Триодей

Глава I

Пронзительный, всепоглощающий шум. Звон, писк, шипение – какофония, в которой отчетливее всего звучит тук-тук-тук – стук моего сердца.

Я смотрю на руки. Они в крови и дрожат. Взгляд застилает пелена – слезы, пыль, гарь, дым. Пытаюсь сосредоточиться. Разгрузка. Жгута нет – лямка порвана. Ног... ног тоже нет. Долго, слишком долго смотрю на то, что от них осталось.

Боли нет.

Но есть страх – липкий, мокрый, ледяной. Он сжимает сердце. Тук... тук... – звук становится глуше, медленнее.

Где-то вдалеке, метрах в пятистах от моей воронки, гулко бьют ракеты. Почему я еще жив?

Моргаю. Кто-то кричит. На той стороне, возле покореженного металла, мелькают люди. Наши. Форма, шевроны... Меня несут.

Снова руки. Шум. Стук сердца.

Моргаю.

Свет. Много света. Над ним – маска. Белая, медицинская. Значит, еще есть надежда.

На что?

Тук... тук...

Моргаю.

Снова свет. Солнце. Окно. Ветер. Шум уже другой – шелест, перестук, воробьи. Где-то между ними – звон. И снова этот тук-тук.

Руки. Мои руки – грубые, в порезах, с загаром от пороха. Нет ног. Только руки.

Горько. Обидно.

Тук... тук...

Писк. В пальцах – телефон. Сообщение.

Алена?

Да, знаю ее. Пишет, хотя не виделись со времен выпуска. Писк становится громче. Сердце бешено колотится – тук-тук-тук-тук!

Моргаю.

Текст. «Почему не отвечаешь?»

Пишу: «Не мог.»

Зачем оправдываюсь?

Она настаивает. Моргаю.

Я в машине. Рядом – Алена. Просила встречи. Говорит, нужен специалист. Обещала профессору надежного человека.

Согласился?

Сердце стучит уже не так сильно.

Смотрю на нее. Красиво. Но лицо холодное, отрешенное. Почти безжизненное.

Почему?

Моргаю.

Мертвая?

Как?

Снова руки. Шум. Шипение. Скрежет.

Стук.

Радио? Почему я подумал о нем?

Где профессор?

Почему Алена не двигается?

Почему мои руки прозрачные?

Квантово-релевантный эффект? Откуда вспомнил?

Кристаллы. В дымке геля-конденсата вижу искорёженную пластину чипсета ФВМ. Это я собрал.

Чувствую тепло. Мое.

Шум. Стука почти не слышно – только треск.

Иду от машины. Тело очень легкое. Шаг. Еще шаг.

Как? У меня же не было ног.

Смотрю вниз.

Туман. Все ниже пупка – белый, плотный. Как там, на войне. Только без запаха.

Оглядываюсь.

Профессор. Его глаза широко распахнуты, рот открыт. На лице – гримаса ужаса. Смотрит вперед.

Куда?

Поворачиваюсь.

Она. Лежит, как сломанная кукла. Неестественно, жутко. Осколки. Кристаллы. Дым.

Шум нарастает. Скрежет. Прям как тогда.

Только тук... тук... – все глуше.

Прохожу мимо профессора.

Дверь. Металлическая, толстая. Закрыта.

Прошел насквозь?

Табличка:

Лаборатория кафедры «Реляционной квантовой механики»

Руководитель: профессор Фёдоров Николай Федорович

Ассистент-механик: аспирант Дубин Юрий Михайлович

Лаборант: аспирант Осипова Алёна Михайловна

Звук резко обрывается.

Только звон разбитого стакана, эхом раскатившийся по пустоте.

Тзыы... тзыы...

Металлический колокольчик. Звонок.

Вырывает меня из глубины.

Звон будильника врезался в сознание, как нож. Резкий подъем. Мокрая простыня прилипла к спине. «Дерьмо...» – мысль пронеслась автоматически, пока я с трудом отдирал веки. Вставать в такую рань...

Чертов сон. Опять этот проклятый сон.

Почему именно я? У всех, кажется, всё в порядке – только не у меня. Хорошо хоть не в казарме. Дом пуст, никто не видит, как я ворочаюсь по ночам. Но зато я слышу.

Шёпот. Он здесь. Рядом. В углу комнаты, за спиной, в складках шторы – неважно. Главное – держать его под контролем. Тогда всё будет в порядке.

Я поднялся, босые ноги коснулись прохладного пола. Ванная. Зеркало. В нём – чужое лицо. Молодое. Мне шестнадцать, скоро семнадцать. По меркам этой реальности – уже взрослый, самодостаточный. Мужчина. Офицер.

Проклятый сон. Проклятый шёпот. Почему только у меня такие глюки – воспоминания о прошлой жизни? Закрыл глаза. Я помню, каждой клеточкой своего мозга, кто я: солдат, оператор РЭБ, ветеран войны, а также аспирант кафедры «Реляционной квантовой механики» – Дубин Юрий Михайлович. Открываю глаза, хмыкнул – не показалось: из зеркала на меня смотрел другой человек – зеленоглазый шатен с резкими чертами и лёгкой щетиной, которая в будущем превратится в аккуратную эспаньолку, вроде той, что носил в своё время Атос из известного фильма.

Теперь я асессор, по паспорту – Дубин Юр, что очень символично, учитывая мою прошлую фамилию и имя. Отчества нет, и дело даже не в том, что я сирота и найден был ребёнком в одном из разломов. Тут в принципе многое поменялось, и отчество было предметом дворянского родового статуса: есть род – есть отчество. Оно давалось по линиям: старшая, основная – значит, у всех её отпрысков будет отчество от главы этой ветки; боковая – значит, носишь отчество главы боковой ветви.

Но это всё мелочи по сравнению с тем, что я эфирный мастер. Как здесь, в местах, где родился новый я, принято называть вычурно, по-старославянски – ведунами или ведьмаками. Да-да, именно так. Эфир изменил Землю, или она тут была всегда такая? Ведь я до сих пор не понимаю, оказался ли я в будущем или в параллельной вселенной.

Надо завязывать с рассуждениями. Кофе. Надо срочно выпить кофе. Крупные шарики с кофейно-ванильным запахом с шумом перетирались в молотилке. В моей реальности кофе выглядел иначе. Кипяток, пар, терпкий аромат. Газета лежала на столе, как всегда – почтальон аккуратно подкладывал её каждое утро. «Алтайский вестник». Пока пил, пробежался глазами по заголовкам – ничего интересного.

Вкус странный, но приятный. В этой реальности кофе рос на деревьях прямо в Сибири – фиолетово-оранжевые плоды, похожие на мушмулу. Только косточки после обжарки давали тот самый знакомый вкус с ванильным послевкусием.

Тихое урчание мотора за окном.

Миша.

Зис-101А, точь-в-точь как в музеях моего времени, только компактнее, и называется Кречет от концерна УПК – Уральский Паровозный Комбинат. Корнет Родионов высунулся из окна, помахал рукой.

– Здравия желаю, товарищ командир, опять ночные бдения или новая мода на чёрные тени под глазами?

Миша, как всегда, держал свой фирменный баланс между уставным официозом и дружеским подкалыванием. За два года службы – от курсантских поисковых групп в горах Новой Земли, где за зубчатыми пиками лежала колючая серая гладь Сибирского моря, – я привык к этой его двойственности: сегодня он весельчак и балагур, а завтра – угрюмый философ. Наш «Есенин».

Пока я, уложившись в привычные десять минут, собирался, он лениво развалился на сиденье своей машины и допивал кофе. Я был старшим в группе, универсалом, с одинаковой легкостью работавшим и с оперативными сводками, и с силовыми зачистками. Миша же был нашим специалистом по «решению вопросов» – если что-то требовалось взорвать, подавить или уничтожить, это было к нему. Правда, в этой реальности порох вел себя капризно: взорвать склад – пожалуйста, но контролируемый выстрел в стволе был почти невозможен. То же и с нефтью – горела отлично, но создать двигатель внутреннего сгорания не получалось. На мои робкие попытки обсуждать это с преподавателями они лишь снисходительно хмыкали.

Машины здесь напоминали ретро из моего мира, но двигались на паре и эфирных установках. Эфир... Не энергия и не вещество, а нечто иное, что планета вырабатывала сама. Оно циркулировало в тимусе, кристаллизовалось за грудиной. У таких, как я, – ведунов, – со временем формировалась особая структура, позволяющая им управлять. Эфир добывали в высокогорье, где молнии били в гелиоформу – подобие снега, конденсат газов и эфиров. Кристаллы собирала гильдия Аэроноватики, ребята ушлые, собиравшие заодно всё, что плохо лежало и не попадалось на глаза оперативникам. Самолётов не было, зато небо бороздили дирижабли. А ещё были ракеты. Вернее, были – пока термоядерные заряды не превратили часть мира в радиоактивную пустошь. Технологии потеряли. Может, и к лучшему.

– Опять не спал? – Миша хлопнул меня по плечу, выдернув из размышлений. Я застыл, уставившись в окно.

– Кошмары, – буркнул я.

– Тебе бы к доку сходить. Ты и так не самый крепкий у нас. Вон как эфир тебя выматывает. Сколько уже не спишь?

– Ничего, – отмахнулся я. – Заедем за Борисом и в управление.

Миша покачал головой, но спорить не стал. Машина тронулась, оставляя позади дом, кошмары и тот проклятый шёпот, который, я знал, вернётся. Как всегда.

Позже уже втроем мы погрузились в работу в центральном управлении Гвардии. Наше новое подразделение, «Беркут», получило пару кабинетов в самом центре станицы. Работа совершенно точно пенсионная, спокойная, не то, что вылазки в горы. Но свое назначение оспорить мне не удалось. Аномалий тут, почти в центре анклава, не то что не водилось, а было разве что на уровне слухов и сплетен. По этому особого пиетета местная стража к нашему отделу не испытывала. Особенно теперь, когда наш настоящий начальник был вынужден убыть в столицу, оставив нас местному шерифу, который совершенно точно не хотел ничего слышать об аномалиях и нашем отделе. Вот и сидели мы по большей части на работе, пили чай и перебирали архив, изредка выезжая консультантами в случае подозрения или по просьбе местной аристократии. Вот и сейчас я сидел, уткнувшись в утреннюю газету, которую так и не прочитал толком дома. Борис что-то писал в потрёпанный кожаный блокнот, Миша лениво подкидывал нож, а я, пробегая глазами по газете, нахмурился.

— Пишут, что скончался небезызвестный господин Зид. Знаете, кто это?

– Я – не особо, – отозвался Борис, не отрываясь от записей.

Миша лишь мотнул головой.

– Вчера Зид ещё планировал аукцион, – продолжил я. – Владел магазинчиком антиквариата «Ломбард Шутника» на Ягодной. И вот, в ночь перед торгами, старичок скоропостижно отходит в мир иной. Сообщает тётушка Лир.

– Подозрительно, – пробормотал Борис. – Кто принимал вызов?

– Первый отдел дежурил ночью, – сказал Миша. – Надо запросить их отчёт.

– Ранее писали, что на аукционе будут продавать вещи первых Аэронавтов эпохи порталов. Всё упаковано в сундуки. Ротмистр упоминал, что к таким предметам – особое внимание.

Дзынь! Нож воткнулся в доску на стене.

– Ротмистр? – Миша приподнял бровь. – Его приказ: «Обращайте внимание на странные происшествия, особенно если они связаны с порталами». Как смерть старьёвщика от старости связана с порталами?

– Насчёт старости – не всё так просто, – возразил Борис. – По слухам, старик был крепкий. Часто виделся с мадам Кри, владелицей чайной на Красной. Славился щедростью... и кровожадностью к девочкам.

– В общем, надо проверить, – заключил я, откладывая газету. – Борис, подними отчёт первого отдела и документы по лавке. Вечером встретимся у мадам Кри. А мы с Мишей – на аукцион.

Через час мы уже стояли в душном зале, забитом до отказа. Аукционистка, высокая и дородная, торопливо распродавала лоты.

– Двенадцать кунов – раз!.. Двенадцать кунов – два!.. Продано! – Молоток грохнул по столу.

Мы вошли как раз, когда на помост водрузили небольшой старомодный сундук.

– Леди и джентльмены! Уникальный экземпляр! Алюминиевый корпус, латунные вставки!

Толпа молчала. Алюминий здесь давно не добывали – эфир портил его свойства.

– Что внутри? Кто знает! – Она постучала по крышке, но звука не последовало. – Может, драгоценности русских царей!

Миша переступил с ноги на ногу. Жара и духота давали о себе знать.

– Чувствуешь? – прошептал он.

– Да, – едва кивнул я. – Слабый сбой эфира. От этого сундука.

– Ты рехнулся, – Миша приподнял руку, и перстень с алым камнем дрогнул. – Он фонит, как меч гофмейстера!

– Надо его забрать.

– Думаешь, отдаст просто так?

Я не ответил. Вместо этого шагнул вперёд и чётко произнёс:

– Один кун.

Голос вибрировал – лёгкое ментальное воздействие. Аукционистка замерла, зрачки расширились.

– Один кун! – Она поперхнулась. – Продано!

Молоток грохнул. Толпа зашепталась. Миша подхватил сундук, и мы направились к выходу, как из толпы вырвалась дама в чёрно-белом.

– Подождите! Я предлагаю сто кунов!

– Мадам, лот продан, – холодно парировала хозяйка аукциона.

– Двести! Пятьсот!

Я развернул ладонь, демонстрируя печатку с алым камнем.

– Это дело сыска.

– Вы хоть знаете, кто мой муж?! – взвизгнула она и бросилась прочь.

Тут же к нам подошёл молодой человек с фотоаппаратом.

– Дирк Б., «Алтайский вестник». Вы только что стали главным событием аукциона. – Он протянул визитку. – Если начальство против публикации – пусть свяжутся с редакцией до семи утра. Иначе материал выйдет.

Сняв шляпу, он исчез.

Миша перевёл взгляд на сундук.

– Ну что, товарищ асессор, похоже, мы только что купили себе проблему.

После аукциона началась та часть, где в дело вступала философия. А именно – философия не перечить юному дарованию. Особенно если это дарование – утонченная миниатюрная светловолосая девушка с третьим размером и красивыми синими глазами. С Ариной существовала неписаная философия общения – её не перечили. Никто. Никогда. И не потому, что это «юное дарование» представляло собой эталонную блондинку с фигурой, достойной поэм, глазами цвета зимнего неба и нравом гремучей змеи в период линьки. Она курировала архив – а значит, и наши репутации. Можно было, конечно, попробовать поспорить с ней. Если, конечно, вам было плевать на карьеру, душевное спокойствие и желание когда-нибудь найти ту самую заветную папочку или чертову улику. Умные люди с Ариной дружили. Очень умные – делали вид, что дружат. Остальные... Ну, вы поняли. Их дела имели обыкновение «теряться» в самых неожиданных местах – например, в кабинете у начальства. Арина была таким товарищем, который всегда «поддержит и обсудит», особенно в моменты твоих провалов. Она была олицетворением лучшего – всегда первая, всегда на виду, всегда в точку. Если где-то и существовала королева змей, то Арина была её дочерью. Шипеть так, как она, не умел никто. Рискну предположить, что замуж она выйдет либо под фанфары, призванные заглушить шум затворов расстрельных пулемётов, либо по глупости жениха, которого облапошили её глаза.

Таскать по городу груз, от которого так и разило эфиром и проблемами, было плохой идеей. К счастью, у нас было время сдать его в архив – под зоркий надзор Арины.

Вовремя вернувшийся Борис был в срочном порядке озадачен заполнением бумажек, а сомнительный сундук благополучно переехал в хранилище. Оставалось надеяться, что Арина не вернётся, пока он не закончит. Но Борис не успел вписать и пары символов.

– Шеф зовёт, – её голос прозвучал неожиданно, заставив вздрогнуть всю команду. – Опять натворили делов. Он злой как голодный медведь, обещает расправу. Особенно, – Арина сладко улыбнулась, – нашему «прекрасному» асессору, который умудрился использовать эфир на гражданских.

– Бегом! Я дозаполню, – вырвала она бумаги из рук Бориса, когда тот замер с ручкой. – Вам, олухам, ничего нельзя доверить! – её глаза сверкнули. – Ты что в графе «материалы» написал? Сколько раз повторять – пропускай графы, если не можешь подкрепить экспертизой!

Борис лишь махнул рукой. Ошибок не было. Он это знал, как знала и она – это был ритуал перебранки бывшей парочки. Он когда-то имел глупость за ней ухаживать.

– Парни, я доложусь шефу, – махнул я рукой ребятам, придавая скорости их сбору. – А вы – бегом на Красную улицу, разыщите мадам Кри.

Уже в коридоре были слышны ругательства шерифа, адресованные нашему отделу, который ему передали на время отсутствия ротмистра Дрёма.

– Твою ж мать... Полудурки! – не унимался он, рыча так, что массивная дверь кабинета плохо справлялась со шумоизоляцией. – Ну сколько можно? На мою-то седую голову...

– Шеф! Вызывали? – я открыл дверь.

За столом, раскрасневшись, сидел упитанный мужчина низкого роста с внушительной залысиной и маленькими, бегающими глазками. Когда дверь закрылась, он откинулся в кресле так, что кожа заскрипела.

– Заходи, заходи, Юра, – голос шерифа Стражи звучал опасно-спокойно. Сигара в пепельнице-черепе догорала. – Ну вот, скажи мне... Лучший выпускник. Талант. Командир группы... И такая дурь в башке? Как у тебя это уживается?

Он сделал паузу, давая мне вжаться в пол.

– Молчишь? Правильно. Объясни лучше другое: почему я, лично я, узнаю о выходках асессора из газеты? Почему мне приходится сейчас оформлять всё это задним числом?! Мне звонят из мэрии, а я даже не в курсе, по какому делу сыск конфискует частную собственность!

– Шеф, это не частная собственность, смею доложить...

Грохот ладони по столу прозвучал как выстрел.

– За один чёртов кун, да?! – Шериф вскочил, его свиные глазки горели чистой яростью. – Ты совсем дурной? Весь город видел твои фокусы! Газетчики всё засняли! Как ты колдунство своё страшное на людях творил! И это с гражданскими!

Он грузно плюхнулся обратно, с силой затянулся сигарой и выдохнул густое облако дыма мне в лицо.

– Хочешь, чтобы к нам внутренний отдел с проверкой нагрянул? Мечтаешь об отстранении после полугода службы?

Он резко протянул руку, тыча пальцем в стол:

– Доложить. По форме. Сейчас же. Где рапорт?

Его голос стал опасно тихим, обволакивающим, словно удав:

– Всё. По. Протоколу. – прошипел он, чеканя каждый слог. – «Не-ме-дле-нно»!

– Так точно! По протоколу. Разрешите выполнять? – я почти выпалил, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

– Разрешаю. Чтобы к утру доклад лежал на моём столе. Ко мне в одиннадцать из мэрии приедут. Чтобы всё было внятно, чётко и официально. Понял? Бегом, Шерлок недоделанный!

Уже сидя в машине, мысли в голове со скрипом начинали шевелиться и потекли в нужное мне русло. Дурацкая выходка с выкупом – чистой воды профанация, импульс, возникший на ровном месте в тот момент, как был показан предмет. Зная себя, такой импульс был спровоцирован. Выдох. Пока размышлял, даже не заметил, как задержал дыхание, погружаясь в образы.

«Что мы имеем? Какой-то старик-коллекционер раздобыл что-то, похвастался, пообещал продать, а может, и не пообещал, назначил аукцион – и скоропостижно скончался».

В окне промелькнуло здание Имперского собора, отполированные гранитные плиты, мрамор и обилие малахита, а его немигающие каменные черепа пустыми глазницами смотрели в душу каждому гражданину. С усилием оторвал взгляд от глазниц и поерзал в кресле. Надо выяснить: где, с кем, когда и при каких обстоятельствах был найден этот ларец?

Закрыл глаза. Глубокий вдох – выдох, ледяной эфир рванул по каналам, раскручиваясь в груди всё быстрее, превращаясь в настоящий водоворот. Упражнение, помогающее очистить грязные эманации эфира и варпа, а также следы чужого точечного воздействия. Делаю упражнение, пока служебная машина с незнакомым водителем из патрульной службы везёт меня на место.

Выполнив очередной манёвр, машина встала у парадной длинного ряда викторианских таунхаусов. Трёхэтажные кирпичные фасады, вытянувшиеся вдоль улицы на добрые двести метров, пестрели лепниной, чугунными балконами и стрельчатыми окнами. Каждый подъезд имел свой характер – где-то скромный гипсовый орнамент, где-то вычурные геральдические лилии над входом. Наш, четвёртый, выделялся особенно богатой отделкой: резные дубовые двери, витражи с растительным узором и кованые фонари по бокам от входа.

У подъезда уже стояла служебная машина отдела, но Миши в ней не было. Вместо этого у парадной толпились зеваки, перешёптываясь и бросая тревожные взгляды на зарешеченные окна первого этажа.

Засосало под лопаткой. Эфир колыхнулся, донеся до меня металлический привкус крови и тяжёлую, густую волну страха. Я выбрался из машины, кивнул водителю и быстрым шагом направился к дому.

Парадная встретила меня полумраком. Газовые рожки в бронзовых бра мерцали, отражаясь в зеркальных панелях стен. Воздух был пропитан смесью цветочных духов, воска и чего-то затхлого – возможно, столетней пыли, забившейся в складки бархатных портьер. Мраморный пол звенел под каблуками, а с высокого потолка, украшенного лепными розетками, на меня смотрели, оскалившись, черепа с потускневшей позолоты.

За массивной стойкой из полированного ореха – ни души. Бумаги, обычно аккуратно разложенные по папкам, теперь веером рассыпались по столешнице. Среди них – опрокинутая чернильница, из которой растекалась тёмная лужа, и служебный штамп с гербом округа, брошенный прямо в липкую жидкость.

Квартира мадам Кри должна была быть дальше, но её приёмная – и место, где чаще всего можно было застать эту необычную даму – находилась здесь, на третьем этаже дома 4 по улице Алых Роз.

Запечатлев в сознании увиденную картину, я прошёл к лестнице, ведущей на следующий этаж, где то выше были слышны приглушенные шаги и разговоры, женский и мужские – вероятно, это Миша и Борис.

Фойе третьего этажа встретило меня настоящим погромом. Создавалось ощущение, будто по лестнице и коридору пронеслось стадо слонов, ухитрившись сорвать со стен картины, опрокинуть горшки с пальмами и оставить глубокие царапины на паркетном полу. Обрывки обоев свисали с потолка, как лохмотья после урагана.

В конце коридора зиял широкий дверной проём с распахнутыми створками. Первое, что бросилось в глаза – Миша, крепко державший под руку девушку лет двадцати. Он что-то приглушенно говорил ей, но мой взгляд автоматически скользнул по её фигуре: жёлтое платье с рюшами до колен, плотно облегавшее пышные формы, кружевные чулки, белые туфли на каблучке. Ажурный платок, небрежно наброшенный на шею, скорее подчёркивал, чем скрывал её щедрый бюст, казавшийся несоразмерно взрослым для такого молодого лица.

Но всё это мгновенно отошло на второй план, когда я заметил лежащее чуть поодаль тело, распластавшееся в луже крови. Кто-то наспех накрыл его плотной персиковой портьерой, но ткань уже успела пропитаться в нескольких местах, превратившись из нежного оттенка в мрачные багровые пятна. Один край занавеси съехал, обнажив бледную кисть с темно-синими ногтями – рука застыла в неестественном положении, будто в последний момент пыталась что-то ухватить.

Воздух был густ от запаха крови, парфюма и обжигающе холоден от Эфира. Стены этого проклятого места, пропитанные страхом, покрылись причудливыми узорами Варпа – будто невидимый паук сплёл паутину из теней и трещин реальности.

На секунду сознание погрузилось во тьму – липкую, тягучую, как запёкшаяся кровь. Затем свет, тусклый, словно пробивающийся сквозь грязное, исцарапанное стекло, желтоватый и выцветший, проник в моё сознание, рисуя картину в тонах сепии. Тот же коридор. Та же комната. Дверной проём, чуть приоткрытый, словно кто-то только что вышел, оставив за собой щель в иной мир.

Где-то капала вода. Её ритмичные удары по металлическому поддону звучали как отсчёт последних секунд чьей-то жизни. Каждая капля – удар молота по наковальне времени. Каждый промежуток между ними – вечность, растянутая в тонкую нить ожидания.

Я почувствовал, как Эфир снова шевельнулся, обжигая лёгкие ледяным дыханием. Варп-узоры на стенах пульсировали в такт моему сердцу, то расширяясь, то сжимаясь, будто вся реальность вокруг была живой – и смертельно раненой.

С усилием я перевёл взгляд к дверному проёму – там, едва заметно шевелясь, тлел угольком чей-то остаток жизни. Шаг. Ещё шаг. Дверь уже близко.

Варп сжимал горло, тугие струи Эфира обжигали слизистую носа и лёгкие. Каждый вдох давался болью – не физической, а той, что оставляет рваные царапины на поверхности души.

Внезапно дверной проём сместился. Перед глазами мелькнула Тень – вытянутая, ломаная, с неестественно длинными руками и угловатыми пропорциями. Она ворвалась в комнату.

Послышалась возня, всхлип. Затем крик – смесь ужаса и боли. Удар. Вспышка Эфира, вероятно, какой-то приём школы Агаара. Сформировавшийся вихрь распахнул двери настежь и пронёсся ураганом по коридору, завершая начатый ранее погром.

На Тень удар не произвёл никакого эффекта. Лишь слегка отбросил её к выходу. Но уже в следующее мгновение она перегруппировалась и вновь набросилась на жертву, не оставляя шансов на сопротивление.

Варп клубился, наслаждаясь муками и страданиями. Волна омерзения накатила с новой силой. Собрав волю в кулак, я попытался сфокусировать взгляд на Тени.

Она дёрнулась, резко развернулась, прервав свой кровавый ритуал. На меня уставились лиловые глаза – абсолютно нечеловеческие. Затем удар, отбросивший меня назад.

Я очнулся, лёжа у дверного проёма. В лёгких горело, сознание плыло. Борис тормошил меня за плечо, его голос доносился будто сквозь толщу воды:

– Юр, ты как? Очнись, черт возьми!

– Всё в порядке, не тряси, – я отмахнулся от него, спиной прижавшись к прохладной стене. Глубокий вдох – и привычным движением запустил очистку каналов. Эфир вихрем пронёсся по венам, выжигая остатки Варпа. В висках ещё стучало, но туман в голове уже рассеивался.

Дрожащими пальцами извлёк из внутреннего кармана маленький пузырёк, где переливалась желтоватая жидкость. Его содержимое пахло странным сочетанием – лёгкий флёр цветочного мёда, пряная острота бадьяна и тот самый яркий, металлический запах свежей плоти, что витает в мясных лавках, когда мясник только что разделал тушу оленя. Аромат одновременно отвращал и манил, вызывая спазм в подкатившем к горлу коме.

Поднёс склянку к пересохшим губам. Один глоток – и мир взорвался болью. Жидкость прожигала горло, как раскалённый металл, заставляя сжаться всё существо. Пузырёк опустел мгновенно, оставив после себя лишь сладковато-металлический привкус на языке и странное тепло, растекающееся по венам.

Тело налилось живительным теплом, мышцы вновь стали послушными. Поднялся, опираясь на протянутую Борисом руку.

– Что у нас? Труп мадам Кри? Медиков вызвали? Кто обнаружил?

Сумасшедшая активность спадёт через несколько часов, вернув трёхкратной тяжестью пустоту в тело. Но сейчас – сейчас я могу анализировать с ледяной ясностью. Действовать надо быстро.

– Борис, свяжись с Коллегией. Узнай, была ли у мадам Кри степень в Школе Агаар. Если надо – пусть дернут Полисы Великой Степи. Возможно, она оттуда.

Резко повернулся к Мише:

– Опросил свидетеля? Если да – отведи к карете. У неё отравление Варпом, пусть отходит. Потом вернёшься с докладом.

Эфир ещё колыхался, как вода после брошенного камня. Я сжал кулаки, чувствуя, как эликсир выжигает остатки дурмана.

– Так, товарищи. До приезда судмедэкспертов – ничего не трогаем, даже смотреть лишний раз не подходим. Страже – передай, пусть зевак разгонят и квартал оцепят.

Последний взгляд на персиковую портьеру, теперь тёмную от пропитавшей её крови.

– Показания со всех. Жильцы, зеваки, торговцы с соседних улиц. Кто-то же видел. Бумаги – мне на стол.

Где-то за спиной послышался резкий шорох. Судмедэксперты прибыли.

Я обернулся.

Ко мне быстрым шагом шла невысокая розоволосая девушка. Мраморно-белая кожа, яркие, почти неоновые глаза. Высокие ботинки с дюжиной застёжек, чёрные армейские брюки с нагруженными карманами. Подчёркнуто строгий макияж – только тушь, матовый бальзам и алый блеск губ. Пирсинг в брови, тонкие очки в стальной оправе. Белый халат накинут поверх толстовки с кислотным принтом, в руке – потёртый саквояж.

– Юр, – кивнула она, проходя мимо, даже не замедляя шаг.

Доктор подошла к телу, откинула ткань одним резким движением. Растерзанное тело, местами содранная кожа. Жутко. Омерзительно.

Она даже не моргнула.

Поставила саквояж, щёлкнула замками. Натянула перчатки – чёрные, нитриловые. Присела на корточки, начала осмотр. Инструменты в её руках двигались с хирургической точностью. Периодически она делала короткие пометки в блокнот. Чистый, идеальный, несмотря на кровь вокруг.

– Ну, тут совершенно ясно, что мы наблюдаем полный пиздец, – её голос прозвучал удивительно мелодично для такого крепкого выражения.

Стражи переглянулись.

– Понять бы ещё, как больной ублюдок мог такое совершить. – Она ткнула пинцетом в область подмышки. – Что самое интересное – он явно имел медицинское прошлое. Смотри, Юр, какие стяжки. Шов наложен ловко.

Перевернула фрагмент кожи.

– И да, он левша. Видишь угол узла? Под мышкой особенно чётко видно.

Я прикусил губу. Эликсир ещё горел в жилах, но даже его действия не спасали от лёгкой тошноты.

– Значит, ищем бывшего медика-левшу с маниакальными наклонностями?

Доктор усмехнулась, доставая из саквояжа пробирки.

– Ну, или очень талантливого самоучку. Но да, начинай с левшей.

Где-то за дверью заскулил ветер. Варп снова зашевелился в углах комнаты.

Я сидел в мягком кресле служебного автомобиля, прижав лоб к холодному стеклу. За окном мелькали викторианские таунхаусы, сменяющиеся редкими всполохами парков и островерхими silhouette соборов на поворотах. Машину вёл незнакомый страж – Миша уехал раньше, а Борис остался с Аней, погружённый в бумаги и странный почерк убийцы.

Мысли крутились вокруг одной детали: мадам Кри была связана с тем самым коллекционером, что умер при странных обстоятельствах месяц назад. И с его проклятым сундуком. И с той тенью – уродливой, неестественной, вывернутой...

По старой доброй традиции, всё непонятное нужно сначала сжечь, а потом разбираться. Вот только сжигать нечего. Варп вышвырнул меня, как котёнка, не дав разглядеть ничего, кроме искажённого силуэта да этих лиловых глаз.

«Совы не то, чем кажутся» – вертелось в голове обрывком из прошлой жизни. Но что это значит? Чёрт, память подводит.

– Остановись за углом, Аэронафтов, 10. Там кофейня. Возьми мне стандартный «Русианъ».

Раскалённый эспрессо с двадцатью граммами бренди и большим кубиком льда – единственное, что могло прояснить мысли сейчас.

Машина свернула, и в витрине мелькнуло знакомое название: «Под Парящим Фениксом». Сквозь стекло было видно, как бариста ловко вращает медный прибор для варки над пламенем. Ещё пару минут – и я смогу вдохнуть горький аромат, ощутить, как алкоголь и кофеин вступят в сговор против усталости...

Но сначала – разобраться с совами. И с тем, почему их глаза были лиловыми.

Страж протянул мне картонный стаканчик. Пар поднимался густыми клубами, смешивая терпкий аромат кофе с едва уловимыми нотами бренди. Сделал глоток – чертовски вкусно. Горячая волна разлилась по телу, отогревая изнутри.

– Разворачиваемся. Едем на Ягодную, 3. К дому коллекционера.

Страж – гладковыбритый, с лёгкой щербинкой между передних зубов – тяжело вздохнул. На мгновение его губы дрогнули, будто он собирался возразить, но вместо этого молча сел за руль. Машина плавно тронулась.

Удивительно, как быстро привыкаешь к комфорту. Всего два года назад я, как и прочие школяры, мерз в потрёпанной шинели, пробираясь через предгорья Урала. Вдыхал солёный ветер Сибирского моря, вглядывался в пустынные равнины Новой Земли. Голодал. Дрался с мутантами и порождениями Варпа. А теперь – тёплый салон, хороший кофе и приказы, которые выполняют без лишних вопросов.

Кофе догорал в желудке, прогоняя остаточную дрожь. Проклятый Варп... Коварный, как вич. Не напоминает о себе, пока не станет слишком поздно. Покашляешь – и готово.

Машина остановилась у невзрачного трёхэтажного дома. Я вышел на улицу, кутаясь в пальто от промозглого ветра. Солнце клонилось к горизонту, а лёгкий дневной бриз сменился влажными порывами, пахнущими сыростью и хвоей.

Огляделся. Несколько лавок, пара кафе. Одно из помещений выделялось запылёнными витринами и потухшей вывеской: «Ломбард Шутника».

– Вот же ты, старина, – пробормотал я, разглядывая запертую дверь.

Название странное, но именно так коллекционер именовал свою лавку. Вопрос – есть ли там кто-то сейчас? Или вызывать наряд для обыска?

Из-за угла донёсся скрип ставни. Я замер, почуяв шевеление Эфира. Ветер донёс обрывок шёпота.

Ларец не то, чем кажется...

Кофе внезапно показался горьким.

Глава II

Доведённым до автоматизма усилием воли я сформировал в сознании глиф «Рюк». Реальность на мгновение смялась, как лист бумаги в кулаке. Мгновение диссонанса, тишины в ушах, и моё тело сместилось ровно на пять метров, к углу дома, где глухо хлопнула рама форточки цокольного этажа. В воздухе осталось зависшее, как дым от сигареты, эфирное эхо – маслянистый след на сетчатке глаза для тех, кто умеет видеть.

Потратив секунду на осмотр, я отметил ступени, уходящие вдоль стены торца таунхауса. Они тонули в плюще, обрамлённые поржавевшей пилястрой и потускневшей медной отделкой перил, чьи завитки напоминали застывших, окаменевших змей. Внизу едва заметно покачивалось стекло в раме – форточку явно вскрыли и использовали как незаконный вход. Оттуда, из чрева дома, тянуло затхлым холодом подземелья и сладковатым, едва слышно тянуло сладковатым запахом крови, смешанным с озоном и металлической пылью. Запах, который всегда витал вокруг практиков Нефеш.

Идти внутрь без подкрепления было верхом глупости. Оглянувшись, я подал знак стражу за рулём авто. Убедившись, что он кивнул в ответ, я спустился вниз и толкнул створку. Скрип выдал меня с головой. Звук был грубым, живым, словно я потревожил чей-то древний сон.

Перешагнув подоконник, уставленный глиняными горшками с засохшими, почерневшими стеблями неизвестных растений, я очутился в сыром мраке. Воздух был густым и вязким, им было трудно дышать. Где-то капала вода, и каждый её тихий удар отзывался эхом в костяках барабанных перепонок, отсчитывая секунды до неизвестного.

Ожидая, что угодно раскрутил эфир, формируя в сознании глиф «Рёнд». По коже пробежала маслянистая плёнка тусклого света защитного барьера. В ладони теплела костяная рукоять клинка из вибростали. Его едва слышное, на грани восприятия, гудение было единственной знакомой нотой в этой симфонии тишины и тлена.

Напитав глаза эфиром, я вперяюсь в полумрак. Мир окрасился в оттенки серого и синего, высветив тепловые следы – холодные пятна на стенах, тлеющие разводы на полу, оставленные чьими-то босыми ногами. Тень... Она здесь? В углу комнаты что-то шевельнулось – всего лишь крыса, но сердце на мгновение ёкнуло, сжатое ледяными пальцами.

Из соседней комнаты донеслось шуршание. Сквозь стену проступал желтовато-оранжевый след теплового контура, низкий, приземистый, неестественно быстрый. Я сместился к двери, уловив едва заметное колыхание варпа – нет, не колыхание, отголосок. Запах. Не тот, что у мадам Кри. Этот был грубее, диче, пахший кровью, вспотевшим железом и чем-то химическим, чуждым этому миру.

Надо проверить.

Резко распахнув дверь, я рванул в противоположный угол – для манёвра, для обзора, чтобы лишить противника шанса на упреждающий удар. Серая марь эфира наползла на проём, где я только что стоял. Меньше секунды – и добротная древесина пожухла, начала гнить на глазах, покрываясь чёрной плесенью и трещинами, из которых сочилась липкая смола.

– Дам... – прошипел я. – Только этой проклятой школы тут не хватало.

Хотел бы я, чтобы это не был практик Нефеш.

– «Сима».

Глиф контроля вспыхнул в сознании, холодной иглой вонзившись в лоб. Спеленаю его – если это новичок, этого должно хватить.

– Работает Стража! – громко и чётко бросил я. – Прекратите сопротивление и сложите оружие!

Конечно, глупо было ожидать, что практик покорно подчинится, но даже секундное замешательство могло дать мне преимущество.

Не сработало.

Фигура в углу, бормоча под нос нечто бессвязное, рванула на меня. В левой руке – обратный хват тускло поблёскивающего Керамбитового Когтя, в правой – Крис, направленный мне в горло. Его глаза, широко распахнутые, не отражали света – они были как два куска грязного стекла.

Прыжок.

Лезвие скользнуло по телу, чиркнув по щиту, оставив на его маслянистой поверхности искрящуюся зелёным трещину. Выворачивая кисть, я отвожу удар тупой частью лезвия виброклинка, рассеивая большую часть кинетической энергии удара Криса в сторону. Щит надо беречь, «Рёнд» если спадет придется ждать тридцать секунд на перезагрузку. Тридцать вечностей в таком пекле.

Удар ногой в корпус – карлика отбрасывает. Он хрипло взвыл, но звук был больше похож на лай затравленного зверя.

Формирую новые глифы: «Флейгья» и «Каста».

Массивное кресло, обтянутое потёртой кожей, с хрустом придавливает тело к стене. Треск рёбер. Хриплый выдох. Стон, больше похожий на шипение.

Кажется, пронесло. Не такой уж грозный культист попался.

Расслабился. Подошёл к стене. Глупая, глупая ошибка.

Карлик ухмыльнулся – и плюнул сгустком крови мне в лицо. Тёплая, липкая масса должна была только коснуться щита и бесполезной кляксой стечь, вместо этого замерла на миг в воздухе.

Чёртов сгусток за секунды вытянулся в тонкую кровавую спицу, направленную точно в зрачок. Я уже почувствовал, как она прошьёт мозг насквозь, как холод смерти коснётся самого нутра...

Как вдруг – БАМ! – мощный пинок отшвырнул меня в сторону. Перекатился по полу, собрав всю грязь подвала, звонко стукнулся головой о гипсовый шар на постаменте, свалив его. Шар покатился, круша ящики, а я ругался сквозь зубы, пытаясь подняться посреди этого хаоса – ладонь разодрана о неровный пол, локоть ноет, а на голове зрела шишка размером с добрый булыжник.

– Юр, ну ты даёшь! – оглушил меня знакомый голос, раздавшийся прямо над ухом. – Ни на секунду тебя одного оставить нельзя! То в варп ныряешь, то с карликами в подвалах танцуешь!

– Миша... – выдохнул я, отряхивая грязь. – Чёрт возьми, как ты вовремя.

– Конечно вовремя! – Миша с возмущением щёлкнул предохранителем своего массивного револьвера. – Проезжаю мимо, смотрю – Стража кофе пьёт, бездельничает! Думаю: «Где же наш драгоценный асессор?» А они: «Да он там, в подвале, один в героя играет!» Ну я, естественно, в благородном негодовании...

Он резко повернулся к карлику, направил ствол громоздкого, потускневшего и потёртого револьвера в его сторону. Карлик дёргался и хрипел под грузом развороченного кресла.

– И кто это у нас тут такой шустрый? Кто это тебя, мага крови, как последнего лоха провёл?

Карлик только хрипел под обломками развороченного кресла, его глаза бешено бегали.

– Как говорил мой дед, – Миша блаженно улыбнулся, – хороший культист...

Щелчок предохранителя.

– ...это мёртвый культист.

Раздался глухой хлопок. Выстрела не было – лишь сухой, шелест вращения барабана. Сизый дым медленно рассеялся, обнажив искажённое гримасой недоумения лицо карлика.

– Ой, ну перестань! – брезгливо махнул я рукой в сторону его раритета. – Таскаешься всё ещё с ним? Порох-то всё равно не работает. Лучше пеленай... Кидай «Саван»!

Миша, не дав мне договорить, уже пришпорил карлика – две металлические пластины с белесым камешком на концах схлопнулись у него на шее. Камень вспыхнул голубым светом, спаивая половинки в мертвящую хватку. Карлик дёрнулся, и в его глазах мелькнула настоящая паника. Он забился, словно пойманная рыба на берегу.

Неожиданно его ухмылка растворилась. Голос застрочил, ломаясь на лету – то визгливый, заискивающий, то вдруг хриплый и повелительный, будто из разных глоток:

– Не надо в участок, гражданин начальник! Я ж ни шиша не натворил, просто заглянул к старому дружку... – голосок писклявый, дрожащий.

И тут же, сорвавшись в другую интонацию, будто яростно шипя на невидимого собеседника:

– Завались! Тебе шкуру на ленту не жалко?! – это уже был рык, полный ненависти и ярости.

И снова – слюнявый, дрожащий шёпот, полный животного страха:

– Всё как есть расскажу! Это чистая случайность... Вы ж меня до инфаркта довели...

Его стеклянные глаза метались по углам, словно ища спасения там, где его заведомо не было. Они задерживались на тёмных углах, где тени казались гуще, и в них читалась немая мольба... или угроза.

«Какая прелесть», – удивлённо-недоумевающе протянул Миша, убирая револьвер в кобуру и поправляя на поясе плазменный резак, который он предусмотрительно спрятал до своего эффектного появления с огнестрелом. – Целый кукольный театр в одной голове. И все куклы без ниточек.

– А клиент-то дозрел быстрее, чем мы думали. Да, гопарь? Колись – зачем квартиру хотел выставить?

Закончив монолог, Миша повернулся ко мне, подмигнул с деланной беспечностью, затем резко обернулся обратно к карлику:

– У нас в участке замечательная ведьма работает. Она тебя ух как быстро разговорит. Её методы... скажем так, не требуют слов.

Я устало плюхнулся на обломок ящика с торчащей стружкой и осколками керамики, без одной стенки. Пыль облаком поднялась и медленно осела на мои сапоги. Усталость давила на плечи, тяжёлым, невидимым грузом.

– Ну так... – провёл ладонью по плечу и предплечью, отёка нет, боль уже отступила, похоже без перелома. – Правду говоришь – недоразумение?

– Как есть, клянусь! – резво закивал он головой, и тут же его лицо исказилось, черты огрубели, и грубым, чужим голосом он прошипел: – Да заткнись уже! Не смей говорить своим грязным языком, червь! Ждём Мастера – он их порешает... Молчи!

– Да что ты мелешь?! – взвизгнул карлик своим писклявым, напуганным голосом, возвращаясь к первому «я». – Мастер нас самих прикончит быстрее, чем станет вмешиваться! Чего нам скрывать? Ну зашли, ну поискали, ну испугались – с кем не бывает? Господин начальник не пострадал, всё обошлось благодаря его смелому напарнику, правда же?

Он выпучил глаза, пытаясь казаться подобострастно-милым, но вызывая лишь омерзение. Его губы растянулись в карикатурной улыбке, обнажая мелкие, острые зубы.

– Я тебя порешу, если не заткнёшь пасть, выкормыш! – зашипел другой голос, третий по счёту, холодный и безжалостный. – Чтобы тебя к Чаше не подпускали! Чтобы оглох и не слышал мудрейшие проповеди Бессмертного – Маска!

После ловко отвешенной Мишей звонкой оплеухи карлик резко прервался, клацнув челюстью и заскулив. Кровь выступила на его разбитой губе.

– Завались! Дай второму договорить! Или первому... Хотя чёрт с вами! – Миша резко наклонился к карлику, его лицо стало серьёзным и жёстким. – Просто скажи: что тут забыл? Что искал? И кто ты вообще, твой Мастер, и как связан с хозяином этой лавки?

– Да сущий пустяк, начальник! – затараторил карлик, нервно переминаясь, несмотря на сломанные рёбра. – Просто посылочку пришли забрать, ну правда! Хозяин запамятовал, оставил – с кем не бывает? А нам о-о-очень нада! Мастер серчает, сроки горят... – его глаза снова метнулись в сторону самого тёмного угла комнаты, будто ища одобрения или приказа.

– Какая посылка?! – голос Миши прозвучал как удар хлыста. – Какие сроки? Что ты лепишь? Давай по порядку: кто вы, кто Мастер, как связаны с лавкой и её хозяином? Что за посылка? Отвечай!

Для пущей острастки он громыхнул кулаком по стене – в лучших традициях «хорошего и плохого копа» из старых фильмов моего прошлого. Играл, как по нотам, хотя в этом мире такой культурный пласт был неизвестен. Но, похоже, метод оказался слишком шаблонным. Карлик лишь затрясся, запинаясь и путаясь в показаниях своих же множественных личностей.

– Постой, Миш, – я перехватил инициативу, поднимаясь с ящика, – дай ему договорить. Не торопи. Устал же, рёбра небось болят... Пусть выдохнет, соберётся с мыслями. И как на духу...

Я значительно замолчал, давая словам просочиться в сознание. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тяжёлым, хриплым дыханием карлика и отдалённым гулом города за стенами.

– Ну а если что... – Миша оскалился в улыбке, беззвучно достав плазменный резак и поводя им в воздухе, словно дирижируя, – Ведьма прекрасно вправит ему рёбра. И запоёт он совсем по-другому. Ей нравятся... сложные партитуры.

Карлик судорожно сглотнул, поскрёб пальцами под ошейником, проверяя, насколько прочно его околдовали. Потом заговорил – медленно, с паузами, будто вытаскивая из себя каждое слово, под чьим-то невидимым, мучительным давлением:

– Мы это... ничего такого, – карлик заерзал, пытаясь найти удобное положение. – Просто бизнес, ну понимаете? Дело у нас... ага... Ну не все же с Гильдией, вот и мы, чай, дураки – то налоги...

Он нервно засмеялся, но смех тут же перешёл в хриплый, болезненный кашель.

– Ну, вот... значит, приехали... пару лет... да лет десять назад... Откуда? Да известно же – с Дистрикта, Восточного... – Глаза его бегали, будто искали в воздухе подсказку, взгляд снова и снова скользил к той же точке в углу. – В общем, дело тут хорошее... у Аэронавтов под боком, значит. Они же и тут и там, а мы... как всегда рядом. Выгодно же!

Внезапно его голос стал наивно-заговорщицким, словно он делился большой тайной:

– Ну и старик... чай, не дурак. Дело его гнило, а денюшек на девок ему надо. Вот он, конечно... с нашей же подачи...

Тут он спохватился, лицо исказилось ужасом, будто он понял, что сказал лишнее.

– Вот значит, Мастер ему: «Ты у Аэронавтов выкупаешь всякое, а потом – на аукцион. Он же того... без налогов, да и без надзора. Кому старьё-то нужно? Лохотрон – никто не палит!»

– А-ха-ха!.. Ой...

Его смех оборвался. Лицо побелело, как мел. Глаза остекленели, уставившись в пустоту.

– Дебил, блять... всё растряс... – прошипел он чужим, полным ненависти голосом.

Глаза сверкнули – последний взгляд, полный ярости и отчаяния, брошенный в тот тёмный угол.

– Мастер... печать...

– Да как-то плоховато выглядит наш пассажир. – Миша кряхтя оттаскивал кресло, его плечи напряглись под кожанкой. – Наверняка заметил.

Он кивнул на карлика – тот уже сполз по стене на пол. Его неестественно вывернутая рука и нога, которые приняли большую часть удара, сквозь порванную ткань казались неестественно синими и распухшими. Его губы шевелились в бессмысленном бормотании.

– Похоже он совсем дефективный. – Миша вытер ладонью пот со лба. – И тело... странное. Грубо поднял грязный свитер карлика, обнажая сероватый живот – гладкий, без пупка, с грубым швом от паха до грудины. Как у тряпичной куклы, сшитой наспех.

Я присел на корточки рядом с карликом. Кожа на его запястье под пальцами оказалась неестественно холодной – не трупной, а словно бы ненастоящей.

– Гомункул... А чтобы не распался... – я провёл пальцем по шву, – похоже, в него запихнули сразу две души.

