. Так не плачут от испуга. Так плачут, когда находят человека, которого уже оплакали, похоронили, забыли и всё равно продолжали ждать всю жизнь. Потом я услышала второй голос. Молодой, усталый, чуть охрипший от холода. Он тихо спросил, получилось ли на этот раз. Валентина Сергеевна что-то ответила, но я не разобрала слов. Зато разобрала другое. Смех сквозь слёзы. Тот самый человеческий смех, в котором нет ничего страшного, кроме того, сколько боли нужно пережить, чтобы снова суметь так засмеяться.

Я не знаю, сколько они стояли в холле. Может быть, минуту. Может быть, гораздо дольше. В какой-то момент мне показалось, что снаружи, у входа, кто-то ещё тихо плачет, но Валентина Сергеевна не открывала вторую дверь. Она, кажется, уже сделала выбор. Потом шаги стали удаляться. Не вверх по лестнице и не в сторону лифта, а куда-то туда, где в пансионате вообще не должно было быть коридора. Я услышала едва заметный запах сирени, хотя на улице лежал снег. Потом старый лифт негромко звякнул, но не поехал. Просто звякнул, будто попрощался. Когда я наконец заставила себя выйти из кабинета, холл был пуст. Возле входа на стойке стояли две чашки с остывшим чаем и кружка с ландышами. Ключей на стойке стало меньше на один. Из журнала регистрации исчезла строка с номером 214. А на столе лежала фотография девяносто четвёртого года.

Я взяла её не сразу. Почему-то боялась. На снимке были две молодые девушки. Валентина Сергеевна и Аня. Они сидели на крыльце пансионата, щурились от солнца и смеялись. Впервые лицо Ани было чётким. Настоящим. Не идеальным, не мистически красивым, а самым обычным человеческим лицом, которое почему-то сразу становилось родным, если долго на него смотреть. Я не знала эту девушку, но, глядя на фотографию, почувствовала такую тоску, будто потеряла её сама.

Я сама не заметила, как поднялась со стула. Фотография всё ещё была у меня в руках. Почему-то мне вдруг захотелось подойти к окну, хотя за стеклом не было ничего, кроме темноты и медленно падающего снега. Я снова посмотрела на снимок. На двух молодых девушек, которые сидели на крыльце пансионата и смеялись так, словно впереди у них была целая жизнь. И неожиданно поймала себя на мысли, что безумно рощазавидую им. Не потому, что они были молодыми. И даже не потому, что тогда ещё ничего не случилось. Просто они обе были вместе.

Наверное, именно тогда я наконец поняла, что Валентина Сергеевна всё это время пыталась вернуть не тайну номера 214, не пропавшие воспоминания и даже не последнее правило. Все эти годы она просто искала свою подругу. Искала человека, лицо которого постепенно стиралось из памяти, а вместе с ним исчезала и часть её собственной жизни.

Я не знаю, почему именно эта мысль оказалась для меня такой невыносимой. Наверное, потому, что впервые за всё время я перестала думать обо всей этой истории как о чём-то странном и страшном. Передо мной была всего лишь старая фотография двух счастливых девушек, одна из которых потратила тридцать два года, чтобы наконец вспомнить другую.

И сама не заметила, как заплакала. Я стояла посреди пустого холла с фотографией в руках, а слёзы одна за другой тихо стекали по щекам. Причём плакала я почему-то так осторожно, словно боялась потревожить кого-то, кто наконец смог уснуть после очень долгой и тяжёлой дороги.

Только спустя несколько минут я вспомнила, что именно эту сцену уже видела на мониторе. И почему-то от этого мне стало не страшно. Наоборот. Мне вдруг показалось, что камеры просто хотели дать мне время попрощаться.

На обратной стороне было написано всего одно предложение: «Спасибо, Валя. На этот раз ты всё сделала правильно». Ниже стояла дата. 1994 год. А под ней, почти незаметно, другим почерком было дописано: «И 2026 тоже».

