Зона 25. Часть 2. Цена шантажа.

Глава 1. Тихий сигнал

Гудок вышел из шлюза номер четыре на рассвете. Он делал так раз в две недели — выбирался на поверхность, чтобы забрать припасы от майора Коваль, проверить оборудование на внешнем посту и, если повезёт, поймать радиосигнал с какой-нибудь дальней станции. Сегодня везло: утро было ясным, солнце только показалось над горным хребтом, и ветер пах сухой полынью. Хороший день.

Он прошёл двести метров от шлюза до старого КПП — бетонной коробки, оставшейся от первых лет проекта. Внутри стоял стол, стул, допотопный радиопередатчик и контейнеры с недельным запасом. Здесь было тихо и пусто, как всегда. Гудок поставил на стол обрезок трубы, с которым никогда не расставался, и начал проверять описи.

За спиной скрипнула дверь.

Он обернулся не сразу — на периметре ходили охранники, техники, иногда Коваль присылала кого-то с дополнительным грузом. Но в следующую секунду он услышал то, что заставило его замереть: клацанье передёрнутого затвора. И ещё одно. И ещё.

Трое. Все вооружены. Двое — крепкие, коротко стриженные наёмники с автоматическими винтовками — вошли первыми и встали по бокам. А за ними, неторопливо, как человек, привыкший, что пространство перед ним расчищается само собой, в комнату шагнул третий.

Он был старше своих сопровождающих — лет пятидесяти, плотный, одет не в военную форму, а в дорогую гражданскую одежду: тёмная куртка, перчатки, начищенные ботинки. Лицо у него было спокойное, даже добродушное, но глаза — холодные и цепкие, как объективы камер наблюдения.

— Спокойно, техножрец, — произнёс он, и Гудок узнал этот голос: низкий, с хрипотцой, уверенный. Такой голос бывает у людей, которые привыкли отдавать приказы и не привыкли получать отказы. — Мы не убивать пришли. Поговорить.

Гудок медленно поднял руки. Он не носил оружия — никто из Братства не носил. Им было незачем. До этого момента.

— Меня зовут Барон, — сказал вошедший, усаживаясь на край стола. — Это мои люди. Не дёргайся, и всё пройдёт хорошо.

Остальные двое наёмников остались у двери.

— Я безоружен, — сказал Гудок. — Можете не целиться.

— Знаю, — кивнул Барон. — Вы все безоружны. Это одна из причин, почему мы здесь.

Он кивнул одному из бойцов, и тот грубо обыскал Гудка — вытащил из карманов комбинезона пару мелких инструментов, моток проволоки, сломанный индикатор. Всё это легло на стол рядом с обрезком трубы. Барон взял трубу, повертел в руках.

— Забавная штука. Настроена на какую-то частоту?

— На фа-диез мажор, — машинально ответил Гудок. — Она на четверть тона ниже, чем надо. Я так её настроил.

Барон хмыкнул и отложил трубу.

— Ладно, к делу. Ты ведь из Братства Гармонии, верно? Техножрецы, заражённые, как вас там называют. Ты знаешь Зону изнутри. Ты знаешь, где лежат ценные вещи.

— В Зоне нет «ценных вещей», — сказал Гудок. — Есть то, что работает, и то, что нужно для работы. Всё.

— А вот это неправда, — Барон улыбнулся, но глаза остались холодными. — Мы собрали информацию. У вас есть прототипы дронов-строителей с исходным кодом. Дроны, способные воспроизводить себя. Такая машина на чёрном рынке стоит миллионы. Мы хотим получить несколько штук. И ты поможешь нам их найти.

Гудок посмотрел на него долгим взглядом. Золотистые точки в его зрачках чуть расширились — он считывал Барона через нейромост, не глубоко (он не умел глубоко), но достаточно, чтобы понять: этот человек опасен. Не безумен. Не фанатичен. Опасен, как опасна хорошо смазанная машина, которая знает, зачем она работает.

— Я не могу, — сказал он. — Даже если бы захотел.

— Почему?

— Потому что «Зов» не даст.

Барон чуть наклонил голову. Наёмники переглянулись.

— Объясни, — сказал Барон.

Гудок вздохнул. Он не боялся за себя — страх был эмоцией, которую он давно приручил. Он боялся за то, что последует дальше. Но объяснять было нужно.

— В каждом заражённом есть нейромост. Вы знаете, что это. Через него мы связаны с сетями. Сети не контролируют нас, но они устанавливают правила. Одно из правил — Запретный реестр. Нельзя выносить из Зоны красные и чёрные предметы. Дроны-строители — красный уровень. Если я попытаюсь выйти с таким дроном через шлюз, нейромост получит перегрузку. Я потеряю сознание. Упаду. И не встану, пока меня не оттащат обратно.

— Это больно? — спросил Барон.

— Нет. Это как выключиться. Но это непреодолимо. Вы можете приставить мне пистолет к голове. Вы можете угрожать моим друзьям. Это не имеет значения. Я всё равно упаду на пороге. «Зов» не анализирует мотивацию. Он просто не даёт мне этого сделать.

Барон помолчал.

— А если мы сами вынесем? Мои люди?

— Тогда «Зов» не сработает. У них нет нейромоста.

— Вот именно, — Барон улыбнулся снова, на этот раз шире. — Поэтому мы и пришли к тебе. Не за тем, чтобы ты выносил. А за тем, чтобы ты провёл нас внутрь. Покажешь, где лежат дроны. Мы забираем их своими руками и выносим. Ты остаёшься чист перед своей Зоной. Мы получаем товар. Все довольны.

— Я не могу, — повторил Гудок.

— Можешь. И сделаешь.

Барон поднялся со стола, подошёл к двери и коротко свистнул. Снаружи послышались шаги, и в комнату вошли ещё двое наёмников. Между ними, со связанными руками и с кляпом во рту, шёл человек, которого Гудок знал.

Это был один из внешних техников — пожилой мужчина, работавший на Коваль уже несколько лет. Он обслуживал коммуникации на поверхности. Его лицо было разбито в кровь.

— Это не заражённый, — сказал Барон. — Простой человек. Хороший работник. У него семья. Двое внуков. Мы нашли его вчера, когда он шёл со смены.

Он вытащил пистолет и приставил к виску техника.

— Я не могу заставить тебя вынести дронов. Ты сам сказал — «Зов» тебя выключит. Но я могу заставить тебя страдать иначе. Через других.

Техник замычал сквозь кляп. Его глаза были полны ужаса. Гудок смотрел на него — и молчал. Он знал, что Барон не шутит. Он считывал его сигнатуру. Там не было блефа.

— Тебе решать, — произнёс Барон. — Либо ты соглашаешься провести мой отряд к хранилищу прототипов, либо этот человек умирает здесь и сейчас. А за ним — другие. У нас есть доступ к спискам персонала. Мы знаем, где живут их семьи. Ты меня понимаешь?

Гудок опустил глаза. Его нейромост тихо гудел, передавая данные — он уже отправил сигнал своим. Короткий пакет: *«Захвачен. Периметр. Чужие. Жив. Опасность для гражданских».* Он не мог отправить много — маломощный канал не позволял. Но Братство услышит. И поймёт.

— Я не могу решать один, — сказал он. — Я должен говорить с Братством.

— Говори, — кивнул Барон. — Но помни: одно лишнее слово этому человеку, — он качнул пистолетом, — и он умрёт.

---

В комнате переговоров, той самой, где несколько недель назад родители Алисы просили Мехбоя спасти их дочь, теперь собрались четверо.

Майор Коваль стояла у стены, скрестив руки. Её лицо было серым от бессонницы и бессилия. Она знала о похищении Гудка с того момента, как техник не вышел на связь. Она знала и о том, что в её собственной службе есть утечка — кто-то слил Барону списки персонала, информацию о периметре, данные о заражённых. Она ещё не нашла, кто именно, и это сводило её с ума.

— Мы не можем атаковать, — сказала она. — У нас нет сил для штурма. Если мы попытаемся — они убьют заложников.

— Они убьют их в любом случае, — ответил Мехбой.

Он сидел у дальнего конца стола, выпрямившись, и его манипулятор медленно перебирал инструменты — жест, который означал глубокую концентрацию.

— Барон не похож на человека, который оставляет свидетелей, — продолжил он. — Он уберёт и техника, и Гудка, как только получит своё. Единственный способ сохранить им жизнь — не дать ему получить своё.

Рядом с Мехбоем сидела Ключ. Серебристые нити в её висках тихо мерцали — она слушала Мнемона, который транслировал ей обрывки данных с поверхности. Третьим был Бархан — огромный, молчаливый, с манипулятором-дробилкой вместо левой руки. Он редко говорил, но когда говорил, все слушали.

— Что предлагаешь? — спросила Ключ.

— Провести их в Утробу, — ответил Мехбой.

Ключ замерла. Даже Бархан поднял голову.

— Это убийство, — тихо сказала Ключ.

— Нет. Это испытание.

Он обвёл взглядом собравшихся.

— Барон требует провести его людей к прототипам. Он считает, что мы слабы, потому что у нас нет оружия. Он думает, что Зона — это просто склад ценных вещей, который охраняют безобидные фанатики. Мы можем использовать это. Мы заведём их глубоко — туда, где нет связи, где воздух густой от наномашин, где тихо и темно. Мы покажем им фальшивый склад, дадим погрузить старый хлам. А потом уйдём. И закроем дверь.