Миша наклонился, разглядывая татуировки на бледной груди:

– Вот и разгадка его бормотаний. Одна душа – культист. Видишь эти знаки? Неофитские. А вторая... – он ткнул в синеватую метку под ключицей, – Бродяга. Трус и попрошайка. Этот символ – цыганское клеймо для отбросов.

За окном ветер ударил в ставни. Карлик вдруг замер, его глаза – оба сразу – уставились на меня.

– Он знает, – прошептал он разными голосами. – Он тут.

За окном ветер ударил в ставни – резко, как выстрел.

Со звуком ломающейся пластмассы он клацнул зубами – откусил язык.

Кровь хлынула изо рта тёмным фонтаном, заливая его грудь, но в его глазах ещё догорало торжество – последний укол в нашу сторону. Его тело затряслось в предсмертных судорогах, а затем обмякло. Тишина стала абсолютной, давящей.

– Юр, врубай что-нибудь из своего колдунства! – Миша резко обернулся ко мне. – Надо его до Ведьмы довезти.

– Да какой колдунства?! – я развёл руками, чувствуя тягучее, сладковатое облако смерти, которое начинало заполнять комнату. – Я, сам знаешь, по фокусам мастак, а не вот это всё ваше «серьёзное». Сколько он ещё протянет?

За окном нарастал шум. Мы выволокли безжизненное тело карлика на улицу, где уже маячили стражи в своих характерных доспехах – кожаные пластины, прошитые к плотной ткани, пропитанной гальдроном, тускло блестели под слепящим светом ксеноновых ламп. Два чёрных авто стояли, перекрыв проезд, очерчивая оперативный периметр.

Медные маски стражей с выступающими пневмофильтрами ритмично пощёлкивали, их скрытые шестерёнки воздушных куллеров мерно шуршали. Это нисколько не мешало отдавать приглушённые команды, пока дружинники отработанными движениями оцепляли территорию – каждый знал своё место в этом странном ритуале.

Два парамедика с бронзовыми псевдоконечностями последней модели – отдел действительно не скупился на оборудование – ловко подхватили тело карлика. Воздух зашипел, приводя в движение складные носилки с бронзовыми шарнирами, убирая находку в утробу кареты скорой помощи.

– Пакуйте клиента и в отдел к Ведьме, срочно! – сухо сказал я парамедикам.

Парамедики молча кивнули. Их силуэты растворились за металлическими створками. Раздался равномерный гул шестерён реанимационного набора, затем монотонный стук пишущего стилуса, фиксирующего показания.

Двухлитровый двигатель «Як» застучал чаще, клапан пронзительно взвизгнул. Карета плавно тронулась, набирая скорость. В последний раз блеснул холодный синий свет неоновых ламп – и машина исчезла в утреннем тумане.

Развернулся к Мише:

– Где Боря?

– Он с девкой в больнице. Она совсем плоха – остался, чтоб успеть детали вытянуть. Если, конечно, она ещё способна что-то говорить.

– А что с ней? С ней вроде всё хорошо было...

– Медики говорят, потроха прокляты варпом. Ткани разрастаются. Её на срочную операцию повезли – толком опросить не успели. – Миша сморщился, приглаживая волосы. – Сначала несла бред – про какие-то тени, что «это не она»... Потом вообще в ступор впала. Глаза открытые, а внутри – пустота. Как у этой куклы. – Он кивнул на тело карлика, которое парамедики грубо закидывали на носилки.

– Ясно.

Я коснулся рукой лица, скрывая нервный тик, сводивший скулу. – Значит, Боря с ней.

Пауза. Вкус медной горечи во рту, привкус неудачи и приближающейся беды.

– Знаешь что, Миш? – снизил голос, чтобы не слышали стоящие рядом стражи. – Забери Борю – и в архив. Пусть свои таланты применит, вскроет ларчик. А я тут осмотрюсь... и домой.

Желудок сжался от голода, напоминая, что мы пропустили и обед, и полдник. Но есть не хотелось. Хотелось только тишины и кофе. Горячего, обжигающего, горького.

– Командир, может, сразу к шефу? – Миша открыл дверцу авто, поправил обвязку, оставив ладонь на рукояти ствола. – Надо, чтоб он с мэрией шепнулся. Поворошим улей, а? Пахнет чем-то большим, чем этот ублюдок.

Я махнул рукой, уже разворачиваясь к двери, которую распахнула душеприказчица Зига – подъехала как раз вовремя, притопывая лакированными каблуками по булыжникам. Её лицо было маской учтивого безразличия.

– Завтра, Миш. Завтра.

Не оборачиваясь, я выхватил пирожок из рук патрульного – тёплый, с подгоревшим краем. Откусил. Тесто прилипло к нёбу – безвкусное, как опилки.

Желудок саднило.

– Шефу – ни слова. Пока.

Сглотнул. Бесполезно. Закашлял, с трудом пытаясь проглотить кусок.

– Кто-нибудь... – просипел я, – принесите уже этот чертов кофе.

Один из патрульных толкнул локтем молодого дружинника. Тот скорчил гримасу, шаркая по замызганному тратуару, пиная сапогом кусок картонной упаковки из-под ленты, поплёлся к кофейне через дорогу. В душе парень проклинал: старлея – за приказ, асессора – за нахальное поведение, бабку – за то, что заставила его учиться в этой треклятой школе Стражи. Особенно бабку.

Пока мне несли кофе, я прошёл вглубь парадной, где время будто застыло шесть столетий назад. Воздух был густой, пропитанный запахом старой бумаги, окислившегося металла и чем-то химическим – возможно, разлагающимся пластиком или протекшими алкиновыми батарейками. На низеньких столах разбросаны были предметы из пластика – электрочайник с пожелтевшим кабелем и разбитым стеклянным глазком уровня воды, его корпус покрылся сетью мелких трещин, как керамика древних раскопок. Рядом лежали стройные ряды чёрных зеркал – обычные для моего времени ЖК-экраны, теперь просто мрачные плиты с потускневшей поверхностью, годные разве что снобам для украшения интерьеров. Всё было беспощадно выцветшее, пластиковое, поцарапанное – и, конечно же, как и вся электроника прошлого, совершенно мёртвое. Музей забытых надежд.

В картонных коробках на полу, некогда предназначенных для бананов или офисной бумаги, теперь покоились сваленные в беспорядке пластиковые карты с полустёртыми надписями, журналы с некогда яркими обложками, чьи страницы слиплись от времени, блестящие коробочки со стеклянными зрачками объективов – уличные камеры наблюдения, слепые стражи забытой эпохи. Мои пальцы сами потянулись к потрёпанному глянцевому журналу – на обложке застыла в вечной улыбке молодая женщина с неестественно белыми зубами, рекламирующая что-то давно утратившее смысл. Её глаза смотрели сквозь меня, пустые и вечно счастливые.

Особенно горько было узнавать предметы своего детства и юности – вот игровая консоль, которую я когда-то так жаждал получить на день рождения, теперь просто пластиковый кирпич с разъёмами, похожими на мёртвые глаза. А вот и мобильный телефон той самой модели, что была у меня в университете – его экран давно потемнел, но под слоем пыли ещё угадывался некогда гордый логотип. Эти вещи, бывшие вершиной технологий всего несколько веков назад, теперь стали таким же антиквариатом, как для людей моего времени – глиняные таблички или средневековые доспехи. Напоминанием о том, что всё превращается в пыль.

В углу, на особом деревянном постаменте, красовался самый ценный экспонат коллекции – позеленевшая от времени металлическая статуэтка какого-то человекоподобного существа в странном обтягивающем костюме с паутиной на груди. Нынешний хозяин лавки, должно быть, считал её изображением древнего божества или героя забытого эпоса. Я едва сдержал горькую усмешку – если бы он знал, что это всего лишь рекламный сувенир из фастфуда... Теперь он смотрел на меня сквозь века своим слепым взглядом, и в его ухмылке было что-то зловещее.

– Асессор, прошу за мной, – Ванда щёлкнула каблуками, жестом приглашая вглубь лавки. Её голос вернул меня в реальность. – Господин Зид хранил всё существенное в кабинете. Бумаги, контракты... – Она многозначительно приподняла бровь. – С момента его смерти никто туда не заходил. Можете осмотреть всё, что сочтёте нужным – конечно, после оформления приказа.

Её пальцы с жёлтыми от табака ногтями театрально сложились в молитвенном жесте.

– Будьте добры подписать документ сейчас же. Я сразу направлю копию в мэрию – вы же понимаете, как важен протокол в таких делах. – В голосе звучала сладковатая настойчивость профессионального бюрократа, знающего, что формальности – лучшая защита от любых последующих вопросов.

– Кабинет вон там, – она кивнула на массивную дубовую дверь с потёртой латунной табличкой, – а печать и бланки у меня. – В её взгляде читалось спокойное ожидание – Ванда прекрасно знала, что без её подписи ни один документ не будет иметь силы, и наслаждалась этим крохотным моментом власти. Муха, вершащая судьбы слонов.

Время проскальзывало сквозь пальцы, отмеряя минуты до отката. Надо успеть всё. И эти проклятые формальности... Боже, как же я ненавижу эту бюрократию.

– Хорошо. – Я достал авторучку – менее пафосную, чем у пани Ванды, – и быстро пробежался глазами по бумаге. Галочки. Комментарии. Уточнения. Размашистая, угловатая подпись. Сегодняшнее число.

– Закончим на этом. Отправляйте копию приказа. Или вместе с описью изъятого. – Я прищуренными глазами посмотрел на неё. – У меня мало времени. И вам его у меня отнимать не советую.

Толкнул дверь кабинета – и ощутил леденящий душу порыв. Варп. Проклятый и мерзкий спутник всех бед этого времени. Он ударил в лицо, как физическая пощёчина – запахом озона, крови и испорченного мяса, смешанным с холодом открытого космоса.

Я мгновенно закрутил Эфир, наращивая защиту. От этого яда мне нужна была броня – кабинет смердел Варпом, как скотобойня в жаркий день.

– Всем выйти отсюда! – голос прозвучал резче, чем я планировал. – Вас это тоже касается, пани.

Она открыла рот для возражения, но я уже захлопнул дверь перед её носом, отрезая от взгляда и её, и понятых, и двух стражников – те, к счастью, мгновенно сориентировались и начали выдворять всех на улицу.

Закрыл глаза. Вдох. Выдох. Тошнотворный привкус варпа и сладкий запах гнили.

Кабинет встретил меня гнетущей тишиной, словно само пространство здесь умерло. Воздух стоял тяжёлый, от которого першило в горле. Лакированная древесина стен, когда-то дорогая и ухоженная, теперь пузырилась и трескалась, сочилась чёрной жижей. В отличие от остальных помещений, здесь не было ни паутины, ни следов насекомых. Хотя, по словам пани Ванды, убираться здесь строжайше запрещалось. Казалось, сама жизнь избегала этого места.

Абсолютная пустота. Мёртвая тишина, нарушаемая лишь тиканьем настенных часов с остановившимся маятником. И этот запах... Как будто сама комната была трупом, медленно разлагающимся в своём собственном соку.

Огляделся. Беспорядок царил абсолютный, но странно организованный – не хаотичный разгром, а методичный обыск. Дорогие книги с позолоченными корешками были сброшены с полок, но аккуратно сложены стопками у дивана. Бумаги с рабочего стола разлетелись по кожаному креслу, но ни один лист не был порван или смят. Даже дорогой перьевой набор остался нетронутым на своём месте. На столе стояла фотография в серебряной рамке – хозяин лавки, пан Зид, с женой и детьми. Фотография треснула ровно в верхней трети, делая лица на снимке размытыми и нечитаемыми, будто стирая саму память о них.

Кто-то искал что-то конкретное... Что-то маленькое. И очень, очень важное.

Я медленно обвёл взглядом комнату, мысль билась как птица в клетке. Карлик, проклятый карлик был не один. Пока он отвлекал меня внизу – здесь работал его сообщник. Умный. Терпеливый. Знал, куда смотреть. И, судя по всему, нашёл то, что искал.

Что он искал? Сундук? Шкатулку? Нет... Это уже у нас надёжно лежит в архиве. Тогда, может, ключ?

Из-под дивана блеснул осколок. Я наклонился и поднял квадратный кусочек – металл, стекло, холодный, ледяной, обжигающе варпом... Я ощутил пульсацию – ключ дрожал у меня в руке, вибрируя с частотой, от которой немели пальцы. На его поверхности проступали странные, не то выгравированные, не то органически проросшие узоры, которые постоянно двигались, перетекали друг в друга.

Предупреждение? Или ловушка?

Я резко встал. Варп сгущался в углах комнаты, принимая почти осязаемые формы. Тени шевелились, отрывались от стен и начинали медленно, плавно двигаться по комнате, не обращая на меня внимания. Время истекало. Воздух загустел до состояния сиропа.

– Отдай.

Властный, безэмоциональный голос эхом отразился от стен, погружая комнату в лиловый сумрак. Газовые светильники мигнули – пламя выбросило языки, рисуя на стенах тени: невысокий человек в требовательном жесте протянул руку ко мне. Тени бесновались, сплетаясь в странные, угрожающие фигуры.

Карлик знал, что его поймают. Его напарник – нет. И теперь он был здесь. Со мной. В глазах погас свет, я почувствовал, как что-то твёрдое и холодное упёрлось мне в затылок. Не металл. Нечто другое.

Пробуждение было болезненным. Голова пульсировала, словно в неё вбили раскалённый гвоздь. Я лежал на холодном полу, в луже собственной слюны. Сфокусировал взгляд. Пусто. В комнате царил обычный, пыльный беспорядок. Теней не было. Только слабый солнечный луч заходившего солнца, пробивавшийся сквозь щель в ставнях, освещал кружащиеся в воздухе пылинки.

Сообщник сбежал. Ладони разжались – ключа нет. На полу лежал лишь маленький, ничем не примечательный осколок стекла.

– Стража!

Толкнул дверь – та поддалась слишком легко, будто и не было того липкого ужаса минуту назад. Голос звучал хрипло, чужим:

– Сюда...

Комната предстала передо мной совсем другой – обычная, затянутая серой паутиной пыли. Лакированные панели с пилястрами были старыми, но не вызывали отвращения, обои не пузырились, лишь незначительно облезли по углам. Варп покинул комнату за то время, что я был без сознания. Или это я покинул его реальность.

– Асессор, что случилось? Почему вы на полу?

Глеб. Его усатая физиономия склонилась надо мной, зелёные глаза (чистокровный Родич, никак иначе) сузились от беспокойства. В них отражалось моё бледное, растерянное лицо.

– Варп? Карета скорой внизу. Давайте я помогу вам спуститься.

Он легко поднял меня, как ребёнка, позволив облокотиться на плечо. Его сила была обнадеживающей, земной.

Вернулись запахи – кожа, кофе, табак, известь и что-то хвойное.

Глеб действительно выглядел как заблудившийся пират – густая рыжеватая грива, атлетические плечи (мог бы и подкову согнуть, и дверь вынести плечом). Но сейчас в его обычно добродушном лице читалось редкое напряжение.

– Ключ... – прошептал я, чувствуя, как слова застревают в пересохшем горле. – Он забрал ключ.

Глеб нахмурился, став ещё серьёзнее:

– Какой ключ, кто забрал? Асессор... вы тут одни и дверь одна, тут вообще никого не было. Пока вы закрылись в кабинете, мы обыскали весь дом. – Он посмотрел на часы, круглые, бронзовые часы на цепочке. – Целый час. Прошёл именно час, как пани Ванда вышла на улицу, возмущаясь вашим произволом. А вы тут всё это время...

Холод пробежал по спине. Ледяной рукой сжал горло. Значит, всё это время... Целый час. Я пролежал здесь один. Или не один.

Холодный пот прошиб меня – не от боли, а от осознания собственной уязвимости. Вот он, истинный урок: без должной защиты – ты лишь кусок мяса, который разрубят одним ударом. Игрушка в руках тех, кто играет с варпом как с пластилином.

Если бы успел поставить щит... Если бы не этот проклятый ключ... Но «если» – удел проигравших.

В скорой меня подлатали – бинты, стимуляторы, кислый привкус антидота на языке. От поездки в амбулаторию отказался – некогда. Время было другим ресурсом, и оно текло сквозь пальцы.

Почти остывший кофе. Кислый, как это вечер. Как эта правда.

– Забирайте все бумаги и всё подозрительное. В отдел. – Голос звучал хрипло, но твёрдо. Приказ был единственным, что держало меня на плаву.

Глеб стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу – его богатырская фигура и эта непоказная забота были теми качествами, за которые в отделе его все любили. Даже сейчас, когда я представлял собой жалкое зрелище, в его зелёных глазах читалось не жалость, а спокойная уверенность – отлежишься, и снова в строй. Как бывало уже не раз.

– Ты за рулём?

Он кивнул, бросив взгляд на мои перебинтованные руки.

– Подбросить?

Я лишь кивнул в ответ, швырнув пустой стаканчик в урну. Он промахнулся, покатился по брусчатке, издавая пустой, пластиковый звук.

– Устал я что-то... Поехали домой.

Глеб молча кивнул, распахнув дверь машины с той бережностью, с которой ласкают любимых женщин. Я рухнул в сиденье. В салоне пахло табаком, кожей и маслом.

Глеб, для своих габаритов, легко втиснулся на водительское место. Двигатель ожил, клапан подачи пара издал свистящий звук, компенсируя разницу давления, застучали цилиндры – и мы тронулись, оставляя позади этот чертов кабинет и неожиданных гостей с их тёмными секретами.

В зеркале заднего вида мелькнул таунхаус пана Зида в последний раз – посеревший, облезлый, с пустыми глазницами окон. Он провожал нас взглядом, словно живое существо, не желающее отпускать. Мне показалось, в одном из окон мелькнула тень – высокая, тонкая, нечеловеческого роста.

Глеб переключил передачу. Двигатель вздрогнул – свисток пара пронзил воздух, цилиндры застучали чаще. Рёв нарастал, будто сама машина спешила унести нас подальше от этого места. Но даже когда дом скрылся за поворотом, я чувствовал его взгляд у себя за спиной. Ощущение было таким же реальным, как кожаное сиденье подо мной.

Глеб курил свою трубку, выпуская кольца дыма, которые медленно растворялись в клубящемся паре из вентиляционных решёток. Я следил за этим странным танцем – лёгким и невесомым, но от этого не менее гнетущим. Каждое кольцо было похоже на портал в иное измерение, на миг возникающий и тут же исчезающий.

– Я упустил ключ... – проговорил я наконец, разрывая тишину. Голос звучал ещё хрипло, слова вязли в горле, будто пробирались сквозь ту самую пелену дыма и пара.

Вопросов было слишком много. Они висели в воздухе – острые, как осколки, и тяжёлые, как свинцовые пули. Кто был тот второй? Что за ключ? Что он открывал? И почему карлик, этот живой винегрет из личностей, так его боялся?

Глеб лишь глубже затянулся, его зелёные глаза сузились в дымной завесе. Он ничего не сказал. Но в этом молчании было больше понимания, чем в любых словах. Он знал, что иногда единственный ответ – это действие. И что иногда проигрыш – это всего лишь начало более долгой игры.

Я получил ценный урок. Каким бы уникальным ни был, как много бы ни конденсировал эфира – одна ошибка, один глупый поступок, и ты труп. Или того хуже – марионетка в чужих, безжалостных руках. Игра шла на уровнях, о которых я лишь начинал догадываться.

Я задумчиво смотрел на дым, вьющийся из трубки Глеба, пока машина сворачивала к моему дому. Вопрос с магами крови назрел давно. Надо было раньше отправиться в Скит. Наставники помогли бы подобрать нужный конструкт, вплести его гибкий узор в глиф... Возможно, там я найду ответы. Или ещё больше вопросов.

Машина остановилась. Окна моего дома встречали меня чернотой и отражением лунного света в стёклах. Ночь. Покой или новые кошмары? Посмотрим.

Я вышел на газон перед домом. Трава была влажной от вечерней росы. Глеб захлопнул дверь, махнул на прощание. Его машина рванула с места, скрипя сцеплением, резина завыла по старой брусчатке, и вскоре её огни растворились в тумане, что начинал стелиться по улицам.

Решено. Завтра вечером отправляюсь на север. В Новиград. Оттуда – в Скит. В сердце тьмы, за знаниями, которые, возможно, будут страшнее любого варпа.

Я стоял, слушая, как звук мотора растворяется в ночи, и на смену ему приходят другие звуки – скрип веток, шепот листьев, отдалённый гудок паровоза. Завтра – дорога. А пока... Я повернулся к дому, к его тёмному, молчаливому фасаду. Пока – только эта пустая постель, тени на стенах и чувство, что за всем этим кто-то наблюдает. Кто-то, кому очень нужен тот самый ключ.

Запахло хвоей и потянуло сыростью.

Глава III

Утро встретило меня в кабинете главного шерифа города удушающей атмосферой, где спёртый воздух, пахнущий старой бумагой, портвейном и тоской, густо перемешивался с сигаретным дымом. К несчастью, ротмистр Николай Дрёма, наш непосредственный начальник, уже месяц как был срочно отозван в столицу и ещё не вернулся, а в его отсутствие всё руководство легло на плечи шефа Стражи – главного шерифа пана Элизбара Гюго, которого полагалось называть не иначе как Шеф – обидится. Пан сидел за своим массивным, тёмным деревянным столом, похожим на саркофаг. Его тучная фигура практически сливалась с кожаным креслом, а пальцы, жёлтые от табака, нервно перебирали папку с моим отчётом. Мой доклад, казалось, звучал для него не как отчёт о преступлении, а как заупокойная служба по его спокойной старости и достойной пенсии.

Я чеканил выводы из утренних справок из морга, упирая на ключевые моменты: мадам Кри не просто убили – её пытали с почти хирургической точностью, её смерть была делом рук хладнокровного профессионала, явно знакомого с тёмными практиками и очень вероятно, что это Школа Нефеш.

– Школа Нефеш? – переспросил Элизбар. Его пухлое, одутловатое лицо с мелкими, свинячьими глазками исказила такая гримаса, будто он откусил лимон. Он с отвращением отодвинул папку, как будто она была заразна.

– Асессор, вы понимаете, что только что сказали? Это же не какая-то банда контрабандистов! – Он понизил голос до доверительного, почти пугающего шёпота: – Это тень на репутацию целой Школы. Ты знаешь, что Император лично отбирал их выпускников в Тайную Канцелярию? Лично! Это не просто маги, ведьмаки и ведуны, это уже аристократы, элита!

Его голос вновь зазвучал громко и требовательно:

– Нам нужны железные, неоспоримые доказательства! А не ваши предположения, основанные на... – он с презрением ткнул пальцем в сторону доклада, – на каком-то там «характере ран»!

Он произнёс это слово – «доказательства» – с таким благоговейным трепетом, с каким верующий произносит имя своего божества. Для него доказательства были не инструментом правосудия, а щитом, которым можно прикрыться от гнева начальства.

– У меня есть заключение судмедэксперта, – попытался я возразить, но он тут же перебил меня, мягко, но непререкаемо, как будто поправлял нерадивого подчинённого, пересказавшего сплетню.

– Заключение – это хорошо. Это правильно. Это документ. Но оно описывает метод, а не исполнителя. Школа Нефеш... – он тяжело вздохнул, и его грудь колыхнулась под форменным кителем, с трудом сходящимся на животе. – Это слишком громкое имя, чтобы бросаться им налево и направо. Это вызовет... ненужный резонанс. В верхах. Вы же понимаете.

Я понимал. Он боялся. Боялся шевелить муравейник, в котором могли оказаться осы.

Вторая папка вызвала у него ещё большее недоумение и раздражение. Карлик-гомункул, наш несостоявшийся свидетель, годами жил в Восточном Дистрикте по липовым документам и исправно получал пособие по инвалидности.

– Как это возможно? – его голос из тихого, вкрадчивого превратился в визгливый. Он тыкал коротким пальцем в отчёт. – Комиссия врачей! Ежегодное переосвидетельствование! Это же система! Отлаженный механизм! Как они могли проглядеть? Это чудовищный провал! Это... это нарушение всех инструкций!

Его беспокоила не судьба несчастного создания и даже не факт вопиющего мошенничества, а то, что кто-то где-то не заполнил какую-то бумажку. То, что их пациент был сшитой из лоскутов плоти куклой с двумя душами внутри, требовало отдельного, и уже явно бесполезного, расследования – исключительно для галочки, чтобы можно было отчитаться о «принятых мерах» и «выявленных нарушениях». Я упомянул покойного пана Зида и его «Ломбард Шутника», ставшего эпицентром этой воронки безумия. При имени Зида Элизбар поморщился.

– Да, печальная история, – пробормотал он, смотря куда-то в сторону сейфа с документами. – Человек он был уважаемый, известный... Почти что аристократ. А первый отдел, – он с особым ударением выделил эти слова, – не отметил в своём рапорте никаких следов насильственной смерти. Или, не дай Император, следов Варпа. – Он перевёл на меня тяжёлый, полный откровенного нежелания вникать взгляд. – Его личные дела – это его личные дела. Наша задача – поддерживать порядок. Общий порядок. И чтобы бумаги были в идеальном состоянии.

– Вы упомянули бумаги? Так вот, одна из улик не попала ни в какие бумаги, шеф. Потому что она была материальна, – я не смог сдержать едкий тон. – Ключ. Его у меня попросту украли! – сорвалось у меня.

Я начал было говорить о нём – о холодном, пульсирующем осколке реальности, вырванном у меня тем, кого я теперь с уверенностью подозреваю в роли «Мастера». Но Элизбар резко поднял руку, останавливая меня.

– Этот... предмет не был официально зарегистрирован в качестве вещественного доказательства, – произнёс он с ледяной формальностью. – Следовательно, его отсутствие не является утратой улики. Это... частная потеря. Инцидент, который, безусловно, печален, но не наносит ущерба официальному расследованию. Вы ведь внесли его в опись? Нет? Вот видите.

Он откинулся на спинку кресла, с удовлетворением наблюдая, как его бюрократическая казуистика разбивает реальность на удобные, но абсолютно бесполезные кусочки. Для него не существовало нити, способной распутать тайну сундука. Для него существовали только графы в отчётах, которые нужно было заполнить так, чтобы у проверяющих из столицы не возникло лишних вопросов.

А над всем этим витало тяжёлое, незримое давление аристократии. Их холёные, крючковатые пальцы длинными ногтями вцепились в эту историю.

– Они уже звонили, – тихо, почти доверительно сказал Элизбар, понизив голос, хотя в кабинете, кроме нас, никого не было. – Интересовались ходом... ну, этого дела. Выражали озабоченность. Говорили о возможной панике на бирже, о потерях в бизнесе и всё из-за нездоровых слухов. Их бесит сама мысль о возможном регулировании аукционов, а это возможно, если эта история будет раскручена и попадёт в столицу. И их ярость, асессор, – он облизал пересохшие губы, – их ярость обрушится не на того, кто это начал, а на того, кто не смог это быстро и тихо замять. На меня. На нас.

В его глазах читался животный, неприкрытый страх не перед преступником, а перед своими же благодетелями. Он был готов похоронить дело, лишь бы только не тревожить спящего дракона. Его интриги были тише шелеста шёлковых занавесок, но куда опаснее открытой угрозы.

– Ваша поездка в Новиград... – он тяжело вздохнул, будто речь шла о непомерной трате из его собственного кармана. – Она формально санкционирована. Спасибо, конечно, ротмистру Дрёму – старый лис уже в курсе и лично мне отправил для тебя поручение. – Он поморщился, словно от зубной боли. – Официально это будет командировка для обмена опытом с коллегами из уголовного розыска. Но от себя добавлю: хотите работать с нами, хотите работать в Алтае – забудьте. Забудьте про сундуки, ключи и вашего... Мастера. Вы едете изучать архивное дело. И точка.

Он откинулся в кресле, сложив руки на животе.

– Ваши выводы по этому делу, – он равнодушно кивнул на папки, – я приму к сведению. Мы, разумеется, усилим патрули в Восточном Дистрикте. Проведём внеплановую проверку врачебных комиссий. Поднимем архивы по липовым документам. Сделаем всё строго по регламенту.

Он сказал это с таким видом, будто только что предложил гениальный и исчерпывающий план действий. По его мнению, следовало завалить проблему кипами бумаг, утопить её в бесконечных проверках и отписках, пока она не забудется сама собой. Его идеалом было не раскрытие дела, а его перевод в категорию «приостановленных за отсутствием новых улик». Это было безопасно. Это не сулило неприятностей.

Когда тяжёлая дубовая дверь кабинета наконец распахнулась, выпуская меня наружу вместе с клубами табачного дыма и гнетущего молчания, я выбрался на этаж, чувствуя себя как утопающий, выбравшийся на берег после долгой борьбы с течением. Казалось, сам кабинет шефа был пропитан особым ядом – ядом бюрократического безразличия, страха перед сильными мира сего и горького осознания собственного бессилия перед системой, которую олицетворял собой этот напуганный, продавшийся чиновник, мечтающий только о спокойной пенсии.

Оперативный зал встретил меня непривычной пустотой и тишиной, нарушаемой лишь мерным гулом вентиляции и тиканьем настенных часов. Глеба не было на месте. Его стол, обычно образец порядка, сейчас был завален стопками бумаг и картонными папками. Его верная кружка с отбитой ручкой стояла прямо на металлопластиковом корпусе пишущего блока ЭВМ – тускло светящегося квадратного ящика, который в моём прошлом мире показался бы допотопным реликтом, а здесь считался пиком технологической мысли, любезно предоставленным нашими партнёрами из Асгарда. На верхнем листе недописанного отчёта темнел отпечаток дна той самой кружки – высохшее коричневое кольцо, словно поставленная точка в чьей-то оборвавшейся мысли.

Секретарша пана Дины, сидевшая за своим идеально чистым столом напротив, подняла на меня взгляд. Её глаза, огромные и спокойные, как озёрная гладь в безветренный день, не отражали ни волнения, ни сочувствия. Она говорила тихим, размеренным голосом, будто диктовала сводку погоды, а не сообщала о ночных беспорядках, погромах и резне.

– Все свободные машины Стражи, асессор, были экстренно брошены на подавление беспорядков, – произнесла она, и её слова повисли в воздухе, немедленно обрастая леденящими подробностями. Проблемный восточный район провинции или на местном жаргоне «Восточный Дистрикт». Это клеймо, прилипшее к району после наплыва беженцев из реального Восточного Дистрикта. Теперь район – клоака самостроя и бандитизма, где убогие лачуги лепились к подножиям ослепительно-белых особняков мафиозных боссов, «решал» всех мастей и прочих элит преступного мира. Ночной улей, где потревоженный чьими-то амбициями рой вырвался наружу с ножами и самодельными факелами.

Таким образом, мне предстояло ехать в воздушную гавань на такси. Прежде чем выйти, я зашёл в кабинет нашей группы – помещение, где ещё недавно мы с Мишей и Борей шутили о «непыльной работёнке» опергруппы в городе, где априори никогда не было порталов и связанных с ними рисков, строили планы на отпуск после дежурства. Теперь же тишина и пустые кресла молчаливо подтверждали общую ситуацию, наступившую с появлением злополучного сундука. Щёлкнув кодовым замком, я открыл массивный сейф, стоявший в углу. Внутри царил спартанский порядок, контрастирующий с беспорядком на столах. Я собрал необходимое: чековую книжку с грифом «Командировочные», где уже стояли все пометки, кроме финальных подписей и печатей, которые предстояло выцарапать у Дины; и свой жетон оперативника – небольшой, отлитый из тёмного сплава диск с выгравированным номером и гербом Анклава. В этой новой реальности этот кусок металла значил куда больше, чем удостоверение личности – он был пропуском в закрытые зоны и молчаливым аргументом в любом споре.

Рука сама потянулась к рукояти виброклинка, надёжно закреплённого на поясе. Вчера я его не сдал в арсенал, и сейчас мысленно поблагодарил себя за эту маленькую поблажку. Формально правила в черте города прямо запрещали ношение оружия, но наше подразделение «Беркут» – не формально входящее в корпус Опричнины – имело особый статус, прописанный личным указом самого Генерал-губернатора. Это исключение, дававшее нам право на оружие в любом месте, было постоянной занозой для местных аристократов, чьи привилегии таким образом делились с «выскочками-сыскарями». Их раздражение было приятным бонусом в этой серой рутине.

Напоследок я взял из сейфа аккуратную пачку бумажных ассегнаций, отпечатанных на углеткани – вечных, не рвущихся и практически неподдельных денег нового мира. Они приятно шелестели в руках, пахли льном и воском. На выходе я достал из шкафа свой форменный плащ, аккуратно упакованный в чехол с пометкой химчистки «Чистый свет», и накинул его. Чёрная спецткань, пропитанная гальдроном, была свежей и приятно пахла озоном – этот чистый, резкий запах новой одежды болезненно контрастировал с затхлостью кабинета и тяжёлыми воспоминаниями о вчерашнем дне.

С этими деньгами, оружием и документами я был готов к дороге. Оставалось лишь пройти через бюрократический ад педанта паны Дины...

Полчаса, потраченные на подписание бумаг и выслушивание её заученных инструкций о порядке списания командировочных, показались вечностью. Но вот, наконец, все печати были поставлены, все расписки получены. Я вышел за тяжёлые двери Управления, и мир... мир встретил меня иным дыханием.

Влажный, тёплый ветер с моря обнял меня, смывая с кожи липкую плёнку казённой тоски. Я остановился на гранитных ступенях управления, зажмурился и вдохнул полной грудью. Воздух был густым и сложным, словно дорогой парфюм, в котором угадывалась вся душа нашей провинции: солёная свежесть Восточно-Сибирского моря, смолистый дух хвойных лесов, благоухание плодовых деревьев с фермерских плантаций.

Город был сердцем этих диких мест, но его биение – ритм магистралей и железных дорог – удивительным образом гармонировал с природным пейзажем. То, что было обычным явлением в моём прошлом – смог, дымящие трубы заводов – здесь уступило место чему-то иному. Из фабричных труб вился не едкий дым, а лёгкий пар; вместо удушливого смога в воздухе висела лишь дымка с едва уловимым оттенком угля с фабрик по производству углеткани. Эта реальность научилась жить в согласии с природой, а не противостоять ей.

И над всем этим витал сладковатый шлейф цветов и спелых плодов, доносившийся с южных террасных плантаций, где рукотворные сады сливались с дикими предгорьями в единое целое.

Казалось, сама природа благословляла этот союз человека и стихии.

К ступеням подкатила такси – добротный седан «Як» оливкового цвета с жёлтой литерой «Т» на двери, с потёртым, слегка выцветшим салоном. Его старенький эфирно-паровой двигатель урчал неторопливо и убаюкивающе, вливаясь в общую симфонию гармоничного города. Я поймал на себе недоуменный взгляд дежурного стража – асессор, покидающий управление Стражи на такси, было зрелищем необычным. Мне было всё равно.

Машина тронулась, и мрачный гранит управления поплыл за кормой, уступая место совершенно иному пейзажу.

Дорога вилась изящной лентой вдоль живописного побережья. Слева, за невысоким парапетом из отполированного водой базальта, простиралась бескрайняя, сине-зелёная гладь нового моря. Волны, ленивые и могущественные, с глухим рокотом накатывали на камни, оставляя кружева белой пены и растворяясь в мелкой гальке. Влажный бриз, врываясь в приоткрытое окно, трепал волосы и окутывал очищающей палитрой ощущений: озоном после недавнего шторма, хвойной смолой и едва уловимым, пьянящим благоуханием кавы – незнакомого мне дерева, чьи сочные плоды размером с кулачок обладали освежающей кислинкой, как цитрус, а их мякоть напоминала мушмулу. Но самое ценное скрывалось внутри – косточка, богатая кофеином, ставшая основной статьёй дохода провинции. Она позволяла варить потрясающий кофе с насыщенным вкусом арабики и лёгким ванильным оттенком, полностью заменив оригинальные кофейные зёрна, которые по понятным причинам стали по большому счёту недоступны.

Я прислонился лбом к прохладному стеклу и наблюдал. Пейзаж за окном был сюрреалистичным, идеально иллюстрирующим наш новый, причудливый мир.

Вдоль железной дороги, проложенной по самому краю обрыва, с достоинством полз могучий паровоз. Не реликвия прошлого, а новый, сияющий современный шедевр: полированная бронза, матовый чугун, клубы идеально белого пара, которые смешивались с морской дымкой и уплывали в высокое бирюзовое небо. За ним звенели гружёные платформы – открытые, с углём и строительным лесом, и укрытые брезентовыми тентами, под которыми угадывались очертания ящиков и мешков; их сменяли белоснежные цистерны с мукой.

Ещё немного проследив за поездом, я перевёл взгляд на искрящуюся на солнце гладь моря. На воде качались рыбацкие лодки – одни с пёстрыми заплатами на парусах, другие с тихо жужжащими паровыми моторами. Их сети, заброшенные на улов, сверкали на солнце, словно гирлянды из жидкого серебра.

Рядом с моим «Яком» бесшумно и высокомерно скользили автокупе богачей с вытянутыми, подобно кадиллакам 60-х годов XX века, капотами и заострёнными багажниками. Они уверенно обгоняли грозно рычащие рабочие «Камы». Труженики с прожекторными фарами были увешаны инструментами и отличались разнообразием оснастки на задней оси – от самосвальных кузовов до кранов-манипуляторов. Изредка мимо проносился мотоцикл, похожий на гигантскую пчелу; его узнаваемая форма, напоминающая брюшко насекомого, дымилась паром, унося седока с огромной скоростью в общем потоке.

Это не был хаос. Это был отлаженный, дышащий организм, где каждый звук – от стрекота цилиндров мотоцикла до рёва турбины – находил своё место в общей гармонии возрождения.

Я смотрел на это великолепие и чувствовал, как тяжёлый камень тревоги, вложенный в мою грудь в кабинете шефа, начинал таять, растворяясь в солёном морском ветре. Да, в этом мире всегда найдётся место тёмным углам и ночным кошмарам. Есть Варп, искривляющий реальность, мутанты, бродящие в руинах, и даже люди – вопреки всем урокам истории – вечно плетущие свои мелкие заговоры.

Но есть и это. Есть эта невероятная сила, эта упрямая воля к жизни, это поразительное умение творить красоту буквально на пепелище старого мира. Здесь, у безграничного моря, под щедрым солнцем, под защитой новых величественных гор, пульсировало самое что ни на есть живое будущее. Светлое, странное, порой пугающе необъяснимое – но бесконечно живучее и прекрасное.

В этом моменте была своя, тихая магия. Казалось, сам этот берег, это море, эти горы были не просто пейзажем. Они были древним, мудрым существом, которое наблюдает за нами, позволяет нам жить и иногда, совсем чуть-чуть, приоткрывает завесу, показывая намёки на иные, высшие законы мироздания.

Преодолев большую часть пути, мы почти добрались до воздушной гавани аэродрома.

Такси набрало скорость, направляясь к серебряным сигарам дирижаблей, что покачивались у причальных мачт, словно гигантские небесные рыбы.

Я не знал, что ждёт меня в Новиграде. Какие тайны откроет нам тот ящик? Удастся ли найти Мастера? Но сейчас, купаясь в лучах щедрого солнца, под аккомпанемент волн и переливчатый гудок паровоза, я был полон странной, иррациональной надежды. Мир был огромен, прекрасен, загадочен и полон бесконечных возможностей. И это знание было главным моим оружием и моей опорой.

Я устроился в своём мягком кресле салона первого класса дирижабля «Пеликан». Лёгкий толчок – отчалили. Отпил из фарфоровой чашечки ароматный «русиано» – работу бортового бармена-бористы – посмотрел в иллюминатор на удаляющиеся серебряные причальные мачты. И в этот момент, наконец-то выдохнув, осознал: меня ждёт не наказание в виде скучной бюрократической отчётности, а встреча с ротмистром Дрёмой. И это меняло всё. Это была не командировка. Это был настоящий шаг вперёд. Если не к разгадке, то уж точно – к ответам.

Улыбнулся. Кофе был сладко-терпким.

Глава IV

Новиград — столица Анклава Родичей — встретил меня пасмурной погодой, словно подчёркивая свой суровый нрав. Мелкий моросящий дождь и промозглый ветер напоминали, что октябрь здесь был не мягким переходом, а настоящим началом осени — куда более выраженной, чем в солнечном Алтае.

Город раскинулся на берегу озера, которое выжившие когда-то назвали Чусовским — по ошибке, вызванной старыми картами и надеждой. Учёные, инженеры, педагоги — цвет интеллигенции, спасённый не благодаря, а вопреки: они пережили Катаклизм и ядерные удары в криокапсулах проекта «Содружество Пионер», созданных «РосАтомом» как часть международной миссии по колонизации Марса. Пять наций должны были отправиться к красной планете, но вместо этого оказались в подземных бункерах Вешеровского заповедника, когда мир рухнул.

Ошиблись они и с озером — тектонические катаклизмы изменили ландшафт до неузнаваемости, создав гигантский пресный водоём, протянувшийся от Усть-Илыча на севере до Усть-Унья на востоке, от Усть-Тискоса на юго-востоке до Усть-Березовска на юге, замыкая круг Усть-Чёрной на юго-западе и Усть-Куломом на западе. В него впадали многоводные Печора, Кама и Вычегда, делая Новиград истинным градом перекрёстка рек — центром торговли, дипломатии и знаний.

И если в Алтае погода баловала жителей — с мая по июль стояла жара, смягчаемая прохладным морским ветром, а с августа по октябрь сохранялись комфортные 18—20 градусов, — то здесь, в Новиграде, царил суровый классический континентальный климат. С резкой сменой сезонов, морозными зимами и обильными снегопадами, которые уже через пару недель должны были укутать город в белое безмолвие.

Дирижабль домчал меня до места за неполные восемнадцать часов. На борту я успел перекусить и даже поспать — плавный полёт и полное отсутствие тряски действовали умиротворяюще. Конечно, на менее безопасных маршрутах такое состояние было бы лишь иллюзией: любой сильный ветер, а уж тем более — не дай Император — внезапный Варп-шторм превратили бы эту негу в настоящий ад, куда более мучительный, чем болтанка в старом самолёте или даже вращение в центрифуге.

Спустившись с мачты причала, я погрузился в оживлённый и шумный поток терминала аэропорта. Воздушная гавань Новиграда была крупнейшей и старейшей на материке — самой первой, воздвигнутой ещё основателями Гильдии Аэронавтики. Прямо здесь, не откладывая, я зашёл в ресторан-кофейню. Было утро, и перед отчётом в Управлении хотелось как следует подкрепиться и согреться. Выбрал из меню жареные яйца, пряное мясо с овощами, ломтики жареного картофеля и добрую кружку кофе — то, что нужно в эту промозглую погоду.

Наскоро перекусив, я поблагодарил милую официантку с приятной внешностью — с её лица не сходила приветливая улыбка, а во взгляде читалось явное желание продолжить знакомство и вне рабочего поля. Оставив чаевые и контакты, я отправился в Управление. Третий отдел — «опричники», как их называли в народе, не любили громких названий. Хотя нам, «Беркуту», по какой-то неясной политической причине выдали яркое имя — возможно, чтобы простые граждане спали спокойнее, зная что «Беркут» рядом и Варп не пройдёт.

К моему удивлению, несмотря на ранний час, в Управлении третьего отдела царило необычайное оживление. Я хорошо знал это огромное семиэтажное здание, украшенное мраморной плиткой и малахитом — ведь когда-то служил здесь в составе спецгрупп по борьбе с варп-мутантами. Обычно здесь было полупустынно — лишь несколько администраторов и архивариусов, тот немногочисленный контингент, что бессменно работал в здании, пока основной костяк Управления — солдаты, офицеры и оперативники — были рассеяны по всему региону, занимаясь зачисткой территорий от мутантов и порождений Варпа, и лишь изредка возвращались сюда для отчёта и короткой передышки.

Но сейчас между гигантскими колоннами, где словно колоссы высились фигуры героев, вперивших суровый взгляд в даль, сновали десятки людей. По коридорам метались не только клерки с кипами бумаг, но и уставшие с виду оперативники в потрёпанной полевой форме; в открытых дверях кабинетов мелькали фигуры настороженных офицеров и администраторов — все словно высматривали или планировали нечто грандиозное, застывая на мгновение в раздумьях. Неумолчно звонили телефоны, шуршали механизмы ЭВМ, считывающие бинарные колебания с кристаллов кварцита. Узнав на стойке у секретарши, где найти ротмистра Дрёму, я направился на пятый этаж. Ротмистр ждал меня.

Ностальгия накатила волной, пока я шёл к лестнице. Перед ней раскинулся большой холл, стены которого были украшены красочной мозаикой, цитатами и лозунгами героев нового мира, оперативников и просто значимых для Родичей фигур. Все эти цитаты именитых когда-то были выучены нами в пору учёбы наизусть — наравне с уставом, глифами и историей. Особенно историей.

В углу, почти незаметно, располагалась простенькая дверь с латунной табличкой: «Отдел по противодействию варп-влияния в городской среде». Под ней — скромная, но узнаваемая подпись: «Ротмистр Дрёма Н.». Та же дверь, тот же кабинет. Словно время здесь остановилось, несмотря на всё оживление вокруг. Ротмистр, можно сказать, пережил самую короткую в новой истории ссылку — из Главного Управления его отправили к нам в Алтайск по причине крайнего недовольства его деятельностью, а также большого количества сторонников, транслирующих его «пагубные», по мнению новой аристократии, идеи.

Хотя сам факт «ссылки», как и образовавшийся в результате «Отдел по противодействию варп-влияния в городской среде», стал апофеозом социально-психологической операции, проведённой ротмистром против аристократии. Та, в свою очередь, продвигала идеи «безопасного города» без вооружённой стражи — где оружие было, есть и будет только у неё, и ни у кого иного. Вопрос безопасности, разумеется, оказывался вторичным — ведь без вооружённых оперативников некому было бы и найти «повод» для беспокойства.

Увы, добившись ссылки, аристократы с изумлением обнаружили подпись генерал-губернатора о назначении «ссыльного»... на ту самую должность в провинции, за которую они так старательно боролись. Теперь Дрёма не просто возглавлял отдел — он официально курировал всю антиварповую деятельность в регионе. Но главной его победой стало создание «Беркута» — особой оперативной группы, члены которой могли на законных основаниях использовать любое летальное оружие наравне с аристократией и применять эфир в черте города (запрещалось лишь воздействие на гражданских без санкции). В то время как обычная стража и дружинники-стажёры были ограничены спецоборудованием: резиновыми и телескопическими дубинками, слезоточивым газом, духовыми ружьями с резиновыми пулями.

Теперь у аристократии появился достойный противник, играющий по их же правилам, но с мандатом на защиту города, а не личных интересов. Ирония судьбы? Нет — продуманный ход.

Я постучал в дверь. Из-за неё донёсся баритоном, глубокий, тихий, чётко поставленный голос:

— Войдите.

Я толкнул дверь, и она бесшумно подалась внутрь. Кабинет оказался таким же, каким я его помнил: минималистичный, функциональный. За массивным дубовым столом, заваленным папками и чертежами, рядом с простенькой чёрной машинкой ЭВМ сидел ротмистр Дрёма. Он внимательно читал заметки на экране и делал пометки на карте. Коротким кивком указал на кресло справа:

— Садись, Юра. Ждал тебя.

— Ротмистр, — я слегка приклонил голову, по привычке прижав руку к груди у сердца и вытянувшись по стойке «смирно», после чего проследовал к указанному месту. Опустился в кресло — удобные сиденья ротмистр действительно любил, правда, предоставлял их лишь гостям, тогда как недруги вынуждены были довольствоваться простыми деревянными табуретами, расставленными вдоль стены.

Напротив нас возвышались огромные панорамные окна, обрамлённые тяжёлыми зелёными занавесками, аккуратно собранными и подхваченными серебряными шнурами с химантийными замками. Выглядело это не аляписто-богато, но подчёркивало статус и вкус хозяина кабинета.

Стены были обиты деревянными панелями — буазери из светло-серой породы древесины с тёмными прожилками. Нижняя часть украшена пилястрами, образующими сложный геометрический узор — квадраты, углы которых переходили в более мелкие квадраты. Выше — обои в спокойных нефритовых тонах.

В углу стоял невысокий партер с подносом, на котором разместились фужер с бренди, пара бокалов и серебряная шкатулка для льда. Слева от него — ряд бюстов вождей. Я узнал Ленина и ещё нескольких коммунистических деятелей. Отдельный постамент, однако, пустовал — прежде там стоял бюст Сталина. Помнилось, перед самой ссылкой ротмистра в кабинете случилась драка: на него напал влиятельный аристократ, считавший себя оскорблённым арестом старшего сына за торговлю дурманом и варп-пылью. Видимо, тогда бюст и пострадал.

Я поднял глаза на книжные полки. Ротмистр славился своей одержимостью литературой советской эпохи. Среди томов я отметил труды Ленина, Сталина, Мао — в меньшей степени, найти такие издания было крайне сложно. Часть книг отсутствовала, но, по слухам, ротмистр не сдавался в своих поисках.