Прошло уже несколько месяцев. Пансионат работает как раньше. Отдыхающие приезжают, жалуются на еду, теряют ключи, просят дополнительные одеяла. Лифт больше ни разу не уходил ниже первого этажа. Камеры показывают только пустые коридоры, причём ровно тогда, когда они действительно пустые. В журнале регистрации больше не появлялись чужие записи. Список правил лежит в нижнем ящике стола, и я иногда достаю его, чтобы убедиться, что последнее правило всё ещё на месте. Оно на месте. Чернила не выцвели. Почерк не изменился. Только с фотографиями стало странно. Сначала я заметила, что на стене в кабинете стало на один снимок больше, чем раньше. Потом поняла, что сотрудники пансионата почему-то не помнят Валентину Сергеевну так, как помню её я. Они говорят о ней вежливо, но отстранённо, словно о человеке, который когда-то давно здесь работал и давно ушёл на пенсию. В документах её фамилия встречается редко. В старых списках смен рядом с её именем иногда стоят пустые строки. А однажды новая уборщица, увидев на столе кружку с ландышами, спросила, моя ли это. Я ответила, что нет, что это кружка Валентины Сергеевны. Она посмотрела на меня с недоумением и сказала, что никакой Валентины Сергеевны здесь, кажется, никогда не было. Потом, правда, смутилась и добавила, что могла ошибиться.

Я долго пыталась восстановить её лицо. Сначала по памяти. Потом по фотографиям. Потом по старым документам. Но каждый раз происходило одно и то же. Я прекрасно помнила её голос, её руки, маленькие жемчужные серьги, запах мятного чая, привычку сцеплять пальцы перед собой, когда она нервничала. Помнила, как она смотрела на старый лифт, как поправляла очки, как называла меня Анечкой. Но лицо ускользало. На фотографиях оно то оказывалось слишком размытым, то закрытым бликом, то повернутым в сторону. А на той самой фотографии 1994 года рядом с Аней теперь стояла не Валентина Сергеевна. Вернее, я знала, что это должна быть она. Чувствовала. Но чем дольше смотрела, тем сильнее понимала, что не могу описать женщину рядом с Аней. Её лицо будто не стиралось полностью, а становилось таким, каким бывает лицо человека, которого видел во сне и любил всей душой, но утром уже не можешь вспомнить.

Самое страшное случилось неделю назад. В пансионат устроилась новая девушка. Молоденькая, смешливая, с огромной сумкой и нервной привычкой накручивать прядь волос на палец. Я провела её по зданию, показала столовую, ключи, камеры и старый лифт. Она заметила пластырь на кнопке четвёртого этажа и спросила, что наверху. Я ответила почти автоматически, что там ничего нет. Она засмеялась, а я вдруг услышала в собственном голосе интонацию Валентины Сергеевны и на секунду не смогла продолжить. Потом мы пришли в кабинет администратора. Я открыла нижний ящик стола, достала прозрачную папку со списком правил и положила перед ней. Девушка прочитала первые строчки, улыбнулась, потом рассмеялась и спросила, кто вообще это придумал. Я хотела ответить, что не знаю, что список был здесь ещё до меня. Но в этот момент посмотрела на стену с фотографиями и увидела новый снимок.

На нём были две женщины. Одна молодая, с ясным лицом и усталой улыбкой. Аня. Вторая стояла рядом, чуть повернув голову, словно в последний момент отвлеклась на чей-то голос. Её лицо было размыто, но я почему-то сразу поняла, что она счастлива. На обратной стороне фотографии, которую я сняла со стены уже после смены, была короткая надпись. «Не бойся забывать. Иногда это единственный способ отпустить». Подписи не было. Даты тоже. Только в самом низу кто-то мелко приписал: «Если девочка услышит звонок в 01:13, не дай ей разговаривать с ребёнком».

Я повесила фотографию обратно. Новенькая всё ещё ждала ответа и улыбалась так, как улыбаются люди, которые пока ничего не знают. Я посмотрела на список правил, на старую кружку с ландышами, на часы, которые показывали начало моей ночной смены, и вдруг поняла, что впервые за долгое время мне не страшно. Или почти не страшно. Потому что теперь последнее правило было написано. История закончилась. По крайней мере, я очень хочу в это верить.

Но иногда, когда пансионат засыпает, а коридоры становятся слишком безмолвными, мне всё равно кажется, что где-то глубоко в здании кто-то медленно, но уверенно идёт по ковровой дорожке. Как человек, который хорошо знает дорогу. И каждый раз, услышав эти шаги, я почему-то смотрю не на дверь и не на лифт, а на фотографию с двумя женщинами. Потому что иногда мне кажется, что лицо второй вот-вот станет чётким. А ещё иногда, совсем редко, из нижнего ящика стола доносится тихий шелест бумаги, будто кто-то проверяет, не появилось ли в списке ещё одно правило.