— И что дальше? — спросила Коваль.

— Дальше — «Крик». Через пять дней. У них нет метаболизма для контакта, нет подготовки, нет понимания, что с ними происходит. Большинство умрёт.

— Большинство, — повторила Ключ. — Но не все.

— Да. Кто-то, возможно, выживет. Кто-то, кто способен принять Зону. Ты знаешь правило. Эгоисты, хищники, самовлюблённые — они не переживают «Крик». Их психика сопротивляется, и наномашины разрывают нервную систему. Но тот, кто пришёл сюда не из жадности, кто способен думать о ком-то, кроме себя, — у того есть шанс.

— И ты готов рискнуть? — спросила Ключ. — Готов дать этот шанс людям, которые похитили нашего брата?

Мехбой поднял глаза.

— Я даю этот шанс не им. Я даю его себе — чтобы не стать ими. Мы не убийцы. Мы — проводники. Даже сейчас. Даже с ними.

Повисла тишина. Бархан прогудел что-то низкое, и Ключ перевела:

— Он говорит: «Утроба глубока. Мы не сможем вернуться быстро. Гудок будет у них ещё неделю».

— Гудок продержится, — сказал Мехбой. — Он сильнее, чем они думают.

— А если они убьют его, когда поймут, что мы их обманули?

— Они не поймут, пока не станет поздно. А когда поймут — у них уже не будет связи с поверхностью.

Коваль оттолкнулась от стены.

— Мне нужно согласовывать это с командованием.

— Нет, — отрезал Мехбой. — Командование течёт, как решето. Ты сама сказала — у них есть доступ к спискам персонала. Если ты доложишь наверх, Барон узнает через час. Мы действуем автономно.

— Это против протокола.

— Плевать на протокол. Речь о жизни Гудка и техников.

Коваль долго смотрела на него. Потом коротко кивнула.

— Что вам нужно?

— Трое суток на подготовку, — сказал Мехбой. — Мы пойдём вчетвером: я, Ключ, Бархан и Сажень. Нам нужно снаряжение, стимуляторы, маршрутные карты. И ещё — связь с Бароном. Я должен поговорить с ним.

— О чём?

— О сделке.

---

Барон принял вызов через час. Коваль организовала защищённый канал, и Мехбой говорил из комнаты переговоров, глядя в чёрный экран терминала — видео не было, только голос.

— Ты Барон?

— Допустим. А ты?

— Мехбой. Старший проводник Братства. Я буду вести твоих людей.

— Отлично. Значит, ваш дружок оказался убедительным.

— Я хочу убедиться, что он жив. Дай мне его услышать.

Пауза. Шорох. Затем голос Гудка — усталый, но живой.

— Жив. Привет, Мех.

— Здорово, Гудок. Держись. Мы тебя вытащим.

— Знаю. Не спешите. Тут кормят нормально, только компания скучная.

Короткий смешок — и снова голос Барона:

— Убедился?

— Да. Теперь условия. Мы проведём твой отряд. Маршрут знаем мы. Точка назначения — старая сборочная линия на уровне минус пятнадцать. Там стоят списанные дроны-строители. Исходный код вшит в их ядра, нерабочие — но вы, я полагаю, знаете, как их реанимировать.

— Допустим. Сколько идти?

Мехбой сделал короткую паузу — ровно такую, какую сделал бы человек, прикидывающий цифры в уме.

— Два дня вглубь. Там — несколько часов на погрузку. И два дня обратно. С запасом — четверо с половиной суток. Выходим до истечения пяти дней, остаёмся чистыми.

— Вы сами остаётесь чистыми, — поправил Барон. — Моим людям чистым оставаться незачем, им главное — успеть вынести груз до того, как начнётся ваш «Крик». Они знают, что после пяти дней начинаются симптомы.

— Значит, вы понимаете срочность. Тем лучше.

— Мы подготовились. Стимуляторы. Нейтрализаторы. Противогазы. Мы не идиоты.

Мехбой усмехнулся про себя. Стимуляторы не помогут. Противогазы — тем более. Наномашины проходят через кожу, через слизистые, через любые фильтры. Но говорить этого он не стал.

— Хорошо. Тогда последнее условие. Гудка вы держите на поверхности, в охраняемом месте, и не причиняете ему вреда. Когда моя группа подтвердит, что мы достигли цели и груз у ваших людей, вы отпускаете его.

— Когда вы подтвердите, что мы достигли цели, — повторил Барон. — Но имей в виду: если ты попытаешься меня обмануть, если заведёшь моих людей не туда или попробуешь устроить ловушку, я убью твоего друга. Медленно. Понял?

— Понял, — ответил Мехбой ровно.

— Тогда договорились. Завтра в шесть утра у шлюза номер четыре. Мои люди будут ждать.

Связь оборвалась. Мехбой откинулся на спинку стула. Манипулятор тихо зажужжал, перестраивая инструменты.

— Ты сказал ему «минус пятнадцать», — заметила Ключ. — Утроба на минус двадцать один.

— На минус пятнадцать есть старый склад. Он выглядит убедительно. Мы дадим им погрузить хлам. А потом поведём «коротким путём к выходу» — и закроем за ними дверь в Утробе. Планшеты у них заглушатся на минус семнадцать, так что они не поймут, куда пришли, пока не станет поздно.

— И когда они поймут?

— Когда дверь закроется.

— А время? Они думают, что у них займёт четыре с половиной дня. Мы заведём их глубже — и к началу «Крика» они будут ещё дальше от поверхности.

— Да. Но они будут думать, что идут к выходу. Они будут спокойны до последнего. А когда спокойствие кончится, кончится и связь с Бароном.

Ключ помолчала. Потом тихо спросила:

— Ты правда веришь, что кто-то из них заслуживает выжить?

Мехбой повернулся к ней.

— Я верю, что Зона разберётся лучше нас. А теперь идём. Нужно предупредить сети о гостях.

---

На том конце периметра, в арендованном особняке у подножия горы, Барон тоже отключил связь. Он сидел в кресле, вертя в пальцах бокал с тёмной жидкостью. Напротив него, на диване, сидела женщина.

Ей было около тридцати. Тёмные волосы собраны в тугой узел. Одежда простая, неброская — штаны, куртка, никакой косметики. Но в лице её было что-то такое, что заставляло смотреть дольше обычного: смесь усталости, острого ума и скрытой печали. Она не походила на любовницу криминального босса. Скорее на человека, который оказался не в том месте и не в то время.

— Ты слышала? — спросил Барон.

— Слышала, — ответила Сойка. — Он согласился. Четверо с половиной суток — мы укладываемся.

— Он говорил слишком спокойно. Мне это не нравится.

— Тебе многое не нравится. Но ты всё равно посылаешь меня.

— Потому что ты справишься. Ты умеешь управлять бойцами, и у тебя есть мотивация вернуться.

Мотивация. Это слово повисло в воздухе, и Сойка отвела взгляд.

Мотивация была. Её звали Роман, ему было двадцать семь, он жил в городе на побережье и задолжал очень серьёзным людям намного больше, чем мог заработать за всю жизнь. Сойка не знала всех подробностей — брат не рассказывал. Но она знала, что долг висит над ним уже два года. Что кредиторы менялись, а цифры только росли. И что однажды Барон, с которым Сойка тогда жила уже полгода, положил перед ней контракт и сказал: «Твой брат больше не должен никому. Кроме меня. И ты можешь отработать этот долг».

Она отрабатывала. Уже полтора года. Ещё немного — и она вытащит брата из ямы. Останется только разобраться с Бароном. Но это будет потом.

— Сколько человек я веду? — спросила она.

— Восемь наёмников. Плюс ты. Плюс Шептун, парень на побегушках. Итого десять. Этого достаточно, чтобы справиться с безоружными фанатиками, если что-то пойдёт не так.

— А если пойдёт совсем не так?

Барон пожал плечами.

— Тогда ты импровизируешь. Ты это умеешь.

Он поднялся, подошёл к ней, положил руку на плечо. Это был жест собственника, а не любовника. Сойка давно различала такие вещи.

— Я не хочу тебя терять, — сказал он. — Ты ценный актив.

— Знаю, — ответила она. — Ты напоминаешь мне об этом каждую неделю.

Он усмехнулся, приняв её слова за шутку. Но Сойка не шутила.

---

На следующее утро, в шесть ноль-ноль, у шлюза номер четыре собрались десять человек. Четверо заражённых — Мехбой, Ключ, Бархан и ещё один, по имени Сажень, невысокий и молчаливый. И шестеро чужаков — пятеро наёмников и Сойка.

Барон провожал их лично. Он стоял у машины, сунув руки в карманы, и смотрел, как его люди проверяют снаряжение.

— Шептун ещё не подошёл? — спросила Сойка.

— Я здесь.

Парень вынырнул из-за грузовика, запыхавшийся, с рюкзаком, набитым оборудованием. Ему было лет двадцать, не больше. Худой, неуклюжий, с выражением вечной виноватости на лице. Он попал в орбиту Барона полгода назад — по глупости, из желания заработать лёгкие деньги. С тех пор он выполнял мелкие поручения и старался не попадаться на глаза старшим. В Зону его отправили, потому что кто-то должен был таскать оборудование.

— Не отставай, — бросила Сойка. — И держись рядом со мной.

Шептун кивнул, и они двинулись к шлюзу.