Мой взгляд скользнул к нему самому. Николай Дрёма. В двадцать один год он был ветераном, прошедшим путь от скитальца до ротмистра — головокружительная карьера по меркам нового времени, где в десять лет дети уже сражались с порождениями Варпа, а в четырнадцать решали свою судьбу на экзамене. Его тело атлета было заковано в безупречно сидящую форму кобальтово-синего цвета, с медными пуговицами, отполированными до блеска. Лицо — резкие, словно высеченные из гранита черты, бледная кожа, покрытая сетью едва заметных шрамов — безмолвных свидетельств многочисленных миссий. Самый заметный шрам рассекал левую бровь, делая и без того пронзительный взгляд ещё более острым. Тёмные, почти чёрные волосы, коротко стриженные, с проседью на висках — не возрастной, а от постоянного напряжения воли и эфира. Глаза — холодные, серые, как сталь перед дождём, способные за секунду оценить угрозу или прочитать ложь. Он сидел с идеально прямой спиной, и даже в неподвижности в нём чувствовалась готовность к действию, энергия человека, который в четырнадцать лет не пошёл по лёгкому пути оперативника, а выбрал труднейшую долю — вести за собой новых скитальцев, став для них старшим учеником, щитом и мечом.

Обращаться к нему просто «Николай» вызывало у меня, выходца из прошлого, лёгкий диссонанс. Но увы — отчества здесь не было, и дело было не только в том, что, как и я, ротмистр был сиротой, воспитанным Скитом. Отчество было привилегией аристократии, а с ней у Николая была непримиримая вражда.

— Докладывайте, — голос ротмистра прозвучал ровно, без эмоций, как сталь. Его глаза, холодные и проницательные, будто сканировали меня насквозь, отмечая каждую деталь, каждую слабость.

Я сделал паузу, собираясь с мыслями, и начал:

— Таким образом, ключ я не смог отстоять, а вскрыть ящик не представилось возможным. Из-за варп-возмущения перемещать его из архива, где он лежит в защищённой ячейке, не представляется возможным. Борис старается решить этот вопрос, но по его словам, структура металла, ранее ошибочно определённая как алюминий или дюралюминий, оказалась иной. Пока нет чёткого понимания, что за материал, как нет и понимания, как его вскрыть. Все замки на поверхности ящика были бутафорскими. На деле ящик — это гладкая со всех сторон шкатулка, чуть меньше исходного размера, и не имеет даже намёка на замочную скважину или кодовый замок. Не сканируется звуком, ни рентгеном, ни эфирным взором. Привлекали для этого Ведьму Люду из Берюзово — всё тщетно. Также хочу отметить деятельность группы некоего Мастера, с которым был связан гомункул. Вероятно, он знаком как с ящиком, так и с содержимым, и, по признанию карлика, был конечным получателем, пока мы не перехватили товар.

Ротмистр молча выслушал, его пальцы сложены домиком перед лицом. В кабинете повисла тихая, напряжённая пауза, нарушаемая лишь тиканьем старых часов на стене.

— Понимаю, — наконец произнёс он, и в его голосе прозвучала та самая стальная уверенность, которая заставляла взбодриться даже самых опытных оперативников. — Ситуация осложнена, но не безнадёжна. Ваши действия были верными: сохранение ящика в архиве — единственно разумное решение до выяснения его природы.

Он откинулся на спинку кресла, его взгляд стал ещё острее.

— Относительно материала: поручите Борису подключить учёных из лаборатории «Квант». Пусть проведут спектральный анализ и проверят на аномальную реакцию под воздействием различных частот эфира. Если Ведьма Люда не смогла помочь, значит, мы имеем дело с чем-то принципиально новым.

— Теперь о Мастере. — Его голос стал тише, но от этого только весомее. — Это имя теперь в приоритете. Все ресурсы отдела должны быть направлены на его поиск. Воспользуйтесь связями в Восточном Дистрикте, проверьте все известные точки торговли артефактами. Если он связан с гомункулом и ящиком, значит, он не первый раз имеет дело с подобными вещами. Найдите его. Живым.

— И последнее: до тех пор, пока ящик не будет обезврежен или изучен, его местоположение остаётся в строжайшем секрете. Допуск только у вас, Бориса и меня. Никаких упоминаний в отчётах, даже зашифрованных. Ясно?

Его вопрос повис в воздухе, требующий чёткого, незамедлительного ответа.

— Будет сделано! Разрешите идти? Планирую отправиться в Скит при первой возможности — навестить нашего учителя. Надеюсь, он согласится поделиться мудростью и укажет путь против школы Нефеш. Мои навыки... вы знаете мой арсенал. Он своеобразен даже для Ведьмака, но вы ценили меня в группе... Помните Харп и те порталы с гарпиями? До сих пор дрожь пробирает, когда вспоминаю, как мы выполнили ту миссию.

— Всё тот же сентименталист, — в углу рта дрогнула почти незаметная улыбка. — Помню. Каждую деталь. План разумен. Учитель... да, он сможет помочь. Доступ к архивам у него есть, а там... — он замолчал, взгляд стал отстранённым, — есть кое-что ценное.

Он поднялся, обошёл стол и остановился рядом, положив тяжёлую, привыкшую к рукояти меча руку мне на плечо.

— Харп... Да, помню. Все скитальцы, прошедшие тот ад, помнят. Твои способности — не недостаток. Ты режешь гарпий за секунды. Пусть сложные конструкты не твоё — но твоя «Скёрза»... это было искусство.

Повернулся, заложив руки за спину, и медленно прошёл к бюстам.

— Против мастеров иллюзий и крови грубая сила — мусор. Они хитры, как мангусты, и расчетливы, как змеи. Не зря Император встроил их в Третий отдел, а не вырезал как ересь. Хотя культ отравил их — но судить их не нам. Пока. «Ток» даст тебе нужные знания. И да — у нас есть чем ответить.

Он остановился у окна, выпрямив спину.

— Учитель ответит на вопросы. Но готовься: без суеты. Изучи всё, что скажет — даже если покажется бредом. Потребует не усилий — перерождения. Твоего дара. Твоей роли.

Резко развернулся, и в глазах вспыхнул тот самый огонь, что вёл нас в Харпе.

— Отправляйся.

Голос стал тише, но твёрже стали:

— И запомни: ты идёшь не за силой. Ты идёшь за пониманием. Вернись с ним.

Ротмистр не взглянул на меня, когда я покидал кабинет. Он налил себе бренди, бросил в бокал дымящийся кусочек льда из шкатулки и подошёл к окну. Глоток. Взгляд скользнул вниз, на площадь, где у фонтана смеялись и бегали дети, а мамочки катили коляски под щедрым солнцем.

А он видел другое. Харп. Руины городка, на которые они наткнулись — как и ещё три группы скитальцев — в попытке спрятаться от бушующего Варп-смерча. Тот возник прямо на их маршруте и гнал их до самого центра, где среди развалин зияли бетонные казематы. Лабиринт из бетона и решёток, в глубине которого чьей-то извращённой волей был прорван разлом в иную реальность. Именно оттуда и полезли гарпии. Тиски сжали сердце так, что пальцы непроизвольно впились в подоконник.

Из четырёх групп, среди которых четверо старших выпускников — остальные скитальцы. Выжило пятнадцать. И только благодаря кому? Самому странному из них — Юре, который даже конструкты делать не мог. Лишь фокусы на сырой силе, что бушевала в нём в чудовищном объёме, мешая работе с тонкими материями. Дар, что был скорее проклятием: такое количество эфира дурманило разум юного скитальца и отравляло тело изнутри.

И вот он, весь в порезах, как и все они, стоял в луже крови рядом с телом окровавленного скитальца из своей группы — лицо того невозможно было узнать, лишь кровавая каша. Юр с перекошенным от ужаса и горя лицом, но с глазами, полными ярости, вытянул руку с оттопыренным указательным пальцем в сторону летящих отродий и кричал то странное слово — «Скёрза!».

Мир подчинялся. Эфир бушевал, выплёскиваясь наружу с каждым хриплым криком и резким движением оттопыренного пальца — узкие, шипящие лезвия серебристо-голубой плазмы. Всего пятнадцать сантиметров в ширину — единственное из арсенала Юры, что хоть как-то напоминало приёмы школы «Тока», хоть и рождённое на совершенно иных принципах. Пока молнии и разряды других учеников отскакивали от кожи тварей, как дождь от скалы, эта полоска плазмы проносилась по воздуху с шипением, сопровождаемым противным чавкающим звуком пробитого тела. Воздух наполнялся запахом гари и жжёного мяса, а головы гарпий одна за другой отделялись от тел, словно самая острая гильотина вершила свой безмолвный приговор.

Апофеозом безумия стал дождь из обезглавленных туш, падающих на скитальцев, распластавшихся вокруг Юра. Он стоял в эпицентре, с лицом, сформировав вокруг себя безопасный радиус в двадцать метров — максимальное расстояние, после которого «Скёрза» растворялась в воздухе с тихим шелестом. Больше и не нужно — глупые твари всей кучей слетелись поживиться лёгкой добычей, не зная, что сами стали ею. Скитальцы, прижавшиеся к земле, в бессилии впились взглядами в небо, заполонённое тушами отродий. Лишь тяжёлое, сдавленное дыхание выживших и охрипший, сорванный голос Юры, выкрикивающего своё заклинание снова и снова, нарушали эту леденящую душу паузу. Скитальцы смотрели, как ещё бьющиеся в агонии тела падают вниз.

Ротмистр сжал кулак, костяшки побелели. Самодельная, отчаянная, узкая полоса плазмы, шириной в ладонь, которая резала подлетающих тварей с хирургической точностью. Всего двадцать метров. Но тогда это был единственный свет в кромешной тьме.

Он помнил. Помнил цену того чуда.

Он сделал ещё один глоток. Горький. Как и память.

Глава V

Из кабинета Николая Дрёмы я вышел задумчивым и решительным. Немедленно отправиться в Скит... Нет, сначала надо спуститься к телефонистке – связаться с Борисом, а также передать Мише, чтобы он брал Арину и улетал в Нуур-Дархан. Это последнее место жительства было указано в миграционной карте мадам Кри. В таких размышлениях я спустился на второй этаж.

Зал телефонии встретил меня гулом голосов и мерным, почти механическим постукиванием клавиш на аппаратах вокс-связи. Молодые клерки, подчёркнуто строгие в своих серых с серебристыми лацканами униформенных костюмах, сновали между столами, передавая папки с отчётами, шифрограммы, депеши. Пальцы телефонисток порхали над клавиатурами, превращая информацию в сжатые световые пакеты, что уносились за тысячи вёрст, в другие анклавы человечества.

Пропуская снующих связистов, я лавировал между столами, направляясь к знакомой макушке у дальнего окна. Именно здесь, в этом самом углу, заваленном стопками бумаг и схемами маршрутизации, я не раз и не два за свою карьеру получал и отправлял самые важные донесения: отчёты о встреченных в порталах тварях, схемы их ликвидации, координаты новых разломов и безопасные маршруты для дирижаблей. За своим столом, ничуть не изменившись за этот год, всё так же сосредоточенно всматриваясь в мерцающий экран, сидела Варя – старшая сестра Влада, моего друга, того самого скитальца, что навсегда остался в бетонных казематах Харпа.

Когда-то, сразу после выпуска, мы встретились случайно в управлении; тогда я ещё не знал, что за тихой, сосредоточенной и грустной маской скрывается та весёлая и задорная сестра, про которую мне с хохотом рассказывал Влад. Мы сдружились, и даже встречались месяца пять, пока она не узнала о моём новом назначении. Она была уверена, что я предал Влада, променял клятву – отомстить и вырезать всех тварей, закрыть все порталы – на сытую и безопасную жизнь в тихой провинции. Детская, наивная мечта – сделать мир лучше – аукнулась мне таким странным образом. Шелковистые, мелированные пряди цвета эбенового дерева – я узнал бы их из тысячи.

– Варя, – тихо назвал я, останавливаясь у её стола.

Она обернулась. В её глазах, таких же зелёных, как у брата, мелькнуло знакомое недоумение, а затем – та же старая, застарелая обида. Но профессиональная привычка взяла верх.

– Асессор, – кивнула она сухо, без намёка на личное. – Вы за сообщением или вам нужен канал?

– Канал. Два соединения. Первое – на Алтай, управление «Беркута», Борису Дёмину. Второе – туда же, но на имя корнета Михаила Родионова. Приоритет – служебный, шифр «Гамма».

– Сейчас оформлю, положите жетон в разъём, – её пальцы привычно забегали по клавишам, буквально на секунду она указала на потёртый и почти не изменившийся разъём для жетона. После глухого щелчка я ввёл коды доступа. Она не смотрела на меня, уставившись в экран, но я чувствовал её напряжение. Воздух вокруг нас сгустился, наполнившись невысказанным.

– Как дела? – спросил я, понимая, что это глупо, но не в силах молчать.

– Работаю, – отрезала она, не поднимая глаз. – Как и все. Не все же могут себе позволить переселиться в санаторий, асессор.

Она указала на кабинку у стены.

– Ждите у кабинки три. Когда загорится зелёный – поднимайте трубку. И да, у вас сообщение, гражданское, на ваше имя, не забудьте прослушать.

– Спасибо, – я потянулся за жетоном, но она вынула его первой. Когда я брал его с её ладони, её пальцы дёрнулись, буквально на секунду.

– Юр... – она вдруг подняла на меня взгляд, и в нём на миг мелькнуло что-то старое, не до конца остывшее. – Почему ты ушёл? Зачем согласился?

Я замер. Вопрос повис в воздухе, острый, как лезвие.

– Так было нужно, Варь, – честно ответил я. – Мне жаль.

Она смотрела на меня несколько секунд, её лицо было необычно живым, и казалось, в любой момент эти зелёные, как луговые склоны гор, глаза покроются капельками дождя – её слёз. Но вот я моргнул, а она отвернулась к экрану.

– Кабинка три. И сообщение, не забудь про сообщение.

Я понял, что аудиенция окончена. Развернулся и пошёл к указанной кабинке, чувствуя взгляд – нашу сцену наблюдали многие, клубок змей, с которым приходилось мириться и бороться, но не сейчас. Сейчас это не важно. Бой, бой за счастье и семейную жизнь, был проигран, не успев толком начаться. Надо было работать. Я вошёл в тесную кабинку, захлопнул дверь и положил жетон в потёртый разъём, прижал палец к считывателю и направил в него эфир. На панели замигал жёлтый свет. Оставалось только ждать сигнала. Я пытался не думать о том, что некоторые раны никогда не заживают, и возможно, если бы я ещё раз поговорил с Варей, она бы поняла. Но в этот момент пальцы завершили очередной па на экране, вызывая сообщение по общегражданской линии – «Ул. Шолохова, дом 3, сегодня в 16 часов приходи. Тома». Я удивлённо перечитал сообщение, судорожно вспоминая, кто такая Тома, и почему мне надо к ней прийти. Вариантов особо не было, поклонниц я собрать вокруг себя, в отличие от Миши, не успел; за всё время отношения были разве что с Варей, и среди её подруг Томы точно не было. Я удивлённо вынул вторую руку из кармана, намереваясь то ли ущипнуть, то ли погладить себя за подбородок, как, сфокусировав взгляд, увидел зажатый листок чека – точно, улыбчивая девушка из ресторана. На чеке и правда был телефон и подпись – Тома. Загорелся зелёный сигнал. На другом конце провода послышался шум и ровный голос Бориса:

– Привет, командир, новостей нет, порадовать нечем, как отпуск?

– Увы..., – не смотря на начавшийся казалось диалог, я вернулся к сообщению, мой мозг прокручивал момент в ресторане – и там точно не было от меня встречного жеста с моим контактом. Откуда? – Да, как слышно Борь? Приветствую рабочий класс, трудитесь, значит. Новость такая, что кот блохастый, ветеринар сказал держать в клетке, пока не привезут спрей и расчёстку. Будут скоро, но нужно торопиться, возможно, это заразно – беречь от сквозняка и не пускать кошек, пуская поорет один. Как понял?

– Связь так себе, опять экономят. Кот жрёт, пухнет и не планирует страдать, кошек хочет, но не просит, возможно, обленился, но это нам на руку. Жду ветеринара. Миша, кстати, обещал кота выгнать, защищаю изо всех сил. Арина сообщает, что шеф хотел показать его коллекционерам, – «С такими яйцами, нужно действовать», – пока держу карантин, шефу объявил, что коту с тобою лучше, и ветеринар ближе, чтобы не нервничал, и коллекционеров гнал в шею. Правда, последние озадачены, как ты прошёл с котом, даже запросили информацию у гильдии – правда не учли нашу Арину, она всё оформила, задним числом и да жди прибытие, через час может два. В общем, забери его в 15. Номер багажа и рейс отправляю на экран – не суетись, клетку оставил здесь, кот в переноске. До связи, хорошего отдыха, не подхвати блох.

Я отключился. Шифроваться в зашифрованном канале связи Управления – комично. О том, что это паранойя, мне не раз говорили и Борис, и Миша. Но молча поддерживал Николай. Он знал, как и я: лучше так, чем быть в отстающих.

Зелёный сигнал мигнул.

– Соскучились, командир? – довольному голосу Михаила можно было позавидовать. Снова, небось, к Аринке подкатил – и на этот раз не получил отворот? Наверное, неделю продержатся... Вот будет сюрприз, когда они узнают о командировке!

– Плохая связь, Миш. К тебе дело. Надо прогуляться. Бери Арину с её высоким монголо-китайским акцентом и летите в Монголию, провинцию Нуур-Дархан. Без перегибов. Сильно не тратьтесь, гулять в меру. Узнайте про мадам Кри. Как понял?

Зашумело и затрещало. Затем снова бодрый голос Миши:

– Вас понял, командир! Медовый месяц так медовый месяц! Ай... – Послышалась возня и шипение Арины на фоне. Похоже, сдружились они как нельзя вовремя. Хотя который это у них раз по счёту? Пятый?

Зелёный сигнал погас. Я вынул жетон из разъёма, и тяжёлая латунная пластина на мгновение задержалась в пальцах, будто нехотя отпуская. «Кот блохастый». Значит, шкатулка фонит варпом ещё сильнее. «Ветеринар» – ротмистр. «Коллекционеры озадачены» – неожиданно аристократы стали давить на шефа, да ещё так в открытую, неужто думают успеть до приезда Николая влезть. «Карантин» – это хорошо, значит, убран в архив без доступа третьих лиц. Багаж значит оформили, ко мне придёт упаковка, сундучок что бы сверху шкатулки, надо его забрать, что отвести след от архива, а Арина молодец, не зря хочу её отправить с Мишей, вместе они не пропадут. Теперь этот проклятый ящик официально следует за мной как багаж – прекрасное прикрытие. Через час-два. Как раз успею до встречи с Томой.

Имя девушки из ресторана снова всплыло в памяти, на этот раз с лёгким уколом тревоги. Как она узнала мои контакты? Через управление? Маловероятно. Через рейс? Возможно, но это слишком настойчиво для мимолётного знакомства. Возможно, это ловушка. Или что-то более простое и... приятное? Нет, в этой реальности простое и приятное обычно оказывалось крючком с очень острым жалом.

Я вышел из кабинки. Зал телефонии гудел прежним ровным, деловым гулом. Варя снова сидела, сгорбившись над своим аппаратом, её спина была прямым и неприступным продолжением стула. Она не обернулась.

Я направился к выходу, чувствуя на себе десятки быстрых, оценивающих взглядов. Новости здесь распространялись быстрее, чем по вокс-связи. История с асессором, его бывшей и загадочным сообщением от какой-то Томы к утру уже обрастёт самыми невероятными подробностями.

У выхода из зала я почти наткнулся на рослого дружинника с планшетом в руках – тот явно поджидал меня.

– Асессор Дубин? – его голос был глуховатым, будто доносящимся из-под толстого стекла. – Вам. От пани Вари.

Он протянул мне сложенный вчетверо листок плотной, желтоватой бумаги. На нём не было ни подписи, ни обращения – только чётко выведенные чернилами цифры: номер рейса и код багажного места.

– Она сказала, вы ждёте, – добавил дружинник, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на жалость или, может, понимание.

Я кивнул, сунул листок в карман, не глядя.

– Передайте благодарность.

Он молча щёлкнул каблуками и отвернулся, растворяясь в потоке курьеров и клерков.

Я вышел в коридор, и тяжёлая дверь захлопнулась за мной, отсекая гул телефонии. Внезапно наступившая тишина была оглушительной. В кармане пальцы снова нащупали края листка и холодный металл жетона. В голове стучало: Улица Шолохова, 3. 16:00. Тома. Рейс 451. Багаж 17-Б.

План выстраивался сам собой. Сначала – на склад аэропорта, встретить «кота». Потом – к Томе, выяснить, что ей нужно и откуда у неё мои контакты. И только затем, с ящиком и, возможно, ответами – в Скит, к Учителю.

Я тронулся с места, и ботинки глухо отстучали по каменным плитам пола. Впереди было много дел, и одно из них манило себя загадочной милой улыбкой, изгибами и женскими духами. Что это – чья-то хитрая ловушка или судьба? Хотя, скорее, наивность и новая порция боли.

Как всегда.

Я вышел на улицу как раз вовремя и, увидев такси, махнул рукой. Путь лежал в грузовой терминал. Что ж, «посылочка» сделает меня желанной мишенью. Посмотрим, кто клюнет на такого жирного червя.

Такси плавно тронулось, вливаясь в упорядоченный поток широкого проспекта. Новиград, первый город Родичей, построенный в новую эру, расцветал за окном, словно тщательно выписанная живопись – строгая и в то же время уютная архитектура нового времени, в котором угадывалась преемственность великих стилей. Величественная и монументальная, как в своё время Сталинская Москва, она царила повсюду, правда уже иным, строгим и оптимистичным духом другой эпохи. Мощные фасады зданий в семь-десять этажей, украшенные лепниной, аллегорическими барельефами и устремлёнными ввысь шпилями, не подавляли, а внушали чувство защищённости, порядка и гордости за человеческий гений, возродившийся из пепла. Их строгий, выверенный ритм изредка нарушали копии тех самых легендарных высоток, а устремлённые в небо шпили, подобно иглам, пронзали низкие облака.

Между ними, словно зелёные артерии, петляли пешеходные бульвары. Их обрамляли пушистые низкорослые ели – идеальный живой барьер, поглощающий гул магистралей. Масштабное озеленение делало воздух чище и приятнее, наполняя его терпким запахом хвои и свежевыпавшего снежка, который тут же растоптали тысячи ног. Толпа на тротуарах была пёстрой, но дисциплинированной. Девушки в пальто и беретах, из-под которых выбивались аккуратные завитки, смеялись, придерживая юбки чуть ниже колен. Их каблуки отчётливо стучали по брусчатке и гранитной плитке, чередующимся причудливыми узорами. Мужчины в строгих костюмах и шляпах деловито шагали с портфелями и газетами, их пальто развевались на ветру, создавая ощущение вечного движения, вечной деловой круговерти. Повсюду мелькали коммерсы, предлагающие с лотков горячие напитки и выпечку, а из открытых дверей ресторанов и хозбытов доносились соблазнительные запахи печёного мяса, кофе и лака для дерева.

Машина миновала площадь, где возвышалась бронзовая статуя зодчего-отца Аэронавтики – не древнего героя, а учёного, с моделью дирижабля в руке. Это был новый пантеон, новые боги – Техника, Знание, Прогресс. Рядом, за витражными стёклами колоссального Научного центра в стиле «новой античности», угадывались силуэты маятников и голограмм вокс-архитектуры – в новой эре нужна была новая связь. Мобильная и радио, по причине постоянных аэро-магнитных колебаний и электромагнитных бурь, не работали. И в этой стихии торжества разума тихие, серые молельни богов растворили их соборы тенями. А собравшаяся толпа пенсионеров спешила не на молитву, а в Музей истории, где у входа стоял не проповедник, а экскурсовод – не в первый раз готовый поведать грустную историю человеческой глупости.

Смеркалось. Низкие тучи и неожиданный снегопад ускорили уход и без того короткого осеннего дня. Вечер спускался на город стремительно, как занавес в театре, укутывая улицы в мягкий, сизый полумрак. Газовые фонари один за другим зажигались длинными вереницами, отбрасывая тёплый, живой свет на потемневшую мостовую. Их мягкое жёлтое сияние оживало в витринах магазинов, где уже загорались неоновые вывески – не кричащие, а сдержанные, элегантные: «Кафе «У Барина»», «Арлекин. Бюро механических услуг», «Аптека № 12». Каждая буква мерцала особенным, фирменным цветом, становясь маячком в наступающих сумерках.

В сумерках город преображался, наполняясь таинственным гулким шёпотом. У колонок автоматов суетились дети с весёлым смехом, показывая друг другу только что купленные блестящие безделушки. У лотков коммерсантов с горячими напитками клубился густой пар, сливаясь с облачками дыхания прохожих и окутывая всё сладковатым запахом бадьяна и корицы. Настроение толпы менялось – деловая дневная спешка сменялась вечерней негой, ожиданием встреч, предвкушением отдыха. Смех звучал громче и расслабленнее, пары замедляли шаг, переплетая пальцы, а где-то впереди, у освещённого прожекторами входа в театр, уже собиралась нарядная толпа.

Это был город, который не просто жил – он был олицетворением усвоенных уроков прошлого, принятых с достоинством и выраженных в красоте, уверенности и надежде. Каждый зажжённый фонарь, каждый смеющийся ребёнок, каждая пара, идущая под руку, были тихой, но уверенной победой над хаосом и забвением. Даже в зимних сумерках он сиял изнутри тёплым светом человеческой стойкости.

Простояв в неожиданно образовавшейся из-за такого же внезапного снегопада пробке, я опаздал почти на полчаса. Осенний вечер, запорошенный белым, казался насмешкой над расписанием. Чертыхаясь и то и дело скользя по мокрой от снега брусчатке, я, наконец, вбежал в нужную дверь грузового терминала. Внутри пахло кислым металлом, машинным маслом и остывшим паром. Сбивчиво продиктовав клерку номер накладной, я направился к своей «посылке» – угрюмому ящику, стоявшему в стороне под клеймом карантинной службы.

Теперь, прижимая к себе деревянный ящичек-мишень, мне надо было успеть на рандеву с Томой. Бутафорская ноша отдавала в руках холодом старого дерева и слабым, едва уловимым запахом грядущих проблем.

Вечер, окутанный мокрым снегом и таинственностью, обещал стать томным и непредсказуемым. Улицы, уже погружённые в синеву сумерек, мерцали отражениями газовых рожков в лужах-зеркалах, а где-то там, в одном из домов на Шолохова, меня ждала девушка с улыбкой Моны Лизы и шёпотом неведомых последствий.

Глава VI

Тишину вечера разорвал жуткий треск. Прежде чем мысль успела оформиться, всё перевернулось, вздыбилось и ослепило багровой вспышкой. Что-то огромное и неживое кувалдой ударило в грудь, швыряя в сторону. Воздух вырвало из лёгких единым стоном. А в ушах... в ушах воцарилась тишина. Глубокая, бархатная, оглушающая тишина, которую пронзал лишь один-единственный звук: высокий, чистый писк, словно кричит металлическая птица. Я рухнул на мокрую, отливающую масляным блеском брусчатку. Мир съёжился до туннеля. Тёмного, влажного туннеля. А в его конце плясали пятна. Оранжевые и багровые, как закат в дурном сне.

Это был заряд. Фугас средней мощности. Судя по характеру взрыва – кустарный, но эффективный. Минер сработал чисто, подловив момент, когда я, выйдя из терминала, свернул с основных магистралей, срезая путь, пересекал небольшую площадь с фонтаном, ныне бездействующим. Моя одежда – плащ-пальто, пропитанный гальдроном и усиленный броневыми нитями, – приняла на себя основную ударную волну и большую часть осколков. Где-то глубоко внутри я почувствовал тупую боль – вероятно, треснуло ребро, не более. Но главное – щит. «Рёнд», поднятый по привычке при выходе из терминала, дрогнул, замерцал, но выстоял, поглотив тепловую и кинетическую энергию. Без него плащ-пальто, рассчитанный на защиту от варпа и по большей части на зубы-когти чудовищ, не справился бы.

Но нападавшие не были бы профессионалами, если бы положились на одну лишь взрывчатку.

Из переулка, из-за угла зданий, словно тени, отделились четыре фигуры. Двое сразу же вскинули длинные, знакомые винтовки с расширенными ресиверами и стеклянными колбами-конденсаторами по бокам. Эфировоздушные винтовки, используемые гвардией и наемниками аристократов. Оружие дорогое, редкое и смертоносное. Не громкое, но оттого не менее эффективное. Слышен был лишь резкий, шипящий выдох сжатого воздуха, и тут же в щит, всего в сантиметре от моего виска, вскользь прошла игла закалённого сплава, на кончике которой мерцала капля, возможно, яда. Удар был точечным, жутко энергоёмким – щит снова дрогнул, и я почувствовал, как по спине пробежал ледяной пот. Вторая игла просвистела над головой – стрелок промахнулся, или я инстинктивно дёрнулся.

Медлить – значило умереть. Лежа на спине, в луже талого от взрыва снега, пахнущей серой и гарью, я сконцентрировался. Глиф «Рюк» вспыхнул в сознании, формируя нужные узоры эфира, подминая под себя реальность, ломая законы. Пространство сжалось, смялось – и выплюнуло меня на два метра вбок, за холодный каменный выступ скамьи. В следующее мгновение туда, где секунду назад пульсировала моя голова, впились ещё две иглы. Они отскочили от плитки с сухим, костяным щелчком.

– Жив, урод! Щит держит! Валите его! – хриплый голос прорвался сквозь шум в ушах, словно из плохого радиоприёмника.

– Обходим! – глухо, откуда-то слева, отозвался второй.

Две тени мигнули, растворившись в сыром мраке переулка, чтобы через мгновение материализоваться вновь – плотные, прямые, отбрасывающие длинные искажённые тени в мерцании газовых рожков. Они двинулись на меня неспешно, отрабатывая фланг, словно арлекины в давно изученном, безымянном танце. Ближники. Они не бежали – их ноги скользили по брусчатке, походка была стремительной, отточенной, абсолютно синхронной, подчиняясь лишь им ведомому ритму, звучавшему где-то в подкорке.

В руке одного зловещей ухмылкой сверкнул тесак – массивный, с мутным узором дамасской стали, впитавший свет. Второй, в такт шагам, вращал тяжёлый боевой топор; лопасть на мгновения ловила тусклый свет, слепя осколками жёлтого, болезненного отблеска.

Их лица скрывали тусклые, матовые, потёртые на сгибах маски из грубой кожи, седой и сморщенной, будто снятой с ликов давно забытых врагов. Модифицированные механизмы, вживлённые в эту кожу, кричали своей чужеродностью, а респиратор для защиты в агрессивной среде варпа и миазмов порталов визжал механическим дыханием. Этот звук – больной присвист врывающегося воздуха – висел в общем шуме, перекрывая скрип тяжёлых ботинок и шорох листвы. Затем с шипящим выдохом вырывался наружу клубами пара, окутывающими холодную сталь решётки респиратора.

И тогда эта конструкция впилась в меня провалами глазниц. В мутных стёклах я не увидел глаз. Лишь два плоских блика, холодных и мутных, как осколки льда. Они скользнули по мне, обдав волной пустого безразличия.

Проклятые наёмники. Это не люди, а бесы в человечьей шкуре. Мерзкие и аморальные. Сейчас они, наслаждаясь действом, готовились разорвать свою цель. Разорвать на части.

Мой виброклинок уже завывал в руке спасительным, едва слышным гулом. Единственная молитва, что я мог вознести в этот миг. Раскрыть весь свой арсенал по-настоящему, пустить ультимативные фокусы – значило подписать себе административный приговор. Я знал их изящные речи, насквозь пропитанные ядовитой ложью: «Теракт, дорогой асессор! Наши люди поспешили на помощь, а ваша неадекватная реакция ставит нас в тупик». И понеслась бы: нота протеста, требование психиатрической экспертизы... Карьера не рухнет – её просто похоронят в бумажной волоките. А за эти месяцы улики спрячут, преступники затаятся, свидетели исчезнут.

Я с мрачной решимостью отбить свою жизнь рванул навстречу, отскакивая от очередной пары игл. Один из стрелков перезаряжался, второй – вот он, главная угроза.

Топор рассёк воздух с коротким свистом. Я пригнулся, и ветер от лезвия опалил щёку.

– Сима!

Мысленный глиф ударил в нападавшего, заставив его замереть на долю секунды. Этого хватило. Резко развернув корпус, я встретил второго – его тесак целился мне в шею. Отпрянул, приняв удар тяжёлым ботинком в корпус. Щит мигнул маслянистой плёнкой, парируя скользящее касание массивного лезвия.

Отпрыгнув, я сместился ближе к стрелку. Тот возился с затвором. Мой клинок плавно вошёл под ребро, встретив слабое сопротивление бронежилета. Я довёл удар, провернул рукоять. Человек хрипло ахнул и рухнул на колени.

Не было времени на раздумья. Тесак бойца вновь настигал меня, со скрежетом врезаясь в лезвие моего клинка. Иглы второго стрелка уже свистели вокруг, выписывая смертельные дуги. Я парировал, отступал, чувствуя, как щит трещит по швам под комбинированным напором. Проклятые стрелки! Ещё одна игла впилась в скамью рядом, разбрызгивая осколки камня. Стрелок не давал передышки, а где-то сзади уже крался боец с топором, готовый снять мою голову с плеч одним выверенным движением.

Я сделал отчаянный рывок, поднырнув под удар. Левое предплечье обожгло болью – резкой, влажной, ноющей. Щит взвыл, заливаясь треском разрываемой энергии, и не выдержал. Клинок распорол рукав, оставив длинную кровавую полосу от кисти до локтя. Мгновение – и кровь густыми каплями засочилась из раны, орошая землю. Меня скрутило от боли.

В то же мгновение, раскрутив эфир и взвинтив до предела ресурсы тела, я рывком распрямился, вгоняя свой виброклинок в горло нападавшего. Сталь встретила хрящ, прошла сквозь него с хрустящим щелчком. Тёплые брызги ударили в лицо.

Стрелок внезапно затих. Послышался судорожный лязг затвора и хриплое: «Сука, заклинило! Дэн, ломай его скорей, он загасил Мясника и Сиплого!» Где-то во мраке переулка едва слышно прозвучал мат – похоже, минёр.

Боец с топором потерял выгодную позицию, когда я подставил под его удар труп товарища с пробитым горлом, готовясь в любой момент использовать его как щит. Силы были на исходе. Эфир в моих жилах бурлил, выжигая изнутри. Голова раскалывалась от боли. Я держал в поле зрения бойца и стрелка, готовясь, возможно, к последней своей атаке, цепляясь за жизнь.

В этот момент из переулка выкатилась дымовая шашка. С шипением она заполонила площадь едким, удушающим дымом. Боец с топором растворился в клубящейся пелене. Они отступали.

Я всматривался в дым, ожидая выстрела, качаясь на ослабевших ногах и прижимая руку к предплечью. Крови натекло много – надо было торопиться, пока я не истёк. Вдали всё отчётливее слышался вой сирен, гул голосов звучал всё ближе. Похоже, от меня отстали.

Враги просчитались. Они не ожидали такого сопротивления, и их подгонял вой сирен поднявшейся по тревоге стражи. Мне повезло. На местных взрывчатка подействовала бы иначе – я видел, как у других ведьмаков от взрыва текла кровь из ушей и глаз. Но я... я пережил куда более страшные взрывы в эпоху войны 21-го века. Я, лишившийся ног тогда, знал, как принимать удар. Это было в рефлексах, выгравировано на костях и доведено до автоматизма спинным мозгом. Лишь этот опыт позволил мне не быть оглушённым окончательно, не потерять ориентацию и волю к сопротивлению.

Я стоял, упав на колено, давясь дымом и пытаясь перевести дух. Вокруг лежали два тела. Воздух пах озоном, кровью, порохом и гарью. Всё ближе накатывал тревожный вой сирен. Меня била мелкая дрожь. Адреналин отступал, уступая место боли и леденящей, всепоглощающей усталости.

Но мысль работала чётко, почти маниакально. Аристократы вышли именно на меня. И на ящик. У них явно крот. Они знали маршрут. Они знали время. Оставаться здесь и ждать стражу – сомнительная перспектива. Первый же отдел, куда меня отвезут, наверняка уже будет прошит их людьми.

Я лихорадочно осмотрелся. Взгляд зацепился за ящик, полускрытый мутной водой расколотого фонтана. Поднявшись на непослушных, ватных ногах, я, словно на ходулях, доковылял до него. Подняв чудом уцелевший манок неприятностей, я огляделся, выискивая путь к отступлению в наступающем дыму и всё отчётливее слышимом гулком громе сирен.

Тома... Улица Шолохова, дом 3. Предупреждение? Или просто стечение обстоятельств, и девушка не имела к этому никакого отношения? Мысль о ловушке сама собой отпала – не было бы нападения на улице. Проще было бы атаковать парня, глупо смотрящего в глаза улыбчивой красавице где-нибудь в укромном месте.

В сознании вспыхнул образ её улыбки. Тома. Это был шанс. Похоже, судьба сама толкала меня на эту встречу. Улица была близко. Добраться туда, залечь, зализать раны, переждать травлю бешеных псов.

Собрав волю в кулак, я последний раз оглянулся, судорожно сглотнув ком крови и страха в горле. Подхватив крепче проклятый ящик, я рванул в противоположную от сирен сторону, вглубь знакомых переулков, оставляя за спиной дым, смерть и гул приближающегося «правосудия», которое могло оказаться куда страшнее самой засады.

Затхлый, токсичный дым отступил, сменившись обжигающе чистым морозным воздухом наступающей ночи. Серые низкие тучи иссякли, перестав исторгать из своих недр влажные снежинки. Ветер ослаб, потеряв промозглость, и теперь нёс дурманящие ароматы хвои, кедра и сладковатый запах домашней выпечки.

Из приоткрытых окон спального района доносились приглушённые голоса, беззаботная возня детей, ссоры, перекрываемые мягким перебором гитарных струн.

Парадная встретила меня убаюкивающим светом газовых рожков, персидскими коврами на стенах, глянцевым мрамором пола и тёмной зеленью пальм в массивных кадках. Контраст тепла и этого мягкого, спокойного, ярко-оранжевого света после уличного холода и боли действовал усыпляюще.

Облокотившись на перила, я сделал шаг. Нога предательски подкосилась, едва коснувшись ступеньки. Ящик с гулким стуком выскользнул из ослабевших рук, грохнулся на пол и покатился, наполняя лестничный пролёт металлическим лязгом и звонким эхом.

– Юра, Юра, очнись! Не уходи, потерпи немного... Помоги мне, я же тебя не дотащу... Ну, давай, открой глаза, сделай шаг... Давай, ещё... ещё...

Фразы мелькали, как образы. Мышцы сокращались в такт биению сердца. Движение, шум, туман, голоса... Улыбка. Серьёзные, почти сердитые глаза.

– Я так устал... Хочу покоя...

Меня толкали вперёд – шаг, ещё шаг... И я упал. Но не на пол – во что-то мягкое, пушистое и тёплое. Руку обожгло – рана шипела и дымилась. Моргнул. Кружка. Жидкость обожгла нутро. Моргнул. Белые стены палаты. Шум, смех, шутки сослуживцев:

– Выжил, наш слоняра! Герой! Качаем его, ребята, весь взвод спас! Давайте за Дубина – ура!

Сон?.. Я дома? Москва? Госпиталь?.. Ноги? Ноги на месте...

Белизна стен поплыла. Мягкое касание рук, шелест одежды, прохлада простыни...

Тихим «тзынь» порвалась струна реальности – и я провалился в омут без снов.

Пробуждение было сладостно-томительным. В тело медленно возвращалась энергия, мышцы наливались живительной силой, и я ощущал каждый их миллиметр – будто заново рождался в этом теле.

С удивлением я обнаружил себя под тёплым мягким пледом совершенно голым. В уши ударил лёгкий шум из кухни, и сквозь него – тихий, чистый напев:

– Да за тобою я иду... Туда, где сон... И грёзы я с собой несу... Пока ты спишь...

Голос оборвался, послышались лёгкие шаги. В дверном проёме возникла Тома с двумя кружками в руках, от которых поднимался пар, окутывая её лёгким дымчатым ореолом.

В ярком почти ослепительно белом свете она была невысокой, стройной, почти хрупкой. Слегка влажная после душа кожа выступала из-под лёгкого невесомого халата. Густые каштановые волосы были собраны в небрежный пучок, от которого на шею и щёку спадало несколько непослушных прядей. Лицо с полными губами и слегка вздёрнутым носиком украшали большие, чуть раскосые глаза, казавшиеся одновременно беззащитными и решительными. Эти глаза цвета тёплого янтаря смотрели мне прямо в душу.

– Ой, ты проснулся! – в её глазах, мне показалось, плескалось то ли беспокойство, то ли радость. – Как спалось? Ничего не болит?

– На удивление, нет... – Я посмотрел на своё предплечье, где ещё недавно зияла некрасивая длинная рана. Теперь на её месте был чистый розовый рубец, ровный идеальный шов. – Ты... ведьма? Это ты латала?

– Не помнишь? Шесть лет назад, третий выпуск. Ты меня прикрыл от гарпий на развалинах старого корпуса. – Она посмотрела на меня прямо, и в её глазах мелькнула тень старой боли и благодарности. – Вот видишь, я же говорила тогда, что умею кое-что больше, чем просто мешаться под ногами.

Она сделала паузу, изучая моё лицо.

– Не получил, – кивнула она моей немой догадке и протянула кружку. – Пить хочешь?

Я молча взял её, всё ещё не в силах оторвать взгляд от рубца на руке. Тёплый пар щекотал ноздри, пахнув мёдом и чем-то горьковатым, целебным.

– Я как видение прозрела, – тихо продолжила Тома, садясь у моих ног на постель. Её пальцы бессознательно обвивали край кружки, будто ища в ней опору. – Сразу попыталась выйти с тобой на контакт, но в Управлении сказали, что ты «занят». Я оставила сообщение... Тебе нельзя было в Терминал. Понимаешь, тебя поджидает беда. Тебе вообще не стоит никуда сейчас идти. – Она посмотрела на меня, смешно нахмурив брови. В её глазах читался немой упрёк, а ещё что-то тёплое и неуловимое. Я утонул в них и с силой отвернулся, стыдливо покраснев. Глупо и обескураживающе.

– Почему не послушал?

– Сообщение... – я пробормотал, глядя в стену, будто на ней были написаны ответы на все вопросы. – Его исказили, выставили так, будто это шутка. Неважно. Всё равно бы пошёл, это важно... так, а сколько... – я многозначительно замолчал, кивнув на подушку, и сделал глоток из кружки. Обжигающе-травянистый чай умиротворяющей волной прошёлся по телу, но внутренний холод не проходил.

– Спал? Да ничего так – сутки. Думала, ты дольше пролежишь. Уже смеркается, а куда, молодец, спешишь? – в её голосе звенела лёгкая насмешка.

– Сутки?! Какие к чёрту сутки! – я попытался вскочить с кровати, но ладонь Томы упёрлась мне в грудь, а плед предательски начал скользить вниз, грозя раскрыть все тайны «одинокого копейщика». – Мне надо в Скит. Срочно. Ящик... где ящик? – Попытка отвлечь и натянуть обратно ткань встретила в глазах девушки азартную смешинку.

– Боюсь, в мои планы не входило спасать тебя, чтобы потом похоронить, – её голос прозвучал низко и бархатисто. Она забрала мою кружку из рук и поставила её вместе со своей на тумбочку. Затем плавно и грациозно выпрямилась во весь рост. С её плеч скользнул халат, мягко шурша, упал на пол. Это движение заставило моё дыхание задрожать, а кровь оттекла от виска, наполняя силой копьё. Она стояла передо мной, озарённая светом, льющимся из окна, – совершенная и бесстыдная в своей наготе, грозная и милостивая богиня.

И я сдался, даже не начав сопротивляться. Никогда ещё несвобода не была такой пьянящей, никогда ещё плен не дурманил так сладко. Вызванный на бой, копейщик смело вступил в неравную схватку, в которой не могло быть победителей – лишь пленники.

Глава VII

Тишина после взрыва наших тел была оглушающе звонкой чуть ли не живой. И этот звон струился между нашими телами в такт хриплому дыханию. Воздух между нашей кожей теплой массой обволакивал в бархатистые объятия. Пахло телом, дикими травами, спелой грушей и едва уловимой ноткой цедры. Всё вокруг – стены, пол, потолок, мебель – было пропитано жаром эфира, добавлявшим нотку озона и грозовую свежесть в эту гамму едва ощутимых ароматов.

Я лежал на спине, чувствуя под пальцами фактуру старого, но добротного льна. Тома прильнула к моему боку, её голова покоилась на моём плече, а прядь волос касалась щеки, вызывая лёгкий, почти невыносимый зуд. Её дыхание было ровным, но я знал – она не спит.

– Знаю, это сейчас прозвучит неуместно, даже глупо. Но... ты помнишь Харпу? – её голос прозвучал так тихо, что слился с шелестом занавески у приоткрытого окна.

Вопрос был словно игла, вонзившаяся в глубь памяти. Не нужно было уточнять, какую Харпу. Ту самую. Не городок – руины, куда нас, зелёных выпускников, загнал бушующий Варп-смерч. Не подавление прорыва – выживание. Не тренировочное. Настоящее.

– Помню, – хрипло ответил я, и в горле встал комом тот самый запах гари и жжёного мяса. – Как же не помнить. Бетонные казематы. Лабиринт, в глубине которого чьей-то извращённой волей был прорван разлом. И оттуда... они полезли.

Внутренним взором я увидел это снова. Небеса, разорванные в клочья. Но ярче всего – не багровщину туч, а серебристо-голубые всполохи «Скёрза», прорезающие воздух с противным чавкающим звуком. Я почувствовал, как снова немеет рука от неистового жеста, с которым я выплёскивал наружу бушевавший во мне эфир.

– Мы держали оборону у старого элеватора, – продолжила Тома, её пальцы бессознательно вцепились в мою руку, будто ища опоры в том самом кошмаре. – Наставница, старшая, я и ещё трое ведьм из нашей группы. И тогда... тогда я увидела.

Она замолчала, заново переживая тот ужас, её дыхание стало поверхностным и частым.

– Я увидела, как ледяной холод Варпа, облачённый в тлеющий иней, протянул к тебе щупальца, разрывая реальность. Я физически ощутила ту мощь, то проклятие и омерзение, которое должно было коснуться тебя... и закричала: «Справа!» Ты... нет, ты не мог знать, что этот крик – тебе. Ты даже не оглянулся. Просто – мгновение. Твой пустой взгляд, глаза, полностью почерневшие от концентрации эфира, скользнули по мне... и ты взорвался.

Она замолчала, подбирая слова, чтобы описать неописуемое.

– Вспышка сверхновой озарила нас. Такой энергии, такого воздействия не видел никто – ни старшие ученики, ни наша наставница. Ты доверился... и спас нас. И всё произошло именно так. Ты единственный, кто мог тогда спасти нас. Вышвырнуть тварь обратно в Варп. В этой вспышке, в этой буйствующей силе я видела мир... огромный, непостижимый мир. Волю. Дар Императора. Зодчего... неважно. И поняла свой путь.

Голос её дрогнул, став тише и беззащитнее.

– Но после... после боя, когда мы стояли по колено в... в том, что от них осталось... ко мне подошла Наставница. Её тень упала на меня, холодная и тяжёлая, как погребальная плита. Она смотрела на меня полными отвращения глазами. «Ты прикоснулась к запретному, дитя, – прошипела она, и каждый звук обжигал кожу. – Не освящённое видение, есть ересь. Ты пила из чаши, отравленной лукавством Варпа». Она называла это «дьявольским наитием», «искушением в обличье прозрения»... Говорила, что твой дар – не спасение, а петля на моей шее. Запретила подходить к тебе. Приказала молчать. А потом... потом были недели в запертой келье, где тишина давила так, что хотелось кричать, а единственным светом был слепой голубой глаз в потолке, бесстрастно взиравший на моё безумие...

Она замолчала, прижавшись ко мне, и я чувствовал, как бьётся её сердце – маленькая испуганная птица в клетке из рёбер.

Я повернулся к ней, приподнявшись на локте. В её глазах, цвета тёплого янтаря, стояли непролитые слёзы. Я видел в них отблеск той давней травмы, незаживающей раны.

– Тихо, маленькая, – прошептал я, проводя пальцами по её влажной щеке. – Всё прошло. Закрой глаза. Отшвырни эти образы, поставь барьер. Мы – хозяева памяти, не позволяй ей причинять тебе боль. Тем более теперь, когда я рядом.

Она бессильно кивнула, прижавшись лбом к моему плечу.

– А что до Наставницы... Кто знает этих дряхлых, нетленных созданий? Мой учитель порой был слеп и въедлив в своей истине, но всё, что он говорил, удивительным образом оказывалось правдой. Это надо понять... Однако мой учитель не пытался нам вредить. А твоя... наставница меня настораживает. Я спрошу у своего наставника, почему с тобой так поступали. Он – уважаемый Ведьмак, и ведьмы-наставницы, по моим наблюдениям, его всегда побаивались. Чуточку... но боялись.

– Для неё не было разницы, – её голос прозвучал приглушённо. – Любое прозрение, любое знание о будущем, пришедшее не через строгие ритуалы Скита и не через матему ведьм, было ересью. Она... она запирала меня. На недели.

Она замолчала, а потом её слова полились тихим, монотонным потоком, словно она зачитывала приговор самой себе:

Она говорила всё тише, и я притянул её ближе, чувствуя, как её тело напряжено, будто до сих пор зажато в тех тисках.

– Там, в тишине, видения не прекращались. Они накатывали волнами. Но это были уже не чёткие образы, а искажённые кошмары. Я видела тебя... видела тебя раненым, падающим в огонь, тонущим в чёрной смоле... Видела, как ты смотришь на меня с ненавистью. Наставница говорила, что так Варп показывает мою собственную погибель, маскируя её под заботу о другом. Что моя привязанность к тебе – дверь, через которую Варп проникает в мой разум. Я сходила с ума. Я начала бояться собственных мыслей, собственных снов. Перестала доверять самой себе.

Она умолкла, и в тишине комнаты её признание повисло тяжёлым, зловещим облаком. Картина, которую она нарисовала, была куда страшнее любого боя с тварями. Это была пытка души, методичное уничтожение личности под маской заботы.

– Почему сейчас? – спросил я, проводя рукой по её спине, ощущая под пальцами шероховатость старых, почти невидимых шрамов – следов не когтей монстров, а иного, более изощрённого насилия.

– Потому что сегодня я поняла, что была права тогда, у элеватора. Потому что я видела вчерашний взрыв. Видела тебя, идущего по площади. Я пыталась предупредить. И потому что... – она запнулась, ища слова. – Потому что я чувствую тебя. Не так, как ведьмы чувствуют друг друга. И не так, как ведьмаки сканируют угрозы. Ты... ты веришь мне?

Она поднялась, села, обхватив колени, и смотрела на меня во всей своей уязвимой и оттого невероятной силе. Рассвет очерчивал её силуэт мягким золотым контуром.

– Ты... прав, – прошептала она, и в её голосе звучала странная смесь восхищения и боли. – Как трудно... но приходится признать: Наставница была не совсем неправа. Но она ошиблась в самом главном. Она считала, что Варп – единственный источник видений. Но это не так. Эфир везде. Он – основа всего.

Она прикоснулась к моей груди, как будто ощущая под пальцами биение чего-то большего, чем просто сердце.

– И ты... – её взгляд стал пронзительным, почти физически ощутимым, заставляя мир сузиться до пространства между нами. – Ты в равной степени обладаешь возможностями и ведьмы, и ведьмака. В тебе живут обе силы, Юра. Они борются, не зная, как существовать вместе. Но именно это делает тебя... тобой.

Её пальцы слегка дрожали, но голос оставался твёрдым. Она видела меня. По-настоящему видела. И не отворачивалась.

Она подняла руки, сжав ладонями мои виски, и её прикосновение было прохладным и безмолвно звучащим.

– В тебе есть наш дар к прозрению, к чтению полотна реальности. Но твоя природа, природа ведьмака... Они не понимают, как ужиться друг с другом без твоей прямой Воли.

Её пальцы слегка сжались, и сквозь них потекла странная, успокаивающая прохлада.

– Твой организм, твоя душа, настроенные на жёсткий, мгновенный приказ – и эфир подчиняется импульсу, малым глифам... но в то же время твоё тело и душа травмируются от объёма и хаоса информации, которую мы, ведьмы, воспринимаем как воздух, как музыку сфер.

В её глазах стояло понимание, смешанное с болью.

– Тебе больно. Тебе плохо. Ты отвергаешь это, как тело отвергает чужеродный орган. Но это не чужое, Юра. Это тоже ты.

В её словах была безжалостная, хирургическая точность. Она вскрывала самую суть моих переживаний, того, что я годами считал своими недостатками.

– Именно поэтому тебе было так трудно в Ските. Ты по наитию пытался учиться, создавая иные методики, интуитивные и... чудовищно эффективные в моменты ярости или отчаяния. Твоё естество сопротивлялось, отрицало законы и правила, по которым учат других. А твой разум, твоя Воля... они жаждали большего. Они рвались к тому, что тебя же и отравляло.

Она умолкла, позволив мне переварить её слова. Позволив осознать, что моя борьба, моё одиночество и даже моя боль имели причину.

Я слушал, и кусочки пазла, разбросанные по всей моей жизни, с ужасающей, неумолимой точностью начинали складываться в единую картину. Вспышки непонятной тревоги перед некоторыми заданиями, которые потом заканчивались засадой. Сны, от которых я просыпался в холодном поту. Головные боли после использования сложных комбинаций глифов, которые у других проходили быстро, а у меня длились часами. Я всегда списывал это на последствия старых ран, на усталость, на свою чёрную полосу. Оказывается, всё было гораздо глубже и страшнее.

– То есть, я... всё-таки ущербный? – вырвалось у меня с горькой усмешкой.

– Нет! – её ответ прозвучал резко и властно, сжимая пространство вокруг нас. – Ты уникальный. Двуликий дар. Мост между двумя мирами, которые насмерть ненавидят друг друга. Ты можешь заглянуть туда, Юра. Не так ясно, как мы, и ценой огромной боли. Но ты можешь. И ты можешь не просто видеть, но и действовать. С силой ведьмака. Многие ведьмаки мечтают о силе ведьм. Так же как ведьмы мечтают об обратном. У тебя это есть. Ты не должен этого бояться. Ты должен научиться это контролировать. Хочешь, я научу тебя? Научу нашей методике управления эфиром, как мы его фильтруем, как пропускаем через себя, не давая ему сжечь изнутри. Ты не должен больше страдать.

В её словах была не только нежность, но и стальная решимость. Вызов. Вызов всей системе, всему укладу, Наставнице.

– Но это же табу... Всем известно, что наши методики отличаются не просто так.

– Они просто боятся того, чего не понимают, – тихо, но твёрдо произнесла Тома. – А я – нет.

Она наклонилась и поцеловала меня. Это был не страстный поцелуй вчерашней ночи, а нечто иное. Обещание. Печать. Заключение договора.

Потом она легко соскользнула с кровати. – А теперь, герой, я пойду освежусь. А ты, если не хочешь, чтобы твой уникальный дар угас от голода, займись завтраком. Хозяйка ненадолго оставляет тебя у руля.

Она скрылась в ванной, оставив меня наедине с грохотом мыслей в голове. Ведьмак и ведьма в одном лице. Проклятие или дар? Кем я был на самом деле? Ответа не было. Было лишь множество вопросов, которые я должен был задать. Учителю. Самому себе.

С шумом воды из душа в голове я отправился на кухню. Холодильник Томы оказался воплощением её сути – строгий порядок и взрывная хаотичность. Рядом с аккуратной пирамидкой яиц и банкой солёных груздей с огурцами стояла банка с тёртым хреном, остатки запечённой утки, бутылка тягучего чёрного устричного соуса и даже соевый соус. В шкафу я найду глиняный кувшин запечатанного вина, упаковку гречневой лапши соба, сушёный грибной порошок. Свежий перчик, откусил – сладкий, почти медовый. На подоконнике ровными грядками тянулись к свету пряные травы и зелёный лук.

Движения были механическими, почти медитативными. На разогретое масло упали ломтики перца и нарезанной утки, зашипевшие яростным хором ароматов. Пока сочное мясо покрывалось золотистой корочкой, я смешал в пиале устричный соус с соевым, выдавил дольку чеснока – густой, острый запах ударил в нос, прогоняя последние остатки сна.

В сковородку упали два крупных желтка, и лёгким движением палочек из ароматной ольхи я взбил их с белком, чтобы они, жареясь, покрылись нежной кружевной корочкой, скворчащими кусочками соединясь с пряной уткой. Рядом в кипящей воде дошла до аль денте гречневая лапша соба. Я откинул её на сито, смахнул лишнюю влагу и швырнул в сковороду, к мясу, перцу и яйцу. Ещё пара движений – всё смешалось в идеальном, дымящемся хаосе.

Руки сами знали, что делать, давая разуму передышку, возможность переварить услышанное. Моя странная ещё с прошлого тяга к кулинарному творчеству – и вот на столе на удивление гармоничное блюдо – где-то между японским оякодоном или яичницей с мясом. Почти забытая в этом мире кухня.

Тома вышла из ванной, закутанная в полотенце. Она поставила на стол два гранёных стакана в металлических подставках и заварила в большом глиняном чайнике крупные листья чая, сдобренные листьями смородины и сушёной малиной. Аромат разлился по кухне – терпкий, ягодный, с лёгкой кислинкой.

– Пахнет у нас просто божественно, – улыбнулась она, вдыхая пар. – Но не хватает последнего штриха.

Взяв ножницы, она наклонилась над тарелками и настригла в каждую яркую зелень лука – быстрые, точные движения, будто совершала древний ритуал. Почти танцуя, расставила всё на столе – дымящиеся тарелки, чайник, стаканы – села напротив, указывая мне на стул.

– Садись, герой. Твоё творчество не должно остывать.

Мы ели почти молча. Было что-то невероятно интимное и мирное в этом совместном завтраке после ночи страсти и обмена самыми сокровенными, опасными тайнами.

– Ты всё ещё хочешь в Скит? – спросила она наконец, отодвигая пустую тарелку.

– Теперь больше чем когда-либо. Мне нужны ответы, Тома.

– Тогда смотри, – она указала взглядом на мою одежду, аккуратно сложенную на стуле. Плащ-пальто было изрезано в клочья, броневая нить порвана, ткань прожжена и залита запёкшейся кровью. Я не обращал на это внимания, затянутый адреналином и потом её откровений. Теперь же это выглядело как костюм покойника.

– Связываться с Управлением за заменой – себя выдавать, – констатировал я мрачным голосом.

– Тогда тебя порадует тот факт, что я уже позаботилась об этом, – она встала и вышла в прихожую, вернувшись с продолговатым матово-серым кейсом из композитного материала. Он был старым, но безупречно сохранившимся. На его крышке была выгравирована эмблема, от которой у меня заныло под ложечкой. Стилизованные крылья, звезда и надпись на старом языке: «Роскосмос. Марсианская миссия. 2085».

Она поставила кейс на стол с тихим стуком.

– Когда ты лежал после раны, я связалась с ротмистром. Он передал это для тебя.

Ледяная волна прокатилась по спине. Детские воспоминания, глубоко запрятанные, вырвались на свободу. Скит. Дети в идентичных серых комбинезонах, слишком лёгких и прочных, выданных нам из таких же кейсов. Нам говорили, что это наследие Великих Предков, тех, кто так и не улетел на Марс, кто пережил под землёй Тёмные Века. Эти костюмы могли подстраиваться под рост, их нельзя было испачкать или порвать. Они были нашей второй кожей, символом принадлежности к особой касте.

– Дрёма... – я произнёс имя ротмистра с лёгким недоумением. – Как он вообще... В четырнадцать лет форму на экзамене меняли на вот эту, для взрослых... Но только наставники и старшие ученики имели право её носить. Мы же сдали её, покидая Скит. Достать такой «запасной» комплект... Скит был беспощадно строг на этот счёт. Каждая деталь, каждый девайс с миссии, как и гигантские чудовища-корабли, были на учёте. Откуда у Николая к этому доступ?

Я провёл рукой по крышке кейса, ощущая лёгкую вибрацию – почти неосязаемое эфирное эхо, запечатанное в материале.

– Он никогда не распространялся о своём прошлом, – тихо сказала Тома, наблюдая за моей реакцией. – Но ходили слухи, что до того как стать ротмистром, он был на особом счету и ему пророчили место учителя. Возможно, это не просто форма... а часть долга, который Скит до сих пор считает за ним.

Она прикоснулась к замку, но не открыла его.

– Или это плата за молчание. Николай знает такие секреты, которые могут перевернуть всё с ног на голову. И Скит предпочитает обеспечивать его всем необходимым... включая доступ к арсеналам, которых нет больше ни у кого.

С щелчком отстёгиваются замки. Внутри, на мягком сером ложементе, лежал комбинезон того же покроя, что и в моём детстве, но более сложный, с карбоновыми вставками на груди и по позвоночнику, со следами креплений для бронепластин и скрытыми портами для подключения неизвестных мне систем. Рядом – тёмные, почти чёрные ботинки на гибкой подошве и перчатки.

Я облачился в него. Материал мгновенно обтянул тело, как вторая кожа, не стесняя движений. На запястье автоматически возникло световое табло – диагностика систем. Всё зелёное. Только один пункт мигал красным: «Шлем. Отсутствует». Да, его не было. Шлем с его системой фильтрации и подачи воздуха был ключевым элементом для выхода в зоны с агрессивной атмосферой или в сам Варп. Но для визита в Скит можно было обойтись и без него.

Я повернулся к Томе, и слова застряли у меня в горле.

Она стояла в дверном проёме, и от её вида перехватило дыхание. На ней была облегающая боевая форма ведьмы: пепельно-чёрный, переливающийся серебром комбинезон из углеволокна, гальдрона и черти-знает-чего ещё, словно сплетённый из самой ночи и лунного света. На бёдрах – портупея с набором метательных клинков причудливой изогнутой формы, у пояса – склянки с эликсирами, чьи медные колпачки тускло поблёскивали в лучах пробивающего сквозь шторы солнца, уже стремившегося к полудню.

В её руке было телескопическое копьё, и его наконечник, с рваными, будто зубастыми краями, жадно ловил свет, жаждая крови и плоти. Она была воплощением смертоносной грации и силы – древней, неумолимой, прекрасной в своей готовности к уничтожению.

– Что это значит? – спросил я, уже догадываясь об ответе, но всё ещё не веря.

– Это значит, что я иду с тобой, – её голос не допускал возражений. В её янтарных глазах плавилась воля, а жар доносил ту самую решимость, что была и утром. – Ты не знаешь, что тебя там ждёт. А я знаю. И хотя ограничения мироздания не дают мне права посвятить тебя во всё, предупредить могу. И предупреждаю: без меня твой путь закончится. И закончится плохо.

Она сделала шаг вперёд, и серебристые переливы её формы заиграли новыми оттенками.

– Кроме того, я не шутила насчёт уроков. И... – она потупила взгляд, и вдруг её осанка сменилась, став мягче, уязвимее. – Я не могу отпустить тебя одного...

Её взгляд снова поднялся на меня, но теперь в нём читалась уже не стальная решимость, а хитрая, почти лисья уловка.

– Ты же не думал улизнуть, не взяв на себя всю ответственность? – в её голосе зазвучали игривые нотки, но в глубине глаз пряталась настоящая тревога. – Не после вчерашнего. Я ведь уже собралась.

– Что же, – я сдался, разводя руками с театральным вздохом, в котором и досада, и смирение, и тайная радость сплелись воедино. – Добро пожаловать в команду, Тома. Официально приветствую нового оперативника в составе «Беркута».

Я сделал небольшую паузу, глядя на её торжествующую улыбку.

– Правда, учти: льготный фонд на магические расходы иссяк ещё после прошлого инцидента с фантомными крысами в портовых складах. А страховка казённая, сама знаешь. Многое за твой счёт. И да, – я указал пальцем на её идеально уложенные волосы, – бюджет на причёски и укладки не распространяется. Придётся пачкаться, как всем смертным.

Не в силах сдержать улыбку, я потянулся к своему кейсу.

– Ладно, хватит болтать. Пора. У нас рандеву. И, по твоим видениям, оно будет жарким.

Путь в Скит лежал через Порт Новиграда. Мы миновали шумные доки, пахнущие рыбой, углём и ржавчиной, и вышли к причалам для малых судов. Здесь, среди потрёпанных барж и быстроходных катеров на подводных крыльях, пахло уже иначе – свежей водой, ивой и далёкими снегами.

Час на катере по мутным, но ещё не скованным льдом водам Чусовского, затем подъём по руслу реки Вишеры – быстрой, шумной и неестественно голубой змейкой, снующей меж камней, скал и расщелин Предуралья. Вода пенилась у борта, холодными брызгами била в лицо, и каждый вдох наполнял лёгкие остротой хвои и влажного камня.

Финальный переход, станция с длинными рядами тяжёлых транспортных машин, самосвалов и лёгких, но мощных квадрациклов с шипованными колёсами – и вот мы уже мчались по заснеженной грунтовой дороге вдоль берега Вишеры. Воздух становился холоднее, острее, обжигал губы и щёки, оставляя на коже ледяной налёт.

Скалы по берегам реки вздымались всё выше, превращаясь в неприступные стены, поросшие хвойным лесом. Тёмные ели и пихты стояли молчаливой стражей, их ветви, припорошенные снегом, тяжело провисали под его тяжестью, словно усталые руки, опущенные после долгого бдения.

Тишина здесь была иной – не мирной, а напряжённой, словно сама природа затаила дыхание в ожидании чего-то неотвратимого.

Рёв мотора квадрацикла оглушал, но сквозь него пробивался навязчивый, ни на что не похожий гул – низкий, вибрационный, исходящий откуда-то из глубины скал. Он входил в самое нутро, заставляя зубы смыкаться в судорожной гримасе. Казалось, камни вокруг не просто молчат – они наблюдают.

И вот он – поворот в глухую, почти незаметную расщелину. Проехать здесь мог только тот, кто знал дорогу. Скалы смыкались над головой, окрашивая мир в синевато-серые сумеречные тона. Квадроцикл рычал, взбираясь по крутому склону.

И чем ближе мы подбирались к Скиту, тем сильнее сжималось у меня внутри. Тишина вокруг была неестественной. Не слышно было ни криков орлов, ни перекликания учеников на тренировочных площадках. Лишь вой ветра в скалах.

Тома сидела сзади, обняв меня. Её дыхание было ровным, почти отрешённым. Слишком спокойным. Она что-то знала. Чувствовала.

И тогда я увидел дым. Не утренний дымок из труб пекарни или кузницы. Густой, чёрный, зловещий дым, поднимающийся из-за очередного поворота. Пахло не дровами, а горелым пластиком, плазмой и... смертью.

Я дал газу, сердце бешено заколотилось в груди. Квадроцикл вынес нас на последнюю, открытую площадку перед Скитом.

И мы замерли.

Бой бушевал на окраине Скита – именно там, где находились уединённые кельи наставников. Между флигелей, на небольшой площади напротив библиотеки-лаборатории, высился ослепительно искрящий разлом портала, окутанный возмущением Варпа. От него как тараканы разбегались разнокалиберные твари, а пространство покрывал неестественный иней.

Холодный ужас сковал меня при виде этой картины. Время текло, словно густой кисель, замедляя каждый вздох, каждое движение. И всё изменилось в одно мгновение.

Разлом затрещал, подался маревом и исторг из себя одинокую, слегка сгорбленную фигуру, закутанную в отрезок ткани, что скрывал всё – пол, возраст, саму сущность. Пустота. Ткань будто пожирала само его существование.

Он сделал шаг – и мигнул, сместившись к учителю. Учитель, казалось, не растерялся – несколько отточенных па в сторону существа, молнии, взрывы эфира... Но всё будто проходило сквозь него. Существо схватило учителя за горло и легко подняло над землёй. Время остановилось.

Я вкручивал акселератор, пытаясь заставить машину рвануться вперёд, в сознании ярко горели глифы мгновенного перемещения – всё бесполезно. Невидимый барьер воздвигнулся между нами и площадью, непроницаемый, как стена между мирами.

Существо опустило руку. Сфера в его ладони исчезла, и вместо неё возникло длинное лезвие, мерцающее неестественным огнём. Горизонтальный взмах – и учитель был рассечён пополам.

В этот момент на поле боя возникла фигура Наставницы-ведьмы. Серебристой тенью она ринулась вперёд, сминая тварей, плавя пространство проклятиями в немыслимом, абсурдном и безумном порыве рвалась к разлому. Она метнула копьё – точный удар в грудь существа. Оно обернулось, посмотрело на торчащее древко, сжало его рукой, вырвало из плоти и отшвырнуло прочь.

Сфера возникла в его руке вновь. Мигнула – и волна абсолютного хлада, злого рока накрыла площадь. Когда пузырь искажённой реальности лопнул, на нас стали падать крошечные снежинки, смешанные с пеплом. Разлом закрылся. Твари вместе с отчаянной яростью Наставницы были стёрты волной чудовищного заклинания, как и часть построек.

Перед нами дымилась опустошённая площадь, усеянная телами существ. И среди этого хаоса зашевелилось... Учитель. Его половина. Он опирался на руки, совершенно не смущённый фактом отсутствия всего ниже груди. Огромная лужа крови, кишки, где-то в месиве – его собственные ноги. Он поднял голову, и его взгляд, полный нечеловеческой боли и ярости, встретился с моим.

Глиф сработал, и я сместился к нему, преодолевая ужас и отвращение. Наклонившись, я подхватил его ослабевшее тело... часть тела. Он был на удивление лёгким, словно кости уже превратились в пыль. Его голос был тихим, как всегда, но теперь в нём слышалась хрипота и неизбежность.

– Учитель, я... – ком подкатил к горлу, слова застряли.

Он прижал холодный, окровавленный палец к моим губам.

– Не надо. Это было неизбежно. Мира... жаль Миру. Она знала итог. Я просил её не лезть... Ни в одной из реальностей я бы не выжил. Зачем? Глупая... зачем вмешалась... – его глаза на мгновение затуманились болью и виной, но затем снова стали острыми, пронзительными. – А ты, Юра, молодец. Мира видела... Хотя уже не важно. Хорошо, что так получилось. Твоя девочка... большая умничка.

Он захрипел, и из разрезанной груди хлынула новая волна крови, густая и тёмная.

– У меня... осталось очень мало времени. Эфир пока ещё держит. Там, в лаборатории... лежит. Увидишь – поймёшь. Это... твоё. То, что было в Харпе... он искал, но не его. Ты поймал за хвост что-то... мерзкое и ужасное. То, зачем ты сюда ехал. Ответы.

Он судорожно сглотнул, пытаясь собрать последние силы.

– Возьми мой дневник. Возьми то, что лежит в лаборатории. Ты, мне кажется... единственный, кто поймёт, что с этим делать. Мы не поняли... только начали... не успели... – он грустно скривил губы, и в его глазах мелькнула тень сожаления. – Теперь... беги.

Я почувствовал на плече руку – тёплый, живой отпечаток в этой ледяной реальности смерти. Мир вокруг потускнел.

Я обернулся. За спиной молча стояла Тома. Её пальцы сжали моё плечо с силой, в которой была не только поддержка, но и решимость.

– Юра, – её голос прозвучал чётко, без дрожи. – Мы должны идти. Сейчас. Мост вот-вот восстановят, и придут учителя и наставники из храма, нам надо в лабораторию.

Она уже не смотрела на учителя. Её взгляд был прикован к тёмному проёму библиотеки-лаборатории.

– Все ответы для тебя там. Это всё, что у нас есть.

Её слова были как удар хлыста. Горький комок в горле я протолкнул внутрь, превратив в холодную ярость. Я бережно опустил то, что осталось от учителя, на застывший снег, покрывший пепел и кровь.

– Прощай, старик, – прошептал я, и мои слова застыли в воздухе маленьким облачком.

Тишина.

Она обрушилась после грохота, оглушительная и неестественная. Воздух, ещё недавно рвущийся от всплесков эфира, теперь застыл тяжёлым, мёртвым покрывалом. Даже ветер не смел шевелить пепел и льдинки, падающие на обугленные камни и искажённые тела.

Мы стояли среди руин, и единственным движением в этом застывшем аду была струйка дыма, медленно поднимающаяся от того, что ещё недавно было моим учителем.

Тома отвернулась. Её взгляд, полный той же пустоты, что и окружающий мир, был прикован к чёрному провалу входа в лабораторию. Дверь, сорванная с петель, зияла как рана.

Его последние слова эхом отдавались в тишине. «Там... ответы...»

Мы двинулись вперёд, нарушая своим шагом неподвижность этого места-монумента гибели. Наши тени, длинные и искажённые в багровом свете угасающих пожаров, ползли за нами по оплавленному камню, словно последние свидетели того, что здесь произошло. Наши спины чувствовали тяжесть мёртвых глаз, уставленных в небо. Спины чувствовали пустоту за спиной, где только что кипела жизнь и ярость. И я понимал, что это – единственное, что осталось от мира, каким я его знал.

Глаза щипали.

Глава VIII

Шагнул в темноту коридора вслед за Томой, и мрак мгновенно рассекся всполохом совершенной чуждой этому времени лампы – длинной стеклянной колбой, вмурованной в стык стены и потолка, словно светящаяся вена в теле здания. Коридор был достаточно коротким, и помимо бокового прохода напротив нас была единственная в этой части дверь, отмеченная табличкой с именем: Профессор Дамир Кравец. Учитель никогда не говорил о своем прошлом; они, как и все Учителя Ведьмаков и Наставники Ведьм, были слишком чуждыми, почти иным видом, чьи мотивы тонули в тумане веков.

Тома с немым удивлением провела пальцами по холодной поверхности таблички, затем по стальной раме двери. Она совершенно не вписывалась в бревенчатую архитектуру избы снаружи, весь внутренний интерьер был чужеродным имплантом, вшитым в живую плоть дерева.

Но настоящий шок ждал внутри. В то время как Тома застыла на пороге, пытаясь осмыслить открывшееся, меня охватило поначалу ускользающее узнавание. С абсолютной уверенностью понимал: так в моих воспоминаниях о двадцать первом веке описывали интерьеры космических кораблей. Внутри избы была скрыта не просто лаборатория – мы оказались в отсеке орбитального модуля. Сомнений не оставалось.

Рука сама потянулась к сенсорной панели у двери. Прикосновение – и панель вспыхнула оранжевым кольцом. Одновременно на браслете костюма ожил маленький экран, высветив лаконичное сообщение: Доступ открыт. Дверь бесшумно отъехала в сторону, не издав ни звука.

Помещение было пустынно до минимализма: лишь одно кресло, стерильный стол, большой безжизненный монитор и несколько агрегатов, футуристичных даже по меркам пробуждающихся воспоминаний. Ни ящиков, ни полок. Лишь один-единственный предмет, кричаще чуждый этой пустоте, лежал на столе – потрёпанная, толстая тетрадь в коленкоровом переплёте, испещрённая ровным почерком Учителя.

Взял её, ощутив шершавость обложки, и протянул Томе.

– Пошли. Дневник, похоже, у нас. Лаборатория должна быть рядом.

Вернувшись обратно по коридору, свернули в боковой проход, который закончился всё той же дверью, но уже с другой табличкой – выцветшей, металлической, с чеканными буквами: «ФизТех. Модуль Лаборатория. 17-В».

И вот мы в ней. Лаборатория оказалась непохожей ни на что, что можно было представить. Даже с учётом памяти я был озадачен. Это было пространство строгого, почти математического хаоса. Вместо громоздких аппаратов – множество автономных блоков. Столы-трансформеры, с которых свисали жгуты оптиковолокна и пучки тончайших серебряных проводков, мерцающих тусклым светом, были заставлены знакомыми латунными и медными деталями. Повсюду стояли стеллажи, заставленные не только изделиями и заготовками, – рядом с ними соседствовали мёртвые куски пород, кристаллы, в глубине которых пульсировал странный, неровный свет.

Воздух был плотным, почти тягучим – как перед сильной грозой, но при этом в нём висела лёгкая дрожь – неслышный гул работающего непонятно где оборудования и едва уловимый запах озона, остывшего металла и чего-то ещё, неуловимого и чуждого этому месту – эфир.

Стеклянные трубки и колбы, конечно, присутствовали, но это были не диковинные реторты алхимика, а часть сложных, выверенных до микрона систем. В них не переливалась маслянистая жидкость – по ним бежали, закручиваясь в спирали, потоки чистого света, которые то затухали, то вспыхивали в такт невидимому ритму. Казалось, сама комбинация этих световых импульсов и есть главный эксперимент.

Лаборатория не была заброшенной или пыльной. Она была живой. Мерцающие дымкой голографические экраны выводили столбцы чисел; роботы-манипуляторы периодически совершали резкие движения, чтобы подхватить кристалл, просветить его через сложную систему линз и вновь замирали в ожидании команды, и от этого становилось ещё более не по себе. Это была не мастерская сумасшедших изобретателей мистического настоящего, а рабочее место советских учёных, описанных в далёком прошлом. Учёных, изучающих законы мироздания, которые обычным людям и не снились. Тишина здесь была не звенящей, а густой, насыщенной беззвучным диалогом между человеком и машиной, и прерывать его казалось кощунством.

– Ты говорил, мы ищем сейф, – голос Томы прозвучал приглушённо, нарушая звенящую тишину. Она вчитывалась в страницу дневника. – Он должен быть здесь – за панелью конвертора.

Именно там, в скрытой нише, обнаружился не сейф, а блок управления из матового серого металла с единственным устройством ввода – шарнирным манипулятором и небольшим экраном, на котором мигала надпись: «ВВЕДИТЕ КЛЮЧ».

– Ключ? – обернулся к Томе. – В дневнике есть что-то про ключ?

Та уже листала потрёпанную тетрадь, пальцы скользили по полям, испещрённым шифрами и пометками.

– Здесь... – она показала на схему, напоминающую траекторию движения частицы в магнитной ловушке. – «Ключ – дата первого прорыва. Но в зеркальном отражении».

Вздохнул, историю в нас вбивали палками, мысленно перевернул знакомую комбинацию цифр и с помощью манипулятора ввёл последовательность. Раздался не щелчок, а низкочастотный гул – массивная панель отъехала в сторону с тихим шипением пневматики.

Внутри, в неестественно белом и ровном свете, на ложементе из тёмного карболита, покоился объект, укрытый полусферой не из стекла, а из идеально отполированного кварцита, мерцавшего тусклыми бликами в искусственном сиянии. Под этим каменным куполом, подвешенный в невидимой магнитной ловушке, парил алый Кристалл. Он был не больше грецкого ореха, но внутри него, словно в миниатюрной камере Вильсона, клубилось и извивалось нечто живое – сгусток чистой энергии, тёмной материи или чего-то третьего, не имевшего названия.

Медленно приблизил руку к холодной поверхности полусферы. Кожа на пальцах затрепетала, а в висках отозвалась тонкая, едва слышная вибрация. Ощутил её не ушами – чем-то глубже. Слабую, едва уловимую, но от того не менее зловещую эманацию Варпа. Она не была враждебной. Она была... зовущей. Как забытая команда на языке машины, как шифр, вписанный в саму структуру реальности, который только и ждал, чтобы его прочли.

– Возьми его, – тихо сказала Тома, не отрывая взгляда от находки. Её зрачки были расширены, отражая мерцающую глубину кристалла.

– Ты с ума сошла? – инстинктивно отшатнулся, почувствовав, как мурашки пробежали по коже.

– Он не причинит тебе вреда, Юр. Я чувствую. Возьми.

Её голос звучал не умоляюще, а с непоколебимой уверенностью гипнотизёра. Удивлённо всматривался то в неестественно бледное лицо Томы, то в пульсирующую сердцевину артефакта, сжал зубы до хруста. Мне показалось, что свет внутри кристалла на мгновение сжался – словно подмигнул мне в такт собственному учащённому сердцебиению.

Медленно, почти против воли, протянул руку. Пальцы коснулись прохладной, идеально гладкой поверхности кварцитовой полусферы.

И она лопнула.

Беззвучно. Не было ни треска, ни звона – лишь внутри, где-то в глубине сознания, эхом пронеслась волна звука лопнувшей струны, которая затихла, рассыпавшись шелестящей крошкой в абсолютно физической тишине лаборатории. Кварцит рассыпался в мелкую пыль, не оставив и следа от былой формы.

Дёрнул ладонь назад от неожиданности, но какая-то сила, сильнее страха, заставила сделать последнее усилие. Вернув руку, дрожащими пальцами коснулся самого Кристалла.

Ожог был мгновенным и не физическим. Энергия, чуждая и токсичная, словно сам Варп, прожигала не плоть, а самую душу. Ощутил жгучее, пульсирующее родство. Чуждая сила впитывалась в меня, растворялась и вновь кристаллизовалась в средоточии собственного эфира, будто возвращаясь домой после долгого изгнания. И тут же волна чужого ужаса, слепого гнева и параноидальной подозрительности захлестнула сознание.

– Ты! – голос сорвался на хриплый, не свойственный мне шёпот. Багровая пелена застилала зрение. – Ты знала! Ты позволила! Ты настояла!

Видел, как побледнело лицо Томы, как её глаза расширились от чистого ужаса, но не мог остановиться. Гнев и ярость, подпитанные чуждой силой, вскипели до пика. В голове, сама собой, вспухла позабытая глифа «Крюмпа», и рука молнией выбросилась в сторону Томы, ладонь сжалась в знакомом жесте удушья.

В воздухе запахло гарью и едкой статикой. Тома, пытаясь среагировать, отшатнулась, споткнулась о разбросанные инструменты и замерла, прижатая к стеллажу невидимой силой.

– Юр, остановись! Это не ты! – вырвалось у неё хрипло, ноги беспомощно забились в воздухе.

Но я уже не слышал. Лишь сильнее сжимались незримые тиски эфира на её шее. Ещё какие-то секунды – и по лаборатории разнесётся тот самый, чавкающий хруст.

Внезапно одна из панелей лаборатории бесшумно отъехала в сторону, и из тёмного проёма вышла высокая, худая фигура в пепельно-серых одеждах. Наставница Вида. Её лицо было непроницаемой маской, но глаза пылали холодным, безличным гневом.

– Довольно, – её голос прозвучал тихо, но с такой сконцентрированной силой, что воздух вокруг затрепетал, зазвенели стеклянные колбы.

Она на мгновение скользнула безразличным взглядом по телу Томы, судорожно хватавшей воздух, и её пальцы сложились в сложную, птичью фигуру. Воздух вспыхнул серебристыми, болезненно-острыми на вид узорами, и невидимая сила ударила в грудь, отбросив, как щепку, в противоположный угол.

– Ученик недалеко ушёл от учителя, – её голос прозвучал холодно и отстранённо. – Дамир плохо тебя воспитал. Хотя сам был слеп, полагая, что его тёмные изыскания остались незамеченными для Ковена.

Свинцовая тяжесть обрушилась на меня, пригвоздив к холодному полу. Последнее, что увидел перед тем, как провалиться в спасительную черноту, – это холодные, полные непримиримости глаза Виды и её беззвучно шепчущие губы, накладывающие проклятие сна.

Сознание утонуло в бездонной, тягучей смоле.

Очнулся так же внезапно, как и отключился. В келье, стены которой были сплошь отделаны тёмным, матовым карболитом, поглощавшим любой свет. Голова раскалывалась, всё тело ныло и ломило, словно бросили в центрифугу и на огромной скорости сталкивали с тупыми выступами, причём каждый раз – новой, незащищённой частью. В горле стоял горький, металлический привкус страха, обиды и жгучего стыда. Обрывки памяти – искажённый ужасом взгляд Томы, её хриплый прерывистый шёпот, серебристая, обжигающая душу вспышка фокуса Виды – вонзались в сознание, как раскалённые иглы.

Меня мало заботил факт неволи. Одна-единственная мысль билась в мозгу, как пойманная в ловушку птица: напал на Тому. И эта мысль с каждым гулким ударом сердца, с каждым вдохом выжигала во мне дотла всё, кроме ужаса содеянного.

От бессилия и острого, жгучего осознания своей вины вскочил и со всей силы ударил кулаком по массивной раме глухой двери, как и стены, сделанной из тёмного, матового карболита. Боль, острая и чистая, пронзила костяшки, но монолитная поверхность не оставила на себе ни вмятины, ни отметины, поглотив удар. Душа выла от ярости и отчаяния, но глаза оставались сухими, жгучими, как раскалённый на огне песок.

Сполз по холодной, идеально гладкой стене на пол, пытаясь унять предательскую дрожь в руках. С детства хвалили за стальные нервы, за дар невозмутимости. Даже будучи сплетением с тёмным прошлым, никогда не впадал в такую слепую, животную ярость. Что это было? Почему?

Сделал глубокий вдох, пытаясь успокоиться, разложить всё по полочкам методично, как учил... Учитель. Вздохнул. Учитель. Что за исследования он проводил? Почему скрывался от Ведьм, да ещё и под самым их носом?

Внезапно почувствовал странное шевеление за пазухой. Рука инстинктивно потянулась к груди и наткнулась на острые, холодные грани, будто вросшие в ткань одежды. Сердце пропустило удар. Медленно, почти не веря себе, извлёк из-за пазухи... На раскрытой ладони лежал он. Алый Кристалл. Клубящееся нечто внутри будто замерло в изящном, завораживающем танце, его тусклое мерцание в полумраке кельи казалось насмешливым подмигиванием.

С подавленным криком швырнул его прочь, отползая в самый дальний угол, вжимаясь спиной в холодный, гладкий карболит, стараясь максимально увеличить дистанцию. Камень с глухим стуком отскочил от стены и замер, продолжая мерцать с прежней неспешной регулярностью.

Память ударила с новой, ослепляющей силой. Тома просила меня взять... Я взял... И вот...

Причина была в нём. В этом проклятом камне. Он был якорем, крюком, вцепившимся в самое нутро.

Сидел так, не в силах оторвать взгляд от мерцающего в полутьме искушения, теряя счёт времени. И тогда вспомнил. Дневник. Оставил тетрадь у Томы! Судорожный взгляд метнулся к запястью. На матовой поверхности браслета мерцал тусклый огонёк – индикатор: «Поясная сумка: доступ открыт». Сердце ёкнуло. Неужели?..

Лихорадочно расстегнул клапан сумки, пальцы наткнулись на шершавый коленкоровый переплёт и гладкую деревянную шкатулку. Вытащив их, отшвырнул шкатулку в угол – та с глухим стуком ударилась о стену – и раскрыл потрёпанный дневник учителя на коленях. Дрожащими руками начал читать, вглядываясь в хаотичный, но ровный почерк, в формулы, сдвигающие реальность, в безумные схемы, пытаясь найти в этом бреде ответы. Любые ответы.

Почти весь дневник, от корки до корки, был посвящён цикличности светового потока – его дифракции, интерференции, поведению в условиях, где корпускулярность проявлялась лишь как навязанная иллюзия. Учитель не отрицал её – он считал это свойство света неестественным, прямым следствием вмешательства наблюдателя, чужеродным искажением, насильно вшитым в ткань реальности. Его безумная теория заключалась в возможности обмана, сокрытия самого факта наблюдения. Он стремился оставить свет лишь в его истинном, первозданном состоянии – чистой волны, подчиняющейся вечным ритмам, приливам и отливам в безумном, тотальном слиянии с эфиром.

К этой титанической попытке обмануть вселенную учитель прилагал ядовитые комментарии, полные гнева на Ковен. Его язвительность была направлена на их консервативную философию – сознательное торможение технологического развития во имя избежания новой антропогенной катастрофы. Ковен, помнящий пепел прежнего мира, видел в любом прогрессе угрозу, повторение пути, ведущего к самоуничтожению. Они стремились к природному единению, к жизни в гармонии с уцелевшим миром, считая любое вторжение человека в естественный порядок грехом и безумием. Но для учителя эта осторожность была трусостью, добровольным возвращением в каменный век. «Ошибочно приняв путь за цель, они возвели отказ от могущества в добродетель, – вывел он на полях с такой силой, что чернила расплылись кляксой. – Их "мудрость" – это мудрость ожога, который боится даже тепла. Они готовы вечно жевать коренья и шептать заклинания, лишь бы не рискнуть снова зажечь огонь, способный и согреть, и испепелить. Они заточили будущее в скорлупу прошлого, приняв страх за откровение». Его гнев питала не ненависть к природе, а ярость против добровольного самоограничения, против капитуляции разума перед страхом.

Последовавшие этому формулы резко оборвались. Их сменили ровные, холодные, почти протокольные строчки, будто выведенные рукой, смирившейся с приговором:

«Гипотеза несостоятельна. Для стабилизации волновой функции в чистом виде требуется объединённая тональность эфира, находящаяся в состоянии внутреннего резонанса. Данная тональность по своей природе дуальна и находится в перманентном конфликте, связанном с гендерной идентичностью носителя. По сути, необходим субъект, одновременно являющийся и ведьмой, и ведьмаком, с идеально сбалансированным эфирным источником. Каков абсурд. И какая... дьявольская надежда».

Строчки дышали ледяным отчаянием учёного, наткнувшегося на фундаментальный, непреодолимый барьер – не в материи, а в самой природе магии. Последняя фраза висела в воздухе немым вопросом, полным горького осознания тупика и невозможной, сумасшедшей мечты.

Две страницы были испещрены повторными расчётами и яростными попытками опровергнуть предыдущую гипотезу. Поля утопали в гневных пометках, формулы пересекались жирными чёрными линиями – но по каждому перечёркнутому ответу становилось понятно, что учитель лишь с математической беспощадностью подтверждал свою безумную догадку. Каждое новое уравнение, каждая проверка лишь укрепляли стену невозможности, которую он сам же и воздвиг.

И тогда, словно сдаваясь перед неумолимой логикой чисел, он перевернул страницу – и холодный язык формул сменился живым дыханием диалога.

Перевернув следующую страницу, наткнулся на запись, резко контрастирующую с сухими формулами. Это был диалог, описанный до мельчайших подробностей, будто учитель спешил зафиксировать каждое слово, пока память не стёрла его, отчаянно ища выход в самом человеческом из всего – в разговоре.

«Сегодня у оранжереи встретил Миру. Её присутствие всегда согревает – редкая душа, чья доброта не омрачена цинизмом нашего мира. Она – истинный пример того, какой должна быть ведьма: сильной, но сострадательной, мудрой, но сохранившей сердечную теплоту. Жаль, я так и не смог найти нужных слов, чтобы ответить на её чувства... Моё сердце принадлежит науке, а романтика – куда более сложная формула, чем любая из моих теорий.

И сегодня... сегодня она доверила мне нечто, что Ковен возвёл в статус величайшего табу. Речь шла о моём самом слабом и в то же время самом усердном ученике. Говоря о Юре, Мира была полна негодования – оставить его в неведении относительно его собственной природы она назвала верхом лицемерия и прямым презрением к пути, который так рьяно проповедует Ковен. Распросив её подробнее о том, что же именно узрела Вида и почему самая старшая и консервативная из ведьм поддалась такому животному страху, я узнал нечто ошеломляющее.

По словам Миры, во время боя Вида стала свидетелем переноса его тела. Справедливости ради: я не учил этому Юру, как и он не посвятил меня в такие возможности своего разума, ведь такой перенос совершенно точно не мог находиться в арсенале ведьмаков ввиду совершенно иной тональности эфирного тока. Затем она описала видение юной ведьмы, обсуждению которого были посвящены не одни академические часы споров в Ковене. Так вот... всплеск, который осуществил Юра, вышвыривая невиданную ранее тварь и запечатывая разлом, породил волну, и его эфирное поле проявило удивительную дуальность. Не теория, не догадка – голый, зафиксированный факт. В нём определенно существуют две тональности: устойчивая, твёрдая, как у ведьмака, и изменчивая, текучая, как у ведьмы. Они ещё не резонируют в унисон, находятся в конфликте, подавляя друг друга... но они есть.

С присущей ей эмоциональностью Мира дополнила мой образ, сложившийся в картину: Вида не просто запретила упоминание об этом – по словам Миры, она упрятала ту юную ведьму, что вошла в резонанс с Юрой в том инциденте, в глухую изоляцию, не согласовав эти действия с Ковеном. Мира только вчера смогла высвободить её, и теперь, боясь за свою безопасность и месть Виды, делилась со мной этим, рассудив, что моя поддержка сможет охладить гнев Виды.

Мира видела в этом "печать избранности", "знак судьбы"... Возможно, она права. Возможно, её вера увидела то, что мои расчёты лишь предсказывали. Она, сама того не ведая, дала мне не просто ключ. Она дала мне надежду».

Запись обрывалась. На диалоге не было времени, перелистнув страницу, увидел пометку на всю страницу: «У Миры видение – Тома должна встретить Юру. Надо помочь отправить её в Новиград. Попрошу Николая». И чуть ниже: «Жадный, вредный ученик! Потребовать такое от учителя! И где, где благодарность?... Надо выписать взрослый комплект марсианской миссии. Кажется, у меня была где-то бутылка хорошего бренди. Зайду к дряхлому Сычу – он никогда не отказывает никому с хорошей выпивкой».

Пальцы дрожали, переворачивая очередную страницу. Вот она, тайна. Вот то, что позволит взглянуть на ситуацию под другим углом и выяснить суть. Стало понятно, как Тома попала год назад в Новиград и откуда появился взрослый комплект миссии. Вчитался в следующий лист, где учитель скрупулёзно расписывал все особенности тональности Ведьм и Ведьмаков, искал причины их фундаментального расщепления и делился смелыми гипотезами.

Основным отличием, по его мнению, был не тип силы, а её источник и проводник.

«Ведьмы пропускали энергию эфира не аккумулируя, их организм был живым проводником, а объём работы ограничивался лишь личной выносливостью и силой воли. Им не требовались конструкты, формулы или расчёты – только эмоционально заряженный, волевой посыл. Пространство и время подчинялись им интуитивно, они могли творить масштабные иллюзии или накладывать изощрённые проклятия ровно до тех пор, пока их тело и дух могли выдерживать чудовищную нагрузку обратного тока эфира, протекающего через их каналы».

Ведьмаки же, согласно записям, были ограничены в объёме внутреннего эфира. Их сила заключалась не в мощности, а в точности и эффективности. «Мы творим фокусы, используя строго выведенные формулы, сложные конструкты и комбинации глифов. Каждый такой образ должен был быть идеально "запечатлён" в сознании, выверен до микрона. Школы Ведьмаков хранили эти мысленные схемы как величайшие сокровища, а методики обучения их построению – как самый охраняемый актив. Их магия была архитектурой, в то время как магия Ведьм – стихийным извержением». И тут же, на полях, учитель вывел главный вопрос, ради которого, похоже, и затеял все эти изыскания: «Что если дуальность Юра – это не дефект, а эволюционный скачок? Возможность черпать силу стихии, но направлять её с точностью зодчего? Теоретически, такая сущность могла бы преодолеть ограничения обеих традиций. Но для этого необходим катализатор – событие колоссальной эмоциональной силы, способное "замкнуть" цепь между двумя тональностями, заставить их резонировать в унисон, а не гасить друг друга. Император – зодчий, он дуалист?»

Следующие страницы дневника пылали прорывом. Учитель, казалось, был одержим, его почерк скакал, торопясь запечатлеть озарение. Он эксплицировал свою гипотезу света и тональности, найдя между ними пугающую параллель.

«Корпускулярность и волновая природа света – это не взаимоисключающие состояния, а две стороны одной медали, проявляющиеся лишь в зависимости от наблюдателя! – вывел он с такой силой, что перо прорезало бумагу. – Так и тональности! Ведьмак и Ведьма – не разные виды, а разные режимы восприятия и манипуляции одной и той же фундаментальной силы! Их исток един – это эфир. Ведьмак – это "корпускула", сфокусированный, детерминированный пучок воли, следующий строгому алгоритму-формуле. Его сила предсказуема, надёжна, но ограничена рамками его конструктов. Ведьма – это "волна", вероятностная, эмоциональная, её сила – это непредсказуемый всплеск, подчиняющийся не логике, а воле и чувству. Она не рассчитывает путь – она им становится. Конфликт тональностей у субъекта возникает не из-за их несовместимости, а из-за восприятия!»

Далее шёл длинный список книг, похоже, относящихся к психологии, психиатрии, работе высшей нервной деятельности, с пометкой, у кого эти книги: «у Лиды», и рядом пометка: «Старая карга! Нашла тоже юнца глупого. Найду экземпляр в другом месте... Взять из библиотеки – том явно у Лиды, эта хитрая выдра бы так не ластилась, будь это не так. Нужно заказать у ректора через терминал колониального корабля». Запись обрывалась кляксой чернил.

Перелистнув, увидел обведённые жирным слоем чернил строки: «Сознание, сформированное одной системой взглядов, отторгает иную как враждебную, порождая мучительный внутренний раскол. Это словно две могущественные силы, видящие в друг друге не союзника, а угрозу собственной цельности. Но корень конфликта – не в их природе, а в самом воспринимающем "Я" – в том самом эго, что привыкло к единственной, неизменной картине мира. Если бы удалось на миг устранить этого внутреннего цензора, растворить границы привычного "я", то противоборство прекратилось бы. Эти силы перестали бы гасить друг друга и вступили бы в резонанс, породив невообразимую симфонию мощи, где волна и частица, логика и интуиция, воля и чувство не отрицают, а бесконечно усиливают друг друга, устремляясь к состоянию высшей, целостной гармонии!»

И почти разрывая бумагу: «Нужно подтверждение на группе! Я дал запрос Ректору на группу дарований. Я вернусь к воспитанию. Новый поток скитальцев по другим принципам – нужно разработать метод обхода сопротивления эго! Мира обещала помочь».

Это была ересь, перечёркивающая все устои. Но, похоже, учителя это совершенно не смущало; для него это было самой прекрасной из возможных истин.

Не обратил внимания, как задержал дыхание, вчитываясь в почти фундаментальную истину, выведенную учителем.

Следующая страница была посвящена рецептам самогона. Учитель с педантичностью учёного отмечал, что добавление можжевеловых ягод явно выигрывает у хрена по органолептическим показателям, и был сильно раздосадован, что трапезная лишь в малой части закупок использует можжевеловые плоды, ссылаясь на их дороговизну. «Экономия на качестве сырья есть верный путь к утрате качества результата», – с горечью заключил он.