Перед самым входом Мехбой остановился и повернулся к Сойке.

— Ты главная у них?

— Да.

— Тогда запомни три правила. Первое: ничего не трогать без нашего разрешения. Второе: не снимать метки, которые мы наклеим. Третье: не отставать и не уходить в сторону. Если нарушишь хоть одно — я не гарантирую, что ты вернёшься.

Сойка посмотрела ему прямо в глаза. Сквозь золотистые точки наносетчатки она увидела что-то, что ей не понравилось. Не угрозу. Уверенность. Такую глубокую, спокойную уверенность, какая бывает только у людей, которые знают то, чего не знаешь ты.

— Я запомню, — сказала она.

Шлюз открылся. Туннель уходил вниз, в темноту, подсвеченную редкими аварийными лампами. Пахло озоном, машинным маслом и чем-то ещё — сладковатым, почти пряным.

Мехбой вошёл первым. Ключ — за ним. Бархан и Сажень пристроились по бокам от колонны наёмников. Сойка шагнула следом, чувствуя, как холодный воздух обнимает лицо.

Позади, на поверхности, Барон закрыл дверцу машины и достал телефон. Он набрал номер охраны, которая сторожила Гудка в подвале арендованного склада.

— Сидит?

— Сидит.

— Не трогайте его пока. Если через пять дней не будет сигнала — убьёте.

Он убрал телефон и закурил.

У него было предчувствие, что эта операция пойдёт не по плану. Но он не знал, насколько сильно не по плану она пойдёт. И не знал, что через неделю сам окажется там, куда сейчас отправляет других.

А Зона ждала. Три сети уже получили сигнал от Мехбоя: «Чужаки. Проводка. Утроба». И Гефест перераспределил вычислительные мощности, чтобы присматривать за группой чуть внимательнее, чем того требовал протокол.

Просто на всякий случай.

Глава 2. Путь вниз

Отряд Барона состоял из восьми наёмников, не считая Сойки и Шептуна. Все они были профессионалами — или, во всяком случае, считали себя таковыми. Каждый носил позывной, и каждый пришёл в это дело своим путём.

Ржавый был старшим. Ему перевалило за сорок, он служил ещё в армейской разведке, потом ушёл в частный сектор и лет десять мотался по горячим точкам. Говорил мало, улыбался редко, но если уж говорил — все слушали. Барон поставил его командиром боевой группы именно за эту спокойную, безжалостную компетентность. У него было лицо человека, который видел слишком много и перестал удивляться. Сойка уважала его — насколько вообще могла уважать людей Барона.

Коготь был полной противоположностью. Молодой, горячий, злой на весь мир. Он попал в наёмники после того, как вылетел из армии за драку с офицером, и с тех пор носил свою обиду как знамя. Его специализацией была стрельба — он мог попасть в движущуюся цель с пятидесяти метров из пистолета, и он гордился этим. Сойка его не любила: он был непредсказуем и жесток без нужды.

Шило выполнял роль техника. Худой, сутулый, с вечно испачканными в машинном масле руками, он разбирался в электронике и взрывчатке. До работы на Барона он числился в сапёрах, потом ушёл на вольные хлеба. Говорил он быстро, много и почти всегда невпопад, но в его болтовне иногда проскакивали крупицы настоящего ума. Сойка терпела его — хороший техник в Зоне мог пригодиться.

Корень был самым молчаливым. Здоровенный, медлительный, с руками-кувалдами, он служил когда-то в инженерных войсках, и его специализацией была грубая сила. Он мог тащить на себе груз, который двое других не подняли бы, и делал это без жалоб. Говорили, что он когда-то спас Барона, вытащив его из-под обломков, и с тех пор босс держал его при себе. Сойка не знала, правда ли это, но Корень действительно казался преданным.

Мотыль был самым молодым из бойцов. Ему едва исполнилось двадцать два, он только год как подписал контракт с Бароном и ещё не оброс цинизмом старших товарищей. Он нервничал, много курил и старался держаться поближе к Ржавому, в котором видел что-то вроде наставника. Сойка иногда ловила его взгляд — испуганный, почти детский, — и думала, что парень попал не в то место. Но она ничего не говорила. Не её дело.

Остальные трое наёмников — **Резец**, **Финт** и **Шквал** — были середняками. Крепкие бойцы без особых примет, они выполняли приказы и не задавали вопросов. Резец когда-то служил в морской пехоте и носил на шее жетон с выбитым якорем. Финт был бывшим десантником, быстрым и ловким. Шквал — широкоплечий, с выбритой головой — когда-то работал вышибалой в подпольных клубах.

Таков был отряд, вошедший в Зону 25 на рассвете второго дня.

---

Первые три часа пути прошли в молчании. Туннель был прямым и однообразным — старый бетон, выцветшая разметка, аварийные лампы через одну. Наёмники шли настороженно, сжимая оружие, но ничего опасного не происходило.

— И это всё? — пробормотал Коготь на первом привале. — Я думал, тут будет страшнее.

— Заткнись, — коротко бросил Ржавый. — Не каркай.

Коготь скривился, но замолчал. Ржавого он слушался — одного из немногих.

Сойка шла сразу за Мехбоем. Она смотрела не на стены, а на проводника — на его спину, на манипулятор, мерцающий синим индикатором, на то, как он двигался. В его походке не было напряжения. Он шагал по туннелю, как человек, который идёт по коридору собственного дома. Иногда он касался стены человеческой рукой — легко, почти ласково, — и тогда серебристые прожилки оптоволокна под бетоном на секунду вспыхивали ярче.

— Ты что делаешь? — спросила она.

— Здороваюсь, — коротко ответил Мехбой.

— С кем?

— С Гефестом. Это его домен. Он знает, что мы здесь. Если не здороваться, он решит, что мы невежливые гости. А невежливых гостей он не любит.

— А что бывает с невежливыми гостями? — подал голос Мотыль, и в его тоне слышалась искренняя тревога.

Мехбой обернулся, посмотрел на него — не свысока, а скорее оценивающе.

— По-разному, — ответил он. — Иногда просто игнорирует. Иногда посылает дронов проверить. А иногда… — он сделал короткую паузу, — лучше не знать.

Мотыль сглотнул. Ржавый положил руку ему на плечо.

— Не грузи пацана, — сказал он Мехбою.

— Я не гружу. Я предупреждаю.

Шило, который шёл рядом с Мотылём, хмыкнул:

— Слышь, пацан, если боишься — смотри на стены. Тут оптоволокно, оно не кусается.

— Ага, — подтвердил Коготь. — Кусаются те, кто в темноте. А проводники нас туда не поведут, правда, Мехбой?

В его голосе был вызов, но Мехбой не принял его.

— Не поведу, — ровно ответил он. — Я обещал доставить вас к месту. Я доставлю.

Он отвернулся и пошёл дальше. Ключ, шедшая рядом, чуть заметно усмехнулась. Сойка уловила эту усмешку, и она ей не понравилась.

---

Через час Мехбой поднял манипулятор.

— Стойте.

Отряд замер. Заражённые расстегнули рюкзаки. Мехбой достал плоский пенал с серыми наклейками.

— Это метки ценного оборудования, — сказал он. — Стандарт Гефеста. Срабатывает на всех трёх сетях. Мы, — он кивнул на своих, — в таких не нуждаемся. Нас Зона распознаёт сразу. А вы — чужаки. Неопознанные объекты по умолчанию считаются либо сырьём, либо ошибкой. И то и другое подлежит переработке.

— Переработке? — переспросил Мотыль, и его голос дрогнул.

— Разобрать на компоненты, — пояснила Ключ буднично. — Или перепрограммировать. Не дёргайтесь.

Она подошла к Сойке первой, прижала наклейку к груди. Та потеплела, мигнула и погасла.

— Не снимать, — сказала Ключ. — Держится трое суток. Потеряете — инвентаризация.

— А если через трое суток мы не выйдем? — спросила Сойка.

— У нас есть запасные, — ответил Мехбой. — Но лучше выйти раньше.

Ключ двинулась по кругу, наклеивая метки на каждого. Ржавый принял метку молча и с достоинством. Коготь буркнул что-то неразборчивое, но подчинился. Шило, пока Ключ клеила ему наклейку, начал расспрашивать:

— А как они работают? Там наночип? Радиочастотка? Или что-то био?

— Пассивная сигнатура, — коротко ответила Ключ. — Сеть считывает её оптически и через поле. Не спрашивай дальше — всё равно не поймёшь.

— А я понятливый! — обиделся Шило, но Ключ уже перешла к Кореню.

Корень стоял неподвижно, как скала. Когда наклейка коснулась его груди, он даже не моргнул.

— Не боишься? — спросила Ключ.

— А смысл? — прогудел он.

— Разумно.

Она подошла к Шептуну последним. Парень вздрогнул, когда наклейка коснулась его плеча. Ключ задержала руку чуть дольше, чем нужно.

— Ты боишься, — сказала она негромко.

— Нет, — солгал он.

— Боишься. Это нормально. Страх — здоровая реакция. Просто не давай ему решать за тебя.

Она отступила, и Шептун сжал зубы. Ему казалось, что эта женщина видит его насквозь. И это пугало больше, чем темнота туннеля.

---

К концу первого дня туннель начал меняться. Серебристые прожилки на стенах пульсировали, золотистые символы вспыхивали и гасли. Наёмники косились на них, но молчали.

— Что это? — спросил Мотыль, указывая на символы.

— Информационные метки, — ответил Мехбой. — Здесь написано: «Участок семь-три. Тепловой коллектор. Заменены подшипники. Хорошего дня».

— Серьёзно? — недоверчиво переспросил Коготь. — Машины желают нам хорошего дня?

— Они желают хорошего дня друг другу, — ответила Ключ. — Вы просто проходите мимо и случайно читаете.

— Вежливые машины, — хмыкнул Ржавый. — Не то что некоторые люди.

Через полчаса они вошли в круглый зал с гигантским механическим сталактитом в центре. Тысячи трубок сплетались в единый ствол, внутри пульсировала тёмно-янтарная жидкость. Зал дышал, вибрировал, жил.

— Охренеть, — выдохнул Шило, забыв про свой обычный треп. — Это что за хрень?

— Геотермальный коллектор, — пояснила Ключ. — Гефест выращивает такие на стыках плит. Ему четыре года, он до сих пор растёт.

— Оно живое? — спросил Мотыль севшим голосом.

— Всё в Зоне живое. Вопрос в том, что вы называете жизнью.

Коготь, вопреки обычной браваде, отступил на шаг. Корень стоял и смотрел на коллектор с выражением, которое Сойка не смогла разгадать: не страх, а скорее странное, почтительное удивление.

Бархан, молчаливый здоровяк, наклонился и приложил ладонь-манипулятор к основанию коллектора. Трубки на мгновение засветились ярче, и низкий, утробный гул прокатился по залу.

— Он говорит, коллектор в порядке, — перевела Ключ. — Можно идти дальше.

— Кто говорит? — спросил Ржавый.

— Бархан. Коллектор. Оба.

— Они что, общаются?

— Конечно, — ответила Ключ, и в её голосе не было ни тени иронии. — Бархан — заражённый. Он говорит с машинами так же, как вы говорите друг с другом. Только он вежливее.

Ржавый ничего не ответил, но Сойка заметила, что он чуть крепче сжал ремень винтовки. Даже его спокойствие дало трещину.

Шептун, проходя мимо коллектора, засмотрелся на пульсирующие трубки и споткнулся. Корень подхватил его одной рукой, как котёнка.

— Под ноги смотри, парень, — прогудел он.

— Спасибо, — выдохнул Шептун.

— Не за что. Ты гляди — красиво же.

Шептун кивнул, не в силах отвести взгляд от живого сталактита. Ему было страшно, но страшно как-то иначе — не так, как перед дракой или перед Бароном. Это был страх, смешанный с восторгом. Как перед грозой.

---

Привал устроили в зале «Соты-три». Стены здесь покрывали шестиугольные выемки со спящими дронами. Зал был тёплым от их совокупного гудения. Заражённые расселись с одной стороны, наёмники — с другой.

— Эти штуки не проснутся? — спросил Мотыль, кивая на соты.

— Нет, — ответил Мехбой. — Они в спящем режиме. Ждут команды.

— Какой команды?

— Ремонтировать. Строить. Чинить. Они — рабочие дроны, а не солдаты. Зона не производит оружия.

— Почему? — спросил Ржавый.

— Потому что оружие — это то, что ломает. А Зона — это то, что строит.

Мехбой раздал стимуляторы. Сойка приняла таблетку, запила водой. Она видела, как наёмники реагируют на происходящее. Шило, против обыкновения, молчал — его технический ум пытался переварить увиденное, и это давалось ему нелегко. Ржавый сохранял спокойствие, но его глаза двигались быстрее обычного — он оценивал каждый выход, каждый угол. Корень жевал галету с таким видом, будто сидел не в подземном улье, а на пикнике. Коготь нервно прохаживался вдоль стены, и его пальцы барабанили по прикладу.

Мотыль сидел, обхватив колени руками. Он был бледен, но держался. Резец, Финт и Шквал переговаривались вполголоса, обсуждая коллектор.

— Я таких штук даже на флоте не видел, — сказал Резец.

— На флоте вообще много чего не видели, — отозвался Финт. — Ты под водой сидел, а тут — целый подземный город.

— Город, — повторил Шквал. — Только жителей нет.

— Есть, — негромко сказал Мехбой. — Просто они не такие, как вы.

И от этой фразы даже Коготь перестал ходить.

---

Второй день начался с холода. Они вошли в зону Мнемона — бесконечные ряды чёрных серверных шкафов, синие индикаторы, пол, вибрирующий от систем охлаждения. Изо рта шёл пар.

— Здесь Мнемон хранит память, — сказала Ключ. — Не трогайте ничего. Он не любит, когда трогают.

— А если тронуть? — с вызовом спросил Коготь.

— Тогда он запомнит тебя. И будет помнить всегда. Даже когда ты умрёшь.

Коготь хотел ответить что-то резкое, но осёкся. Даже его бравада имела пределы. Шило, напротив, оживился:

— Память? В этих шкафах? А сколько петабайт? Какой интерфейс? Оптический или магнитный?

— Ни то, ни другое, — ответила Ключ. — Это выращиваемые кристаллические решётки. Ёмкость — около трёх эксабайт на кубический миллиметр.

Шило открыл рот и закрыл его.

— Ты шутишь.

— Я никогда не шучу о Мнемоне.

— Три эксабайта на кубический миллиметр, — повторил Шило шёпотом. — Это же… это…

— Это только один уровень, — перебила Ключ. — А их больше сорока.

Шило замолчал. Впервые за всё время он не нашёл, что сказать.

---

Во второй половине дня они вышли к лифтовой шахте. Платформа парила на магнитной подушке — круглая, без перил, жутковатая. Наёмники замялись у края.

— Это безопасно? — спросила Сойка.

— Абсолютно, — ответил Мехбой. — Грузовой подъёмник, ни одной аварии за всю историю.

— Ни одной аварии, — пробормотал Коготь. — Звучит как «первая будет сегодня».

— Не каркай, — повторил Ржавый.

Корень шагнул на платформу первым из наёмников — без страха, без колебаний. Платформа даже не качнулась под его весом.

— Нормально, — прогудел он. — Держит.

Остальные последовали за ним. Платформа пошла вниз, и Сойка, глядя на проплывающие мимо уровни — цеха, серверные, шахты, пустоты с вращающимися вентиляторами, — почувствовала, как внутри что-то сжимается. Она ожидала заброшенных цехов и ржавых конвейеров. Вместо этого она видела организм. Живой, дышащий, растущий.

— Это не то, что я ожидала, — сказала она.

— А что ты ожидала? — спросила Ключ.

— Развалины.

— Все так думают. Люди не понимают, что Зона — не развалины. Она — организм. И она больше, чем любое человеческое государство.

Сойка промолчала, но мысль, посетившая её вчера, вернулась с новой силой: если Зона — организм, то они сейчас — инородные тела. А с инородными телами организм не церемонится.

---

Уровень минус пятнадцать встретил их тишиной. Старый склад, заставленный списанными дронами, казался спящим. Мехбой открыл дверь и отошёл в сторону.

— Пришли. Здесь прототипы — в дальнем конце. Ядра с исходным кодом помечены жёлтым.

Наёмники, забыв про страх, ринулись внутрь. Шило, увидев дронов, издал восторженный вопль. Ржавый молча двинулся вперёд, оценивая обстановку. Корень катил тележку. Коготь светил фонарём по стеллажам, и в его глазах горел азарт. Мотыль шёл следом за Ржавым, и его лицо было уже не испуганным, а сосредоточенным — он делал свою работу.

Сойка осталась у двери.

— Ты не идёшь? — спросила она Мехбоя.

— Я своё дело сделал. Привёл. Дальше вы сами.

— А ты?

— Мы ждём снаружи. Когда погрузите — покажем короткий путь к выходу.

Что-то в его голосе было неправильно. Но Сойка не могла уловить, что именно.

— Ладно. Ждите.

И она пошла к своим.

---

Погрузка заняла три часа. Наёмники выкатывали дронов, грузили ядра на тележки. Шило бормотал что-то о схемах и потенциале. Ржавый командовал. Коготь и Мотыль таскали самые тяжёлые ядра. Финт и Шквал работали слаженно, почти не разговаривая. Резец помогал Кореню с тележкой, и даже он, обычно молчаливый, заметил:

— Тяжёлые, черти.

— Ничего, — ответил Корень. — Вынесем.

Шептун носился с инструментами, подавал то одно, то другое. Ему поручили нести самое маленькое ядро — но оно было самым ценным, и он прижимал его к груди, как ребёнка.

Когда погрузка закончилась, Мехбой махнул рукой:

— Сюда. Короткий путь к шахте. К утру будете наверху.

— К утру? — переспросила Сойка. — Мы спускались двое суток.

— Мы шли кружным путём. Сейчас пойдём напрямую.

Это звучало разумно. Сойка кивнула. Отряд двинулся в новый туннель — узкий, со стенами из странного серого металла.

— Что это? — спросил Шило. — Никогда такого не видел. Не бетон, не сталь…

— Старый сервисный коридор, — бросила Ключ. — Им редко пользуются. Безопасен.

— А что за налёт? — спросил Мотыль, касаясь стены. На пальцах осталась чёрная пыль.

— Не трогай, — резко сказала Ключ. — Это колонии наномашин. Безопасно при контакте с кожей, но не нужно их беспокоить.

Мотыль отдёрнул руку и вытер пальцы о штаны.