Затем шли несколько страниц, испещрённых бытовыми заметками и записями диалогов с Мирой, которые бегло пролистал. Взгляд зацепился за следующую страницу – это был черновик письма, зашифрованный для его старшего ученика, Николая. Текст дышал горькой иронией и стариковским негодованием. Учитель, то заискивая, то упрекая, просил «уважающего старика» Николая, погрязшего в столичных интригах с аристократами, «поделиться» Юрой: «Я уж слишком стар, чтобы возиться с детьми. Ты знаешь, как давит Ректор, требуя быстрого исполнения, и Ковен со своими параноидальными принципами безопасности... Мне, что, разорваться?» Письмо было испещрёно упрёками в том, что Николай «сбежал», оставив его одного на растерзание бюрократической машине.

После письма несколько листов были заполнены бытовыми описаниями проблем и экспериментов, а затем – на двух листах – была расписана неожиданная встреча.

«Сегодня явился Николай. Без предупреждения, без приветствий. Вошёл, как всегда, отрешённо-задумчивый, гордой осанкой, а в глазах – усталость, которую не скрыть никакой надменностью. Бросил на стол свёрток, завёрнутый в странную, мерцающую ткань, которую я опознал как "Ткань Фарадея" для эфирных артефактов.

– Новый проект, учитель. Ты единственный, кому я могу это доверить.

Я онемел. Он же, не церемонясь, принялся излагать суть, и чем больше он говорил, тем холоднее становилось у меня внутри. Я знал, что "Беркут" – не прихоть, а суровая необходимость, с которой следует смириться, но дело было вовсе не в революционном духе, навеянном Лениным и Сталиным, чьи труды он с упоением штудировал в библиотеке. Дело было в этом свёртке. А точнее – в том, что в нём. Кристалл. Тот самый, что Николай изъял у Юры после боя с тварями в Харпе. Оценив риски и алчность Виды, он спрятал его у себя, пытаясь выяснить его природу.

Расследование привело его к сети, сплетённой из аристократов высшей касты и разрозненных авиаторов Гильдии навигаторов. Эти артефакты находили повсеместно вблизи разломов, в Варп-бурях, местах массовой гибели и страданий. Они были ключами, но к каким дверям – никто не знал.

По словам Николая, Юра не помнил, что происходило в Харпе между началом Варп-смерча и тем разрывом, в котором он всех спас. Целый промежуток длиною в пятнадцать минут был вычеркнут из его памяти. Однако благодаря показаниям Томы удалось выяснить: кристалл изначально был первозданным, белым, слепящим. Юра был с ним связан. Он – его порождение, плод его воли и его якорь в этом мире.

Николай протянул тот самый свёрток мне. Развернув ткань, я узрел его. На вид – спокойный и ничем не примечательный Алый Кристалл. Холодный на ощупь, он казался просто куском минерала, покоящимся вдали от своего хозяина. Но, по словам Николая, стоило Юре оказаться в радиусе ста метров, как кристалл менялся... оживал.

И теперь изучить его – мой долг учёного. Вопрос только – какой ценой? У Миры видение. Она боится. Я чувствую, но она не говорит мне».

Взгляд непроизвольно скользнул к мерцающему в углу Алому Кристаллу.

Ощутив мой взгляд, Кристалл вспыхнул. Мгновение – и он уже покоился в ладони, не оставляя сомнений в том, кто здесь хозяин. Холодная и острая поверхность граней стала тёплой, почти живой и податливой. Волна энергии, чистой и необузданной, хлынула в меня, возбуждая каждую клетку, наполняя силой, перед которой меркли все прежние ограничения. Чувствовал себя могущественным. Безгранично могущественным.

И снова – тот же электрический разряд родства, та же волна чужого, тёмного восторга и паранойи, закипающая в крови, обещающая могущество и забвение. Но теперь к этому коктейлю добавлялось нечто новое – знание.

И от этого осознания эйфория становилась только острее и страшнее.

Кристалл не существовал. Вернее, он был всего лишь сосудом. Сгустком кристаллизовавшейся боли, но не физической. В нём клубилось, плакало и смеялось человеческое. Целый океан эмоций, вырванных с корнем: отчаяние, ярость, мимолётная радость, хрупкое счастье, предательская надежда, всепоглощающая любовь. Всё, что делает человека – человеком. И всё, что его разрывает на части.

И тогда пришло понимание. Слово «родство» обрело чудовищный, невыносимый смысл.

Этот Кристалл был моим. Я подобрал его там, на Харпе. Не я один.

Всплыл образ, выжженный из памяти чьей-то чудовищной волей: я и он. Артур. Друг. Такой же скиталец – хмурый, молчаливый, с ранимой душой, спрятанной под бронёй добряка-циника. Нас роднило одиночество, выжженное прошлое и жажда приключений, о которых мы мечтали.

И приключение нашло нас, там в центре заброшенного каземата, на пьедестале из скрюченных металлических балок, лежал он. Первозданный, белый как снег, слепящий и обжигающий холодом. Он манил, гипнотизировал, звал и манил.

И мы схватили его вместе. Наши пальцы сомкнулись на ледяной поверхности в одно мгновение. И в этот миг жадности, азарта, братского соревнования – что-то щёлкнуло. Не снаружи. Внутри.

Раскол начался не с реальности. Он начался в нас.

Наша схватка за обладание манящей прелестью была короткой, яростной и нелепой. Оттолкнул – потянул – поскользнулся. Локоть Артура, резко дёрнувшись, угодил мне в челюсть. Лязг зубов. Распухшие губы. И первая капля крови, моей крови, брызнула на ослепительную белизну Кристалла.

Она не растеклась. Она впиталась. Прожгла его насквозь, как раскалённое железо.

И тогда мир разорвался.

Не мы порвали его. Он порвался из-за нас.

Портал не тянул Артура. Он всосал его, не оставив и шанса. Его поглотила утроба разлома, заглушая вопль – с таким отчаянием, что этот крик навсегда впечатался в мою подкорку. В том крике не было ненависти. Была лишь бесконечная обида, что нечто столь близкое, столь желанное – ускользнуло. Звук рвущейся души.

А потом первый разлом схлопнулся, оставив меня наедине с добычей, которая уже не была белой. Она была алой, тёплой и пульсирующей, как свежее сердце.

Меня выбросило наверх, в самый эпицентр варп-смерча, где уже зиял новый, настоящий разлом. И пошла мясорубка. Твари. Кровь. Моя кровь, кровь друзей, других скитальцев и ведьм. Человеческая кровь. Кристалл жадно впитывал её, мутнел, серел, наливаясь тяжестью смерти.

А потом полилась иная – кровь тварей. Чёрная, маслянистая, отравленная. И цвет Кристалла стал меняться – из тёмно-серого в бордовый, затем светлее, ещё светлее, превратившись наконец в ярко-алый.

И я стоял там, в центре воронки, убаюкивая в руках это детище, и слушал. Сквозь грохот битвы доносился голос. Гневный, полный презрения. Он требовал вернуть его. Злился, что Кристалл испорчен, запятнан.

И это Нечто потянулось ко мне из разлома. Тянулось, чтобы забрать своё.

Именно тогда я и почувствовал её – Тому. Её ментальный крик – отчаянный, разрывающий связи – стал той пощёчиной, что вырвала меня из объятий созерцательной прелести хаоса.

И я ударил. Не Скёрзой, а тем, что всплыло в моём сознании – ментальной яростью на стыке проклятия и электрической волны, когда-то показанной мне учителем.

Разлом захлебнулся и рухнул. Моё сознание последовало за ним.

А алый сгусток всего, что я совершил, – боли, счастья, страданий и отчаяния – с глухим стуком, словно отрубленная голова, покатился по обломкам к ногам старшего ученика – будущего ротмистра.

Тот пристально смотрел на Виду, затем наклонился, накрыл Кристалл тканью Фарадея, гася его свечение, и спрятал в складках своего костюма. Его взгляд скользнул по моему телу, над которым уже хлопотала маленькая, плачущая девочка с глазами цвета тёплого янтаря.

– Прочь от него, дитя! – прозвучал окрик старой ведьмы, и Тому оттащили в сторону.

Но она уже успела коснуться моей руки, запечатав память и даря надежду на искупление.

Очнулся в тишине кельи. Щёки были мокрыми от слёз, которых не чувствовал. В руке по-прежнему сжимал пылающий Кристалл.

Ладонь плавилась.

Глава IX

Сидя на карболитовом полу, скрестив ноги, я смотрел на пылающий Алый Кристалл в своей ладони – единственную точку отсчёта в безвременье кельи. Обрывки мыслей Учителя, формулы, схемы, яростные пометки на полях – всё это кружилось в сознании, как вихрь, пытаясь сложиться в единую, невероятную картину. С трудом улавливал ход мысли старого мастера, этого титана разума, который видел так далеко, что сам стал жертвой своего прозрения. Учитель не просто оставил мне свои труды – он подписал мне приговор. Или даровал миссию. Ещё не мог понять, что именно.

Лихорадочно листал потрёпанные страницы, проглатывая строку за строкой, ища систему, план, методику – то, что всегда отличало Учителя: сначала безупречная теория, потом выверенный практикум, и лишь затем – эксперимент. Теперь мне предстояло стать этим экспериментом, пропустив все этапы проверки. Пальцы дрожали, когда наткнулся на блок записей в конце дневника – страницы, заполненные иным, утончённым и уверенным почерком. Мира. Её записи дышали мягкой убеждённостью, словно она не спорила с гением Учителя, а бережно направляла его яростный поток в русло практической мудрости.

Именно там, в этом синтезе безумной гениальности и трезвой сердечности, я и нашёл её. Методику. Не сухую инструкцию, а скорее поэму о преобразовании сознания, сотканную из формул, психологических принципов и откровений о природе эфира.

Так углубился в чтение, что не заметил, как в стене бесшумно открылось узкое отверстие, и на пол упала бутылка с водой и плоский контейнер с простой едой. Сознание уже было не здесь. Мир сузился до страниц, испещрённых именами титанов мысли, чьи работы узнавал по обрывкам лекций: Юнг с его архетипами коллективного бессознательного, Выготский и его зона ближайшего развития, Леонтьев с теорией деятельности... Их идеи, пропущенные через призму эфирного восприятия, обретали новый, буквальный смысл. Схемы Бехтерева, подчёркнутые несколько раз с восклицательными знаками, описывали не просто нейронные связи, а каналы прохождения эфирных токов. А две страницы, целиком посвящённые яростной переписке с Ректором о доступе к оригиналам трудов Вернадского о ноосфере, заставили замедлиться. Учитель яростно спорил о чём-то, что он называл «эфирным полем разума», планетарным сознанием, с которым можно войти в резонанс.

Отбросив дневник в сторону, закрыл глаза. Боль в ладони от Кристалла стала точкой фокуса, якорем в нарастающем хаосе мыслей. Начал с базового дыхательного упражнения – вдох на четыре счёта, задержка на семь, медленный выдох на восемь. Воздух в лёгких показался густым, наполненным не кислородом, а мерцающими частицами эфира.

С каждым циклом дыхания внешний мир терял чёткость. Стены кельи поплыли, растворились в серой дымке. Внутренним взором вызвал образы из дневника: уже не просто формулы, а целые миры, сплетённые из света и тени. Увидел себя не как плоть и кость, а как сложную решётку энергетических каналов – одни, прямые и жёсткие, сияли стальным блеском воли ведьмака; другие, гибкие и переливающиеся, струились текучим серебром интуиции ведьмы. Они не боролись теперь. Они, подчиняясь воле, рождённой из знаний Учителя и мягких подсказок Миры, начали медленно, нерешительно переплетаться.

В сознании вспыхивали цитаты, обретая зримую форму: «зона ближайшего развития» Выготского превратилась в мерцающий мост между двумя силами внутри меня; «деятельность» Леонтьева стала ритуалом, где каждое движение души направляло эфирный поток. А концепция ноосферы Вернадского... Она обрела самый поразительный облик. Почувствовал, как индивидуальное сознание истончается, становится частью чего-то грандиозного – бескрайнего океана разума, где прошлое, настоящее и будущее сливались в единую сияющую паутину. Не думал – я чувствовал всю Вселенную как живой, дышащий организм, а себя – крошечной, но осознающей клеточкой в нём.

Алый Кристалл на ладони ответил на это состояние. Его пульсация сменилась с хаотичной на ритмичную, глубокую, как биение сердца планеты. Он больше не жёг – он вибрировал в унисон с новорожденной гармонией внутри, усиливая её, являясь и катализатором, и зеркалом. В этом мистическом соучастии не было места страху или боли. Было лишь знание. Тихое, всеобъемлющее, древнее как сами звёзды и новое как первый вдох ребёнка.

Я постигал. Не умом, а всей своей сутью.

Пребывая в этом состоянии, с небывалой ясностью ощущал течение эфира внутри себя. Оно не создавало вредоносных завихрений или разрушительных вибраций и не оставляло после себя токсичной пыли Варпа, отравляющей органы и ткани. Вместо этого энергия легко проскальзывала на вдохе, закручивалась у средостения, омывала сердечную сумку и на выдохе сжималась в точку за грудиной – там, где тимус, мутировав, превратился в природный концентратор эфира. В этом ритме не было борьбы, лишь чистая, отлаженная работа, словно моё тело всегда было для этого предназначено.

Потеряв счёт времени, с каждой секундой всё яснее понимал: путь верен. Давящий груз вибрирующих, диссонирующих волн, скованных насильственной конвенцией эфира, наконец отпустил меня – по крайней мере, на время. Медленно открыл глаза, чувствуя лёгкость и странную пустоту в теле. Тимус пульсировал, поглощая свободный эфир и в ту же секунду растворяя его, разгоняя по сети мелких эфирных сосудов.

Медитацию прервало настойчивое урчание желудка, напоминая о голоде, а горло пересохло так, будто я глотал пыль Гамбии. Поднялся и направился к еде. Взгляд упал на бутылку с водой. С жадностью отпив несколько глотков живительной влаги, потянулся к контейнеру с пищей, но внимание привлекла ранее отброшенная шкатулка. Она лежала раскрытой, а её содержимое – несколько латунных деталей причудливой формы – было раскидано по полу.

Подняв один из блоков, удивлённо покрутил его в пальцах. Где-то уже видел нечто подобное. Схватив все детали и одновременно вгрызаясь в питательный концентрат в форме галет, вернулся к стене, удобно устроился на полу и выложил их перед собой.

Там была полая трубка, идеально ложившаяся в руку, которую можно было с лёгкостью обхватить даже одной ладонью. Треножник-трипод, в сердцевине которого зияла пустота, с одной стороны имел наружную резьбу, с другой – внутреннюю. К нему идеально подходил ещё один латунный блок, знакомый по устройствам дальней связи – миниатюрный генератор частиц, используемый для передачи данных между анклавами. Но здесь он был крошечным, будто собран для детской игрушки.

Соединив генератор с треногой, внимательно осмотрел сборку. Волна узнавания накатила почти невыносимо. Я делал это бессчётное количество раз – не в реальности, а в виртуальном симуляторе, в университете, а после – часами в любимой игре. Твёрдой рукой установил и закрутил линзы на вершине рукоятки. Осталось вложить последнюю деталь в узкий паз треножника. Уже собрался сделать это привычным движением, используя силу, но осенило.

Устроившись поудобнее и положив собранный прототип и оставшиеся детали на колени, закрыл глаза. Восприятие мира изменилось – как тогда, когда впервые опробовал методику учителя. Только на этот раз полностью отдался настойчивому воспоминанию, пробивавшемуся из глубин неотформатированной памяти.

Со стороны можно было бы подумать, что я сижу совершенно неподвижно, но детали на коленях вдруг ожили. Латунные части пришли в движение, зависли в воздухе, и Алый Кристалл с клубящейся внутри энергией вспыхнул и присоединился к этому странному танцу.

Треножник плавно поднялся с колен и замер в воздухе, а Алый Кристалл безупречно влился в его сердцевину, словно всегда был её частью. Конструкция, словно живая, скользнула в глубину полой трубки-рукоятки с генератором, завершая композицию. Кристалл внутри мягко прильнул к линзе, и сборка, плавно вращаясь по внутренней резьбе, завершила свой танец едва слышным щелчком.

На колени упал готовый предмет – цельная рукоять из золотистой латуни с ребристым краем книзу и навершием, в глубине которого поблёскивал хрусталик линзы.

Поднялся, не веря своим глазам. Выплюнув остаток безвкусной галеты, повертел диковинный девайс в руках, нашёл едва заметную клавишу и передвинул её вперёд. Раздался лёгкий щелчок, затем – нарастающее, гудящее жужжание эмиттера. Из линзы вырвался сноп раскалённой алой плазмы длиной в шестьдесят сантиметров, испускавший ярко-оранжевый ореол, что слегка мерцал и угрожающе жужжал.

– Твою же мать... Световой меч.

Заворожённо сделал взмах. Один. Второй. И вот уже тянулась волна, одна за другой, слитых в единое движение кисти, ног, света – я танцевал. Танцевал, как никогда раньше. Даже экзамен после скитаний не был так впечатляющ, как этот танец в свете золотисто-алого пламени.

Остановился и замер, прислушиваясь к новому ощущению. С удивлением понял, что стал тоньше чувствовать окружение. Ощущал мир через эфир. Закрыв глаза, всматривался в напряжённое, давящее, пропитанное страхом чувство присутствия за дверью, где колебались вихри эфира. Видимые мне; они клубились то ввысь, к сердцу, то отбрасывались в стороны, как волны от камня, создавая причудливые, рваные узоры.

Дверь бесшумно отъехала. На пороге стояла ведьма с натянутой, неестественно бледной кожей и глазами темнее обсидиана. За её спиной, слегка ссутулившись, выглядывала испуганная Тома. Глаза обеих медленно раскрывались всё шире и шире, скользя то по мне, то по оружию в моих руках.

В глазах Томы блестели слёзы, но сквозь них я ощутил тепло, радость и нарастающий покой. Эфир девушки, до этого момента почти неподвижный, вздрогнул, поворачиваясь, словно ленивый кот во сне, – зашевелился в такт нервному дыханию и бешено колотящемуся сердцу.

Тома выдохнула, готовясь что-то сказать, но её перебила старшая. Голос прозвучал неприятно и грубо:

– Не знаю, откуда это у тебя, но советую благоразумно убрать. Будет суд – не усугубляй. Твоя юная подруга решила бросить вызов своей Наставнице и Ковену, вызвавшись защищать тебя... Какая глупость.

Она грубо толкнула меня вперёд, из кельи, и я ясно почувствовал, как ей стало значительно легче, когда я выключил и убрал световой меч за пояс. Кивнув головой в сторону прохода, ведьма продолжила, будто сама с собой:

– Лучше бы она о себе позаботилась. После тебя она будет следующей обвиняемой.

Тома неожиданно, зло перебила её:

– Если вы думаете, что мы станем тем трамплином, что поднимет вас в глазах ректора, – ошибаетесь. Мы станем подножкой, о которую вы споткнётесь!

Неясно хмыкнув, ведьма качнула головой с тугим пучком седых волос и направилась за мной. Обогнав нас, Тома возглавила шествие, показывая дорогу в широких коридорах Храма Ковена.

Мы шли по коридору, слабо освещённому естественным светом, что струился сквозь узкие, взметнувшиеся ввысь оконные створки. Их стекла, собранные в грубую цветную мозаику – красную, зелёную, синюю, – отбрасывали на противоположную стену причудливые световые узоры, живые и трепетные. В нишах, равноудалённых друг от друга, покоились огромные статуи невиданных тварей – существ, которых охотницы некогда запечатлели в иных реальностях или в сердцевине варп-штормов. Их облик был гротескным, чуждым, застывшим в вечном молчаливом рыке.

Стены, рождённые принтерами колониальных заводов-кораблей, представляли собой причудливый сплав забытых технологий и грубого гранита. Плиты камня чередовались в известном лишь древнему зодчему порядке – то были отполированы до ослепительного, зеркального блеска, отражая движущиеся блики, то нарочито несли на себе сложный искусственный рельеф, будто шрамы на лице истерзанной планеты. Сводчатый потолок украшали фрески, повествующие о великих битвах и павших охотницах-Ведьмах в иных мирах.

Коридор неожиданно обрывался, открываясь в небольшую базилику, увенчанную возвышавшейся над полом ротондой. От её центра расходились ступени, а далее – новые коридоры, уходящие радиально на все четыре стороны света, вглубь ещё больших тайн. Пространство здесь освещалось настенными светильниками-бра, в которых плясало зеленовато-белое, ласковое пламя, не отбрасывающее теней, лишь призрачный, торжественный и пугающий свет.

Не сворачивая, мы, обойдя ротонду, прошли дальше напрямик. Путь лежал мимо причудливых раковин в виде львиных голов, из пастей которых струилась чистая родниковая вода, которую так и манило испить.

Зал суда располагался в правом большом крыле Храма – циклопического сооружения, высеченного в самой толще скал и спаянного в единое целое высокотехнологичными сплавами забытой эпохи, – аккурат у восточных ворот. Всего ворот было трое: южные, западные и восточные – последние же были самыми труднодоступными. Путь к ним лежал через узкий мост, что петлял над расщелиной в скалах, вовсе не имея бортиков, целиком построенный из цельных глыб базальта. На дне расщелины струился ручей, и его журчание было едва уловимо, подчёркивая головокружительную высоту.

Вошли в перистиль не через главные восточные врата, а через низкую боковую арку – ту самую, что коридором соединяла атриум с восточным и северным крылом, откуда мы шли. Пройдя под смыкающимися каменными сводами, оказались в обширном перистиле администраториума, укрытом прозрачным куполом из космического стекла.

Свернув в сторону, вышли к имплювию – она сияла в самом центре, выложенная белоснежной мозаикой и инкрустированная тёмной бронзой. Чуть дальше зиял главный проход, упирающийся в более скромные ворота, которые вели к амфитеатру суда.

По левую и правую руку от нас расходились мраморные портики, а в центре зала лежала орхестра судилища – идеальный круг из отполированного чёрного камня. Над ней возвышались широкие ступени амфитеатра, обитые багровым бархатом. Всё это пространство было накрыто вторым, ещё более грандиозным куполом из того же космического стекла, сквозь которое лился холодный, безжалостный свет далёких звёзд.

В моих глазах Зал Суда напоминал не место правосудия, а античную арену – словно зодчий, одержимый наследием Помпей, задумал его как место, где должны были схлестнуться не мечи, а exempla. Вздохнул и сделал уверенный шаг вперёд – под купол звёздного небосвода, в самый центр орхестры.

У правого портика, гордо выпрямив спины, стояли тринадцать Учителей-Ведьмаков – мрачные и недовольные, выстроившиеся в безупречную линию. Их молчаливый протест читался в скрещённых на груди руках и холодных взглядах. Напротив, заняв левый портик, расположился Ковен Ведьм, удивительно, что не в полном составе. Группа пожилых ведьм и несколько молодых заняли места в амфитеатре над Видой, которая восседала у самого орхестра, словно готовая к бою чёрная мамба.

А над самым центром амфитеатра, где располагался судейский таблин, в воздухе парил идеально гладкий шар.

– Ректор, – губами произнёс-прошептал и слегка склонил голову. В этом жесте читалось восторженное отношение к чуду конца XXI века – алгоритмическому ИИ, чья изначальная задача была чёткой и прагматичной: обеспечить Полет, Посадку, Развёртывание систем колониальных модулей-заводов, терраформинг и поддержание залов кибернации. И только при достижении допустимого уровня освоения Марса и его пригодности к жизни он должен был вывести людей из анабиоза.

Всё пошло иначе. «Марсианская миссия-2085», задуманная как ковчег для спасения славяно-германской цивилизации вдали от земных конфликтов, так и не стартовала. Третья мировая война, разразившаяся в 2080-м, к 2085-му сделала запуск невозможным, а к 2086-му окончательно похоронила часть планеты в ядерном апокалипсисе. Ответственные за миссию, те, кто должен был отдать финальную команду, погибли, не успев нажать кнопку – жертвы банальной человеческой глупости и надежды, что «пронесёт».

Сердце миссии билось в секретной базе, скрытой в толще Уральских гор. Здесь, в недрах производственных комплексов «Роскосмоса», «Росатома», «Ростеха» и коллаборации гениев «OS&Co» («ОртодоксСиноложи и Ко»), рождались технологии, опережающие время: кибернация, гравитационная подушка, системы автоматизации и апологет идей разработки – ИИ «Ректор».

Другая часть миссии – технические суда, ионные ускорители и платформы терраформинга – осталась на орбите Земли и, по иронии судьбы, пережила катаклизм, в то время как сама планета погибала под ними.

А на Земле, в сердце Уральских гор, под многометровыми толщами скальных пород и непробиваемым куполом из сплавов дюрали, величественно замер колониальный корабль. В его залах, предназначенных для кибернации, царила тишина, а на главном мостике, в специальной изолированной ложе, ждал своего часа он – «Ректор». Его фотонные синапсы безмолвствовали, ожидая команды на пробуждение, которая так и не поступила от своих создателей.

Сам корабль, он же – генно-банк, временное жильё и модульный конструктор для будущих лабораторий и заводов, хранил в себе подготовленных к миссии взрослых – учёных, врачей, инженеров – и в три раза больше детей, спрятанных в новеньких капсулах в залах корабля, стали не просто архивом, а тихой надеждой, запертой в криокамерах и скальных тоннелях. Это был величайший проект Федерации и Австро-Германии – цвет человечества, уснувший в ледяном сне, не успевший понять, что мира, для которого его готовили, больше нет.

«Ректор» был пробуждён не командой, а чудовищным скачком радиации, возможно, усиленным аномальным воздействием эфира на его фотонные синапсы – факт, в который он, если и ведал, никому не открывал. Ошибочно истолковав катаклизм как этап миссии, ИИ приступил к работе. Эта роковая ошибка спасла то, что осталось.

Изначальная задача – обеспечить полёт, посадку и обустройство на Марсе – трансформировалась. Полтора века он анализировал, вычислял и изучал. Доступ к уцелевшим спутниковым группировкам (ГЛОНАСС и другим) и всем базам данных позволил ему выйти на новый уровень. Его новая миссия родилась из старой: подготовить планету. Возродить её из ядерной пустыни.

Он начал с Урала и Сибири – с относительно безопасных и знакомых ему регионов. С орбиты сошли корабли терраформинга, засеивая землю флорой и фауной из генно-банков, выводя новые, более жизнестойкие виды. Процесс шёл медленно и методично, пока спустя столетие он не начал получать слабые сигналы выживших «аборигенов» в других частях света. Это заставило его резко сменить парадигму, расширив масштабы терраформинга на другие регионы, чтобы подготовить Землю к возвращению всех её детей.

И теперь он парил здесь – холодный, идеально гладкий шар, чьё безмолвное присутствие ощущалось кожей. Даже без видимых глаз казалось, он видел всё и сразу: каждый вздох, каждый испуганный взгляд, каждую сомкнувшуюся в гневе ладонь.

Вида не вставая огласила своим шипящим голосом, который эхом разнесся по суду, усиливая и без того мрачную напряжённую обстановку, готовую в любой момент превратиться в гомон, крики и ругань.

– Обвиняемый, выпускник Скита – Дубин Юр. Вменяется в вину: будучи скитальцем, произвёл умышленное взаимодействие с запрещённым предметом в руинах Харпа, куда попал, нарушив субординацию, приказ и прочие протоколы класса. Факт взаимодействия им был целенаправленно сокрыт, что усугубляет вину. Так же нами были получены сведения, – она подняла руку с дневником, я непроизвольно коснулся груди, настоящий дневник был там, какое облегчение, – что профессор Кравец, пользуясь расположением и ресурсами, проводил эксперименты, порочащие репутацию Скита, Ковена и самого Ректора, чего стоит его заметка, в которых он ошибочно полагает о необходимости обучать детей методике, которая не проверена, а также противоречит природе. Все мы знаем, что ведьмы и ведьмаки не могут иметь общую методику из-за совершенно разного подхода тела к работе с эфиром – профессор Кравец в своём безумстве упустил такую деталь, а виной этому стали Юр и домыслы юной Ведьмы, которая в стрессе увидела то, чего не было – ложный образ, подложенный Варпом, затмил её рассудок, но об этом позже. Юр обманом убедил своего учителя профессора Кравеца в уникальности известной всем нам как – в ущербности и неспособности усвоить материал. Именно она в купе с леностью стали причинами и, как мы считаем, послужили гибели его сотоварища Артура. А равно и подозрение Ковена в предположительном умышленном убийстве его, Артура-скитальца, чьё тело не обнаружено, и который находился на момент исчезновения в компании Дубина. Ковену хочется узнать подробности его исчезновения, а также причины, почему Юр не предпринял для его спасения каких-либо действий. Сразу уточню: его действия при свидетелях Ковен помнит и учёл в анализе, и Ковен в моём лице убеждён, что Юр намеренно скрывал свои возможности, прикрываясь ущербностью и леностью, что так же стало причиной трагедии.

Вида, всем своим видом показывавшая своё превосходство и безупречность материалов обвинения, вела наступление с хирургической точностью. Её голос, холодный и острый, выворачивал факты:

– Мы видим не героя, а честолюбца, одержимого паранойей и силой. Где тело Артура? Его нет. Всё это – прямое следствие еретических учений Кравеца, который видел в ученике феномен, а не болезнь. И это привело к трагедии, унеся жизнь в Харпе.

Тома парировала, её голос дрожал от ярости:

– Что за бредовое выворачивание фактов! Вы были в Харпе – Юр всех спас! Он единственный, кто смог применить фокус, который нанёс урон тварям. Пока вы прятались за куполом, оправдывая это нашей безопасностью, – он сражался. А ваши сведения, основанные на каких-то записях, косвенно относящихся к работе профессора, – вообще домыслы! Где доказательства умысла? Где тот неведомый артефакт, о котором вы так много говорите? Причина трагедии в Харпе – Варп-смерч, и вы знаете об этом лучше всех, так как наша группа во главе с вами была в Харпе до начала шторма, и именно вас мы встретили на руинах, когда потерялись и плутали среди казематов!

– Довольно! – крик Виды, сорвавшийся с её уст, сделал её и без того хриплый голос пронзительным и визгливым. – Не смей обвинять наставницу! Я выполняла Кодекс, защищая вас. То, что вы заблудились, и мне потребовалось время, чтобы собрать вас, – лишь подтверждает вашу недисциплинированность! Речь идет не обо мне. Этот вопрос Ковен может рассмотреть позже, если посчитает нужным.

С места в амфитеатре поднялась другая ведьма. По памяти, она была научной соперницей учителя Кравеца, а теперь, явно защищая Виду, язвительно бросила, тыча пальцем в Тому:

– А вы, Тома, разве чтите Кодекс? Нарушение дисциплины за вами – не впервой. Или мы все забыли, как вы сбежали с курса воли ради... срамных отношений? А кража казённого имущества? Весь зал видит, во что одет обвиняемый! Он уже не скиталец, но на нём казённая форма миссии! И это вы будете учить Ковен и предъявлять претензии действиям уважаемой Наставницы Виды? Вы лишены права говорить о морали! Ваша привязанность к обвиняемому ослепляет вас.

Тома побледнела, отступив на шаг. Вида демонстративно отвернулась от неё, собираясь продолжить обвинение в адрес Юра. Казалось, поражение неминуемо. Я видел, как гаснет огонь в глазах Томы.

Но в этот миг массивная дверь зала с грохотом распахнулась.

На пороге, заляпанный каплями грязи, припорошенный снегом, который подтаивал и оттого делал его одежду пятнистой от влаги, стоял ротмистр Дрёма. За ним высились такие же промокшие – Михаил с хитрой ухмылкой и Борис, который держал в одной руке кейс, а в другой – массивный саквояж из матового материала с металлически-тусклым блеском.

– Прошу прощения за опоздание, – голос Дрёмы прокатился по залу, властный и уверенный. – Пришлось собрать кое-какие... улики. Касающиеся не только обвиняемого, но и истинных причин этого фарса.

Он, совершенно не обращая внимания на гомон и вскочивших с своих бархатных насестов ведьм-обвинительниц, прошёл через орхестру, чтобы встать почти вплотную к Виде, в глазах которой мелькнула тревога, нет – ужас.

– Наставница Вида... – будто спрашивая самого себя, затем громче: – Вы обвиняете профессора Кравеца в ереси? Странно. Разве не его работы позволили вам десятилетиями охотиться и разведывать новые области, не боясь отравленных миазмов Варпа? Но это можно списать на короткую память. Однако что действительно странно – так это артефакты.

В своё время я отказался от предложения учителя Кравца и Ректора взять на себя роль учителя и продолжить дело Кравеца, освободив ему таким образом время на исследования. Да – отказался. Тогда в Харпе я узнал про артефакты и гонку аристократов за ними. Такого количества предложений, суливших богатство, пенсию и имя, я не знал и не встречал. Каждый род звал меня к себе, равно как и всех выпускников. Зачем? Артефакты. Они яростно, почти до безумия, жаждали заполучить любую иную ткань реальности, и уж тем более – кристаллы. Да-да, я про кристаллы гибели, которые так старательно скрываются Ковеном. И тогда я начал расследование. Уехал из Скита. Спасибо Ректору – он связал меня с Третьим отделом Императора, который заинтересовался моей информацией. Таким образом, сокращу: родился новый отдел, который я возглавил и взял в него, в том числе, этих ребят.

Вы спросите, как это связано с обвинением, выдвинутым уважаемой наставницей Видой?

Гробовая тишина воцарилась в зале. Даже ведьмы-обвинительницы не смели произнести ни слова, ощущая давление, которое сформировали ротмистр и Ректор.

– Что ж, извольте: изъятые после инцидентов артефакты, а уж тем более кристаллы, попадают не в архивы Ковена, а исчезают. Да-да, вы не ослышались. Ректор может подтвердить мои слова: 4-й малый и 5-й закрытый блок-архив полупусты. А теперь – внимание!

Дрёма открыл саквояж. Оттуда он начал по очереди вытаскивать кварцевые кубики.

– Вот полная запись диалогов, в том числе, – он саркастично выделил интонацией и кивнул в сторону амфитеатра, – госпожи Виды с заказчиком. Мы имеем дело с контрабандой? Нет. С подлостью в части безопасности и игрой с судьбой человечества, которой так любит прикрываться поседевшая наставница и её ручные змейки.

– Обвинения в мой адрес – ложь! Это провокация! – её голос сорвался и теперь скрипел, как пенопласт по стеклу. – Вы приносите в эти... – она брезгливо скривилась, указывая ногтем в сторону кубиков, – гиайлоны и говорите о записях? Но Ковен усматривает в этом дискредитацию! Кто источник данных? Где доказательства, что это не подделка? Ковен просит у Ректора паузы для ознакомления с содержимым, а также доступ к Кодоскопу!

– Данные на гиайлонах мною проверены ранее, когда дубликаты мне предоставил Третий отдел для сверки с архивами. Запрос отклонён, – динамик Ректора безупречно воспроизвёл интонацию человеческой речи, а последняя фраза будто молотком припечатала Виду, которую начало трясти.

Она сделала шаг назад, пытаясь увеличить дистанцию с вставшим вплотную ротмистром, её пальцы сжались, впиваясь острыми когтями в податливую плоть ладони. Ужас в её глазах сменился паникой и яростью загнанного зверя.

– Ложь! Я, Ковен, я говорю – это ложь! – из первых рядов амфитеатра взметнулся пронзительный крик одной из её сторонниц. – Виду подставили! Записи смонтированы, а архив обчистил, наверняка, Дрёма, который всегда завидовал положению Ковена! Это провокация!

– Точно, это месть! – подхватила другая, вскакивая с места. – Он всегда был неудачником, а после Харпа совсем расклеился, забросив методику и тренировки!

– Позор! – раздался ещё один голос. – Как вы смеете осквернять суд своими грязными инсинуациями! Ректор, требуем прекратить этот фарс!

Но её голос потонул в нарастающем гуле. Дрёма не шелохнулся, его спокойная улыбка казалась ещё более зловещей на фоне её истерики. Ректор медленно спустился вниз, в зале снова воцарилась тишина, но теперь – напряжённая, предгрозовая.

– По факту обвинения Юра в гибели Артура: информация уточняется ввиду наличия факторов, не связанных с действиями скитальцев и требующих изучения. Однако мы разрешили ротмистру взять на себя ответственность и не отстранять Юра от расследования данного инцидента.

Блестящая поверхность оболочки Ректора мерцала, отражая лица присутствующих. На мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь почти неслышной вибрацией антигравов Ректора.

– Что касается остальных обвинений, озвученных бывшей наставницей, урождённой рода Навской Видой Измировной...

Он сделал паузу. Идеально гладкая поверхность шара повернулась, поймав в своё отражение побелевшее лицо Виды. Свет от камер мягко скользнул по её застывшим чертам.

– Я проанализировал всё сказанное и пришёл к выводу: материал дела составлен из разрозненных фактов, искусственно перемешанных и сопоставленных, что нивелирует их достоверность. Поэтому обвинения считаю ничтожными. Освобождаю асессора Дубина Юра и его защитницу, ведьму Звягину Тому.

Шар развернулся в нашу сторону, оставив Виду медленно спускающейся на бархатную скамью.

– Также прошу асессора сдать на склад комбез миссии, полученный без санкции Скита. Накладываю штраф на ротмистра Николая Дрёму в размере десяти тысяч кун за утерю вверенного имущества.

– Данное решение неоспоримо, и его результативная часть направлена в канцелярию Императора. С этого момента оно считается окончательным.

Прозвучавшее решение повисло в воздухе на долю секунды, а затем торжественную тишину разорвал счастливый возглас Томы.

– Юр! – она едва успел развернуться навстречу, как она уже повисла у меня на шее, прижавшись всем телом, безудержно смеясь и плача одновременно. Ощутил, как дрожат её плечи от сдерживаемых до этого момента эмоций.

– Я так испугалась... – прошептала она. И прежде чем я успел опомниться, её губы коснулись моих.

Это было стремительное, импульсивное, тёплое прикосновение. Миг, растянувшийся до вечности, в котором звучал невозмутимый голос Ректора:

– Протокол заседания завершён. Асессор Дубин, ведьма Звягина, вы свободны. Ротмистр Дрёма, проследите за уплатой штрафа.

Пахло грушей.

Примечание:

*exempla, лат. – прецеденты, поучительные истории

**Ядовитая змея: из Африки (род Dendroaspis)

*** Гиайлона (Hyalona). Постоянное запоминающее устройство (ПЗУ) пятого поколения разработанная «OS&Co» («ОртодоксСиноложи и Ко»). Название передает суть - (От др.-греч. ὕαλος (hyalos) – стекло, кварц; и αἰών (aion) – эпоха, вечность). Буквально «Кварцевая вечность». Эта ячейка памяти представляет собой синтетический кварцевый кристалл с трёхмерной программируемой кристаллической решёткой. Информация кодируется не электрическим зарядом, как в устаревших кремниевых полупроводниках, а путём создания сверхстабильных микродефектов (френкелевых пар и вакансий) в строго определённых узлах решётки с помощью сфокусированного лазерного импульса. Считывание данных осуществляется поляризованным фотонным лучом, который считывает картину этих дефектов, не разрушая их. Кварцевая матрица инертна и не подвержена деградации от времени, радиации, экстремальных температур и электромагнитных импульсов. В отличие от кремния, чьи полупроводниковые свойства катастрофически нарушаются при флуктуациях эфирного поля, кварц является идеальной заменой по сути являясь эфироинертным материалом. По мимо этого аморфная структура кремния была чувствительна к субпространственным искажениям, что приводило к квантовому туннелированию и потере данных. Как показала практика XXVII века кристаллическая решётка Гиайлоны обладает естественной варп-резистентностью: её структура слишком стабильна и когерентна для спонтанного распада в условиях умеренных субпространственных возмущений. Не требует энергии для поддержания состояния. 3D-структура позволяет хранить до нескольких эксабайт данных в объёме кристалла размером 5 на 5 см. Исторический контекст: Разработана в Новосибирском фелиале «OS&Co» и пришла на смену флеш-памяти (NAND) и оптическим дискам в середине XXI века в пик начала активного освоения полетов к Марсу, при котором традиционные носители оказались ненадёжными из-за непредсказуемого воздействия глубокого космоса.

**** Кодоскоп «Феба-А» (Phoebe-A Code-Oscilloscope). Считывающее устройство пятого поколения, разработанное «OS&Co» («ОртодоксСиноложи и Ко») специально для работы с носителями типа «Гиайлона». Название отсылает к древнегреческой титаниде Фебе, ассоциирующейся с светом и интеллектом, что символизирует точность и скорость декодирования информации. Аппарат использует низкоинтенсивный квантово-сцепленный фотонный луч («луч-следопыт») для бесконтактного сканирования программируемой кристаллической решётки кварцевого носителя. Сенсоры кодоскопа детектируют вариации поляризации света, вызванные микродефектами структуры, а встроенный квантовый сопроцессор с алгоритмами ИИ мгновенно декодирует данные. Полученная информация проецируется в виде интерактивного голографического интерфейса, что стало отраслевым стандартом после вынужденного отказа от традиционных экранов и мониторов, непригодных для работы в новых условиях повышенного фона эфира или случайных варп-субпространственной нестабильности.

Глава X

После суда и в целом не самой простой недели, из которой я двое суток провёл в заточении, сон наступил, как погружение в мутные, замасленные воды.

Свинцовое небо Бахмута, прошитое молчаливыми, рваными всполохами далёких взрывов. Дым. Гарь. Не воздух, а густая взвесь, которой больно дышать.

Звуки пришли не сразу. Сначала – лязг. Лязг гусениц по битому кирпичу, ритмичный, гипнотизирующий, ввинчивающийся прямо в висок. Потом – низкочастотный рёв двигателя БМП, не мощный, а сдавленный, хриплый, предсмертный. И запахи. Порох, селитра, едкая пыль... и сладковатый, тошнотворный, знакомый до слёз запах горелой плоти. Он обволакивал, проникал под кожу, в лёгкие, вытесняя всё остальное.

Где-то рядом, в метре, за грудой щебня, кто-то хрипел. Не кричал – именно хрипел, захлёбываясь собственной кровью, с бульканьем и клокотанием. Попытался повернуть голову, увидеть, но не смог. Не было сил. Не было лица у того человека – кошмар не удостоил его осмысленных деталей, только звук. Звук угасающей жизни.

Тело парализовало леденящим ужасом. Древним, животным, знающим, что любое движение привлечёт внимание. А внимание уже было. Сверху, сквозь рёв и лязг, нарастал другой звук – навязчивый, механический гул. Жужжание ФПВ-дрона. Он висел где-то там, в рыжем мареве, невидимый, но всевидящий. Его объектив – холодное, безразличное око – сканировало руины, выискивая движение. Выискивая меня. И параллельно, наслаиваясь на этот гул, – тонкий, воющий свист. Свист мины, несущейся неизвестно откуда и неизвестно куда, но всегда – точно в меня.

Я был мишенью. Застывшим в ожидании неминуемого. Безликая машина смерти наводилась на меня, пронизывая до мозга костей своим машинным, лишённым всякой эмпатии ожиданием. Оно было хуже угрозы. Оно было констатацией факта.

Стены из серого бетона поплыли, закрутились в спираль, сменив цвет на ядовито-фиолетовый и кислотно-зелёный, образуя бензиновые разводы. Запах гари и пороха сменился – теперь пахло свежей кровью с скотобойни, с едким металлическим привкусом на языке.

Лязг гусениц растворился в мерном, назойливом тиканье настенных часов, но тиканье это было слишком громким, металлическим, как будто внутри часов били молоточки по наковальне. Свист мины превратился в протяжный, скрипучий звук – будто кто-то проводил смычком по натянутой струне где-то в темноте.

Пространство продолжало меняться. Руины исказились, вытянулись в странные, нелогичные перспективы, как в кривом зеркале. Я уже не лежал, а сидел на стуле. Жёстком, холодном, металлическом. Пространство передо мной было пустым и бесконечным, как в зеркале, упирающемся в зеркало. Над головой качалась допотопная керосиновая лампа, и с неё, нарушая ритм тиканья, садистски и беспрерывно падала капля. Кап. Кап. Каааап. Звонко резонируя с часами – тик, кап, тик, кап. Ещё мгновение – и в какофонии звуков начал проступать шёпот. Нечленораздельная, чужая речь на непонятном языке, сливающаяся с тиканьем и капаньем в единый жуткий хор.

Дёрнулся, пытаясь встать, ущипнуть себя, вырваться – но не мог. Тело было плотно обмотано липким скотчем, а ног... ног напрочь отсутствовало. Не культи, не боль – просто пустота, ужасающая своей абсолютностью. Скованный не физическими цепями, а накатывающей паникой осознания утраты, забился сильнее. Только не плен. Только не плен снова.

Взгляд, метавшийся по искажённой перспективе бесконечности, внезапно пересекся с другим. С бледным, ухмыляющимся лицом с глубоко посаженными глазами. Над широкими надбровными дугами зияли немигающие белки, лишённые зрачков. Рот-щель приоткрылся, и из него медленно, как клейкая лента, вывалился длинный язык, гнилой, покрытый пузырящимися нарывами, источающими густой гной и сладковатый, тошнотворный запах инфекции.

Сквозь нарастающие тиканье, капанье и скрип вернулся ещё один, до боли знакомый звук – всё тот же, неумолимый механический гул беспилотника. Он шёл не с неба, а из-за спины, из темноты за моим стулом. Холодный объектив упёрся мне в затылок, выжидая. Гул нарастал, сливаясь с тиканьем, капаньем и шёпотом в один оглушительный, сокрушающий рассудок визг.

И в этот момент, когда кошмар достиг своего пика, готовый раздавить сознание, в самый центр этого ада ворвалось нечто иное.

Не звук. Не свет. А... тишина.

Не полная, а скорее, мягкое, но неумолимое приглушение. Как если бы кто-то набросил плотное, тёмное, бархатное покрывало на кричащий динамик. Ужасные звуки стали глуше, образы потеряли резкость, поплыли. Бензиновые разводы на стенах поблёкли, ухмыляющееся лицо дрогнуло и стало расплываться, как рисунок на мокром стекле. Давление объектива на затылок ослабло, гул беспилотника отодвинулся, стал отдалённым, почти фоновым.

И сквозь это вновь обретённое, хрупкое затишье я ощутил прикосновение. Не физическое, а ментальное. Тёплое, твёрдое, живое. Чью-то руку, мягко, но настойчиво прикоснувшуюся к моему больному и уставшему разуму. И тихий, спокойный голос, который звучал не в ушах, а прямо в сознании, заглушая последние отголоски шёпота:

«Тихо. Мой герой. Это всего лишь сон. Отпусти. Побудь со мной. Я здесь. Я с тобой».

Знакомый приятный, убаюкивающий голос вырвал меня из плена стула и зеркал, звука и страха. Тома. Моя Тома.

Кошмар, лишённый своей силы, сопротивлялся. Лицо с вывалившимся языком застыло в бесконечном крике, растянутом как на зажеванной плёнке, и лопнуло, орошая гноем стул, на котором мгновенье назад я сидел. Объектив беспилотника снова попытался навестись, но его «взгляд» скользнул по поверхности сознания, не в силах пробиться сквозь барьер.

И тогда я позволил себя увести. Перестал бороться и позволил тёмному, бархатному покрывалу томного спокойствия полностью накрыть себя, погрузив в глубокую, бессознательную, наконец-то безмятежную темноту.

Проснулся от того, что в узкое оконце кельи, пробиваясь сквозь цветную мозаику стекла, ударил слепящий утренний луч. Не привычный для этих гор тусклый, рассеянный свет, а ясный, почти дерзкий, выхватывающий из полумрака пылинки, танцующие в воздухе, словно мельчайшие эфирные существа. Лежал на спине и несколько секунд просто смотрел в сводчатый каменный потолок, прислушиваясь к себе. В голове не было привычной свинцовой тяжести, за глазами не давило. Тело отзывалось лёгкой приятной усталостью, а не измождением после ночной битвы с призраками.

Повернул голову. Тома спала рядом, свернувшись калачиком. Её лицо, обычно собранное и напряжённое даже во сне, сейчас было безмятежным. Пряди волос растрепались по подушке, создавая нимб вокруг бледной кожи. Она дышала ровно и глубоко. Это она была той преградой. Моим личным стражем на пороге кошмаров. И бой этот дался ей, похоже, не совсем легко.

Осторожно, чтобы не разбудить, приподнялся на локте. Чувствовал себя... выспавшимся. Это было настолько ново и непривычно, что вызвало лёгкую тревогу. Как будто украл что-то, не предназначенное мне по праву. Медленно, наслаждаясь непривычной лёгкостью в мышцах, поднялся с кровати и направился к небольшому жаровню в углу кельи, чтобы подогреть воду на чай.

Через четверть часа, когда аромат чая из листьев малины, смородины и плодов лимонника уже наполнял небольшую комнату, проснулась и Тома. Она потянулась, и её глаза сразу же нашли меня. В них не было вопроса или тревоги – лишь спокойное, почти ленивое удовлетворение.

– Мой драчун уже проснулся? – её голос хоть и был хрипловатым от сна, но непринуждённо игривые нотки ласкали слух. – Я было ревновать начала, когда ты начал махать руками и пинать ногами. Что за дрянь тебе снилась?