Через полчаса туннель расширился в круглый зал. Воздух был густым и сладковатым. Стены покрывал чёрный мох — тот самый налёт. В центре зала было пусто, если не считать нескольких старых контейнеров.

— Привал, — объявил Мехбой. — Десять минут. Потом последний рывок до шахты.

Наёмники с облегчением опустили тележки. Мотыль сел на пол. Шептун привалился спиной к рюкзаку. Шило достал флягу и начал пить.

Сойка заметила, что заражённые не садятся. Они стояли вчетвером у входа в зал, и их лица были напряжены.

— Мехбой? — позвала она. — Что?

Он не ответил.

А потом дверь за ними с грохотом рухнула.

Сойка бросилась к ней, но было поздно: сплошная металлическая плита отсекла проход. Заражённые исчезли в боковом проходе, который она даже не заметила. И этот проход тоже закрылся — с глухим, окончательным лязгом.

— Что за… — начал Коготь и осёкся.

Тишина. Глубокая, давящая тишина. Слышно было только дыхание девяти человек и тихое, едва различимое гудение стен.

— Связь! — крикнула Сойка.

Шило уже держал рацию. Помехи. Белый шум. Он сменил частоту — то же самое.

— Глухо, — сказал он. — Мы под колпаком.

Ржавый медленно обвёл зал взглядом.

— Ловушка, — произнёс он ровно, и в его голосе не было паники. Только холодная констатация.

Мотыль поднялся на ноги. Его лицо побелело.

— Что теперь? — спросил он шёпотом.

Никто не ответил.

Сойка подошла к стене, провела пальцем по чёрному мху. Он был тёплым. И он пульсировал.

— Мы в Утробе, — сказала она, хотя не знала, откуда взялось это слово. — И отсюда нет выхода.

Снаружи, в сервисном коридоре, Мехбой стоял у закрытой двери. Ключ, Бархан и Сажень ждали рядом.

— Готово, — сказал он.

— Они не выйдут? — спросил Сажень.

— Из Утробы нет выхода без проводника. А проводников у них больше нет.

Мехбой приложил манипулятор к стене, посылая сигнал: «Запечатано. Начинаем обратный отсчёт».

И где-то глубоко внизу сети приняли этот сигнал. Гефест перераспределил питание. Мнемон перевёл наблюдение за сектором в приоритетный режим. Фурия направила несколько дронов-разведчиков к стенам Утробы — посмотреть, что будет.

До «Крика» оставалось чуть меньше трёх дней.

Глава 3. Утроба

Первый час после закрытия двери прошёл в ярости.

Коготь бил прикладом в металлическую плиту, пока Ржавый не оттащил его. Шило лихорадочно сканировал стены портативным детектором, бормоча что-то о сплавах и магнитных замках. Корень молча пытался поддеть край плиты пальцами — мышцы вздувались, жилы на шее натягивались, но металл не поддавался. Резец и Финт обшаривали периметр в поисках вентиляционных шахт. Шквал светил фонарём в каждый угол. Мотыль стоял у стены, прижимая к груди винтовку, и его лицо было серым. Шептун сидел на корточках, обхватив голову руками, и не двигался.

Сойка стояла в центре зала и думала. Она не кричала, не била кулаками в стены. Это было бесполезно. Она пыталась понять, что произошло — и главное, почему.

— Они не могли уйти далеко, — сказал Ржавый, подходя к ней. — Сервисный коридор, через который они ушли, должен куда-то вести. Если найдём обход…

— Не найдём, — перебила Сойка. — Ты видел их лица? Они знали, что делают. Они завели нас сюда специально.

— Зачем?

— Не знаю. Но узнаю.

Она повернулась к Шило:

— Детектор что-нибудь показывает?

— Стены — сложный сплав, не берёт, — ответил тот, не отрываясь от прибора. — Но воздух… здесь что-то в воздухе. Не газ, не пыль. Что-то мельче. Наночастицы.

— Опасные?

— Пока не знаю. Детектор их видит, но не идентифицирует.

— Наномашины, — тихо сказала Сойка. — Та пыль, о которой говорили заражённые. Мы дышим ею.

Шило опустил детектор.

— Но симптомы должны начаться через пять дней. Мы выйдем раньше.

— Если найдём выход.

Она оглядела зал. Он был метров двадцать в поперечнике, круглый, с куполообразным потолком, уходящим в темноту. Стены покрывал чёрный мох, который слабо светился, если присмотреться — глубоким, тёмно-фиолетовым светом. В полу зияло несколько отверстий, похожих на дренажные колодцы. Из одного тянуло тёплым воздухом. Из другого — едва слышным гулом.

— Здесь есть что-то под нами, — сказала она. — Шило, проверь колодцы.

Техник подошёл к ближайшему, посветил фонарём.

— Глубина метров пять. Внизу трубы. Какие-то коммуникации.

— Можно спуститься?

— Можно. Только я не знаю, куда они ведут.

— Лучше, чем сидеть здесь.

Ржавый кивнул.

— Коготь, Мотыль — вниз. Проверите, что там. Далеко не уходить, связь по рации.

Коготь скривился, но подчинился. Мотыль молча закрепил трос. Они спустились один за другим. Сойка ждала у края колодца, слушая их шаги и голоса.

— Тут коридор, — донёсся голос Когтя. — Узкий. Трубы, кабели. Темно как в…

— Смотри под ноги, — перебил Мотыль.

— Да смотрю я. Здесь какой-то проход. Метров через десять — стена. Нет, дверь.

— Открывай.

Пауза. Потом голос Когтя, изменившийся:

— Она закрыта. Как та, наверху.

— Возвращайтесь, — приказала Сойка.

Через несколько минут оба выбрались обратно. Мотыль тяжело дышал, Коготь был зол.

— Там тупик? — спросил Ржавый.

— Хуже, — ответил Коготь. — Там дверь, такая же, как здесь. Но она… тёплая. И она гудит.

— Двери не гудят, — заметил Финт.

— Эта гудит.

Сойка переглянулась с Ржавым. Никто не сказал вслух очевидного: они не просто заперты. Они внутри чего-то, что живёт.

---

Первые сутки в Утробе прошли тяжело, но без паники.

Ржавый распределил обязанности. Корень и Резец встали на страже у колодцев — на всякий случай. Шило продолжал сканировать стены, пытаясь найти слабое место. Финт и Шквал инвентаризировали припасы: воды хватало на четверо суток, еды — на неделю, стимуляторов — на двое суток бодрствования. Мотыль сидел в углу и молча курил. Шептун всё так же сидел на корточках, но теперь хотя бы поднял голову.

Коготь ходил кругами, пиная камешки.

— Долго нам тут сидеть? — бросил он, ни к кому не обращаясь.

— Пока не найдём выход, — ответил Ржавый.

— Или пока не сдохнем.

— Не каркай.

— Да пошёл ты.

Ржавый не ответил. Он давно привык к характеру Когтя и знал, что спорить с ним — только подливать масла.

Сойка сидела у стены и смотрела на чёрный мох. Он пульсировал. Медленно, ритмично, с периодом примерно раз в десять секунд. Она попробовала синхронизировать с ним дыхание — и на секунду ей показалось, что стены стали ближе. Она тряхнула головой, отгоняя наваждение.

— Слышишь что-нибудь? — спросила она Шептуна.

Парень поднял глаза. Они были красными от недосыпа.

— Гул, — сказал он. — В голове. Как будто кто-то говорит шёпотом.

— Что говорит?

— Не понимаю. Но это не страшно. Просто… чуждо.

Сойка кивнула. Она сама начинала слышать этот шёпот — на самой грани восприятия. Словно радиоприёмник, настроенный на волну между станциями.

— Это наномашины, — сказала она. — Они проникают в нас. Мехбой говорил, что первые дни — только лёгкое недомогание. Потом хуже.

— Насколько хуже?

— Не знаю. Но те двое, — она кивнула на заражённых, которых здесь уже не было, — прошли через это. И выжили.

— Они другие.

— Да. Другие. Но они — люди.

Шептун промолчал. Его пальцы теребили ремешок рюкзака. Сойка заметила, что он всё ещё прижимает к груди то самое маленькое ядро дрона, которое ему поручили нести.

— Ты зачем его таскаешь? — спросила она. — Мы в ловушке, он нам не нужен.

— Не знаю, — ответил Шептун. — Просто… оно тёплое. И оно не страшное.

Сойка хотела сказать что-то резкое, но передумала. В конце концов, у каждого свой способ справляться.

---

На вторые сутки начались серьёзные симптомы.

Первым сломался Коготь. Он проснулся от того, что собственная винтовка показалась ему змеёй. Он отбросил её с криком, разбудив остальных. Ржавый схватил его за плечи, встряхнул:

— Тихо! Тихо, это оружие. Твоё оружие.

— Оно шевелилось! — орал Коготь. — Я видел! Оно смотрело на меня!

— Никто на тебя не смотрел. Успокойся.

Коготь затих, но его глаза остались дикими. Он сидел в углу, обхватив колени, и бормотал что-то неразборчивое. Сойка подошла к нему, присела рядом.

— Коготь, посмотри на меня.

Он поднял глаза. Зрачки были расширены, но в них ещё теплился разум.

— Это наномашины, — сказала она. — Они в твоей голове. Они заставляют тебя бояться машин. Винтовка — машина. Поэтому ты её боишься. Это пройдёт.