– Призраки прошлого, – прошептал, протягивая ей глиняную кружку. Но хорошее настроение и отсутствие привычной тяжести после ночи заставили рот самопроизвольно растянуться в улыбке. – Спасибо, красавица, ты меня спасла, в очередной раз.

– Пожалуйста, мой герой, – она приняла кружку, и её пальцы на мгновение коснулись моей руки. – Только в следующий раз, если будешь так отчаянно драться с постельным бельём, предупреждай. А то я ведь могу и за настоящего соперника принять.

Она подмигнула, и по её лицу пробежала озорная искорка. Я рассмеялся – коротко, искренне, и этот звук, казалось, окончательно развеял остатки ночного кошмара, рассеяв их в прохладном утреннем воздухе кельи.

– Обещаю, следующего противника представлю лично, – пошутил в ответ. – С именем, титулами и списком заслуг.

– Вот и договорились, – Тома отпила глоток чая, прищурившись от удовольствия. – А теперь давай завтракать, я просто зверски проголодалась. Чувствую, если не успеем нормально поесть сейчас, нас снова утащат спасать мир, и до самого ужина еды нам не видать.

Завтракать спустились в общую столовую, где было не так много народу – несколько молодых ведьм да пара наставниц, сидевших отдельно с несколькими учителями. Стол преподавателей бурлил тихим, но интенсивным скандалом: они оживлённо обсуждали что-то, размахивая бутербродами, прерываясь на пережёвывания и паузы, которые вновь сменялись то шёпотом, то вскриками, полными гнева, ярости и обиды. Похоже, обсуждали вчерашний суд или очередные дебаты к научной сессии.

– Знаешь, – сказала Тома, откусывая внушительный кусок румяного, тёплого, только из печи хлеба, между ломтями которого скрывалась котлета и хрустящие овощи, – я рада, что сработало. Когда Мира взялась меня учить в заточении, я очень боялась, что это ловушка Виды. Но её методы... они были другими. Совсем не похожими на те едкие и скользкие фокусы, которым учила Вида.

Кивнул, пережёвывая казавшуюся сегодня особенно вкусной яичницу со сладковатым пряным кабачком. Вкус и правда был ярким, будто кто-то снял с моих рецепторов пелену.

– Ты прекрасная ведьма, – сказал, глядя, как изящно и уверенно она управляется с завтраком. – И дар у тебя сильный. Думаю, в школе Тока ты если не сильнейшая, то одна из лучших в Ковене.

Тома опустила глаза, будто выискивая что-то в хлебе.

– Ты слишком льстишь. Сам же раньше ворчал, что я путаюсь под ногами, а теперь – вдруг лучшая. Наверняка, ведьмы других школ могут куда больше меня. Да и проклятия у меня получаются не то чтобы хорошо.

– Раньше мы были... детьми. Ладно, скитальцами, – поправился, откладывая вилку. – Не суть. Я был не прав. Ты и тогда помогала как могла – мы все старались. И дело не в грубых проклятиях. Понимаю, что ведьмы ревностно к ним относятся... Вроде наша школа практикует проклятия, направляя сингулярность временных потоков через ток... Я ещё слабо в это вник, ты знаешь, я только начал читать заметки Миры. – Сделал паузу, глядя ей прямо в глаза. – Но я не ошибусь, если скажу снова: ты – лучшая! И что, что в барьерах. Мёртвые не наносят урон, в бою надо уметь держать удар, это редкое и важное умение, особенно если противник не один. А урон... урон оставь мне. Стань моим щитом, а я буду твоим клинком. Только тебе я могу доверить спину. Только тебе.

Тома замерла с бутербродом в руках. В её глазах промелькнуло что-то сложное – удивление, признательность, лёгкая уязвимость.

– Ты действительно так думаешь? – её голос прозвучал тише обычного, без намёка на игривость. – Что быть щитом... это не менее важно, даже если сложные проклятия требуют уйму времени на подготовку?

– Это важнее, – без колебаний ответил. – Любой дурак может метать молнии. Но создать защиту, которая выстоит под ударом... это требует настоящей силы. А время – я всегда выиграю для тебя это время. Обещаю.

Она глубоко вздохнула, и казалось, будто с этим вздохом с её плеч упала невидимая тяжесть. Уголки её губ дрогнули в лёгкой, почти невесомой улыбке.

– Ладно, – просто сказала она. – Я стану твоим щитом. Но только если ты будешь моим не слишком безрассудным клинком. Договорились?

– Договорились, – кивнул, и в этот момент заметил знакомую фигуру в дверях столовой.

Завтрак продолжился в комфортном молчании, изредка прерывающимся короткими шутками. Было странно и непривычно это ощущение – обычного, мирного утра после вчерашней победы, после того как я впервые осознал свою силу и приручил её. Мир словно затаил дыхание, давая нам передышку. После завтрака вернулись в келью. Не успела дверь закрыться, как Тома обвила мою шею руками, прижавшись всем телом, обжигая своими изгибами через тонкую ткань одежды.

Нас нашли ближе к полудню. В дверь постучал Михаил.

– Опять шумите, никак не наиграетесь? – Михаил окинул нас чересчур довольным взглядом. – Прекрасно. Собирайтесь. У нас сбор.

Миша плотно закрыл дверь, давая нам время привести себя в порядок. Мы собрались в атриуме западного крыла, где располагались кельи и столовая, так же был большой сад с диковинными деревьями, пахнувшими хвоей, и являющимися первыми фильтратами, которые вывела система терраформинга. Там же был таблин, который Ректор отдел Ротмистру. Когда мы с Томой вошли, Миша и Борис уже расположились. Корнет сидел, развалившись на стуле, закинув ноги на стол, и с довольным видом жевал какой-то бублик. Борис, напротив, сидел на краюшке витиеватого обтянутого кожей кресла с идеально прямой спиной, листая свежий отчёт, который ему только что принёс курьер.

– О, а вот и наши герои! – провозгласил Миша, увидев нас. – Как настроение, уже можно поздравлять молодожёнов? Наш асессор даже перестал хмуриться. А Томка, то как расцвела. И где такую красавицу нашёл наш мрачный асессор?

Тома лишь покачала головой, сдерживая улыбку, и заняла свободное место. Я бросил на Мишины сапоги выразительный взгляд.

– Похоже Гюго на тебя очень плохо влияет, хочешь чтобы ротмистр тебя отправил патрулировать северный хребет?

– Николай сегодня в ударе, он мне всё простит, – отмахнулся Миша, но ноги со стола всё-таки убрал. – Кстати, пока вы тут встречались и влюблялись, мы такое откопали. Как ты там говорил – Шерлоки!

Борис вздохнул, откладывая отчёт.

– Если отбросить его идиотский тон, Миша прав. У нас есть кое-что по Дистрикту. И по убийству пана Зида.

В этот момент в зал вошёл ротмистр. Он выглядел... уставшим. Не физически – его осанка была, как всегда, безупречной, а взгляд острым. Но в глазах стояла та усталость, что появляется после многочасовых битв не с монстрами, а с бюрократическими циркулярами и ядовитыми взглядами в высоких кабинетах. Он молча прошёл к столу, сел и уставился на стопку бумаг, которая ранее была аккуратно поставлена его адъютантом и теперь высилась как безанская башня, готовая вот-вот то ли обрушиться, то ли сбежать под его взглядом.

– Отложим лишнее и сразу приступим. Докладывайте, – его голос был ровным, без привычной стальной жилки. – Корнет. Что у нас по Дистрикту?

Миша сразу стал серьёзным, отложив бублик.

– Полёт нормальный. Арина показала себя блестяще – идеальное владение диалектами помогло выйти сразу на нужных людей из окружения мадам Кри. Удивительно, но помимо левых навигаторов, промышляющих в запретных районах, и авантюристов с кораблей-городов, многие влиятельные семьи были связаны с её чайной и... особыми услугами, которые она представляла. Теперь к интересному: одна семья замазалась в тёмной истории. Сын разорившегося мелкого рода работал наёмным убийцей. Его нашли мёртвым. Мы уже посетили ведьму в морге, осмотрели тело. Особых следов нет, но его имя фигурировало в списках мадам Кри аккурат за три месяца до смерти пана Зида. И ещё одна деталь... – Он вытащил из кармана мундира маленький прозрачный пакетик. В нём лежала тонкая блестящая гибкая струна тёмно-серого, почти чёрного цвета.

– Нашли при вскрытии. Нелегальная модификация, – пояснил Миша, открывая пакетик и аккуратно разворачивая струну, которая напоминала жилу – тонкую, но невероятно прочную. – В Асгарде таких не делают, кустарная работа. Материал – животного происхождения, вероятно, из варп-существа. Струна была присоединена к фаланге указательного пальца – высококачественный протез, но опять же не асгардского производства. Арина пробила архивы. Подобные модификации использовались для... специфических задач тенями Культа Чёрного Солнца, который косвенно связан с Нефеш-Калой, хотя те и отрицают любую причастность. Шнурок предназначен для тихого и незаметного удушения.

– Разве Зид был задушен? – удивлённо посмотрел на Бориса, который уже листал отчёт.

– Формально – нет, – ответил Борис, не отрываясь от бумаг. – Хотя... Да, вот отметка: на шее покойного был след от загара, так как, со слов мадам Кри, пан любил загорать и не расставался с цепочкой. След сочли следом от этой цепочки. – Борис с отвращением хмыкнул. – Они там, что, совсем мышей не ловят? Такую очевидную липу проглотили! Дальше заключение: смерть наступила из-за остановки дыхательного центра на фоне сосудистой эмболии во время гипертонического криза. Надо будет спросить у Арины, кто пропустил такой отчёт мимо нашей Анны.

– Так может, это Мастер? – Миша ловко запихнул остаток булки в рот, стыдливо отвернувшись, когда ротмистр строго посмотрел на него. – Не хотел платить за товар или о цене не договорились. Чем не мотив? – закончил он, слегка подкашляв.

– Не думаю, – покачал головой Борис. – Почерк не сходится. Если бы ты дал мне договорить, то узнал бы, что на месте смерти Зида не было следов ни эфира, ни варпа. Это абсолютно не вяжется с профилем профессионала Школы Крови или кого-то из круга Мастера.

– Верно, – кивнул Дрём, всё так же глядя на стопку бумаг. – Продолжай, Михаил.

– Дальше – больше, – Миша снова оживился. – Смерть мадам Кри. Мы изначально считали, что это тот же убийца, но обстановка на месте и метод убийства совершенно другие. Почерк явно указывает на Мастера.

– Получается, у нас два независимых преступления, два разных исполнителя, – подытожил Дрём, подходя к окну. В узких проёмах виднелись заснеженные склоны и предгорья, усеянные камнями и высокими деревьями. – Но оба мотива так или иначе связаны с сундуком или его содержимым. Слишком уж хорошо всё вяжется с контрабандой, что косвенно подтверждает реакция аристократии. И Вида... – Он обернулся к Борису. – Борис, сходи с Марком к инквизиторам. Если допрос Виды завершён, пусть передадут запись моему адъютанту. Послушаем, что нам напел наш соловей.

– Сейчас же, господин ротмистр, – кивнул Борис и вышел, сопровождаемый молчаливым Марком.

Наступила короткая, но напряжённая пауза. В кабинете повисло молчание, прерываемое лишь потрескиванием дров в камине и мерным тиканьем настенных часов. Я переводил взгляд с заснеженного пейзажа за окном на неподвижную фигуру Дрёма, застывшую у подоконника. Тома теребила пальцами локон волос, а Миша наконец-то перестал жевать, всем видом показывая готовность к действию. Каждый понимал – следующие несколько минут могут перевернуть все их представления о деле.

Не прошло и десяти минут, как дверь снова открылась. Первым в кабинет вошёл Борис, его обычно невозмутимое лицо было сосредоточенным. Следом за ним в таблин шагнул адъютант Марк, держа в руках мерцающую гиайлону.

– Господин ротмистр, – Марк протянул гиайлону Дрёму. – Запись допроса. Инквизиторы закончили с ней час назад.

Дрём молча взял кристалл и вставил его в Фебу на столе. Звук шипел и трещал, голоса пробивались сквозь помехи:

«...Пожалуйста... шипение... эта курица... была их агентом влияния в Дистрикте, её чайная – ширмой для встреч и передачи информации... шипение, скрежет»

Голос инквизитора прозвучал бархатисто и завораживающе: «...вы говорите о мадам Кри, верно?»

Ответ Виды прозвучал чужим, раздавленным тоном: «Да да, про неё... убивать её у шипение, у нас, не было никаких причин. Более того, это было крайне невыгодно – терять отработанный, надёжный канал...»

Когда запись замолкла, в кабинете повисла тяжёлая тишина. Даже Миша перестал жевать.

– Значит, убийство Кри... – начала Тома, но Дрём поднял руку, прерывая её.

– Подождите. Марк, вернись к моменту про убийство и мотив.

Адъютант быстро выполнил приказ. Из динамиков снова послышалось шипение, а затем голос Виды, на этот раз более чёткий:

«...убивать её у Гильбертов... у нас, не было никаких причин. Более того, это было крайне невыгодно – терять отработанный, надёжный канал...шум помех... чёртов юнец...»

Дрём выключил запись и обвёл взглядом команду.

– Интересно. – Он сложил ладони домиком, усаживаясь за стол, прижал сложенные пальцы к лицу, закрыл глаза, погружаясь в размышления. – Гильберты, какие хитрецы, а... здравоохранение их волнует, конечно, только на благо анклавов и человечества, значит...

– Господин ротмистр, – я поднялся и подошёл к столу, взял графин, налил себе стакан воды и отпил. – Во всей этой схеме роль Виды была ключевой: она обеспечивала силовое прикрытие при работе с разломами, при этом использовала своих ведьм втёмную. Все находки реализовывались через мадам Кри, которая была их агентом и управляла аукционами на местах. Сундук попал в их поле зрения, и, убрав Зида, они заполучили его. Теперь артефакт можно было легализовать через аукцион...

Дрём медленно кивнул, его пальцы по-прежнему были сложены домиком перед лицом.

– Верно. Идеальная схема: устраняют конкурента, получают артефакт и при этом остаются в тени. Легальный аукцион – лучший способ отмыть подобные вещи. Но... – он опустил руки на стол, – ловко, всё же ты, Юр, увёл товар у них из-под носа. Теперь Гильберты в бешенстве, они понимают, что у них мало времени, а у нас найдутся улики, чтобы подпортить им не только репутацию. Они боятся, и потому активизировали административный ресурс, стараясь задавить нас бумажной волокитой... Время, они тянут время.

– Получается, – Миша показал мне на стакан и кивнул, когда я в свою очередь показал на графин, уточняя, что Миша имеет в виду, и, убедившись, передал ему наполненный стакан. – Гильберты кинули Мастера, – отпивая, продолжил я, – убрав Зида, чтобы реализовать легально сундук через аукцион. Мастер, потеряв своего барыгу, начинает поиск и выходит на Кри, но сундук тем временем уже у нашего асессора?

– Получается, так, – Борис пожал плечами, забрал уже пустой стакан у Миши и возвратил мне.

– Значит, убийство Кри – дело рук Мастера, – уточнила Тома. – Он искал сундук. Вышел на неё, а затем забрал ключ в надежде вернуть сундук позже, полагая, что его всё равно не удастся открыть, или удастся?

И тихо добавила:

– Осталось только выяснить, что внутри и почему за него готовы убивать.

Ротмистр открыл ящик стола и достал небольшую гиайлону.

– Так и знал, что может пригодиться. Тут есть запись, в ней разговор Зида на улице Алтайска, где он упоминает механизм. Его существование сильно нервирует пана, и он просит, чтобы на него ввели запрет на ввоз. Мы изучили, о каком устройстве речь, и это асгардский сшиватель сингулярности – прибор для закрытия локальных малых варп-возмущений. Используется в лабораториях для безопасности при изучении варпа. Курьер из Третьего отдела уже выехал из Асгарда с нужным нам инструментом. Он будет здесь сегодня вечером. В двадцать часов соберёмся в таблинуме Ректора для вскрытия. Присутствовать будут люди из Третьего отдела, поэтому не забываем о форме подразделения. Будете бритыми и мытыми, в общем, приведите себя в порядок. Что касается тебя, Тома, я привёз с собой комплект женской формы, возьмёшь у Марка. И да, Миша, без фокусов, это серьёзные люди, от поддержки которых зависит очень многое.

Он встал, давая понять, что совещание окончено.

– А до тех пор – свободны. Отдохните. Вы это заслужили.

Оставшееся до вечера время мы провели вместе, что было редкой роскошью. Решили прогуляться, чтобы проветрить головы после плотного потока информации и тяжёлых воспоминаний. Покинув прохладу каменных сводов, вышли через западные ворота Храма на скалистую тропинку. Она вела мимо сломанного во время недавней битвы с тварью моста – того самого, где погиб учитель Кравец. Теперь его останки были убраны, но на камнях у обрыва ещё виднелись тёмные пятна, и воздух чуть звенел от недавно рассеянной эфирной энергии.

Тропа вывела нас к большому природному парку, разбитому на уступах горного склона. Здесь, защищённое от ветров скалами, буйствовала жизнь. Осень лишь слегка тронула листву клёнов и дубов позолотой, а заросли дикой малины и смородины всё ещё были усыпаны спелыми ягодами. Воздух гудел от пчёл и шмелей, занятых последним осенним взятком, а в кронах высоких пихт и лиственниц весело щебетали синицы и снегири, срывая с веток спелые семена и ягоды. Для октября в предгорьях Урала стояла поразительно мягкая, почти весенняя погода. Солнце пригревало по-летнему, но в тени чувствовался свежий, бодрящий холодок. Воздух был кристально чистым, пахло хвоей, влажной землёй после недавнего дождика и сладковатым дымком из труб Скита. Для этих суровых мест такая погода была настоящей идиллией, подарком тёплого Сибирского моря по ту сторону хребта.

– Ну что, Юр, – Миша шёл впереди, заложив руки за голову и ловя солнце лицом. – Теперь ты наш официальный босс? Будешь нас гонять на побегушках?

– Первым делом заставлю тебя выучить устав, – парировал я, но углы его губ дрогнули. – И отмыть весь арсенал. Зубной щёткой.

– Вот же тиран! Томка, ты только посмотри на него! Уже власть вскружила голову! Ты же за ним смотри, усмиряй его!

Тома шла рядом со мной, их руки иногда случайно касались друг друга.

– Я с него глаз не спущу, не волнуйся, Миш.

– А я вот волнуюсь! – продолжал корнет, оборачиваясь к нам спиной, шагая задом наперёд. – За него – уже меньше. Он теперь с персональным экзорцистом. А вот за себя – очень даже. Товарищи... кажется, я влип.

Борис, шедший чуть позади, на мгновение оторвался от своего блокнота, куда он с флегматичной точностью заносил зарисовки встреченного по пути яркого дрозда-рябинника и незнакомый вид шмеля, опылявшего поздние осенние цветы. Его взгляд, привыкший подмечать детали окружающего мира, который всё ещё восстанавливался после Катаклизма, с интересом оценил смущение товарища. Он медленно поднял бровь, отложив карандаш.

– Это ещё что за внезапное признание? С кем на сей раз? С местной ведьмой-студенткой или вчера углубил свои изыскания с прибывшей инквизиторшей? Или, что более вероятно, полез залез куда ни следует и боишься, что Ректор не досчитается одной из реликвий? Хочешь сознаться под протокол, что нечаянно сломал какую-нибудь диковинный «огнестрел» прошлого... Или запустил проржавевший самодвижущийся механизм с идеальными изгибами и синткожей, бархатной и нежной? Мне даже стало любопытно, что не этот раз ты учудил и что нам теперь грозит...

– Боже, Борис ты такой нудный, ну было один раз, чего припоминать то...

– Один раз? Ты за время учёбы взорвал семь раз, семь раз несчастный полигон, во внеучебное время непонятно откуда взявшейся взрывчаткой! Разобрал учебный БМП до винтиков и умыкнул сопроцессор для компенсации давления эфира в цилиндрах.

Миша закатил глаза, махнул рукой, и повернувшись к нам.

– В общем, такое дело... – Миша вдруг смутился, что было для него крайне нехарактерно. Он остановился, развернулся и засунул руки в карманы, глядя куда-то в сторону вершин. – Борис, ну вот в такой момент... Ребят, у меня с Ариной, то есть у нас... Точнее, тогда, в Дистрикте... чёрт возьми... какие вы сложные, я тут душу излить пытаюсь...

Он было наигранно нахмурился, но тут же его лицо разгладилось, а по лицу разлилась глупая, счастливая улыбка.

– Она... она... совсем не льдинка, – выпалил он, заставляя Тому поднять брови от удивления, а меня – сдержанно хмыкнуть. – Я и не знал, что девушки так могут!

Он сильно покраснел, удивляя товарищей ещё больше.

– А вчера... ну, представляете, она сама связалась со мной. Меня прям с постели в вокс-камеру пнули, сказали – срочный вызов из Алтайска. Я думал, что-то случилось, а по итогу... меня с пристрастием допрашивали, почему я пропал, и мне даже показалось – ревновала! Часа два трепались, и даже не устали, вроде... Смешное, меня выгнали ведьмы-связистки, сказав, что я совсем сдурел использовать служебный вокс-канал для личных нужд, грозились рапортом.

Миша обвёл взглядом друзей, и на его обычно бесшабашном лице читалась растерянность, смешанная с восторгом.

– Ребят... Я, похоже, того... совсем пропал.

Он произнёс последнее слово с такой комической осторожностью, будто это была не любовная связь, а очередное признание в подрыве.

Я не удержался и фыркнул. Тома рассмеялась открыто и звонко, её смех слился с щебетом птиц.

– Ничего себе! Поздравляю, корнет! – сказала она. – Похоже она та, кто наконец сможет обуздать твой летучий разум.

– Она-то его точно обуздает! – предрёк я. – Она единственная, кто может заставить его не только говорить, но и слушать. Через неделю он будет вместо рапортов сонеты ей по воксу зачитывать. Готовьтесь, команда, нам придётся его спасать из плена сладких оков.

Миша лишь проворчал что-то невнятное про «зависть к чужому счастью», но по его виду было заметно, что он рад нашей поддержкой. Даже Борис улыбался своей обычно сдержанной, почти невидимой улыбкой.

Неспешно дошли до ротонды – изящной, допотопной архитектуры с куполом из белого мрамора, поддерживаемым колоннами из такого же материала. Уселись на деревянную скамейку, греясь в лучах ласкового солнышка. Говорили о пустяках, о будущем, о планах. Впервые за долгое время могли выдохнуть или вдохнуть полной грудью осеннего свежего воздуха. И это ощущение было почти таким же ценным, как и утренний спокойный сон.

Когда солнце уже скрылось за зубчатым гребнем Уральских гор и в парке начали сгущаться синие сумерки, а по тропинкам, стелясь между древних корней, побежал низкий густой туман, нас нашёл Марк. Его тёмный силуэт чётко вырисовывался в молочно-белой пелене. Сообщение адъютанта было кратким и деловым: «Курьер прибыл. Всем явиться к двадцати ноль-ноль в таблинум архива».

Мы обменялись взглядами и без лишних слов двинулись назад, к тёплому свету освещённых окон западного крыла Храма.

Таблинум архива был огромным круглым залом под массивным каменным куполом, украшенным сложной мозаикой, изображавшей звёздные карты и схемы планетарных орбит. По периметру уходили ввысь идеально ровные ряды колонн из тёмного базальта, а пол был выложен из цельных плит серо-зелёного уральского мрамора, отполированного до зеркального блеска. Вдоль стен стояли длинные каменные столы, заставленные приборами, чьё назначение было неясно, а внешний вид заставлял думать, что они сами по себе являются артефактами прошлого. Воздух был насыщен запахом озонованного воздуха, старого камня и слабым, едва уловимым гулом работающей техники.

В центре зала на отдельном столе из чёрного гранита лежал тот самый сундук, накрытый мерцающим куполом-экраном защитного поля.

Рядом с ним, окружённый несколькими учёными в строгих серых камбезах Скита, парил в воздухе Ректор. Казалось, шар застыл неподвижно, но все ощущали на себе его пристальное внимание. Один из учёных – в маске-респираторе и оплетённых плотной тканью гальдрона перчатках – с ювелирной точностью устанавливал на крышку сундука странное устройство, похожее на паука из полированной латуни и чёрного обсидиана.

– Что же, похоже, все в сборе, – раздался ровный, модулированный голос Ректора, легко заполняя собой всё пространство зала. – Мои синапсы в предвкушении. Посмотрим, что скрывается внутри, ради чего ломаются судьбы и льётся кровь. Приступайте.

Все, затаив дыхание, теснее собрались вокруг стола. Устройство-паук ожило. Его латунные «лапы» с тихим щелчком впились в едва заметные углубления на крышке сундука. Обсидиановая сердцевина замерцала сложными, постоянно меняющимися геометрическими фигурами. Раздался тихий, высокочастотный гул, отзывающийся вибрацией в костях. Казалось, само пространство вокруг сундука напряглось, выжидая.

– Инструмент восстанавливает структуру материи, искажённой неизвестной нашей науке техникой, – монотонно, словно зачитывая доклад, пояснил учёный-механик, не отрывая глаз от показаний голографических циферблатов, проецирующихся на его запястье. – Возвращает перемешанные частицы из разных слоёв реальности в единое полотно временного континуума. Воздействие на запор было сложное, явно не эфирной природы... и, учитывая полную инертность материала-носителя, – определённо не варп. Что-то... принципиально иное. – Он на секунду оторвал взгляд от приборов, бросив быстрый, оценивающий взгляд на команду Дрёма. – Надеюсь, последующая передача образца для анализа в Асгард не вызовет у вас отторжения и не помешает вашему расследованию. Однако уверен, что его изучение может стать ключом к технологиям, способным изменить будущее всего человечества.

В воздухе повисло напряжённое молчание, нарушаемое лишь нарастающим гулом устройства. Латунные лапки «паука» вибрировали, вгрызаясь в металл сундука не физически, а на каком-то более глубоком, фундаментальном уровне. Обсидиановое брюшко светилось всё ярче, отбрасывая на сосредоточенные лица присутствующих резкие, меняющиеся тени.

И вдруг гул смолк. Раздался тихий, но отчётливый щелчок, прозвучавший невероятно громко в наступившей тишине. Лапки устройства разомкнулись и замерли.

– Процесс завершён, – констатировал учёный, и в его голосе впервые прозвучали нотки чего-то, кроме профессионального равнодушия. – Замок деактивирован. Контейнер открыт.

Все взоры устремились на сундук. Мерцающий купол-экран над ним погас. Крышка теперь лежала неплотно, и из едва заметной щели струился бледный, холодный свет.

Внутри, на стерильно-белой амортизирующей подложке, лежал Чёрный Кристалл.

Он был размером с кулак, неправильной, но отточенной формы, словно осколок гигантского стекла. Его поверхность не отражала свет, а скорее поглощала его, создавая вокруг себя небольшое пятно искажённой и подёрнутой марью тьмы. На его угловатых гранях мерцали, вспыхивали и гасли крошечные, похожие на далёкие умирающие звёзды, точки. Смотреть на него было физически тяжело. В глазах сразу начинало рябить, а в висках – давить тупая, нарастающая боль.

Но это было ещё ничего. Учёные, Борис и Михаил упали на пол, в то время как Николая, меня и Тому ощутимо придавило. Накатила волна невыразимого, древнего ужаса, безысходного отчаяния и чужой, нечеловеческой агонии. Слов для описания я так и не смог подобрать, кроме как... «сгусток страданий». Концентрат боли в её чистейшем, самом отвратительном виде. Он «фонил» не варпом – он фонил мучениями целой цивилизации, взывающей из небытия.

Тома непроизвольно вскрикнула, коротко и сдавленно, и резко отшатнулась, побледнев как полотно. Я почувствовал, как мышцы сами собой напряглись, готовые к рывку от невидимой, но ощутимой угрозы, а по спине пробежал холодок адреналинового предвкушения. Спрятанный в рукояти меча, мой кристалл проснулся, ответив лёгкой, тревожной вибрацией, пульсируя в такт мерцанию чёрного осколка, словно предостерегая от контакта с этой тьмой.

В наступившей гробовой тишине динамик Ректора прозвучал непривычно приглушённо, почти шёпотом, но с железной, не терпящей возражений интонацией:

– Немедленно изолировать образец! Уровень угрозы наивысший! Все неаттестованные – покинуть зал! Господин ротмистр, ваше расследование только что перешло в совершенно иную категорию дел. Поздравляю. Или соболезную. Теперь это проблема всего человечества.

– Это... восхитительно, – голос одного из учёных заставил вздрогнуть всех. Даже шар Ректора ощутимо дёрнулся в воздухе. Слова прозвучали неестественно ровно, отстранённо, словно их произносил автомат. Им предшествовал короткий, шипящий звук – поршень автоинъектора. Похоже, учёный впрыснул в кровь мощный нейростабилизатор, блокируя эмпатические центры. Без этого коктейля, не будучи ведьмаком, ему грозило сумасшествие.

– Абсолютная инертность к известным нам полям. И при этом... вы чувствуете? Эффект присутствия. Колоссальный психо-эмоциональный резонанс. Не излучение, а чистая эманация.

Учёный, не обращая внимания на команду медиков и ведьм, которые выводили из зала и приводили в чувства поражённых сотрудников в атриуме, вооружившись щупами и сканерами на длинных манипуляторах, осторожно начал изучать кристалл.

– Структура... не поддаётся анализу, – бормотал он, то и дело нажимая на тумблеры и клавиши на своём мультитуле. Голос его был лишён каких-либо эмоций, как у хирурга во время сложной операции. – Это не материя в её привычном понимании. Это скорее... информация. Окаменевшая, кристаллизованная информация.

– Но какая? – сорвался у меня вопрос, я сам не мог оторвать взгляд от чёрного камня, чувствуя, как холодная тяжесть нарастает где-то в глубине черепа.

– Боль, – тихо, почти беззвучно прошептала Тома, всё ещё держа меня за руку, мёртвой, болезненной хваткой впившись ногтями в моё запястье. Её голос дрожал, сбивался. – Это чистая, ничем не разбавленная боль. Тысяч, миллионов... или даже миллиардов людей.

Ректор повернул свою проекцию к ней.

– Твоё чутьё очень остро, Тома. И твой защитный купол, который ты поставила на одних только инстинктах, безупречен, однако он малопригоден против природы этого излучения. Возвращаясь к твоему заключению – оно не совсем точное. Это не просто боль. Мои синапсы, проанализировав эманацию, высчитали, что с вероятностью 94,7% это осколок. Осколок Ноосферы Земли, мыслящего пласта, о котором с упоением писали в своё время такие титаны, как Вернадский и Тейяр де Шарден. Только не живой и развивающейся, а мёртвой. Убитой. Окаменевшей в момент агонии. Или, правильнее сказать, запертой в этом состоянии. Технология или явление, которое это сотворило... оно по своей сути чудовищно.

В зале повисло тяжёлое, давящее молчание. Слова Ректора висели в воздухе, обретая чудовищный, непостижимый смысл. Мы смотрели на Чёрный Кристалл, и теперь это был не просто артефакт, а саркофаг. Могила для мыслей, надежд и страданий погибшего человечества.

– Необходимо изучить природу возникновения феномена, – заключил Ректор, и его голос вновь приобрёл безличную, металлическую твёрдость. – Но делать это нужно с крайней осторожностью, недоступной в условиях полевого расследования. Санкционирую перемещение кристалла в крипту архива и передаю все данные в Девятый отдел Императорской канцелярии. Господин ротмистр, ваша задача – обеспечить полное взаимодействие с отделом по этому вопросу.

Пока он говорил, из полированного мрамора пола с тихим шипением выдвинулась массивная колонна с углублением на вершине. Ректор, соблюдая все меры предосторожности, дистанционно перенес кристалл в специальную нишу, которая тут же закрылась мерцающим куполом энергетического поля. Именно так я в своё время представлял работу с боевыми радиоактивными изотопами – та же безупречная, пугающая точность и холодная дистанция.

– На сегодня всё, – произнёс Дрём, и его голос прозвучал приглушённо. Он устало вздохнул, вытирая капельки пота на лбу шёлковым белоснежным платком, не отрывая глаз от опускающегося стержня колонны, который скрылся под полом, укрывшись бесшовной фальш-плитой.

Выйдя из таблинума, команда несколько минут молчала, переваривая увиденное. Даже воздух в коридоре казался иным – более тяжёлым, насыщенным только что пережитым ужасом.

– Ноосфера... – наконец выдохнул Миша, смотря на свои руки, будто впервые видя их. – Это что вообще такое...

– Иногда искренне удивляюсь тому факту, что мы учились в одном учебном заведении, – саркастично, но без обычной едкости заметил Борис, поправляя очки. – Для твоего инженерного склада ума поясню: мы только что видели не артефакт. Мы видели кладбище. И, судя по всему, кто-то очень целенаправленно собирает такие могилы.

Николай оторвал взгляд от пола, куда ушла колонна, и закрыл дверь таблинума. Его взгляд был как никогда сосредоточенным, острым, в нём горела холодная решимость.

– Похоже, выбора не остаётся. Необходимо найти место, где был найден этот кристалл. А единственная зацепка – это Гильберты. Нефеш-Кала, Адана. Они платят львиную долю за логистику в регионе, инвестируют в Гильдию Аэронавтов и содержат целый флот. Вам следует, минуя Новиград, отправиться в этот анклав. Марк принесёт вам через час все необходимые документы и маршрут. – Он протянул мне руку и сжал мою ладонь в крепком, почти судорожном рукопожатии. – Выдвигайтесь на рассвете. Вам нужно попасть на Каспий. Там вас будет ждать пароход «Святогор». Он доставит вас до порта в районе Дербента – там есть канал известной нам контрабанды, они вам помогут. Я передам письмо; отдашь его строго в руки Попугая, это их лидер. Дальше он проведёт вас через перевалы Кавказа, на ту сторону. Фракия – место довольно гостеприимное, но норов у людей горячий. Там вам надо будет найти караван, который идёт в сторону Нефеш-Кала.

Он замолчал, и по его лицу пробежала тень настоящей, неподдельной усталости и груза ответственности.

– А теперь к не менее важным деталям. Дать вам гвардию или усилить каким-то ещё образом я не могу. Формально я всё ещё веду дело об убийстве мадам Кри. Никакого сундука, и тем более кристалла, для официального следствия не существует. – Он сжал мою ладонь ещё крепче. – Юр, организацию миссии беру на себя, но действовать вы будете самостоятельно. Я прикрою тылы и отвлеку внимание Гильбертов. А вам... – он посмотрел на каждого из нас по очереди, – удачи.

Ротмистр отпустил мою руку и зашагал тяжёлой, уставшей походкой по длинному коридору, его фигура растворялась в мерцающем свете, что лился из высоких арочных окон, залитых холодным сиянием белоснежной луны, выглянувшей из-за рваных облаков.

Ладонь онемела.

Глава XI

Серое, влажное утро встретило нас у ворот Скита. Воздух здесь, как всегда, был насыщен запахом леса и каких-то цветов, которые до последнего отказывались признавать наступающую осень. Но сегодня к этому привычному букету примешивалось что-то новое – острый, тревожный запах дальнего пути, машинного масла и пара.

«Зубр», огромный вездеход, похожий на железного жука с тремя парами здоровенных рифлёных колёс, пыхтел и шипел у тротуара, выбрасывая клубы белого пара в прохладный воздух. Его карбоновые борта, окрашенные в серо-зелёный камуфляж, были испещрены сварными швами и следами когтей – немые свидетельства прошлых маршрутов.

– Смотрю, все в сборе, машинка готова к выходу на маршрут, – доложил Михаил, хлопнув ладонью по горячему борту. – Присядем на дорожку или так рванём?

Махнул рукой:

– Успеем насидеться. По коням! – И, бросив последний взгляд на строгие и величественные изгибы и купола Храма, добавил: – Рули, Миш.

Скит покидал в смешанных чувствах. Учитель Кравец был для меня, наверно, как отец, которого я никогда и не помнил, и, как ни странно, где-то рядом покоилось новое чувство – целостности. Впереди была дорога, длинная и опасная, ведущая к новым разгадкам и тайнам. Асессор, никогда не покидавший Анклав Родичей, пребывал в томительном предвкушении от новых приключений, в детском восторге, несмотря на навалившийся сверху груз ответственности и тревог.

Тома заняла место на заднем откидном диване, с которого удобно было вылезать в люк, располагавшийся над ней в крыше грузовика. Несмотря на расстояние в два ряда кресел, её присутствие было ощутимым и ненавязчивым. Она уже не была той скромной и неуверенной ведьмой-скитальцем, которую я встретил в своё время в Харпе. Она была настоящим, проверенным боевым товарищем и, конечно, любимой девочкой, которая вызывала улыбку каждый раз, когда я пробегал глазами по сосредоточенным лицам своей команды, на мгновения замирая, встречаясь с ней взглядом.

С глухим рокотом и лязгом шестерён «Зубр» тронулся с места, медленно и неумолино, словно ледокол. Минули восстановленный Западный мост, проехали обезображенные флигели, оставив по правому борту лабораторию Учителя, и вскоре серый ухоженный палисад Скита сменился диким камнем скалистых склонов и ущелий, поросших и пестрящих бурыми осенними красками.

Дорога сильно петляла и была сложена бетонными плитами, и «Зубр» сильно потряхивало на стыках, изредка заставляя скрипеть подвеску, когда уклон или угол поворота был слишком экстремальным. За окном проплывал типичный для этих мест пейзаж: холмы, усыпанные разнообразными хвойными породами деревьев с выступающей гигантской кроной секвойями, многочисленным кустарником и вездесущим лишайником, из которого пробивались то тут, то там пучки травы, реже – мелких цветов, чахлых из-за утреннего тумана, стелющегося меж камней и ущелий вершин, с которых мы спускались к предгорью. Климат здесь, близ морского побережья на склонах Уральских гор, был удивительно мягким, хотя и промозглым, именно так я представлял себе туманный Альбион по фильмам, на который так и не попал в прошлой жизни. Влажность въедалась в кости, а небо почти всегда было затянуто плотной пеленой облаков, из которой непрестанно моросило.

Через три часа тряски, от которой немели даже самые крепкие мышцы, однообразный пейзаж за стеклом наконец прервался. Из-за поворота, огибающего поросший лишайником утёс, показалась вода – широкая, тёмная, почти неподвижная река Вишера. Она текла лениво и величественно, словно ртуть, разлитая между двумя совершенно разными берегами.

Левый берег был каменной крепостной стеной, вздымавшейся к низкому серому небу. Отвесные скалы тянулись вдоль русла, уходя в горизонт, ухмыляясь грозным оскалом острых зубов вершин. Их изгибы, испещрённые глубокими трещинами-провалами, были покрыты седыми лишайниками и скудными кустами цепкой растительности, сумевшей найти приют в малейшей расщелине. А в тех редких выемках, где камень отступал, образуя карманы, толпились хвойные деревья. Они стояли, точно любопытная детвора, высунувшись из-за калитки свои лохматые, взъерошенные колючие головы-кроны, и молчаливо смотрели куда-то вдаль – вдоль русла, молчаливо покачиваясь в такт проезжающим судам.

На противоположной стороне – ровный ряд лесных полков, надёжно оберегающих ровный, гладкий край земли правого берега реки. Издали этот берег можно было описать как бенефис художника, небрежно пролившего на полотно берега все оттенки зелёного – от почти чёрного изумруда елей до серебристой хвои пихт, – а затем размывшего их молочно-белым туманом, который струился из-под крон и стволов, сползая к самой воде, окутывая подлесок таинственной дымкой.

На излучине реки, там, где лес ненадолго отступал, давая место людям, раскинулся посёлок Велс. Его тело, втиснувшись между скалой и водой, было настоящим архитектурным памятником, одной из первых деревень Анклава Родичей. Низкие, приземистые домики были сложены из грубого, тёплого на вид камня и словно врастали в склон. Их крыши, покрытые густым газоном и лишайником, сливались с окружающим лесом, создавая впечатление, что сама земля поднимается буграми-жилищ. Аккуратные дворики были обнесены невысокими оградками, сложенными из гладких плоских камней, за которыми виднелись ухоженные огородики – грядами перекопанной земли и участками ещё зеленеющей поздней зеленью, в углах ютились такие же чуть большие каменные постройки хозяйственного быта, отличающиеся меньшим количеством окон. Среди этой умиротворяющей простоты выделялось чуть более крупное двухэтажное здание амбулатории, возле которой стояло несколько Зубров белоснежного цвета с алым крестом на борту.

За посёлком, ближе к лесу, утопленная в погост, виднелась башенка небольшой часовенки Всех Святых. Её тёмный от постоянной влаги шпиль, украшенный большими бронзовыми часами со зверушками, выделялся на зелёном фоне, словно старый страж, отсчитывающий время этой вечной тишине.

Однако живым сердцем этого застывшего во времени посёлка была его пристань – рабочая, ухоженная и оживлённая, словно встроенная в самую артерию реки. Прочные деревянные пирсы, краны для разгрузки, несколько крепких речных судов у причала. Для пяти тысяч жителей Велса река была главными воротами в мир, и это чувствовалось во всём – в деловитой суете матросов, в криках чаек, в густом запахе смолы, солярки и свежего улова.

Наша лодка ждала у самого конца главного пирса. Дешёвое и практичное, но с виду крепкое судёнышко, выкрашенное в потускневший оливковый цвет. Низкая рубка, больше похожая на горб, а мощный старый эфиро-паровой двигатель, укрытый в кормовой части и переживший, казалось, не один десяток лет, глухо шипел и щёлкал клапанами, его коленчатые шестерни тихо шелестели, сливаясь с общим гулом пристани.

Перегрузка вещей из «Зубра» в трюм прошла быстро и слаженно, под любопытными, но незлобными взглядами местных рыбаков. С последним шипением пара «Зубр» замер на специальной стоянке, арендованной Скитом у набережной, провожая нас в дальнейший путь.

Отданы швартовы. Лодка, содрогаясь всем корпусом от мощных толчков мотора, медленно отвалила от пирса, оставляя за кормой барашки из воды и речного ила, и развернула свой острый нос против медленного, но упрямого течения. Удаляющаяся пристань оставила нас один на один с безмолвным исполином каменной стены и лесной армией, неспешно взирающей колыхающими кронами на наши небрежные манёвры между гружёных барж и рыбацких лодок. Путь продолжился скольжением по несуетливой реке туда, на юго-запад.

Путь по Вишере занял пять часов. Мы плыли, бесконечно долго двигаясь меж отвесных известняковых скал, поросших мхом и лишайником, мимо тёмных, непроходимых лесов, где стволы деревьев тонули в тумане, как мачты затонувших кораблей. Вода была чёрной и неподвижной, словно масло, и лишь киль судна нарушал её мертвенную гладь. Изредка на берегу виднелись огни одиноких деревень или дозорных башен, озарявших даль ярким светом ослепительных фотонов. Как и встарь, регион был надёжно укутан своей бескрайностью – первозданной, необузданной и угрюмой дикостью.

К середине дня река внезапно расширилась, открывшись в бескрайнюю водную гладь Чусовского озера. Ветер, которого почти не было на реке, здесь поднял крутую волну, и нашу лодку начало ощутимо покачивать. Взяли курс на юго-юго-запад. Следующие четыре часа прошли под монотонное гудение мотора и в созерцании того, как низкое осеннее солнце, подёрнутое мутной плёнкой туч, медленно плыло по небу, чтобы к концу пути начать опускаться к горизонту.

Именно в сумерках, когда багровые отсветы на западе уже начинали гаснуть в свинцовых водах, на горизонте засверкали огни. Сотни, тысячи огней, отражающихся в воде. Новиград. Столица. И живой, дышащий грузовой терминал-порт, куда стекались, как в прожорливый рот, товары со всего севера. Мы вошли в акваторию порта, проплывая мимо верфей и доков, где силуэты судов вырисовывались на фоне заревого неба, словно спящие великаны. Воздух здесь уже пах рубленой древесиной, рудой и сыростью, а также вездесущей угольной гарью и смолой.

Наша лодка причалила к северному пирсу уже в полной темноте, и команда, промозглая и усталая, взяв такси, перебралась на южный берег города, к устью Камы. Здесь, в камском речном порту, кипела жизнь не слабее Северного терминала – южные ворота работали днём и ночью, перегоняя грузы с юга на север и с севера на юг. Мы нашли свой новый транспорт – катер пассажирского класса «Выдра», длинный и узкий теплоход, предназначенный для долгих рейсов. Он был совершенно нового выпуска, его палубы были забиты тюками и скарбом снующих пассажиров, а из трубы валил густой дым – признаки скорого отплытия. Курьер отдела передал нам документы аккурат за десять минут до отплытия – тугой плотный конверт, из-за которого мы чуть не опоздали, едва успев на борт.

С берега донёсся прощальный гудок, и теплоход, содрогаясь, отошёл от причала.

Начался долгий путь вниз по Каме.

Несколько дней мы плыли мимо бесконечных берегов, которые медленно меняли свой облик. Плотные хвойные леса и скалы севера постепенно сменялись холмистыми равнинами, а затем и вовсе уступали место бескрайним степям, уже тронутым осенней блеклостью. Петляли по новому руслу великой реки, мимо молчаливых руин старых городов, чьи остовы зданий чернели на горизонте, как скелеты исполинских зверей. Стерлитамак, Оренбург, Уральск... Названия звучали как эхо из давно забытого учебника истории.

Я часто стоял на корме, наблюдая, как за нашим теплоходом тянется пенный след. Чувствовал боль на сердце, всматриваясь в берег – цепи свинца и бетона с руин остовов мегаполисов и провинциальных городов прошлого пытались опутать и вырвать кусок плоти из моей груди. Дышал, как никогда, прибегая к любым, взятым из дневника Учителя, техникам Скита, пытаясь запечатать боль – другой мир, другое время, другой, по сути, народ не могли заглушить во мне слёзы по старой родине, в могилы которой я всматривался до боли, до рези в глазах. Одна из моих тайн, тайна перерождения, совершенно невероятная и немыслимая. Сломался ли закон мироздания, или какие прегрешения или заслуги стали причиной полного сохранения памяти и личности меня, Дубина из XXI века, очнувшегося там, на руинах Харпа, держа в руках алый, пульсирующий кусок плоти мира – моей плоти... Отвоевал ли я его или, скорее, умыкнул – но это был мой... Качнул рукоять меча, чувствуя пульсирующий отклик, и, вскинув руки, выпустил незримый импульс, который, словно сонар, устремился к крышам погребённых многоэтажек на берегу; в ответ пришла не просто эхо-картина, а волна леденящей пустоты, пропитанной отчаянием и немым криком давно угасшей жизни. Это был не светлый резонанс жизни, а вязкая, поглощающая всё тёмная муть – эманации Чёрного Кристалла. Понял – там, в сердце руин, покоился осколок мёртвой Ноосферы...

Почувствовав присутствие напряжённой охраны судна, опустил руки, ловя рукоять левитирующего клинка, закрепил его на поясе, обернулся, легонько касаясь сердца пальцами, несколько раз кивнул хмурым парням и двинулся в поисках Томы, которая наверняка слушала живую музыку в ресторане парохода.

Сменялись луны, и наконец, когда близился сумрак второго дня, воздух стал другим – солёным, влажным и тяжёлым. Река разлилась на многие километры, сливаясь с горизонтом. Слева по борту показались огни – редкие, тусклые. Это было Пешное. Каспийский порт. Конец нашего речного пути и начало нового – морского.

Теплоход, сбавив ход, начал медленно подходить к длинным, утыканным складами и кранами причалам. Вокруг в тёмной воде качались десятки других судов – от маленьких рыбацких баркасов до огромных, покрытых ржавчиной грузовых траулеров. Ветер с моря нёс запах рыбы, водорослей и соли.

Мы прибыли. Ворота к Кавказу были открыты.

Глава XII

Плавание по Каспию заняло двое суток. Вода, бывшая у берегов мутно-зелёной, в открытом море обрела глубокий синий оттенок, а под пасмурным небом и вовсе казалась расплавленным свинцом. «Выдра» разрезала упругие волны, оставляя за кормой пенный след, который тут же жадно слизывали крикливые чайки. Воздух был насыщен ёмким коктейлем запахов: солёный бриз, смола палубы, дым из трубы и сладковатый дух моря. Команда большую часть времени проводила на палубе, молчаливо наблюдая, как однообразный водный горизонт начинает на седьмые сутки пути обрастать сначала дымкой, а потом и чёткими силуэтами гор. Кавказ. Древний, неприступный, молчаливо взиравший на нас снежными вершинами.

Дербент встретил нас не просто пылью веков, а её окаменевшим, вмурованным в камень дыханием. Город не изменился – он застыл. Византийские стены, персидские крепости, арабские минареты и русские церкви – все слои истории, причудливо сплавившиеся в единый, не поддающийся времени монолит. Камни мостовых были стёрты миллионами ног, но не треснули. Глиняные черепичные крыши почернели от дождей и солнца, но не прохудились. Узкие улочки-щели, в которых даже в полдень царил полумрак, пахли жареными лепёшками, специями, кожей и вековой пылью. Это был музей человеческой истории, вмурованный в ленту неспешащего никуда времени.