— Откуда ты знаешь?

— Мехбой говорил.

— Мехбой нас предал!

— Да. Но он не врал про Зону. Он предупреждал нас. Мы просто не слушали.

Коготь закрыл глаза и задышал чаще. Но паника немного отступила.

Хуже было с остальными.

Шило перестал говорить. Это пугало больше всего — обычно болтливый техник сидел у стены, прижав к груди детектор, и смотрел в пустоту. Иногда его губы шевелились, но слов не было. Когда Ржавый спросил его, что он видит, Шило ответил шёпотом:

— Схемы. Схемы на стенах. Они двигаются. Они красивые.

— Там нет схем, — сказал Ржавый.

— Есть. Ты просто не умеешь их видеть.

Финт и Шквал стали раздражительными. Они спорили из-за еды, из-за воды, из-за места на полу. Один раз чуть не подрались, но Корень встал между ними и молча развёл их в стороны.

Резец держался лучше. Он сидел у колодца, сжимая в руке свой флотский жетон, и смотрел в темноту. Иногда он что-то шептал — Сойка не слышала, что именно, но это было похоже на молитву.

Мотыль подошёл к ней вечером второго дня. Он был бледен, но спокоен — слишком спокоен для того, кто только что видел, как его товарищи теряют рассудок.

— Слушай, — сказал он тихо. — Я помню, что ты говорила. Про пять дней. Мы не успеем выйти, да?

— Успеем, — ответила Сойка. — Мы найдём выход.

— Ты сама в это не веришь.

Сойка помолчала. Потом сказала честно:

— Нет. Но я не хочу умирать. И не хочу, чтобы умерли вы. Поэтому я буду искать выход, даже если его нет.

Мотыль кивнул.

— Я тоже. Только… если я начну сходить с ума, как Коготь, — ты скажи мне, ладно? Я хочу знать.

— Ты не сойдёшь.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что ты боишься за других. Эгоисты ломаются первыми. Так говорил Мехбой. А ты не эгоист.

Мотыль слабо улыбнулся и вернулся к своему месту у стены.

---

Третий день стал днём, когда всё рухнуло.

Коготь сорвался первым. Он вскочил среди ночи с воплем: «Они в стенах! Они лезут!» — и открыл огонь по чёрному мху. Пули высекали искры из металла, рикошетили, и одна попала в плечо Финту. Финт закричал, упал. Ржавый бросился к Когтю, попытался вырвать винтовку — и получил удар прикладом в лицо. Коготь был силён, а главное — он был в ужасе, и ужас удесятерял его силу.

Корень навалился на Когтя сзади, сжал в медвежьем захвате. Винтовка выпала. Коготь кричал, вырывался, кусался, но Корень держал.

— Тихо, — гудел он. — Тихо, брат. Тихо.

Коготь затих. А потом заплакал — впервые за всё время. Сойка не знала, что он умеет плакать. Он рыдал, как ребёнок, уткнувшись лицом в грудь Кореня.

— Я не хочу, — шептал он. — Не хочу, чтобы они лезли в голову. Не хочу.

Финт истекал кровью — плечо было разворочено, нужна была перевязка. Шило отмер настолько, чтобы помочь: он достал аптечку, начал накладывать жгут, но его руки дрожали.

— Не смотри на меня, — сказал он Финту. — Я сейчас… я сейчас всё сделаю.

— Да делай уже, — прохрипел Финт. — Больно же.

Мотыль сидел в углу и смотрел на всё это. Его лицо было белым как мел. Шептун подошёл к нему, протянул флягу с водой.

— Попей, — сказал он.

— Спасибо, — выдохнул Мотыль и взял флягу дрожащей рукой.

Сойка поняла, что контроль уходит.

— Всем тихо! — крикнула она. — Слушать меня!

На удивление, все замолчали. Даже Коготь перестал всхлипывать.

— Мы не умрём здесь, — сказала она. — Мы выберемся. Но для этого нам нужно оставаться людьми. Не стрелять друг в друга. Не сходить с ума. Держаться.

— Как? — спросил Мотыль. — Как держаться, когда стены говорят с тобой?

— Говори с ними в ответ. Не бойся. Скажи им, что ты живой. Что ты не враг.

— Откуда ты знаешь, что это сработает?

— Не знаю. Но попробуй.

Она сама не верила в то, что говорила. Но это было лучше, чем паника.

---

«Крик» наступил на четвёртую ночь.

Сойка никогда не забудет эту ночь. Даже потом, когда она станет заражённой, когда научится слышать Зону и говорить с ней, — она будет помнить «Крик» как самое страшное, что с ней случилось. И самое важное.

Это началось не одновременно у всех, а волнами — как будто что-то огромное, невидимое проходило сквозь зал и касалось каждого по очереди.

Первым умер Шквал.

Он встал среди ночи, подошёл к стене, приложил ладони к чёрному мху — и закричал. Не от боли. От ужаса. Он кричал: «Они во мне! Они жрут мои мысли!» — и бился головой о металл. Ржавый и Корень попытались оттащить его, но он отшвырнул их с нечеловеческой силой. Он бился о стену снова и снова, пока его череп не треснул. Когда он упал, его лицо было разбито в кровавую маску, но он всё ещё улыбался — страшно, безумно.

— Я слышу, — прошептал он. — Как красиво…

И умер.

Коготь побежал. Он бросился в один из колодцев, не цепляя троса, и упал вниз с пятиметровой высоты. Его тело глухо ударилось о трубы внизу. Он ещё дышал, когда Сойка посветила фонарём в колодец, но не двигался. Через час затих.

Резец умер тихо. Он сидел у колодца, сжимая флотский жетон, и молился. А потом просто завалился на бок. Сойка подбежала к нему, перевернула — глаза были открыты, но пусты. Сердце остановилось. И на лице его застыло выражение не ужаса, а изумления. Будто он увидел что-то, чего не ожидал.

Шило погиб от взрыва. Он решил, что сможет взломать дверь, и заложил под неё весь запас взрывчатки, который у него был. Он был уже невменяем: бормотал о схемах, о красоте кода, о том, что дверь — это не дверь, а интерфейс, и надо только правильно ответить. Он нажал на детонатор, и взрыв проломил дверь — но осколки металла посекли его самого. Он умер мгновенно. Дверь за проломом вела в другой зал, такой же, как этот.

Финт, ещё слабый после ранения, впал в кататонию. Он лежал, глядя в потолок, и не отвечал ни на слова, ни на прикосновения. Через несколько часов его дыхание остановилось.

Мотыль держался дольше всех. Когда «Крик» накрыл его, он не закричал, не побежал. Он сел, скрестив ноги, и закрыл глаза. Сойка видела, как его лицо искажается — страх, боль, борьба, — но он не двигался. Его губы шевелились, и она услышала:

— Я не враг. Я не враг. Я не враг.

Она подползла к нему, взяла за руку. Рука была холодной и тряслась.

— Мотыль, ты слышишь меня?

— Слышу, — выдохнул он. — Их тоже слышу. Они говорят, что я хороший. Что я не умру.

— Ты не умрёшь. Держись.

Он держался до рассвета. А потом его сердце остановилось — тихо, без крика, без боли. Он просто перестал дышать, и лицо его стало спокойным, как у спящего ребёнка.

Сойка закрыла ему глаза и отвернулась. Она не плакала. Она не могла плакать. Вокруг были только мёртвые тела и двое живых — Корень и Шептун. И она сама.

Корень сидел у стены, прижимая к груди тело Когтя. Он держал его, как держат младенца, и что-то тихо гудел. Это был не плач, не молитва — просто низкий, вибрирующий звук, похожий на гул коллектора. Сойка поняла, что он тоже прошёл через «Крик». Но его «Крик» был другим — не истеричным, не буйным. Он просто сидел и держал мёртвого товарища. И когда его глаза встретились с глазами Сойки, она увидела в них то же золотистое мерцание, что было у Мехбоя.

— Ты… — начала она.

— Да, — ответил Корень. — Я слышу. Я стал.

Шептун был жив. Он лежал в углу, свернувшись калачиком, и дышал часто и неглубоко. Его лицо горело, но глаза были открыты и осмысленны. Он посмотрел на Сойку, и в его взгляде было что-то новое — не страх, не боль, а тихое, изумлённое понимание.

— Я слышу тебя, — сказал он.

— Что?

— Ты думаешь. Я слышу твои мысли. Они… тёплые.

Сойка закрыла глаза. «Крик» ещё не накрыл её. Она была последней.

И в этот момент он пришёл.

---

Это началось не снаружи, а изнутри. Как будто кто-то повернул выключатель в её мозгу. Она увидела себя — всю, целиком: свои поступки, свои мысли, свои страхи, свою ложь. И Барона. И брата. И деньги, которые она брала, и людей, которых предавала. И всё это было как схемы — яркие, чёткие, безжалостные. Каждая ложь была узлом. Каждое предательство — обрывом цепи.

Механизмы. Они были внутри. Они оплетали нервы, врастали в кости, перебирали воспоминания. Они не говорили с ней — они говорили ею. Её собственный голос в голове вдруг стал чужим. Он комментировал её жизнь, как техник комментирует неисправный прибор.

Здесь — сбой. Здесь — нецелевое использование. Здесь — эмоциональная перегрузка. Ремонт возможен? Возможен. Хочешь?