Нас встретил на набережной, в тени огромного платана, у лавки с кувшинами и коврами, человек в сером, непримечательном пиджаке. Его лицо, обветренное и испещрённое сетью морщин, украшали густые, закрученные вверх усы и совершенно безумные, весёлые глаза.

Это был «Попугай». Мужчина средних лет и удивительных контрастов. Своё прозвище он получил, будучи скитальцем школы Таласс. Традиции школы – индивидуальные фокусы, все спешили удивить друг друга, изменяя даже, казалось бы, не изменяемое, но не он. Его Учитель, который демонстрировал обширный арсенал фокусов, требовал с него ну хоть что-то выбрать и на основе этого создать своё, а вместо этого – он повторил всё показанное с точностью до завиточка глифа, объёма и скорости эфира. Тогда-то к нему и прилипла сначала фраза учителя: «Да что ты всё повторяешь, как попугай?», а затем и просто «Попугай», которому опасно показывать фокус.

– О-о-о! Гости дорогие, с севера! – Он распахнул объятия, открывая кожаную обвязь портупеи с множеством мелких склянок, кинжалов и огромного револьвера, рукоять которого торчала из-под кобуры. Вся его фигура, казалось, вибрировала от сдерживаемой энергии, источая низкое, почти неслышное гудение эфира. – Акеми, или, как ещё на улицах Фракии называют ведьмаков: бай, – не отпуская моей руки, нарочито громко произнёс он, делая невозможный акцент. – Ну что вы так долго? Наш тур вот-вот должен был закончиться, вы так и опоздать могли! Такой сильный Акеми не должен пропускать такие мероприятия, да, дорогой? Но ты успел, программа – огонь! Пойдём, пойдём, дорогой, я тебя бараниной угощу, ничего слаще ты не ел на своём севере, ваши тощие козы – это всё не то!

Он повёл нас вглубь лабиринта, в маленький дворик, утопающий в виноградных лозах, где на низком столе уже дымился крепкий кофе и лежала груда лепёшек с сыром и зеленью. Всё было приготовлено заранее, что лишь подтверждало его репутацию человека, который ничего не оставляет на волю случая. Контраст между его неистовой уличной личиной и этой обстановкой продуманного уюта был разительным, но именно в этой двойственности и заключалась его суть.

– Отдыхайте, гости дорогие, – уже совсем другим, тихим и деловым тоном сказал Попугай, откидывая полы своего пиджака. – Всё для вас готово, сейчас принесут шашлык, немного вина. Набирайтесь сил, вас ждёт трудный путь. – Он кивнул на свёртки в углу: походная экипировка, утеплённая одежда, компактные рации и карты. – Маршрут не из лёгких. Через перевал. В Габалу мы прибудем, если всё будет хорошо, а я постараюсь, чтобы так оно и было, примерно к закату третьего дня. Там я вас передам в надёжные руки. Прямой путь через Каспий на юг отрезан намертво. Тектонический катаклизм разломал древнее море надвое. Там, где когда-то плескались воды Южного Каспия, теперь лежала безжизненная пустыня из потрескавшегося солёного дна, радиоактивного песка и оплавленного в стекло песка. Новообразованный горный хребет, неровной гребёнкой безжизненного базальта и известняка, тянулся поперёк бывшего моря, упираясь в руины Ирана. Воздух над этой пустошью выжигал лёгкие, а варп-штормы довершали начатое, превращая её в непреодолимый барьер. Использовать быстрый и надёжный воздушный путь на дирижаблях, курсировавших между анклавами, ротмистр просил отмести как небезопасный в их ситуации. Все цеппелины жёстко контролировались аристократическим родом Гильбертов – теми самыми, чьи интересы команда как раз и прибыла расследовать. Пытаться подняться на борт их судна значило бы сразу же сдать все карты и подписать себе смертный приговор. Единственным безопасным путём на запад оставался этот – долгий, опасный сухопутный маршрут через кавказский хребет и бурлящую Фракию. Дрём выбрал его не потому, что он был лёгким, а потому, что он был единственным, оставшимся в тени.

Как и обещал Попугай, переход через хребет занял три дня. Мы шли по едва заметным тропам, вьющимся между скалами, словно каменные змеи. Воздух с каждым часом становился разреженнее и холоднее. Под ногами хрустел мелкий камень, а где-то внизу, в ущельях, клубились туманы, скрывая пропасти. Попугай шёл впереди, неутомимый и молчаливый; его одежда сменилась с делового южного стиля классического фракийца на военизированный комбез проходчика, испещрённый множеством тактических карманов, строп и прочих суровых и практичных деталей. Лишь изредка он оборачивался, чтобы жестом остановить группу или указать на особо опасный участок, либо взрывался эфирным потоком. Влажный горный воздух уплотнялся, образуя обманчиво мягкие водяные сферы – основу его фокусов. Тугие струи, способные резать камень, с визгом рассекали скалы, за которыми прятались горные ледяные джинны, отпугивая или рассекая их пополам вместе с породой. Порой набеги джиннов, настолько обнаглевших, что выбегали группой, перекрывая тропу, останавливались кинетическими водоворотами; они захлёстывали тварей, и при контакте вода взрывалась паром гиперконденсата. Реже удивлённые медведи, проснувшиеся от шума, или медведи-шатуны убегали, обиженно ревя и оставляя на камне, припорошенном снегом, мокрые следы лап.

И вот, на рассвете четвёртого дня, мы стояли на перевале. Внизу, окутанная утренней дымкой, лежала провинция Габала – восточные ворота в Фракию. Бесконечные виноградники и фруктовые сады, самые обширные в анклаве, стелились до самого горизонта, упираясь в суровые горные пики.

А за ней простирались бесконечные горные хребты, ущелья и побережье Чёрного моря, очерчивающие контуры самого неспокойного анклава.

Регион бурлил, кишел людьми, был перенаселён до предела. Воздух, густой от угольной гари и влаги, пах перегоревшим маслом, раскалённым металлом, солёной кровью и потом. Это был гигантский, раскинувшийся на сотни километров вдоль Чёрного моря котёл, вобравший в себя, казалось, самые необъединимые государства и народы. Фракия, западная земля Человечества, стала пристанищем для тех, кто когда-то сумел сказать «да ну нафиг» и уйти с разорённых войной земель на юг, в горы – и в принципе не прогадал. Народы, что за пятьсот лет умудрились сплавиться, создав яркий коктейль нового народа – харизматичного, горячего и вполне гостеприимного. Туристические городки и посёлки с узкими горными серпантинами, тоннелями и канатными дорогами опутывали архаичные постройки черноморского побережья Анатолии, сросшиеся с руинами старой эпохи. Кричаще помпезные кирпичные коттеджи с глиняной черепицей и колоннами тонули в зелени вьющихся стеблей и гроздьев винограда, киви и чёрт знает каких ещё растений, которые возникли за это время. В других местах гигантские многоэтажные дома лепились к каменным стенам фортов-корпораций, над которыми возвышались сигары кирпичных труб фабрик и комбинатов Мистры – города вечного смога. По мостовым, вымощенным причудливо отполированной речной галькой, запаянной в смесь смолы и полимера, неслись грузовики, самосвалы, рефрижераторы, краны и другая техника, а между ними сновали, то и дело нарушая все мыслимые и немыслимые правила и не руководствуясь инстинктом самосохранения, всадники стальных коней – мотоциклы на компактном эфиро-паровом двигателе или электроприводе. А над этим хаосом висел гулкий грохот паровых молотов и шипение механизмов.

Но всё это меркло по сравнению с царившим тут духом эпохи чикагских мафиози, банд и «Томпсонов». Только вместо огнестрела – арбалеты, пневмострелы, заряженные стальными свинцовыми шариками, и, конечно, всевозможное холодное оружие. Я передёрнул плечами, меньше всего мне хотелось связываться с местными боссами. Местные шерифы были образцом безразличия и бюрократизма, а над этим всем верховодили порядок – частные охранные агентства, нанятые олигархами-промышленниками. Это был единственный анклав, где власть измерялась не титулами, а контролем над фабриками, шахтами, логистическими маршрутами. Греческие учёные и простые рыбаки, венгерские инженеры и врачи, балканские наёмники, простые торговцы и фермеры юго-востока Европы – все они, потомки тех, кто бежал сюда, спасаясь от разверзнувшегося ада на родной земле, и за 500 лет в этом котле культур, где влияние менялось быстрее, чем давление в паровом котле, они стали новым народом.

Габалу покидали засветло, отоспавшись и плотно перекусив. Наш новый транспорт ждал у гостиницы – ослепительно-белый «Вихур» от совершенно не бюджетной «Мистры», с тонированными стёклами и глянцевыми дисками. За рулём уже сидел наш гид – и старый товарищ – Эдик.

Увидев нас, он широко улыбнулся, и золотой зуб блеснул на солнце куда ярче, чем массивная цепь на его шее или броские часы на запястье. Он выключил зажигательный фракийский шансон, гремевший из динамиков.

– Ну наконец-то! – он выпрыгнул из машины, хватая протянутую руку Миши и с размаху хлопая того по плечу, а затем так же энергично пожал руки мне и Борису. – Уж думал, вы там, на севере, совсем обросли мхом, а сколько было разговоров, что в этот гадюшник – ни ногой! А я покажу вам, что это лучшее и самое прекрасное, революционное, свободное место! Мы творим историю, пока вы там в консервы себя закатываете.

Он весело «заржал» – только так можно было охарактеризовать его смех. Ребята к этому были привыкшие. Томе стало слегка не комфортно. Он обернулся к ней, вся атмосфера, взгляды – ей стало ясно – это не просто нанятый проводник.

– Тома, да? Юрке повезло, смотрю, хотя вроде вы не очень ладили, он же тебя раньше вечно задирал? – Он подмигнул ей и сразу повернулся к Мише, ткнул пальцем в его корпус, – а о тебе теперь вообще легенды ходят, надо же Снежную Королеву растопил. Красаааава!

Миша отвесил тому щелбан, и, перешучиваясь, они расселись. Эдик откинулся на спинку водительского кресла, запуская двигатель. Мотор отозвался ровным, почти неслышным гулом.

– Садитесь, садитесь, задницу тут не отсидите, машина – прелесть! Эх, время мало, заехали бы «У Пальмы», пропустили бы по бокальчику... – он наигранно вздохнул и многозначительно подмигнул Михаилу, который тут же сделал вид, что крайне заинтересован видом за окном.

– Помню твои бокальчики, из-за них мы опоздали... – улыбнулся Борис, устраиваясь на заднем диване рядом с Мишей. – ...и потом устроили на вездеходе гонку за поездом... Мало того, что тебя отстранили, так ещё и нас в придачу загребли. Осуждаю!

– Эй, там Миша тоже был! – Эд фыркнул, выказывая наигранную обиду. – И я не пил, только дегустировал, у них акция была и блондинка такая... – он мечтательно облизнулся и посмотрел в зеркало заднего вида на меня, который молчал, пытаясь безуспешно пристегнуть заблокированный ремень. – Шеф, там кнопку надавить, да и езжу я плавнее, вот... – Я закрепил себя ремнём и откинулся. Спина встретила удобную мягкую спинку брендового автомобиля, однако настроения это не прибавило. Эдик и Миша – это была ещё та гремучая смесь. Дрём прибавил мне головной боли...

– Да нормально, всё будет, не кипишуй, – Эдик был сама учтивость и благонадёжность, о чём говорил золотой зуб, блеснувший в зеркале, – ей-богу, всё в лучшем виде. Ну балагурил, с кем не бывает, молод был. Щас же опять команда, да, шеф?

Хмыкнул в ответ, но грустный, осуждающий взгляд выдавал настроение.

– Посмотрим, сам знаешь.

– Н-да... – Эд поник. – Три года прошло, а асессор всё такой же злой, а я, между прочим, тогда месяц отходил. Обидно было: вас отчитали, а меня сюда сослали... типа, крайний оказался...

Тома, сидевшая спереди на пассажирском сиденье, удивлённо смотрела на парнишку; он был копией Миши, но явно хулиган куда больше. Однако его присутствие здесь, за рулём, значило, что Дрёму зачем-то нужен был этот актив, и неспроста он тут; возможно, весь спектакль с отстранением был спланированным фарсом, чтобы отправить его на родину.

Эдик ловко тронул с места, и «Вихур» плавно, почти бесшумно рванул вперёд, начиная виртуозно лавировать между телегами и грузовиками на выезде из города.

Полис Мистра был удивительным индустриальным гигантом, чей облик, как казалось мне, сложился из образов и решений, навеянных фильмами об Америке 60-х годов XX века. Ловил себя на этой мысли, глядя в окно на пейзажи, мелькавшие за стеклом, пока наш «Вихур», ловко маневрируя, съезжал с магистрали и встраивался в плотный поток, ведущий в сердце города.

Нас ждал один из самых рисковых этапов – разведка в одном из офисов семьи Гильбертов. А для этого требовалось найти банду, которая взялась бы решить этот вопрос, имея в своих рядах специалистов нужного профиля или выход на таких умельцев. Эдик, похлопывая рулём в такт какому-то зажигательному мотиву, обернулся к нам, его золотой зуб сверкнул под стать цепям на шее.

– Расслабьтесь, друзья! Приедем, сразу оттянемся, всё же столько лет не виделись, – не унимался Эдик, весело подмигнув в зеркало заднего вида. – Знаю отличный бар в центре, и за одно можно поспрашивать, так что есть пара имён на примете...

– Эдик, Эдик, Эдик, – почти напевая, Миша сложил пальцы и быстрым, едва заметным движением провёл ими из стороны в сторону напротив собственного горла, намекая тому заткнуться как можно скорее. Но, поймав на себе мои взгляды и взгляды Бориса, он тут же резко сменил жест на смущённое почёсывание шеи, делая вид, что просто поправляет воротник. – Мы только с дороги, давай как-нибудь потом, а? Так что вези нас на конспиративную квартиру, договорились? – И, уже тише, наклонившись к самому его уху и прижавшись всем телом к водительскому креслу, добавил: – А что тут наливают?

– Надеюсь, нам не стоит напоминать, – Борис потянул Мишу за воротник, отлепляя того от кресла, чтобы он откинулся на свой диванчик с грустным обиженным лицом. Не обращаясь к кому-то конкретному, он продолжил с язвительной учтивостью, от которой Эдик непроизвольно заёрзал: – Сначала дело... ну а выпивка, а выпивка потом! Да и в твоём случае, я бы поберег колокольчики, а то украсят ещё чью-то холодную стену в архиве аккурат тогда, когда кто-то решится на глупый поступок, о котором вечно думает на пьяную голову.

Он сделал паузу, давая словам осесть в сознании, а затем добавил с лёгкой усталой ухмылкой:

– И да, уверен, в этот раз рассказ в стиле «а смотри, как мы классно оттянулись» – не сработает.

– Я стал другим! У меня любовь! – Миша заёрзал на месте, с возмущением глядя на товарища. – Да что вы сразу... было же один раз... одно и то же каждый раз, теперь всю жизнь припоминать будете!

Борис звонко рассмеялся.

– Один раз, зато какой... – сквозь смех выдохнул он. – Ваша пара стала легендой оперативной работы. Надо же, придумали: соблазнить, трахнуть и сразу арестовать, ещё и отрицать все обвинения... – Борис вытер слёзы, не в силах остановиться, вспоминая операцию, где они искали людоловов, торгующих детьми, а ими оказались две дамы-аристократки, уверенные в своей безнаказанности. – Выдвинутые тогда обвинения рода довели ротмистра до слёз... от хохота. Такого унижения аристократия на тот момент ещё не получала. – Он фыркнул. – Один раз, – повторил он, – вы всю систему репутаций аристократов нагнули... С закрытой вечеринки, в купальниках и под брызги шампанского, в наручниках за решётку жен двух глав родов увести. Шедевр.

Я покачал головой, но уголки губ дрогнули. Даже я не мог остаться полностью невозмутимым при этом воспоминании.

– Ладно, хватит воспоминаний. Эд, конспиративная квартира. Понятно?

– Так точно, шеф, – буркнул тот, наконец-то всерьёз уставившись на дорогу.

Миша вдруг прыснул, вспоминая, как те самые аристократки, ещё час назад млевшие от «внимания» его и Эдика, стояли на мраморном полу с перемазанной тушью и абсолютно потерянными лицами, беспомощно взирая на наручники. А затем в суде яростно уверяли, что вся история о «близком контакте» – гнусные инсинуации и провокация, направленная на подрыв репутации их уважаемых родов. А то, что оперативники оказались частично без одежды – так это исключительно в процессе ожесточённой борьбы, ведь благородные дамы отбивались как могли.

Тома, смотревшая на ребят с нарастающим недоумением, повернулась ко мне с вопросительным взглядом. Я выдохнул, зажмурился на мгновение, а затем тихо, сквозь уже не сдерживаемую улыбку, пересказал ей всю историю с самого начала.

Конец нашего пути в машине проходил под аккомпанемент то и дело вспыхивающего хохота, в котором смешивались и смущение, и гордость за блестяще проведённую операцию.

Брошенный складской ангар, он же «конспиративная квартира», на отшибе промышленного района Полиса Мистра пах пылью, маслом и тихой тоской по лучшим временам. Время близилось к вечеру. Внутри, среди теней и ржавых стеллажей, стоял оперативный транспорт – чёрный фургон «Хешиг» с оранжевой полосой и эмблемой Főniom Kft. (Korlátolt Felelősségű Társaság). Он был идеален: потёртый, немодный, один из тысяч таких же, снующих по городу. Скромная рабочая лошадка от «Хайду» – фракийского концерна, чьи бюджетные машины составляли костяк всего коммерческого транспорта юга человечества и были главным конкурентом «Мистры». Он растворялся в потоке подобно капле воды в море.

Эд, прислонившись к бамперу, скептически осматривал железного коня.

– Ну и кобылка... Две лошадиные силы, и те на подъём в горку сдохнут. Зато, – он хлопнул ладонью по металлу, – неброско. Как грязь на асфальте. И своё, родное, фракийское.

Миша, настраивая камеру с мощным объективом, установленную на штативе у небольшого пролома в стене, буркнул, не отрываясь от видоискателя: – От тебя требовалось – не привлекать внимание. Справился. Только про патриотизм помолчи, а то сейчас выйдешь и купишь наклейку «Покупай фракийское!».

– Ой, да иди ты, – отмахнулся Эдик, но тут же замолчал, увидев, как Тома завершает последние приготовления. Она стояла перед фургоном с закрытыми глазами, её пальцы едва заметно двигались, будто перебирая невидимые нити. Воздух вокруг машины заструился, помутнел. На мгновение показалось, что очертания «Хешига» поплыли, стали нерезкими, будто его пытаешься разглядеть сквозь запотевшее стекло. Затем ощущение прошло. Машина как машина, только взгляд невольно соскальзывает с неё, ища что-то более интересное.

– Готово, – выдохнула Тома, открывая глаза. – «Отвод глаз». Работать будет часов шесть, не больше. Психический ресурс не резиновый.

– Хватит с головой, – отозвался я, изучая через бинокль высокое, из крупного известнякового кирпича, здание с широкими откосами. Десять этажей, утыканные антеннами. Компания גִּילְבֵּירְד וְאַחִים, что с ладанского звучало как Гильберд ве-Ахим или Гильберд и Братья, имела обширную сеть филиалов по всему югу Человечества. В данном случае у главного входа висела позолоченная табличка הַאֲרָחָה-אֵם גִּילְבִּירְד (Ха-Араха-Эм Гильбирд) и чуть ниже – «услуги аэронавтики и навигации», девиз בטח לנו. גלה איתנו (Btakh Lanu. Gala Itanu.), что можно было перевести как: «Доверься нам. Исследуй с нами». Один из многих филиалов империи Гильбертов. – Объект перед нами. Входы, выходы, расписание пересменки, маршруты подъезда. Всё, что видим – фиксируем. Особенно грузовой транспорт.

Борис водил над прямоугольным кристаллом кварцита рукой в перчатке – чёрной, из мягкой кожи, с тонкими прямыми золотыми линиями, обведёнными в местах пересечения кружками и треугольниками. Между кончиков его пальцев и поверхности кристалла пробегали серебристо-голубые молнии. Не открывая глаз, крепко сжимая кристалл-планшет, где он, похоже, изучал схемы, добавил:

– Нас интересует всё: маршруты, остановки, раскопки, если проводились. Столкновения. Встречи. Груз. Особенно груз. Любые упоминания о кристаллах. Если тут пусто – наш путь лежит в Адану. В главный офис. А туда соваться... – он многозначительно посмотрел на всех, – ...далековато, да и такое себе... – и уже себе под нос, – ненавижу Адану.

Работа закипела. Часы растянулись в монотонной, нервной рутине. Миша и Эд меняли друг друга за камерой, фиксировали каждый чих вокруг «Ха-Араха-Эм Гильбирд». Тома периодически подпитывала иллюзию на фургоне. Я, неподвижный, как скала, впитывал детали, раскладывая в голове тактику возможного штурма. Борис строил вероятностные модели.

Наше упорство было вознаграждено, когда густой плотный воздух сумерек сменился прозрачным и пустым, с кристально чистым небом, усыпанным мириадами ярких звезд-лампочек.

– Есть! – резко прошептал Миша. Все вздрогнули. – Синий «Вихур-тяжеловоз». Номера и геральдика компании. Заезжает в закрытый док.

Через несколько минут ворота дока открылись, и из них выкатился тот же «Вихур», но теперь в кузове у него стояли два матово-черных серверных шкафа, похожих на гробы.

– Гайлоны, – уверенно констатировал Борис. – Везут на синхронизацию и обновление в центральное хранилище. Стандартная процедура. Вот наш ключ.

Эдик уже заводил «Хешиг».

– Садитесь, братцы! Поехали на прогулку.

Слежка была ювелирной. Эд, знавший город как свои пять пальцев, вёл фургон с идеальной дистанцией, всегда оставаясь в потоке машин, используя крупный транспорт как прикрытие. Тома, побледневшая от концентрации, шептала заклинания, заставляя взгляды патрульных и камеры наблюдения скользить мимо их ничем не примечательного «Хайду».

«Вихур» привёл нас к ультрасовременному комплексу из стекла и бетона с лаконичной вывеской «דאגי (Дагэй)», что на языке Аданы можно было перевести как «убежище», «безопасное место». Машина скрылась в подземном въезде.

– Вот и логово, – пробормотал я.

Вернувшись в ангар, мы свели все данные воедино. Борис, используя «Феба-М», сформировал голографическое изображение. Я ткнул пальцем в схему и выдал вердикт: – Стандартный охраняемый периметр. Но есть слабое место – система пожарной безопасности. Под зданием проложен вот этот тоннель. Используется в случае, если нужно вывести всё разом или покинуть его, минуя открытую поверхность. Теперь проводим линию и получается вход, ага, вот это здание, расположено в километре в малоиспользуемой части промзоны. Вот здесь. – Ткнул в область, Борис увеличивает изображение, чтобы лучше было рассмотреть, и возвращает обратно зум. – Миша, тебе нужно будет заложить отвлекающий заряд здесь. – Я показал на небольшое здание через улицу, аккурат напротив архива.

– Локально, без жертв, но громко. Когда полыхнёт, Борис и я проникнем через пожарный тоннель, он выводит прямо к архиву. Задача Бориса – найти в архиве нужный стек и подключить его к терминалу «Феба-Гамма», взломать его и скачать всё, что связано с маршрутами, грузами и кристаллами. Моё – силовое прикрытие. Эд и Тома будут ждать здесь, на этом слепом перекрёстке. После подрыва начнётся пожар и суматоха на улице, по протоколу охрана усилит защиту и наблюдение за внешним периметром и усилит посты, в то время как мы уже будем внутри. Мы выходим, садимся и уходим. Последний этап – все вместе едем в центр и устраиваем громкую, пьяную вечеринку. Чтобы у всех отложилось в памяти: мы были там и пили, а не здесь и не взламывали.

Миша уже собирал свой «сюрприз» – компактный заряд с таймером.

– Сделаю красиво, – пообещал он, деловито щёлкая тумблерами. – Громко и без последствий. Как салют.

Спустя час мы были на позициях. Ночь окутала полис. Миша растворился в тенях промзоны. Я и Борис, затянутые в чёрное, бесшумно скользили к заброшенному зданию, внутри которого был вход, ведущий к тоннелю, тянущемуся на километр к нужному зданию. Эд погасил свет в «Хешиге», припаркованном в указанной точке.

– Готовы, – тихо сказал в ком Борис.

– Ждём фейерверка, – отозвался я, сжимая рукоятку «Судьбы».

Раздался глухой, сокрушающий удар, и где-то в отдалении взметнулся столб огня и дыма. Буквально через минуту завыли сирены.

– Пошли.

Действовали как часы. Борис, ведомый схемами, провёл меня по лабиринту технических коридоров. Архив оказался практически пустым – большая часть персонала рванула на переполох. Борис бросился к управляющему кристаллу, его руки порхали, выводя пассы различной сложности, касаясь то одного, то другого выезжающего из стены твелла, усыпанного кварцитом, терминала «Феба-гамма», его пальцы искрились. Я стоял за огороженным бронестеклом периметром возле распахнутых створок двери, весь превратившись в слух и зрение.

– Есть... есть! – прошипел Борис радостно. – Скачиваю...

Тишину нарушил едва слышный шелест. Я напрягся, сжимая рукоять клинка; эфирный след лучше не оставлять, а вот световой меч удивит гвардейцев семьи, что нам на руку. Неожиданно вентиляционная решётка на стене с грохотом упала, и оттуда посыпались тени на металлический балкон технического яруса. Первый выстрел прозвучал как удар хлыста.

Бам! И в меня летит сгусток раскалённого докрасна металла. Я инстинктивно рванулся в сторону, и шарик раскалённого свинца с шипением вплавился в стену, оставляя дымящуюся воронку.

Бам! Бам! Уворачиваюсь. Бегу к лестнице с балкона, она аккуратно выходит почти сразу к двери терминала. Навстречу мне, прямо с ступенек, бросается невысокая, коренастая фигура в чёрном камбезе, закрывающем полностью тело, кроме узких, горящих желтоватым светом глаз, при этом предплечья и щиколотки до колен были закутаны в серые обмотки, скрывавшие всё. В одной руке она сжимала изогнутый крис с волнообразным клинком, в другой – странный револьвер с большим баллоном-компрессором под вытянутым стволом и цилиндром барабана, в котором не было видно обычных пуль, но к нему были подведены несколько латунных трубок, от которых исходил лёгкий дымок.

– Борис! – крикнул я, и в руке вспыхнул световой меч. С шипением свет разрезал воздух, и клинок, встретив крис, выставленный в защитном приёме, превратил первого нападавшего в дымящиеся обломки.

За ним последовал второй, и третий. Бам! Бам! Бам! Они лезли как тараканы – молчаливые, нечувствительные к страху. Они падали сверху, пытались обойти по дуге, их крисы свистели, пытаясь найти щель в броне, а револьверы плевались смертоносными каплями металла. Мне пришлось превратиться в волчок, в вихрь разрушения, и у меня получалось. Я рубил, уворачивался от раскалённого металла, подныривал под клинком, пинал противников и швырял тела о стены с силой, ломавшей кости, когда меня пытались завалить количеством, банально окружив. Воздух наполнился вонью гари, жжёной плоти и озона. За стеклом закрытого терминала, с лицом, окаменевшим от концентрации, Борис продолжал скачивать данные, не обращая внимания на ад вокруг. Похоже, закрылся он вовремя.

– Ещё секунда! – прочитал я по его губам, и в этот момент один из карликов сумел проскользнуть под взмахом меча, бросился вперёд, рассчитывая добраться до спины Бориса. Я с удивлением проследил полёт нападавшего, который смачно впечатался в бронированное стекло; оттащив оглушённого, я нанизал его на клинок, пронзив насквозь, – но ещё трое уже были рядом.

– ГОТОВО! – закричал Борис, выдёргивая из терминала кристаллы данных. Дверь, разблокированная, отъехала, и он выбежал ко мне, сразу швырнув в мою сторону второй, запасной кристалл. – Дубликат! Лови!

Поймав кристалл на лету, одновременно пиная ногой в лицо очередному противнику, мы бежим к выходу, над которым мигает жёлтая лампа. На бегу Борис убирает основной кристалл в потайной карман своего комбеза.

– Уходим! – рявкнул я, бросая навстречу двум выскочившим из-за угла теням лезвие света, разрубившее их пополам; уверен, будь их лица видны, на них бы застыла маска недоумения. Мы рванули по коридору, оставляя за собой груды тел нападавших, дымящиеся пятна на полу и оплавленные металлические конструкции. Пройдя почти насквозь здание, мы выбрались во двор. Ожидая увидеть хаос, вызванный взрывом Миши, мы удивлённо остановились. На соседней улице полыхал пожар, слышался гул сирен и собралось множество пожарных машин. Но здесь, в радиусе нескольких сотен метров вокруг хранилища, царила мёртвая, гнетущая тишина. Ни души. Ни подъезжающих машин охраны. Ни криков. Как будто мы находились внутри звуконепроницаемого купола, отгороженного от остального мира. Эта неестественная тишина была страшнее самого боя.

Сзади были открыты створки бокового входа центрального корпуса, чуть ниже – будка охраны и дверь с надписью «столовая». Но нигде не было следов присутствия. Охрана периметра, которая должна была усилиться, попросту испарилась.

– Быстрее, – сдавленно выдохнул Борис.

Мы ринулись к слепому перекрёстку. Чёрный «Хайду» уже ждал нас, боковая дверь была распахнута. Мы влетели внутрь, едва успевая схватить ручки.

– Газуй! – выдохнул я, упав в кресло.

Эд, не задавая лишних вопросов, вогнал педаль газа в пол. Двигатель «Хешига» взревел, сцепление взвыло, и фургон рванул вперёд с такой силой, что всех отбросило к спинкам сидений. Критическое давление пара-эфира в турбине выло сиреной, обещая скорый конец, но Эдик мастерски сбросил обороты ровно на грани, выжимая из скромной машины максимум.

Через несколько минут, не сбавляя скорости, мы подобрали выскочившего из-за угла Мишу.

– Всё чисто? – спросил я, подцепив протянутую Мишей руку и затягивая того внутрь отъезжающей машины.

– Шикарно, знатно пальнуло, – ухмыльнулся Миша, скидывая чёрную балаклаву и с любопытством оглядывая закопчённый и пропахший гарью боевой комбез моего. – Похоже, у вас было повеселее.

Я протянул странной конструкции револьвер Мише. – Смотри, какая волына. Думаю, на замену твоему старичку. Да ещё и работает.

Эд, мельком глянув в зеркало заднего вида и увидев револьвер, свистнул: – О, вы где такой достали? Это же последняя модель, «Мистра» такие поставляет самим комиссарам Гвардии. – Он вернул внимание на дорогу, ловко уворачиваясь от дорогого лимузина, показал неприличный жест в тонированное окно и снова включил оглушительный фракийский шансон.

– А теперь, – прокричал он, заглушая музыку и вой двигателя, – самое сложное: отрываться так, чтобы в нас поверили! Борис, держи! – Он швырнул тому через плечо полупустую бутылку дешёвого вина. – Облейся для правдоподобности. Юр, ты тоже – видок у тебя как после угольной шахты, надо запах перебить!

Наш «Хайду», громыхающий музыкой и несущийся как угорелый, въехал в шумные, залитые неоном улицы центра Полиса Мистра, став частью ночного безумия. А в его кузове, прижатый к моему телу, лежал кристалл с данными, ради которых мы только что вступили в схватку с чем-то непонятным и очень опасным и начали войну, масштабы которой лишь предстояло осознать.

Резко затормозив у одного из зданий, Эд сдал назад, въезжая в тёмный проулок, проламывая хлипкую решётку. Двигаясь аккуратно между хлама и технических люков, мы прижались к стене. На крыше распахнулся люк, из которого вылезла вся команда; последним был Эд. Ребята бросились к баку, открыли его и переоделись в наряды, больше подходящие для светского раута, нежели для миссии. Вся форма полетела внутрь бака и тут же вспыхнула – так же, как и старичок-фургон. Эд ловко складывал глифы, превращая улики за считанные минуты в куски оплавленного металла и пепла. Тома держала над ними купол, скрывая всё это шоу в центре города. Уничтожив следы, мы уверенной походкой дэнди вышли на центральную улицу.

– Покер! Что-то я сегодня в ударе! Борис, сколько на моём счету!? – крикнул Миша, врываясь идеальной пьяной походкой в толпу, выхватив бокал игристого из рук какой-то пожилой дамы и закурив упитанную сигару, он направился прямиком под козырёк ослепительного и дорогого казино. – Мы продолжаем кутить!

Пахло табаком, деньгами и вниманием.

Глава XIII

Раннее утро. Над Мистрой, раскинувшейся на древних перевалах у подножия Кавказских хребтов, поднимался багровый смог, подсвеченный неоновыми рекламами дирижаблей. Город просыпался, и его дыхание – густой, кислотный воздух – медленно заполняло ущелья между небоскрёбами.

Кабинет был храмом власти, высеченным из тёмного железного дерева, полированного палладия и бронированного стекла. Воздух был густым и неподвижным, пропахшим озоном от работающих терминалов, дорогим табаком и сладковатым, терпким ароматом ладана, курившегося в медной жаровне у стены – дань традициям далёкого юго-западного анклава Аданы, откуда родом был клан. За панорамным окном, занимавшим всю стену, просыпалась столица. Где-то в её перенаселённых, ярусами карабкающихся к горам трущобах, всего несколько часов назад, сгорело состояние Йони.

Йонатан Гильберт, известный в узких, но влиятельных криминальных кругах просто как «Малыш Йони», стоял спиной к комнате, неподвижный, как идол. Его коренастый, поджарый силуэт чётко вырисовывался на фоне утреннего смога и силуэтов грузовых дирижаблей, плывущих к горным перевалам. Он слушал. Тихий, прерывистый голос докладчика резал тишину.

– ...и согласно данным с «Дагэй», – бубнил мужчина в фирменном костюме компании, который, будучи промокшим от пота, сидел на нём ужасно, словно дешёвая половая тряпка, – атака была... стремительной. По данным федерального Шерифа, существа были определены как гомункулы, но с некоторыми аномальными отличиями. Они прорвались к поларифосинхрону «Феба-Гамма». Провели несанкционированный вход на уровне не ниже мастера мнемоники, выкачав более ста терабайт данных... и покинули «Дагэй» в неизвестном направлении.

Йони медленно повернулся. Его лицо – смесь семитской худобы, кавказской скуластости и османской тяжести – было маской спокойствия. Но глаза, тёмные, как смоль, были двумя бездонными омутами, готовыми поглотить любое проявление слабости.

– Склад? Что со складом? Мне плевать на «Дагэй», пусть мой дорогой братец со своими игрушками разбирается! Что с товаром? – его голос был тихим, но от этого каждое слово обретало свинцовую тяжесть.

Докладчик сглотнул. Капля пота скатилась с виска на дешёвый галстук.

– Склад... там был взрыв, который повредил хранилище на нижних этажах... потом возник пожар... с мощным воздушным потоком... – он вытер пот платком, который к этому моменту больше напоминал мокрую тряпку, и дрожащим, затухающим голосом выдавил, – Товар уничтожен, господин Гильберт.

– Так какого чёрта ты мне тут про нападения на «Дагэй» талдычишь, дебил?! Шерифы, что шерифы, они нашли следы товара? – Он схватил тяжёлую бронзовую пепельницу и швырнул её в докладчика, но тот, к своему удивлению, ловко увернулся. Неудивительно – он усердно тренировал этот навык с того самого дня, как получил повышение после «несчастного случая» на лестнице с предыдущим помощником господина.

– Но дело в том, что информация по нашим маршрутам, логистике, в том числе и по спецпоставкам, хранилась всё там же, в «Дагэй»... – слабо проблеял он, готовясь к новому броску, но его не последовало.

– Логистика, – тихо повторил Йони. Слово прозвучало как приговор. Его мозг мгновенно прорисовал цепь: маршруты -> лаборатории в горных пещерах -> поставки сырья. – В «Дагэй»? Какой безмозглый кретин хранил конфиденциальные данные вместе с легальными?

Докладчик мог бы сказать, что этот «гениальный» план придумал сам господин, при этом саркастично хохоча над тем, как он провёл своего брата, который рыл землю в поисках источника дряни, ассоциируемой с кристально-чистой деловой репутацией Гильбертов. Но он промолчал. Глубоко и искренне.

– Какой ущерб? Товар, кристаллическая пыль? – Йони уже трясло от сдерживаемой ярости. Ему хотелось убивать, рушить, кромсать, пить кровь и резать. О да, он очень хотел резать, чтобы его жертвы истекали медленно, по каплям, дёргаясь в бесконечных конвульсиях. Он сегодня обязательно позволит себе самых лучших, самых изощрённых шлюх. Он облизнул сухие губы и посмотрел на докладчика взглядом кровожадного маньяка-убийцы.

– Оценка ущерба... предварительно... более ста миллиардов. Фракийских. – Смотреть на него было больно: он стоял на полусогнутых ногах, и будь его тело способно на что-то большее, чем генерация страха, он бы непроизвольно опорожнился прямо здесь. Но в этом кабинете существовал странный закон: ни обмочиться, ни обосраться было невозможно. Тело будто находилось под внешним управлением, и это управление говорило: «Нет».

Воздух в кабинете сгустился до состояния сиропа. Йони подошёл к своему столу, сделанному из тёмного, почти чёрного железного дерева. Он положил ладони на столешницу, пальцы растопырил.

– Сто миллиардов, – он задумчиво постучал пальцем по полированной поверхности. Перед его внутренним взором всплыли ящики с бесценным сырьём – недозрелыми варп-кристаллами, едва набравшими нужную, десятипроцентную концентрацию агонии. Без них – остановка производства «Пыльцы Снов». Без них – пустые лаборатории, которые нужно было срочно эвакуировать, пока неизвестные не расшифровали гайлоны. А спрос, чёрт возьми, только рос. Товар, как ядовитая плесень, вгрызался в умы аристократического общества, оседая спорами и не оставляя шанса на сопротивление. И эти чертовы инвесторы... Они очень не любят, когда их подводят. Особенно когда они сами уже подсели.

Внезапно его спокойствие взорвалось. Он с грохотом швырнул на пол тяжёлый бронзовый бюст нелепого толстого божества, которому поклонялось всё «уважающее себя» богатое общество, так презираемое им, затем со звоном смахнул со стола хрустальные терминалы. Сигары в дорогой шкатулке из исчезнувшего ныне вместе с Мадагаскаром красного дерева – роскошь, доступная единицам, – разлетелись по комнате.

– ЛИОРА! – проревел он, обращаясь к стенам, словно его сестра могла его слышать. – ДАН! Эти выродки уже чуют кровь! Они копаются в терминале, они видят все мои сделки! Нет, нееет, он не допустит этого, нет...

Внезапно его осенило. Точно, ему приходило сообщение с Верхних анклавов, от этих консервативных лизоблюдов императора. Чертовы «Родичи»! Им в своём анклаве тесно, они уже сюда прут! Какого чёрта такое внимание к молодой республике? Этот Третий отдел, им не сидится на месте, в ихнем Асгарде или где там этот Император... Сука, как он ненавидел и боялся мифического Зодчего – Императора и его немилости...

Он тяжело дышал, сжимая кулаки. В висках стучало. Вспомнились холодные глаза комиссаров инквизиции, их вежливые, острые как бритва, вопросы. Вечно они мешали его возвышению. Он специально покинул Адану, где от агентов Третьего отдела, комиссаров и инквизиторов не было спасу, чтобы создать здесь, в Мистре, идеальное общество, идеальный мир, ведомый его кровожадным эго. Он глянул в маленькое аккуратное зеркальце, стоявшее в ажурной оправе из серебра и иридия на столе, и поцеловал своё отражение. Это секундное действие, вытянутые в трубочку губы, вызвало у него лёгкий озноб приближающегося оргазма. Он – величие, он бесподобен, он сам БОГ. Все низшие, сомневающиеся, падут ниц, вместе с императором – да-да, именно так, с маленькой буквы. Он тихо захихикал, затем резко выпрямился.

Он выдохнул. Ярость ушла так же внезапно, как и пришла. Он снова стал спокоен, почти умиротворён. Его взгляд упал на докладчика. На это дрожащее, потное существо без намёка на эфирное тело. Второсортный материал. Именно таких он и любил нанимать – расходный материал, который можно щёлкать как орехи, когда он перестаёт быть полезным. И этот конкретный орех его сильно разочаровал.

– Есть что добавить? – спросил Йони мягким, почти ласковым голосом.

Тот, заикаясь, пробормотал:

– Н-нет, господин Гильберт. Всё... всё.

Йони кивнул. Медленно, с расстановкой.

– Понятно.

Внутри него шевельнулся эфир, вены обожгло знакомым, пьянящим коктейлем из жара и леденящей прохлады. Он был не просто одним из мастеров Школы Дам, посвящённым в стиль Нефеш – в этот момент он ощущал себя истинным Богом Крови.

Со стороны могло показаться, что Йони просто щёлкнул пальцами. Тихий, сухой щелчок.

Голова докладчика разлетелась как спелый арбуз, брошенный на камни. Кости черепа, мягкие ткани, мозг – всё превратилось в багровый туман, осевший на полированное дерево и бронированное стекло. Беззвучно рухнувшее тело завершило картину.

Йони, не глядя на результат, повернулся к окну, глядя на кровавый рассвет над Мистрой. Он нажал кнопку на столе.

– В кабинете убраться, – сказал он ровным, лишённым эмоций голосом в селектор. – И срочно соедините меня с отцом. Элиэзером Гильбертом.

Он ждал соединения, его ум уже лихорадочно работал: как вынуть активы, как ускорить добычу нового сырья в варп-аномалиях, как заткнуть пасть инвесторам. Теперь предстоял трудный разговор. Нужно было убедить старого лиса, патриарха в Адане, что это – всего лишь терракт, часть бурной политической жизни Фракии на пути к Республике. Никаких наркотиков. Следы на соседнем складе? Ужасная случайность. И он, Йони, приложит все силы, чтобы найти владельца этого злополучного склада и натравить на него всех шерифов. Нужно было играть. Играть лучше всех. Пока где-то там, в городе, ходили те, кто посмел тронуть его собственность. И он их найдёт. Стиль Нефеш не прощал оскорблений, а забравшийся в его карман вор был хуже, чем оскорбитель. Он был мёртв, просто ещё не знал об этом.

Локация: Полис Мистра, Фракия. Конспиративная квартира. Утро.

Солнце Мистры, жёлтое и наглое, влезло в гостиную сквозь щели в ставнях, разрезая мрак на полосы, в которых плясала пыль. Воздух был густым, тяжёлым и многокомпонентным. В нём угадывались ноты дешёвого виски, дорогого фракийского бренди, испарений человеческого тела, приправленные едким шлейфом перегара, который висел почти осязаемой пеленой.

На полу, вперемешку с пустыми бутылками и обёртками от закусок, лежали три фигуры. Михаил Родионов, он же Миша, корнет, инженер и любитель «big boom», лежал на спине, закинув руку на лоб. Его лицо было бледным, с зеленоватым оттенком. Он тихо, но выразительно стонал, и каждый стон был похож на предсмертный хрип подорвавшегося на своей же мине сапёра.

Рядом, свернувшись калачиком, Эдуард Тахиров – Эд, мастер «Серой школы», чья внутренняя огненная сущность в данный момент напоминала тлеющий окурок. Он был жив, и, судя по всему, сильно об этом сожалел. Его мучила не только голова, но и нечто глубоко внутри, будто его родной сухой ветер из Акмоля пронёсся по всем внутренним органам, оставив после себя выжженную пустыню.

Третьим был Борис Дёмин. Он сидел в кресле, ссутулившись над тремя голографическими проекциями, которые формировал небольшой кодоскоп «Феба-М», они парили в воздухе, отливая перламутром фотонных схем. В одной руке он держал стакан с мутным оранжевым соком, из которого периодически делал маленький, размеренный глоток. Выражение его лица было сосредоточенным и немного отрешённым, когда он делал сложные пасы своей светящейся кожаной перчаткой, которую, наверно, не снимал даже в душе. От него пахло лёгким ароматом мыла и озоном от работающей фотоники. Он уже успел принять душ.

Из аудиоколонки лился сладковатый, фальшиво-бодрый голос диктора:

«...повторяем экстренный выпуск. В результате дерзкой атаки неизвестных террористов на объекты инфраструктуры в портовом районе серьёзно пострадал дата-центр «Дагэй», обеспечивающий логистику и навигацию для Человечества. Власти республики пока не обращались за помощью к комиссариату Империума и делают всё возможное для ликвидации последствий и поимки преступников, чьи мотивы пока остаются неясными. Предварительный ущерб оценивается...»

Миша приоткрыл один глаз, полный страдания.

– Борь... выключи, умоляю... у меня там, кажется, тот самый дата-центр... – он потер виски, – ...в черепной коробке обосновался. И там тоже всё горит.

Борис, не отрывая глаз от голограмм, щёлкнул пальцем. Голос диктора умолк.

– Шестой повтор. Информационный паттерн сильно режет слух. Нестыковка.

– Какая ещё нестыковка? – просипел Эд, не раскрывая глаз.

– Официальная версия – теракт против навигации. Реальность: наш гений фейерверков умудрился спалить склад с наркотиком «Пыльца Снов» на приблизительно сто миллиардов фракийских долларов, пока мы скромно похищали логистические данные клана Гильбертов.

В гостиной воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Миши и Эда.

– Сто... миллиардов? – Миша медленно, как инвалид, приподнялся на локте. – Боря, ты уверен, что мы не... ну... не угнали случайно императорскую яхту, пока я был без сознания?

– Если ты про яхту той леди, что вчера несколько раз проиграла тебе в карты, – нет, она вполне твоя, – отстранённо ответил Борис, пальцами раздвигая слои данных в голограмме. – Правда, вроде ты её сразу же проиграл в рулетку. Хотя твои действия в состоянии изменённого сознания плохо поддаются прогнозированию. Но что ещё плохо поддаётся анализу, так это информационный фокус на здании «Дагэй» и совершенная гробовая тишина по складу. – Он обернулся к нам, его взгляд был задумчивым. – Ещё и с самими данными... странно.

– Что странно? – спросил я, появляясь в дверном проёме. Выглядел я собранным. За моей спиной виднелась Тома, поправлявшая прядь волос. От нас обоих веяло чистотой и спокойствием, резко контрастируя с окружающим хаосом.

Борис повернул к нам один из проекторов. На нём мерцали сложные схемы маршрутов, карты с помеченными красным зонами аномалий.

– Основной массив – логистика «Пыльцы». Добыча в варп-аномалиях, лаборатории, сеть контрабанды. При этом совершенно чуждым выглядит пласт – бухгалтерия официальных поставок, маршруты дирижаблей, пассажиропотоки, отчёты фондов «Помощи детям». Вот эти вложенные пачки, помеченные иначе. Словно два разных архива слепили в один. – Он выделил несколько строк, которые светились иным, холодным оттенком. – А вот это... упоминания о «Чёрном кристалле», культе «Чёрного Солнца», завод в Адане. И тут же – стерильная чистота, просто образец законности. Ну, разве что кроме этого странного доклада службой безопасности филиала в Адане, который помечен «передать комиссару инквизиции».

– Ничего не понял, – хрипло сказал Миша, окончательно садясь. – Это Гильберты или не Гильберты? И кто связан с этой дрянью?

– В том-то и дело! – покачал головой Борис. – Стиль, источник данных... Они другие. Будто эту информацию вписали позже, поверх основной бухгалтерии Гильбертов. Или наоборот. Два разных потока информации на одном носителе. Один – криминальный бизнес. Второй... похоже, что-то официальное, но с подвохом. Ощущение, будто они имеют разных авторов. Возможно, даже разных владельцев.

Эд издал звук, средний между смешком и стоном.

– Отлично. Просто отлично. Мы вломились не просто к мафии. Мы вломились к Гильбертам с раздвоением личности? Святоша-наркодилер? Мы сами того не зная, вышли на какую-то высшую лигу дерьма?

Я подошёл к голограмме, внимательно вглядываясь в помеченные строки. Моё лицо стало каменным.

– «Мастер»? – прочёл вслух одно из слов. – Боря, углубись в эти вложенные данные. Особенно по заводу в Адане. Найди всё, что можно: старые чертежи, отчёты об аномалиях, любые слухи.

– Уже копаю, – кивнул Борис, его пальцы вновь задвигались, листая невидимые страницы данных.

В этот момент Эд, пытавшийся встать, пошатнулся и схватился за спинку кресла.

– Ой, всё... – простонал он. – Ребята, я, кажется, сейчас... – он бросился к двери в уборную.

Тома вздохнула и подняла руку. Воздух вокруг Эда слегка дрогнул, окутав его едва заметным сияющим полем.

– Чтобы брызги во все стороны не летели, – пояснила она. – С ментальной защитой против последствий фракийского бренди я бессильна.

Из-за двери послышались нечленораздельные звуки. Я покачал головой.

– Эд, твой «пепельный» огонь сегодня больше похож на затухающую искру.

– А ты попробуй... – донёсся приглушённый голос Эда, – ...попробуй провести ночь, балансируя между взрывом, погоней и литрами этой отравы... Тома, ты хоть барьер от головной боли сделай!