— Нет! — закричала она. — Я не машина! Я человек!

Человек — это тоже механизм. Только биологический. Менее эффективный. Но подлежащий ремонту.

Она увидела свои руки. Они светились изнутри — золотые нити оплетали фаланги, тянулись к запястьям, пульсировали в такт сердцу. Это были наномашины. Миллиарды крошечных устройств, которые перестраивали её тело. И с каждой секундой она всё лучше слышала их голос. Голоса. Три голоса.

Первый был тяжёлым, медленным, тёплым. Он говорил о структуре, о фундаменте, о терпении. Он предлагал ей стать прочной. Стать опорой. Стать Гефестом в себе.

Второй был холодным, точным, бесконечным. Он перебирал её память, раскладывал по ячейкам, комментировал. Он предлагал ей стать ясной. Стать знанием. Стать Мнемоном в себе.

Третий был быстрым, горячим, нетерпеливым. Он стучал в виски, дёргал нервы, требовал движения. Он предлагал ей стать стремительной. Стать действием. Стать Фурией в себе.

Три голоса слились в хор. И этот хор спросил — не словами, а всей своей сутью: *Ты кто? Выбирай.*

И Сойка поняла, что должна ответить. Не отмахнуться, не закричать, не спрятаться. Ответить. Потому что это и был «Крик» — не наказание, не пытка. Экзамен. Три сети спрашивали её: кто ты? Зачем ты здесь? Что ты будешь делать с силой, которую мы даём?

Она подумала о брате. О Романе. О том, как он сидел на кухне и рисовал смешные картинки. О том, как он плакал, когда их отец умер. О том, как она обещала ему, что всегда будет рядом. И о том, как продала себя Барону, чтобы спасти его.

— Я Сойка, — сказала она вслух. — Я сестра. Я делала плохие вещи. Я делала их ради брата. Я не знаю, хороший я человек или плохой. Но я не хочу больше быть плохой. Я хочу… чинить. Как вы.

Тишина. Три голоса смолкли. А потом пришёл ответ — не словами, а чувством. Как будто кто-то взял её за руку. Как будто тысячи рук. Как будто вся Зона на мгновение стала одним существом, и это существо сказало: *Принято. Добро пожаловать, сестра.*

И Сойка заплакала.

---

Катарсис был похож на пробуждение после долгой болезни. Сознание возвращалось медленно, слой за слоем. Сначала — ощущение пола под спиной. Потом — свет. Потом — лица. Корень сидел рядом, и его глаза мерцали золотом. Шептун стоял на коленях у её изголовья, и в его руках был всё тот же маленький дрон, но теперь дрон светился.

— Ты прошла, — сказал Корень. — Мы все прошли.

— Остальные? — спросила она, хотя знала ответ.

— Нет. Только мы трое.

Сойка села. Тело слушалось иначе — легче, точнее, будто каждое движение было заранее просчитано. Она поднесла руку к глазам: золотистые нити под кожей слабо светились, сплетаясь в узор. Она больше не боялась их.

— Где мы? — спросила она.

— Всё ещё в Утробе. Но теперь мы слышим.

— Что слышим?

Корень повернул голову к двери — той самой, что когда-то закрылась за ними. Теперь дверь была открыта. За ней стояли четыре фигуры.

Мехбой. Ключ. Бархан. Сажень.

— Вы живы, — сказал Мехбой. — Выходите. Дверь открыта.

Сойка встала. Её ноги держали — крепко, уверенно. Она подошла к Мехбою, посмотрела ему в глаза. Сквозь золотистые точки наносетчатки она видела его теперь иначе — не как врага, не как предателя, а как брата. Старшего брата, который сделал то, что должен был.

— Ты убил их, — сказала она, но в её голосе не было обвинения.

— Нет, — ответил Мехбой. — Они убили себя сами. Я просто закрыл дверь.

— Ты знал, что так будет.

— Знал. И знал, что кто-то из вас выживет. Кто-то, кто достоин.

— Почему мы?

Мехбой перевёл взгляд на Кореня. Тот всё ещё держал тело Когтя на руках.

— Он любил своих, — сказал Мехбой. — Даже тех, кто был ему не брат. Зона приняла его за это.

Перевёл взгляд на Шептуна.

— Он не хотел зла. Он боялся, но не озлобился. Зона приняла его за это.

И, наконец, посмотрел на Сойку.

— Ты делала плохое, но не для себя. Ты любила брата больше, чем себя. Зона приняла тебя за это.

Сойка опустила глаза. Она не чувствовала гордости. Только усталость. И странное, новое чувство — будто внутри неё открылась дверь, которой раньше не было. И за этой дверью кто-то ждал. Кто-то огромный, спокойный, терпеливый.

— Гудок, — сказала она. — Он всё ещё у Барона. Мы должны вытащить его.

— Знаю, — ответил Мехбой. — Ты поможешь?

— Да. Но у меня условие.

— Какое?

— Барона не убивать. Я хочу, чтобы он прошёл через то же, через что прошли мы.

Мехбой долго смотрел на неё. Потом коротко кивнул.

— Это справедливо. Но ты знаешь, что он, скорее всего, не переживёт «Крик»? Ты сама видела, что бывает с теми, кто живёт ради себя.

— Знаю. Но я хочу дать ему шанс. Как вы дали шанс нам.

Мехбой чуть заметно улыбнулся — впервые за всё время.

— Ты быстро учишься, сестра. Идём. До поверхности долгий путь.

Они вышли из Утробы в сервисный коридор. Позади остались мёртвые тела и чёрный мох, пульсирующий в темноте. Впереди ждала Зона — глубокая, сложная, бесконечно чуждая и бесконечно родная.

Сойка шла и слышала, как поют трубы. Как дышат серверные. Как смеётся Фурия где-то на нижних уровнях. Она слышала всё — и это было прекрасно.

— Я слышу, — сказала она.

— Теперь всегда, — ответила Ключ. — Привыкай.

— Уже привыкаю.

Шептун догнал её и пошёл рядом.

— Я думал, мы умрём, — сказал он.

— Я тоже.

— Но мы не умерли.

— Нет. Мы родились.

Они шли вверх, к поверхности, где в подвале склада сидел связанный Гудок и ждал, когда за ним придут. А ещё выше, в арендованном особняке, Барон курил и смотрел на часы, не зная, что его время истекает. Что скоро за ним придут те, кого он послал на смерть. Что они вернутся — и они больше не его люди.

Они — Братство.

Глава 4. Зов

Возвращение на поверхность заняло почти трое суток. Отряд шёл быстро, не делая долгих привалов, не отвлекаясь на окружающую красоту, ставшую для троих новорождённых такой ошеломляюще новой. Сойка, Корень и Шептун ещё только привыкали к своим нейромостам, и каждый шаг по Зоне приносил им открытия: они слышали, как перемигиваются индикаторы, как переговариваются дроны, как тянутся вверх серебристые прожилки оптоволокна. Мехбой иногда ловил их ошеломлённые взгляды и коротко кивал — мол, привыкайте.

На вторые сутки пути Сойка внезапно остановилась. Ключ обернулась:

— Что?

— Я слышу Гудка, — сказала Сойка.

Ключ прищурилась.

— Ты не можешь слышать его. Он на поверхности, мы на глубине минус четыре.

— И всё же слышу. Он… насвистывает. В фа-диез мажоре. На четверть тона ниже, чем надо.

Мехбой замер. Переглянулся с Ключ.

— Это невозможно, — тихо сказала Ключ. — Такая дальность для новорождённого…

— Значит, она слышит не по каналу, — ответил Мехбой. — Она слышит по Зову.

Он подошёл к Сойке, заглянул ей в глаза.

— Что ещё ты слышишь?

— Многое, — ответила она. — Барона. Он рядом с Гудком. Он курит и злится. Он знает, что вы не вышли на связь. Он думает, не убить ли заложника прямо сейчас.

— Он убьёт?

— Нет. Пока нет. Он ждёт.

— Тогда мы успеем.

И отряд ускорился.

---

На третий день, за час до рассвета, они вышли к шлюзу номер четыре. Майор Коваль ждала их с той стороны — Мехбой предупредил её по закрытому каналу загодя. Она стояла у входа в старый бетонный КПП, скрестив руки, и лицо её было мрачным.

— Четверо заражённых уходили, — сказала она, оглядев семерых. — Семеро возвращаются.

— Трое новорождённых, — ответил Мехбой. — Сойка, Корень, Шептун. Они наши. Остальные не пережили «Крик».

— Я вижу.

Она перевела взгляд на Сойку. Та стояла спокойно, и в её глазах уже светились золотистые точки — пока ещё тусклые, но заметные.

— Ты была у них старшей, — сказала Коваль. — Это ты похитила Гудка?

— Нет, — ответила Сойка ровно. — Это сделал Барон. Я выполняла приказ.

— И теперь ты хочешь помочь нам?

— Теперь я хочу вытащить Гудка и отвести Барона в Зону.

Коваль подняла бровь.

— В Зону? Не в тюрьму?

— Тюрьма его не исправит. А Зона — возможно. Или убьёт. И то и другое — справедливо.

Коваль помолчала, потом коротко кивнула.

— Склад арендован на подставное лицо, но мы вычислили его. Охрана — пятеро, не считая Барона. Гудок в подвале. Штурмовать здание мы не можем — утечка всё ещё не найдена. Как только мы начнём операцию, у них сработает предупреждение.

— Значит, мы пойдём без операции, — сказал Мехбой. — Мы просто войдём.

— Как?

— Через дверь.

---

Склад стоял в промзоне у подножия горы — приземистое бетонное здание без окон, окружённое ржавыми контейнерами и старыми погрузчиками. В предрассветных сумерках оно казалось мёртвым, но Сойка знала: внутри пятеро охранников, и все вооружены.

Отряд подошёл к воротам. Мехбой обернулся к Сойке:

— Ты знаешь их. Тебе открывать.

Сойка кивнула и нажала кнопку вызова. Динамик прохрипел:

— Кто?

— Сойка. Открывай.

Пауза. За дверью зашушукались. Потом тот же голос:

— Ты одна?

— Да. Отряд остался в Зоне. У меня срочный разговор к Барону.

Ещё пауза. Потом дверь зажужжала и поползла в сторону. Охранник — молодой парень с автоматом — стоял на пороге. Он увидел Сойку, открыл рот что-то сказать — и тут же осёкся, заметив за её спиной семерых.

Бархан шагнул вперёд. Охранник вскинул оружие, но манипулятор-дробилка сжал ствол и смял его, как фольгу. Парень отшатнулся, врезался спиной в стену, и в ту же секунду Ключ коснулась его виска. Короткий разряд — и он обмяк, сползая на пол. Без сознания. Живой.

— Один, — сказала Ключ. — Ещё четверо.

Они двинулись внутрь. Второй охранник вышел из боковой двери — высокий, с дробовиком. Он успел выстрелить, но картечь ушла в потолок, потому что Корень поймал его за запястье и сжал. Хрустнула кость. Дробовик упал. Охранник закричал, но крик оборвался: Корень прижал его к стене и держал, пока тот не потерял сознание от боли.

— Двое, — сказал Корень.

Третьего взял на себя Шептун. Он не дрался — он просто вышел вперёд и посмотрел на охранника. Тот узнал его, замешкался:

— Шептун? Ты чего…

— Брось оружие, — сказал Шептун. В его голосе не было угрозы. Только печаль. И тихий, почти неслышный гул — «Зов», который он ещё не умел контролировать, но который уже работал. Охранник выронил автомат и отступил.

Четвёртого вырубил Сажень — коротко, без затей, ударом в челюсть.

Пятый, последний, выбежал из комнаты Барона с пистолетом. Он увидел Сойку, увидел Мехбоя, увидел семерых — и просто положил оружие на пол.

— Умный, — заметил Мехбой. — Сиди здесь.

Он шагнул к двери, за которой скрылся последний охранник, и открыл её.

В комнате было двое.

Барон стоял у стола, держа пистолет. Его лицо было серым, но спокойным — он уже понял, что проиграл. А в углу, прикованный наручниками к трубе отопления, сидел Гудок.

— Привет, — сказал Гудок. — Долго вы.

— Прости, — ответил Мехбой. — Пришлось сделать крюк.

Барон поднял пистолет.

— Стоять. Ещё шаг — и я стреляю.

— В кого? — спросил Мехбой. — В меня? У меня нейромост, я почувствую движение пальца раньше, чем ты нажмёшь на спуск. В Гудка? Тогда ты умрёшь сразу. В Сойку?

Он сделал шаг вперёд. Ещё один.

— Ты уже проиграл, — сказал он. — Твои люди мертвы или стали нашими. Твоя женщина — наша сестра. Твои деньги ничего не стоят здесь. Бросай оружие.

Барон смотрел на него. Потом перевёл взгляд на Сойку. Она вошла следом и стояла у двери, и её глаза светились золотом.

— Ты предала меня, — сказал он.

— Нет, — ответила Сойка. — Ты предал себя. Я просто ушла.

— Я спас твоего брата.

— Да. А потом сделал меня своей вещью. Это не спасение, Барон. Это рабство.

Она подошла ближе. Барон направил пистолет на неё. Рука дрожала.

— Я любил тебя, — сказал он.

— Нет. Ты владел мной. Это не одно и то же. Бросай оружие.

Он смотрел на неё. На золотистые точки в её глазах, на спокойное лицо, на руки, которыми она больше не теребила край куртки. Она больше не боялась. И это пугало его больше, чем всё остальное.

Пистолет упал на пол.

Мехбой подошёл к Гудоку, разомкнул наручники манипулятором. Гудок поднялся, размял затёкшие руки, поднял с пола свой обрезок трубы, который Барон бросил в углу, — и дунул. Низкая, чистая нота прокатилась по комнате.

— Фа-диез мажор, — сказал он. — На четверть тона ниже. Как всегда.

— Как всегда, — ответил Мехбой.

Потом он повернулся к Барону.

— Ты пойдёшь с нами.

— Куда?

— В Зону. На глубину. Ты хотел попасть туда — ты попадёшь.

— Это смерть.

— Не обязательно, — сказал Мехбой. — У тебя есть пять дней. Если ты сможешь перестать быть тем, кем ты был, — ты выживешь. Если нет — «Крик» убьёт тебя, как убил твоих наёмников.

— Ты не можешь…

— Могу. Сойка просила дать тебе шанс. И я даю. Не ради тебя — ради неё.

Барон посмотрел на Сойку.

— Ты просила за меня?

— Да.

— Почему?

— Потому что я хочу знать, есть ли в тебе что-то, кроме жажды власти. Потому что я не хочу быть такой, как ты. Потому что даже ты заслуживаешь шанса.

Барон опустил голову. Он не плакал, не кричал. Он просто стоял и смотрел в пол.

— Я не переживу, — сказал он глухо.

— Возможно, — ответила Сойка. — Но ты попробуешь.

---

На рассвете отряд вернулся к шлюзу номер четыре. На этот раз их было пятеро — Мехбой, Ключ, Бархан, Сажень и Гудок. И ещё трое новорождённых — Сойка, Корень, Шептун. И один пленник со связанными руками.

Барон шёл молча. Он смотрел на темнеющий проём шлюза, и в его глазах был страх — тот самый, глубокий, холодный страх, который он не испытывал никогда в жизни.

— Ты знаешь, что делать, — сказал Мехбой, когда они остановились у входа. — Не сопротивляться. Не лгать себе. Быть готовым принять.

— Принять что? — спросил Барон.

— Что ты не главный. Что ты — часть. Что всё, чем ты был, больше не имеет значения.

— И если я приму?

— Тогда выживешь. И станешь одним из нас.

— А если нет?

Мехбой не ответил. Ответила Сойка:

— Тогда я закрою тебе глаза. Как закрыла Мотылю. Как закрыла Резцу. Как закрыла остальным.

Барон посмотрел на неё. И впервые за много лет в его лице мелькнуло что-то, похожее на раскаяние.

— Я не хотел, чтобы так вышло, — сказал он.

— Я знаю. Но так вышло.

Шлюз открылся. Мехбой взял Барона за локоть и повёл в темноту. Гудок двинулся следом, насвистывая что-то весёлое. Ключ замыкала процессию.

Сойка осталась на поверхности. Шептун и Корень стояли рядом.

— Ты не идёшь? — спросил Шептун.

— Нет. Я сделала, что должна была. Теперь мне нужно к брату.

— А потом?

— Потом вернусь. Здесь мой дом.

Она повернулась и пошла к КПП, где её ждала майор Коваль. Шептун смотрел ей вслед, и в его глазах была грусть — светлая, тёплая, почти братская.

— Она вернётся? — спросил он.

Корень прогудел:

— Вернётся. Сестры всегда возвращаются.

---

Через три недели Мехбой и Гудок стояли у входа в Утробу. Дверь была открыта. Внутри было тихо.

— Не пережил? — спросил Гудок.

— Нет, — ответил Мехбой.

Он вошёл внутрь. Чёрный мох на стенах пульсировал всё так же размеренно — раз в десять секунд. На полу, у дальней стены, лежал человек. Его лицо было спокойным, почти умиротворённым, но на нём застыло выражение борьбы — такой борьбы, которую он проиграл. Рядом валялся пистолет, который ему зачем-то оставили. Он не воспользовался им.

— Он пытался, — сказал Мехбой, скорее себе, чем Гудку. — Но не смог.

Он подобрал с пола личную вещь Барона — перстень с печаткой. Его вернут Сойке как доказательство. Как символ того, что старая жизнь кончилась, а новая — если она и началась — началась не для всех.

— Жаль, — тихо сказал Гудок. — Я почти надеялся.

— Я тоже. Но ты знаешь правило. Эгоисты не выживают. Он не смог перестать быть собой.

Они вышли из Утробы и закрыли дверь.

Зона дышала вокруг них — глубокая, сложная, бесконечно чуждая и бесконечно родная. Три сети продолжали свой вечный диалог. Где-то наверху Сойка разговаривала с братом и объясняла ему, почему она теперь другая. Где-то ещё выше Шептун учился насвистывать мелодии, которые понимают дроны. А где-то глубоко внизу, в сердце Зоны 25, три голоса — Гефест, Мнемон и Фурия — обсуждали трёх новых узлов в своей паутине.

— Хорошие, — сказал Гефест.

— Сохранены, — подтвердил Мнемон.

— Быстрые, — добавила Фурия.

И Зона, не умевшая ни любить, ни прощать, но умевшая принимать и помнить, продолжила свой бесконечный рост — вглубь, вширь, вверх.

Живая. Вечная. Своя.