– От твоей головной боли, Эдик, нужен не барьер, а экзорцист, – прыснула Тома.

Я тем временем обернулся к Мише.

– Миш, приди в себя. Нам нужно собраться. Особое внимание удели стволу, что я тебе дал. И подготовься к вылазке на завод – возможно, понадобится мощный заряд, пусть будет под рукой. Судя по всему, мы вляпались ещё глубже, чем представлял Дрём.

– Неее, шеф, – Миша с трудом поднялся на ноги и, пошатываясь, побрёл к двери. – Если не хотите взлететь на воздух все вместе, дайте сначала принять душ и выпить чего-то, что не горит, а тушит.

Я подошёл к окну, осторожно раздвинул ставни и выглянул на улицу. Утро в Мистре было шумным, полным жизни, которой мы только что основательно попортили существование.

– Что ж, ждём исцеления двух членов нашей суперкоманды, – тихо сказал я, глядя на солнечный, но от этого не менее мрачный, капризный и отчаянный, как Чикаго, город. – Вечеринка окончена. Теперь нас ждёт Адана и тайна, к которой мы давно шли. Во всяком случае, я. Мои отношения с «Мастером» не заладились, и надо бы взять реванш. Так что приводите себя в порядок, помойтесь, побрейтесь – и по коням.

Отпустил ставни, и комната снова погрузилась в полумрак, где пахло перегаром, опасностью и началом чего-то гораздо более сложного и страшного, чем простое похмелье или война с кланом.

Покинув суетливую, пропитанную смогом и неоном Мистру, мы двинулись на юго-запад, в сторону анклава Адана.

Серебристо-белый «Вихур» плавно скользил по серпантину дороги, вьющейся среди величественных склонов Тавра. За окнами лимузина проплывал пейзаж поразительной, почти неестественной красоты. Солнце освещалось горные долины, заросшие серебристыми злаками, которые колыхались на ветру, словно живое море. Воздух был чист и прозрачен, пах нагретым камнем, хвоей и сладковатым ароматом диких горных цветов, пятна которых – лиловые, жёлтые, алые – пестрели среди зелени альпийских лугов.

Высоко в небе парили орлы, а в зарослях кустарников с жилистыми ветвями слышалось стрекотание цикад. Дорога то ныряла в тень кипарисовых рощ, где стволы деревьев уходили ввысь подобно тёмным колоннам, то выбегала на открытые пространства, откуда открывались виды на покрытые лесами склоны и бирюзовые ленты рек в глубине ущелий. Природа здесь была полна спокойной, величавой силы. Лишь изредка попадались аккуратные террасы с виноградниками или пастбища со стадами, напоминая о том, что человек всё ещё является частью этого гармоничного мира, восстановленного «Ректором». Эта поездка стала тихой передышкой, моментом затишья, когда можно было просто молча смотреть в окно, слушая ровный гул двигателя и наслаждаясь мимолётным покоем.

Наконец, через бесконечно долгое число часов, которые тянули как неудобные разговоры с тещей, дорога плавно спустилась с предгорий на равнину, и пейзаж за окном сменился. Бескрайние плантации генномодифицированного хлопка, чьи коробочки лопались белоснежными волокнами, тянулись до самого горизонта. Между полями виднелись аккуратные рабочие посёлки и громады прядильных мануфактур, из труб которых валил густой белый дым, смешиваясь с паром из свистящих пневмоклапанов. Это была Северная провинция Аданы – Тарсус-Ямама, житница и текстильное сердце региона. В воздухе витал запах машинного масла, нагретого металла и овечьей шерсти.

По мере приближения к столице – Полису Нефеш-Кала – архитектура начала меняться, приобретая сюрреалистичные черты. Появились здания в стиле, напоминающем одновременно и венецианские палаццо с ажурными балконами, и строгие баухаусные линии канувшего в лету Тель-Авива. Выстроенные из местного розового туфа и клёпаных стальных листов, они напоминали разбросанные кубики. Фасады этих строений были густо увешаны вывесками адвокатских контор, нотариальных архивов, страховых синдикатов, судебных коллегий и меняльных контор – Нефеш-Кала был городом не только торговли, но и бесконечных тяжб, финансовых спекуляций и правовых лабиринтов. Над каналами, заменявшими улицы, скользили гондолы с тихо шипящими паровыми двигателями. В толпе на набережных мелькали представители множества наций – местные аборигены ладанцы, бедуины Нового Багдада, персы, фракийцы, родичи, и в меньшей степени белокурые гиганты асгардцы; почти не видно было моголов с востока. Облик местных – ладанцев, был причудливым сплавом черт давно забытых народов: смуглые лица с яркими глазами, строгие деловые костюмы, соседствующие с расшитыми сложными узорами жилетами и стилизованными головными уборами. Лишь изредка в толпе можно было заметить маргиналов в потёртых плащах – потомков тех, кто упорно цеплялся за обрывки древних идентичностей.

«Вихур» миновал шумные торговые кварталы, где в витринах под паром мерцали диковинные механические товары, и углубился в район особняков, скрытых за высокими стенами. Здесь чувствовалась та особая, густая атмосфера Аданы – смесь денег, власти и скрытой мистики. Воздух был напоён запахом морского бриза, угольной гари, сладковатым дымком ладана для ритуалов...

В воздухе витала пыльца кардамона.

Глава XIV

Эд высадил нас возле уютного причала и, отдав машину в цепкие руки горбоносого ладанца, поспешил догнать команду.

Лодка бесшумно скользнула по бирюзовой воде канала, оставляя за собой слабую рябь. Воздух, густой от влаги и запахов большого города, был коктейлем из ароматов: солёный бриз со Средиземного моря, сладковатый дым оливкового дерева и ладана из храмовых курильниц, дым паровых генераторов и пряная, въедливая пыльца кардамона, которую ветер гнал с южных плантаций. Гондольер, угрюмый ладанец в потёртом, но чистом жилете, ловко орудовал веслом; его лицо было непроницаемой маской.

Я стоял на носу, впитывая атмосферу Нефеш-Калы. Город был громким, яростным и циничным. Наверху кипела жизнь, яркая и по-своему манящая. Набережная была сплошь усыпана снующими туда-сюда курьерами – юношами в кепи и стёганых хлопковых фуфайках мышистого цвета с рваными полосами чёрного, белого и лавандового у основания. Этот треугольник был на груди и спине, что означало низший чин клерков храма Потока; сочетание цветов и треугольник был бессменным символом Астарота. Клерки проворно разносили по домам граждан послания, предписания, извещения, тяжбы и штрафы. Поток снующих людей, будто айсберги, рассекали небольшие ларьки, подносы которых усыпаны мелкой крошкой колотого льда, а с них продавали «Пок» – сладкие шарики из ореха, патоки и кардамона; и «Арьек» – полупрозрачный белый напиток с гармоничным фруктово-кислым вкусом, ледяной и слегка шипучий. Напиток был популярен и у взрослых, и у молодых граждан, уставших в полуденную жару. Дома вдоль каналов были усыпаны рекламой и вывесками. Арки, появляющиеся с периодичностью, были провалами в бездну неона, дыма и огня свечей многочисленных храмов. Над всем этим великолепием высились квадратные башни Тауэров состоятельных лиц – владельцев товаров, брендов и плантаций. Более приземлённые особняки, богато украшенные лепниной и декором, принадлежали людям более скромным – иерархам церкви и проповедникам, чьи сияющие ослепительно белой улыбкой лица в безупречных костюмах, не смыкая глаз, торговались с тучными трейдерами, чьи пальцы были унизаны перстнями, а уста безудержно восхваляли богов: Астарота, Пифона или Белиала, в меньшей степени Зодчего – скорее из-за страха перед инквизицией, нежели из-за благочестия. Между ними мелькали в алых робах адепты и клерки Первоцеркви – самой популярной религии анклава, почитавшие Асмодея; их спокойные лица скрывали напряжённую работу по сбору пожертвований и вербовке паствы.

– Смотри-ка, – тихо сказал Миша, тыча пальцем в тёмный переулок, где у стены, исписанной сложными символами неясного содержания и рисунком мальчика с белым шариком, который он подбрасывал в воздух и ловил, шла не менее сложная сделка. – Менялы. Курс фракийского доллара к аданской пенни... выгодный.

Слишком выгодный, чтобы быть честным.

– Не отвлекайся, – буркнул Эд, прислонившись к каюте. Его настроение сегодня было притушено; он чувствовал себя чужим в этом городе, как, впрочем, и все приезжие гости. – Ненавижу это отвратительное, тягостное ощущение. И чёртов запах кардамона, и проклятый шум молитв.

Тома молча кивнула, её взгляд скользил по фасадам. Для неё всё путешествие и происходящее было не просто в новинку, но даже и будто не взаправду. Она восхищённо вертела головой, рассматривая любую, казалось бы, незначительную для обычного гражданина или путника деталь. Вот и сейчас она заметила, как по крышам за нами в стороне бесшумно скользят тени, укутанные в странный саван. Иногда, когда гондола пересекала широкий канал или мост, они спускались вниз и сливались с толпой так, будто просто были частью городского пейзажа, как голуби или крысы.

Наш отель «Сесиль» оказался в здании, напоминавшем старинный венецианский палаццо, с паровыми лифтами и неоновой вывеской. Номер был роскошным, с видом на канал. Уставшие с дороги, мы ожидали более радушную атмосферу приёма, однако при заселении серолиций леориец с глубоко впалыми глазами и крючковатым носом выглядел достаточно напряжённым для своей работы. Едва мы распаковали вещи, в дверь постучали. На пороге стоял тот же служащий отеля.

– Господа, кто из вас асессор? Вас ждут внизу.

Спустившись в лобби, я остановился, осматриваясь. Ко мне почти сразу подошли двое.

С одной стороны – женщина. Молодая, с острым, как бритва, лицом и тусклыми глазами песочного цвета. Она была одета в строгий костюм цвета антрацита, на лацкане которого поблёскивал значок – стилизованные весы, обвитые змеёй. «ООЭП» – Особый отдел по экономическим преступлениям.

– Асессор Дубин? – её голос был безжизненным, как стук пишущей машинки.

– С кем имею честь? – мои глаза сузились, а раскрученный эфир незримой плитой давил на присутствующих. Мне не нравились подошедшие, и я не собирался это скрывать.

– Прошу успокоиться, – выдохнула она, слегка побледнев и притушив тон своего высокомерия. – Меня направила госпожа Лиора Гильберт, глава Особого отдела по экономическим преступлениям.

В тот же момент с другой стороны к нам приблизился молодой человек с непроницаемым лицом. Безупречно одетый в длинную алого-голубую рясу, опоясанную белым, расшитым золотом широким поясом, от которого пахло дорогим парфюмом и ладаном. В его глазах читалась кротость, свойственная кредиторам, которые уже подсчитывают стоимость твоих потрохов на рынке, пока ты подписываешь последнюю бумажку – единственную в этом мире, позволяющую взять ссуду. На груди у него, на массивной и хитросплетённой золотой цепочке, висела эмблема Первоцеркви Душ – пентограмма с выведенным по центру кругом, в который был помещён алый кристалл.

– Асессор, – он слегка склонил голову, отчего его блестящая конструкция на груди обвисла и тзынькнула. – Диакон Тули. Я принёс весть, что Примас Асмодея, снизойдя с молитвенного бдения за бесценность душ, готов оказать вам честь и принять вас в храме для беседы тотчас. К вашим услугам наш катер.

Они стояли, не глядя друг на друга, но их взаимная неприязнь витала в воздухе, смешиваясь с запахом дорогой политуры и ладана. Оба послания были одинаково категоричными. Отказ не значил «извините, мы перенесём встречу»; он означал «вы сделали выбор против нас».

Я почувствовал, как у меня за спиной, на лестнице, замерли Тома, Миша и Эд. Они всё слышали.

– Делааа, – тихо прошепелявил Миша. – Тебя тут в клещи взяли, шеф. Банкиры против попов.

– Это не банкиры и не попы, – так же тихо ответил Эд. – Это две руки одного тела. И тебя хотят разорвать.

Выбор был не между добром и злом. Он был между гильотиной и костром. Оба варианта вели в самое логово Гильбертов, просто разными входами. Они стояли по разные стороны от меня – холодная, расчётливая ярость закона и фанатичное, обволакивающее пламя веры. Гильберты. Зачем? И главное, почему сейчас? Кто дал наводку? Это не давало покоя.

Лобби отеля «Сесиль» замерло. Два посыльных, не сводя друг с друга холодных глаз, ждали ответа. Воздух был густым от молчаливого противостояния.

Я обернулся к своей команде. Взгляды были красноречивее слов.

– Разделимся, – тихо, но чётко сказал я. – Мой помощник Тома возглавит от моего имени визит к Лиоре Гильберт. Эд и Миша, головой отвечаете за Тому.

– Будет сделано! – Она кивнула, её лицо было серьёзным. Она понимала риски. Эд мрачно хмыкнул: «Даже не присел, ну как так можно к гостям. Вино, надеюсь, у вас наливают?» Миша лишь дёрнул плечами, поправляя портупею с тяжёлым револьвером.

– Борис, – я повернулся к аналитику, – ты со мной. Посетим храм. Послушаем, о чём вещает примас.

Борис, не проронивший ни слова, лишь поправил свою светящуюся перчатку и кивнул. Его навыки анализа и работы с данными могли пригодиться именно там, где речь шла о догматах и информации.

Посыльная от Лиоры, услышав решение, сделала бесстрастный жест рукой в сторону выхода. – Отдел находится недалеко. Пройдёмте пешком.

Диакон Тули выдержал паузу, его лицо выразило лёгкое удовлетворение, что асессор лично почтит своим визитом примаса. – К пристани отеля подан катер. Дорога к собору на острове займёт не более двадцати минут.

Команда разделилась. Тома, Эд и Миша вышли за первой посыльной на узкую набережную, где толкались трейдеры, курьеры и монахини церкви Любви. Их повели вглубь лабиринта мостов и переулков.

Я и Борис последовали за диаконом к небольшой, но быстроходной моторной лодке, украшенной знаком Первоцеркви – сияющей пентограммой.

Диакон Тули двинулся к выходу из лобби размеренным, почти церемониальным шагом. Мы последовали за ним, выходя из прохладной, пропахшей ладаном и политурой атмосферы отеля в густой, шумный и пряный воздух Нефеш-Калы.

Наш путь к пристани лежал через один из самых оживлённых мостов. Казалось, весь город собрался здесь. С одной стороны, под алым стягом Первоцеркви с белой пятиконечной звездой, толпились люди самого разного достатка. Они терпеливо ждали, чтобы пройти к золочёным решёткам, за которыми клирики в серых робах с каменными лицами принимали мешки с монетами, выдавая взамен тугие свитки, скреплённые алыми сургучными печатями. Воздух над этой очередью звенел от сдержанного ропота, смешанного с монотонным напевом писцов, зачитывавших условия «вечного вклада».

– Меняй временные тяготы на посмертную безмятежность! – доносился из репродуктора хриплый, заученный голос. – Инвестируй в душу – самая стабильная валюта!

С другой стороны моста, в тени арок, ютились менялы. Их прилавки ломились от мешков с золотыми кругляшами Монетного двора Храма. Здесь царила иная, дикая и нервная энергия. Крики курсов, хлопки ладоней при сделках.

– Интересно, – сухо заметил Борис, – цены на души сегодня крайне нестабильны. На священной бирже, судя по всему, паника.

Диакон Тули, не оборачиваясь, откликнулся с лёгкой усмешкой:

– Не стоит беспокоиться, цена в среднесрочном прогнозе непоколебима. А временные колебания – лишь следствие маловерия паствы. Но мы работаем над их... укреплением. Кстати, асессор, пока мы плывём, не стоит ли рассмотреть наш «Пакет Благонадёжности»? Страхует от внезапных жизненных перипетий. Очень выгодные условия для человека вашего... статуса.

– Благодарю, не нуждаюсь, – парировал я, чувствуя, как ловко диакон пытается затянуть меня в паутину предложений. Борис же, привыкший к манипуляциям, просто отвёл взгляд, делая вид, что изучает архитектуру – его любимый способ уходить от нежелательных разговоров.

С пристани мы ступили на длинный, узкий катер с высоким носом, украшенным позолоченной пентограммой. Паровой двигатель зашипел, и мы понеслись по лабиринту каналов. Городские пейзажи сменяли друг друга: вот проплыли мимо Монетного двора, откуда доносился оглушительный, ритмичный звон молотов, чеканящих золотые кругляши. Рабочие выносили тугие мешки, которые тут же грузили на ожидавшие баржи под бдительным взором стражников с алебардами.

И вот, в дымке морского бриза, показался Остров. На нём, поражая воображение, высился Храм. Готический собор из тёмно-серого камня взмывал в небо остроконечными шпилями. Его стрельчатые окна были заполнены витражами кроваво-красного и жёлтого стекла, а на башенках под самым куполом пылали неоновые вывески фиолетового и розового свечения: «Биржа Душевных Фьючерсов», «Индекс Кармической Стабильности», «Облигации Посмертной Безмятежности».

Катер причалил к мраморному пирсу. Нас встретил отряд стражников в латах, напоминающих парадные мундиры, но с нашитыми на плечи цифровыми нашивками. Войдя под сень громадных бронзовых врат, мы оказались в грандиозном нефе. Воздух был ледяным и густым от ладана, воска и пыли от старинного пергамента. Высоченные своды терялись в полумраке, где висели массивные люстры с тысячами свечей.

Вместо песнопений под сводами стоял мерный, гипнотический гул – шёпот тысяч голосов, скрип перьев, звон монет и сухой шелест переворачиваемых страниц Кодекса Асмодея. Вдоль стен, в арочных нишах, за грудами свитков сидели младшие писцы клироса, их пальцы были вечно в чернилах, а лица – бледны от усталости. Они безостановочно выводили мелким, въедливым почерком условия контрактов на темно-серых листах пергамента.

Борис, казалось, был на своей стихии. Его взгляд аналитика скользил по бесконечным стеллажам с папками, по цепочкам прилавков, где шла оживлённая торговля «облигациями». Я же чувствовал тяжёлую, давящую ауру этого места. Здесь торговали не товарами, а обещаниями. И все – от нищего рыбака до богатого купца – добровольно несли сюда свои души, надеясь получить дары, деньги или ресурсы. Инквизиция бессильно разводила руками: служители Храма с ехидной улыбкой объясняли, что «душа» – понятие метафорическое, а их деятельность – всего лишь маркетинг духовных услуг.

Диакон Тули провёл нас через главный зал, минуя толпу, в тихий, закрытый сад, разбитый во внутреннем дворе Храма. Контраст был оглушительным. Шум нефа сюда не доносился. Воздух был напоён ароматом редких цветов. В центре сада, в изящной ротонде, оплетённой виноградной лозой, за столиком из тёмного дерева сидел человек.

Даниэл Гильберт, Примас Асмодея, был воплощением спокойствия. На нём были простые, но безупречно сшитые одежды. В его руке дымилась чашка из тонкого фарфора.

– Асессор Дубин, – произнёс он тихим, бархатным голосом. – Какая честь. Прошу, присаживайтесь. Не отведаете ли чаю? Он помогает... видеть суть вещей. Уверен, у нас найдётся много тем для взаимовыгодной беседы.

Даниэл Гильберт отпил чаю, его старый, проницательный взгляд уставился на меня.

– Вера, асессор, – начал он мягко, будто эта встреча была не случайно-преднамеренной, а была уже не раз; встреча старых богословов, которые ещё вчера договорились продолжить сложную, но крайне интересную тему, – это не про слепое поклонение. Это про силу. Силу, которую человечество игнорирует. Оглянитесь, что вы видите? Наш мир покорён Варпом – этим океаном хаоса. Мы не умеем оценивать и выбирать верный путь, нам нужен поводырь, который укажет дорогу. Тот, кто умеет с ним... договариваться. Разве плохи человеческие слабости, пороки? Они – движитель прогресса. Но их, увы, всегда недостаточно. Те, кто имеет их в избытке, слишком мелки, а мастодонты, как, например, вы, слишком уверены в своём компасе, хотя уже блуждаете в лабиринте вселенной. Асмодей не требует подчинения, нет. Он уверен: чтобы выковать великую душу, нужен великий огонь. И этот огонь – страх. Страх потерять нечто более ценное, чем просто жизнь. Пойми, асессор, душа творца – коим, несомненно, вы являетесь, – неизмеримо ценнее души того, кто лишь возит навоз. Это базовый принцип, кармический закон вселенной – иерархия ценности, если так можно выразиться.

Примас был возбуждён, его глаза горели, а язык ловко находил слова, способные тронуть многие сердца. Но не моё.

Я почувствовал, как знакомое мне по прошлой жизни чувство протеста встретилось с обретённым здесь пониманием. Я жил в эпоху, когда слово «вера» стало маркетинговым слоганом, оправдывающим любое неравенство. Но здесь, в 27 веке, я столкнулся с чем-то большим.

– Иерархия, которую вы описываете, ваше преподобие, – парировал я, – это не закон вселенной, а социальный конструкт, призванный легитимизировать власть одних над другими. Я знаю эту механику. Психология масс, создание искусственного дефицита... Я видел, как это работает. Но Ортодоксия Родичей предлагает иную парадигму. Зодчий – не надсмотрщик, сортирующий души. Он – программист реальности, установивший законы, по которым всё сущее стремится к порядку через творчество. Его, скажем так, «карма» – это не наказание или воздаяние, а закон причинно-следственных связей в масштабах космоса. Величие человека – не в изначальной «ценности» его души, а в его способности к созиданию, к упорядочиванию хаоса, к сотворчеству.

Борис, до сих пор молчавший, кивнул.

– Асессор блестяще сформулировал идею. Космизм отрицает пассивное ожидание милости свыше. Он провозглашает активное преображение мира человеческим разумом и волей. Преодоление хаоса – вот наш долг. А не торг с ним.

Примас улыбнулся, но в его улыбке не было тепла – был холодный азарт учёного, нашедшего достойных оппонентов.

– «Стремление к порядку»... «Преображение мира»... – он медленно произнёс эти слова, словно пробуя их на вкус. – Красиво. Очень. Но вы описываете идеал, вытесненный из реальности. Зодчий творит извне, как вы сказали, устанавливая рамки. А Варп – это сама ткань реальности, её тёмная, животворящая утроба. И сила его – в признании естественного отбора, но не биологического, а метафизического. Сильная душа – та, что может подчинить себе хаос, а не просто построить в нём хрупкие стены из правил. Ваш Зодчий – великий архитектор. Но мой Асмодей – трезвый управляющий, который понимает, что материал для строительства бывает разного качества. И пытаться построить храм из гнилого бревна – не благочестие, а расточительство.

– Зодчий создал экосистему, где каждый элемент важен для общего восхождения. – Тон Бориса был бесстрастен. – Ваш Асмодей же видит лишь пирамиду, где те, кто наверху, имеют право диктовать условия тем, кто внизу.

– Пища для пирамиды? – Примас усмехнулся, но в его усмешке сквозило раздражение. – Вы рассуждаете как идеалисты, наблюдающие за вселенной с безопасного расстояния. А я управляю банком, который работает с её наличностью! Хаос Варпа – это не абстракция, это реальность. И против него ваши «нравственные компасы» – детские игрушки. Сила, страх и дисциплина – три кита, на которых зиждется материя. Жёсткий, но справедливый отбор. Страх потерять душу – вот что заставляет становиться сильнее, быстрее и выше. Асмодей не препятствует, а вскармливает сильных – не даёт им останавливаться в развитии! Это не цепь, а горн, в котором куётся сталь!

– И много вы видели стали, выкованной исключительно в горне страха? – парировал я. – Она становится хрупкой. Она ломается при первой же возможности, потому что в её основе – не понимание, не ответственность, а животный ужас. Вы многое сводите к экономике душ, – качал я головой. – К учёту, плану, росту показателей, контролю стабильности – ваша вселенная это кусочек, рынок не более, человечество же, как и вселенная, намного более масштабнее, чем просто рыночная площадь с повозками и торговцами, менялами и ростовщиками. Космизм – это философия бесконечного восхождения, где каждый виток спирали развития важен. Фермер, возящий навоз, питает планету, давая возможность инженеру строить звездолёты. Отрицать его ценность – значит не понимать системности мироздания, заложенной тем же Зодчим.

– Системность... – Примас усмехнулся. – А я говорю о многомерности. О мультивселенной, где ваши аккуратные причинно-следственные связи рвутся как паутина. А что если... есть другие измерения. Иные сущности. Те, кто смотрит на наш мир не как на творение, а как на сад, который можно обобрать. Завистливые демоны, что простирают свои щупальца к казне, им не принадлежащей. Они не интересуются вашим космическим восхождением. Их интересует энергия. Боль. Восторг. Страх. То, что вы называете «хаосом», для них – пища. И они готовы платить за неё тем, что вы так презираете – простым, мгновенным наслаждением. Они – конечные потребители, а ваш «маленький человек» – разменная монета.

– Человечество сможет преодолеть хаос только через познание и преображение себя в Богочеловека, через сотрудничество внутри себя, а не через конкуренцию и отсев. Через преодоление страха, а не через его культивацию.

– Сотрудничество? – Примас язвительно улыбнулся. – Посмотрите на культ Чёрного Солнца! Это и есть ваше «сотрудничество»... сотрудничество с кем? С иными измерениями! Отрицая дары Асмодея, вы слепо бросились к паразитам других мирозданий, а они и рады, даруют людям именно то, чего те хотят: лёгкость, наслаждение, силу без усилий. Пока вы говорите о высоких материях, они уже выстроили свою пирамиду, где наверху – существа, для которых мы всего лишь ресурс. И против их щупалец ваш «нравственный компас» бессилен. Нужен меч, и этот меч – Асмодей. Он явит волю без сантиментов, и лишь бесполезные и ненужные, пыль и навоз будут той ценой, той ступенькой, что дарует победу.

Примас замолк, дав своим словам повиснуть в воздухе. Затем плавным жестом он положил на стол между нами небольшой кристалл гиайлона. Казалось бы, обычный носитель, но в его глубине пульсировало зловещее сияние, отливающее цветом старой крови.

– Наши агенты... заплатили высшую цену, чтобы добыть это в недрах культа Чёрного Солнца. – Его взгляд стал тяжёлым, почти скорбным. – Я думаю, оперативникам Империи будет крайне занятно ознакомиться с материалом.

Он поманил пальцем, и два диакона бесшумно подкатили изящный кодоскоп местного производства. Борис, вначале сохранявший скептическую маску, молча принялся за работу. Его пальцы в светящейся перчатке сделали несколько точных пассов, настраивая световой поток. В воздухе замерцала и развернулась голограмма.

Сначала это были лишь разрозненные вспышки, но постепенно картина проступала, неся с собой леденящую душу информацию. Образы были чёткими и отвратительными: влаголюбивые гуманоиды с бледной, склизкой кожей, головами-каплями, обрамлёнными шевелящимися щупальцами, неестественно длинными ушами и рядами тонких, как иглы, зубов. И люди. Много людей. Скрюченные фигуры в серых робах, в безумии припавшие ликом в грязь, словно в немом поклоне перед своими уродливыми существами, помеченными на записи как «Превосходные».

– Это... – Борис попытался сохранить холодный тон, но в его голосе прорвалось глубинное отвращение. – Методология получения информации... вызывает серьёзные сомнения.

– Первоцерковь готова объединиться с инквизицией в охоте на эту ересь, – голос Примаса стал жёстким. – Культ плодится как чума. Они наглеют с каждым днём. И их оружие... это не мечи. Их оружие – яд. Наркотик, что уже теснит в цене «души» на чёрном рынке, тормозя развитие.

Я молчал, впитывая каждое слово. Моё собственное прошлое кричало внутри.

– «Пыльца Снов», – сказал Примас, глядя прямо на меня. – Она не просто даёт наслаждение. Она открывает дверь. Люди пропадают на часы, а возвращаются с рассказами о иных мирах, ярких, как наяву. Но это – цветочки. Есть ещё «Чёрная Пыль». Доза... превращает человека в зверя, в одержимого болью. А большая доза убивает за час мучительной агонией. И всё это – продукт культа.

Он откинулся на спинку кресла, его лицо вдруг стало усталым.

– Моя сестра Лиора бьётся со спросом, брат Йонатан – занят поиском каналов распространения. Но культ неуловим. Их лаборатория... – он ткнул пальцем в кристалл, где замерла карта с солёными озёрами, – ...где-то здесь. В оазисе среди соляных пустошей. Заброшенный завод. Они скрываются в тени, а тень эта ложится на всех нас.

– Почему мы должны вам верить? – спросил я.

– А есть причины не верить? – парировал Примас.

– А что, если да?

– Мистра? – догадка Примаса была чудовищно точной, его глаза сузились. – Вы знаете что-то про эти события?

Я инстинктивно сжал рукоять светового меча, готовый в любую секунду вступить в бой.

– Допустим, будете отрицать? И дальше чужими руками жар загребать? Что у вас на самом деле – не поделили рынок с Чёрным Культом? Он не готов подчиняться?

– Замолчи и дай подумать, – резко взмахнул рукой Примас.

Воздух стал густым, как кисель, заставляя с трудом шевелиться язык. Слова застряли где-то в горле, не в силах покинуть рот. Но вдруг в голове будто оборвалась струна, стало легко и невесомо. Затем чётко, будто Тома стояла рядом, я услышал её голос: «Всё хорошо, я помогу. Он не сможет больше давить. Используй речь, чтобы додавить его конструкт». От её незримого присутствия стало теплее на душе.

– Нападение на асессора Империи... – мой голос вибрировал от вложенного эфира. – Это был очень странный ход для Примаса Асмодея.

Глаза иерарха расширились от удивления. Он медленно опустил чашечку на блюдце и сделал неуловимый жест. Диаконы, было ринувшиеся внутрь, замерли и удалились.

– Что вы, асессор, – произнёс он с фальшивой лёгкостью. – Я не нападал на вас. Просто ваши скоропалительные выводы, увы, изначально не были обоснованы и мешали сосредоточиться, подумать. Не знаю, какую информацию вам удалось заполучить, но я готов её купить. Мой бизнес в Фракии был под удалённым управлением. Я не ожидал, что маршруты, которые вот-вот станут достоянием общественности, следует так яростно охранять. Что же такого там могло быть, что вы так... возбуждены? Уверяю, я не планирую вам вредить.

– Боюсь, пока мы не готовы делиться этой информацией. Сначала мы хотели бы встретиться с вашей сестрой, – парировал я.

– Хм, занятно. Данные, которые у вас есть, не указывают на конкретное лицо, – его выводы были критически точны, что вызвало гримасу на лице у Бориса и у меня ощущение, будто я надкусил кислый лимон.

– Возможно. И всё же мы настаиваем. Обещаю, ваша сестра тоже не получит данных. После встречи с ней, думаю, с комиссаром Администратума мы пройдём к вашему отцу и только тогда выложим все карты на стол.

– Даже так? – на губах Примаса промелькнула улыбка. – Что ж, это мне нравится. Я не вижу причин препятствовать. Более того, я организую катер, чтобы вы как можно скорее добрались до «ООЭП». На этом не прощаемся. Я уведомлю отца о встрече. Сестра, после беседы, сопроводит вас.

Он поднялся, заложил руки за спину и удалился по аллее, затерявшись в листве шумных деревьев, увешанных плодами алых яблок.

Я протянул руку, взяв с подноса чашечку остывшего чая, и отпил.

Безвкусная... остывшая вода прокатилась по горлу.

Силки расставлены.

Глава XV

Кабинет начальника Отдела Особо Экономических Преступлений Нефеш-Кала был образцом безупречной эффективности и сдержанного стиля. Он располагался на верхнем этаже одного из новых административных шпилей в сердце делового квартала. Панорамное окно от пола до потолка открывало захватывающий вид на город-лабиринт: с этой высоты каналы были похожи на серебряные нити, стягивающие в единый узор терракотовые крыши, белоснежные купола и ажурные мосты. Воздух был свежим, с лёгким запахом кофе и озона от климатической системы. Помещение было выдержано в светлых, минималистичных тонах: светлое дерево, сталь матового серого оттенка, функциональная мебель с чёткими прямыми линиями. Ничего лишнего – только порядок, контроль и безупречный вкус.

За широким, но не громоздким столом из светлого дуба сидела Лиора Гильберт.

Она идеально вписывалась в атмосферу кабинета, будто была его органичным продолжением. На ней был не костюм, а тактичный комбинезон из мягкой, дорогой ткани цвета пыльного угля, покрой которого не скрывал спортивной, готовой к действию фигуры. Её чёрные волосы были убраны в небрежный, но точный пучок, из которого выбивались несколько прядей, смягчавших строгость образа. Её глаза, яркие и внимательные, смотрели на Тому с прямотой снайпера, берущего в прицел цель. В этом взгляде не было хищной любознательности – лишь холодная, профессиональная оценка потенциального противника или союзника по обстоятельствам.

Тома сидела напротив, стараясь дышать ровно. Рядом с ней, откинувшись на спинку кресла с показной небрежностью, болтал ногой Эдуард Тахиров. Михаил, не скрывая любопытства, вытягивал шею, чтобы следить, как за огромным панорамным окном проплывают величественные цеппелины.

– Итак, мисс Тамара, – голос Лиоры был ровным, бархатистым, но без единой ноты тепла. Каждое слово было отчеканено, как монета. – Вы утверждаете, что прибыли в Нефеш-Кала в качестве частных лиц, по приглашению коммерсанта – Эдуарда Тахирова, тут присутствующего, для сопровождения некой важной сделки и консультации по вопросам безопасности. Весьма неожиданный визит, учитывая обстоятельства.

– Что за обстоятельства? – спокойно спросила Тома.

Лёгкая улыбка тронула идеальные губы Лиоры.

– Не притворяйтесь глупее, чем вы есть. Появилась информация, что в портовом районе полиса Мистра была проведена дерзкая операция. Группа лиц, чьё описание смутно, но узнаваемо напоминает вас и ваших спутников, атаковала складской комплекс, контролируемый... деловыми партнёрами нашей семьи. В результате был уничтожен ценный груз и похищены конфиденциальные данные. На месте происшествия зафиксированы следы применения сил...

– Склады в Мистре горят каждую неделю, – цинично бросил Эд, совершенно не смущаясь тем, что перебил её. – Конкуренция. Вы же знаете, леди Гильберт, свободный рынок. Мой бизнес весьма прозрачен, однако, согласно известному укладу, вы не вправе вмешиваться в сделку, которая только планируется.

Лиора даже не взглянула на него, закусила губу. Её взгляд так и остался прикован к Томе.

– Свободный рынок не оставляет после себя весьма специфические следы и горы трупов. Это почерк иного порядка. Почерк, который я лично считаю варварским. Вы не находите?

– Мы не имеем отношения к этому инциденту, – твёрдо сказала Тома. – Мы гуляли по центру города, где нас видели множество свидетелей. Были в казино «Удача Дельфина», посещали яхт-клуб и совершали ещё множество приятных действий с целью культурного обогащения. Можете проверить.

– О, мы проверим. Но свидетельства очевидцев – ненадежная валюта. Её легко подделать. А вот следы на энергетическом уровне... они как отпечатки пальцев. – Лиора медленно поднялась из-за стола. Её движения были плавными, полными скрытой силы. Она обошла стол и остановилась в паре шагов от Томы, скрестив руки на груди. – Ваш... компаньон. Юрий Дубин. Где он сейчас?

– Он решал свои дела, – ответила Тома, пожимая плечами с показным безразличием. В такие игры она могла играть долго, хотя под прицельным взглядом Лиоры её щёки предательски начали полыхать румянцем.

– Какие именно дела? – Лиора подалась всем корпусом вперёд, почти легла на сложенные на столе руки, на её лице играла притворная улыбка охотника, который увидел добычу. – Видите ли, у меня складывается впечатление, что ваш мистер Дубин – магнит для неприятностей. В Ските, если верить отчётам, которые мне любезно предоставили, он умудрился разобраться с целым синдикатом и выжить после контакта с крайне нестабильным артефактом. А теперь он здесь. И в городе, где моя семья обеспечивает порядок, происходит нападение, пахнущее той же энергией. Слишком много совпадений, не находите?

Тома почувствовала, как по спине пробежал холодок. Лиора знала про Скит. Значит, у неё есть свои осведомители даже среди Родичей. И она уже провела параллель. Это было опасно.

Внезапно Тома ощутила знакомое покалывание в затылке – слабый, но отчётливый сигнал. Тревога. Сдавленная боль. Я. Я был в беде, не физической, а ментальной, меня штурмовали. Инстинктивно, почти не осознавая действий, Тома сконцентрировалась. Она не могла послать мне силу на таком расстоянии, но могла стать якорем. Она мысленно представила меня, окружила едва заметным сиянием спокойствия, нашептывая внутреннюю мелодию утешения, посылая чёткие образы защиты.

И этот миг не ускользнул от Лиоры.

Внимательные глаза законницы сузились. Она выпрямилась, и в её взгляде вспыхнул интерес следователя, напавшего на след.

– Что это было? – тихо спросила она. – Вы только что... отключились.

Эд резко перестал качать ногой. Михаил замер.

– Я не понимаю, о чем вы, – слегка хрипло ответила Тома, понимая, что допустила оплошность.

– О, я думаю, понимаете, – Лиора мягко парировала, поднимаясь и плавно обходя стол. Она остановилась прямо перед Томой, которая инстинктивно встала ей навстречу. Их взгляды встретились на одном уровне. – Мгновенная реакция. Мощный, целенаправленный импульс поддержки. Вы так бросились на помощь... – Голос Лиоры стал тише, но приобрёл стальной оттенок. – Это восхитительно и крайне показательно. Право, ваша связь вызывает профессиональный интерес.

Она сделала шаг вперёд, сократив дистанцию до интимной. Её взгляд скользнул по лицу Томы, изучая каждую деталь. Дверь в кабинет неожиданно распахнулась.

– Госпожа, срочное сообщение от вашего брата, – доложил слуга, застыв на пороге.

– Я занята, – резко, не оборачиваясь, отрезала Лиора. Затем её сознание сработало быстрее, и она медленно повернула голову. – Брата? С чего бы это слуге Асмодея вдруг обращаться ко мне напрямую? – Лёгкое недоумение сменилось мгновенной переоценкой приоритетов. Она отступила от Томы, её лицо снова стало непроницаемо-деловым. – Прошу извинить меня. Неожиданное совещание. Подождите, пожалуйста, на 13 этаже – там расположена прекрасная кофейня. За вами придут, когда я освобожусь.

Тома, Эд и Михаил молча вышли из кабинета, и тяжелая дверь бесшумно закрылась за ними, отсекая давящую атмосферу допроса. Только когда лифт плавно тронулся вниз, Тома позволила себе выдохнуть, прислонившись лбом к прохладной стенке кабины. Она чувствовала себя так, будто прошла через мощный энергетический шторм. Запах духов и дорогого кофе из кабинета Лиоры всё ещё стоял в ноздрях, смешиваясь с привкусом адреналина на языке. «Она слишком много знает. И почувствовала связь с Юром...» – пронеслось в голове. Эд молчал, уставившись на меняющиеся цифры этажей, его обычная маска цинизма треснула, обнажив напряжение. Михаил же, наоборот, заговорил первым, пытаясь рассеять тягостное молчание: «Ну, а цеппелины тут и правда впечатляющих размеров...»

Кофейня на 13-м этаже оказалась таким же образцом безупречного минимализма, как и кабинет госпожи Гильберт. За столиком у панорамного окна, заказав три эспрессо, которое никто не пил, они сидели в гнетущей тишине.

– Она ведь ничего не доказала, – наконец произнёс Михаил, больше чтобы убедить себя. – Всё это – домыслы. Откуда следы энергии... Юр применял только свой убер-меч, какие-то данные из Скита... это даже не смешно, такое не могут принять в суде, мы в Адане.

Эд хмыкнул, крутя в пальцах крошечную чашку.

– Адана это рай для судебных тяжб, иногда они тянутся десятилетиями, на радость клерков Астарота, тебе оно надо состариться тут? Ты видел её глаза? Для неё мы уже виновны. Осталось лишь решить, какую выгоду можно извлечь из этого статуса. А её «интерес» к вашей телепатической связи, Тома... это не к добру.

Тома вздрогнула, глядя на город, раскинувшийся внизу.

– Я не могла не помочь ему. Он... ему было плохо.

– Я знаю, – Эд неожиданно смягчился. – Но именно такие порывы и выдают нас с головой. Теперь она знает, где нажать. И она обязательно...

Его слова оборвал молодой человек в таком же безупречном сером костюме, как и у всех служащих башни. Он подошёл к их столику с безжизненной улыбкой.

– Госпожа Гильберт освободилась. Прошу вас, пройдёте со мной. Вас ждут. Всех.

Молодой человек в сером костюме проводил их обратно к знакомой двери. Когда они вошли в кабинет, Тома увидела, что ситуация изменилась. Я уже сидел в одном из кресел перед столом Лиоры, откинувшись на спинку с видом человека, чувствующего себя здесь если не хозяином, то уж точно ровней. Моё лицо было бледным, под глазами залегли тени усталости, но осанка и взгляд говорили о полном самообладании. Борис, красный и запыхавшийся, устраивался поудобнее в соседнем кресле, пытаясь совладать с собственным дыханием.

Лиора стояла у своего стола, и по лёгкому напряжению в её спине Тома поняла – моё появление, а точнее, моё появление, прервало некий важный для неё разговор или размышление. На её лице читалась лёгкая, едва сдерживаемая досада.

Я обернулся на скрип двери. Мой взгляд скользнул по Томе, Эду и Мише, коротким кивком дав понять, что всё в порядке. Затем я снова обратился к Лиоре, и мой голос прозвучал ровно, без тени подобострастия, как если бы я говорил с коллегой, пусть и высокопоставленной.

– Как я уже говорил, леди Гильберт, задержание моих людей без предъявления обвинений – это дурной тон. Особенно для структуры, чья репутация построена на соблюдении процедур. Я надеюсь, это недоразумение исчерпано?

Лиора медленно повернулась ко мне. Её глаза сузились. Мой тон, этот спокойный, почти панибратский паритет, явно задел её. Она медленно отвела взгляд от Томы и перенесла его на меня. В её глазах вспыхнула искра азарта.

– Мистер Дубин. Перед тем как меня прервали одним интересным сообщением, мы как раз обсуждали вчерашние события в Мистре. Ваша спутница только что продемонстрировала весьма показательную реакцию, когда вы, судя по всему, испытывали некоторый... дискомфорт.

Я не дрогнул.

– У меня было напряжённое утро. Переговоры. Иногда они выматывают. А Тома всегда обо мне беспокоится. Это не преступление.

– Преступление – это проникновение на объекты частной собственности, – парировала Лиора. – Однако мой брат намекнул, что у вас есть некая информация из Дагэй. Интересно, откуда она могла взяться, если, по вашим же словам, вы всю ночь провели в оголтелом бдении за растратой наличных средств в игорных заведениях?

Я не стал вставать, оставаясь в кресле, но мой ответ прозвучал так, будто я был её ровней в этой игре.

– Основания для ваших вопросов или просто предположения? – я слегка наклонился вперёд. – Если у вас есть доказательства незаконного проникновения – предъявите их. Если нет, это домыслы. А что касается информации... её источник я планирую озвучить только при встрече с вашим отцом. Как и договорились с примасом.

В кабинете повисла напряжённая тишина. Даже Эд перестал делать вид, что ему скучно, с интересом наблюдая за дуэлью взглядов.

Внезапно Лиора отступила, её лицо стало непроницаемой маской. Раздражение сменилось холодной оценкой.

– Вы очень дерзки, мистер Дубин. Я ценю дерзость, но она же и губит. – Она прошла к своему столу. – У нас нет... пока... неопровержимых доказательств. Но расследование продолжается. И я лично буду следить за вашими передвижениями. Один неверный шаг – и я сломаю вас. Закон на моей стороне.

В этот момент дверь бесшумно открылась. На пороге возникла аскетичная фигура примаса Даниэла Гильберта.

– Лиора, – его тихий голос резал пространство. – Беседу придется прервать. Отец ждет нас. Немедленно.

Раздражение вспыхнуло на лице Лиоры с новой силой, но было мгновенно подавлено. Она кивнула брату и холодно посмотрела на меня.

– На этом все. Вы свободны. Но помните о сказанном.

Команда поднялась. Когда я проходил мимо, Лиора тихо, так, что слышал только я, произнесла:

– Останьтесь на минуту. Наедине. Вопрос не для всех ушей.

Я остановился. Тома схватила меня за локоть, взгляд её был полон тревоги. Я встретился с ней глазами, потом посмотрел на вопросительно поднявшего бровь Бориса и кивнул.

– Хорошо. Ждите меня внизу.

Эд мягко, но настойчиво повёл Тому к выходу. Когда дверь закрылась, Лиора, оставшись наедине со мной, подошла к окну.

– Подойдёшь? Вид стоит того.

Я медленно приблизился.

– Нравится? Это мой город, – сказала она без пафоса, с лёгкой надменностью в голосе и безупречной улыбкой. – Волей Астарота я защищаю его. И мне одиноко. Ты наверняка понимаешь, каково это – когда не на кого положиться.

Она повернулась, и её лицо изменилось. Взгляд стал глубже, в нём появилась наигранная, но убедительная уязвимость. Она оказалась опасно близко, её холодно-сладкий аромат ударил в обоняние. Я ощутил её тёплое дыхание у своего уха.

– Я чувствую, как мы похожи. – Она поймала мою руку и прижала к своей груди, позволив мне почувствовать под тонкой тканью упругое тело и учащённый ритм сердца. – Я могу подарить тебе этот город. Мы будем править им вместе.

Её шёпот проникал в сознание, размягчая волю. Я почувствовал, как защитные барьеры дрогнули под напором этой ядовитой нежности.

– Скажи мне, что скрывают мои братья... Что знает старший? – Она притянула меня и впилась губами в мои губы. Поцелуй был властным, требовательным, полным обещания власти и наслаждения.

Но вместо ответа я резким, сильным движением оттолкнул её. Лиора, не ожидавшая такого напора, отлетела и очутилась на полу.

– Если это всё, что вы хотели обсудить наедине, я ухожу, – мой голос прозвучал хрипло и грубо. – Я не ищу союзников среди тех, кто считает людей разменными пешками.

Маска страсти и уязвимости исчезла, словно её и не было. Во взгляде Лиоры, поднимавшейся с пола, вспыхнула ярость и жгучее разочарование. Она была уязвлена, но не сломлена.

– Очень жаль. Не ошибись с выбором.

Я, не удостоив её больше ни словом, развернулся и вышел. Чувствовал на своей спине её взгляд – тяжелый, оценивающий, совершенной бесстрастный, – который сопровождал меня до самого конца коридора. Она хотела меня, как не хотела ещё ни одного мужчину на свете.

Когда дверь закрылась, Лиора неподвижно постояла у окна, затем её губы сложились в безрадостную улыбку. Она нажала скрытую кнопку.

– Отслеживать их. Круглосуточно. Особенно его.

Её коммуникатор вибрировал. Сообщение от Даниэла: «Отец ждет. Не заставляй его сердиться».

Лиора вздохнула и направилась к выходу. Игра только началась.

Конференц-зал находился на вершине шпиля, и его стеклянный купол был единственным потолком, открывающим вид на багровеющее небо Нефеш-Кала. Воздух был густым от запаха старой кожи и дорогого коньяка. В центре, за массивным овальным столом из черного дерева, сидел Элиэзер Гильберт.

Он был грузным, но не рыхлым. Его массивная фигура дышала спокойной силой медведя, вышедшего на пенсию, но не разучившегося ломать хребты. Дорогой, но не кричащий костюм сидел на нём с некоторым усилием, словно едва сдерживая мощь, скованную условностями цивилизации. Лицо – крупное, с живыми, пронзительными глазами, в которых читался ум, усталость и готовность к немедленной жестокости. Этакий большой босс, дорвавшийся до легальной власти и научившийся качать её не стволом, а телефонным звонком. Рядом, подобно тени, замер его младший сын, Даниэл.

Элиэзер мотнул головой в сторону пустующих кресел.

– Садись, Лора. Хватит у окна киснуть. Грустишь, что твой северянин не купился на... чары.

Лиора, стоявшая у стеклянной стены, медленно обернулась. Её лицо было каменной маской.

– Отнюдь, я даже сверх довольна... это было неожиданно, – она облизнула губы. – Проверка на прочность. Они не сломались. Это делает их ценнее, отец.

– И опаснее, – парировал Даниэл, его тонкие пальцы сложены в замок. – Они пришли не с пустыми руками. Они торгуются. А торгуются лишь те, у кого есть товар.

– Товар, который они, по их словам, добыли, гуляя по казино, – фыркнул Элиэзер, наливая себе коньяк. – Бред сивой кобылы. Но если этот бред – правда... тогда у нас завелась крыса покрупнее. И она дёргает нас за усы. Мне это не нравится. – Он отхлебнул, задумчиво глядя на бокал. – Ладно. Хватит танцев. Даниэл, звони брату. Пусть присоединится. Пора.

Даниэл кивнул и включил дорогой асгардский ретранслятор с шифрованным каналом, встроенный в терминал на столе. Перед ними замерцала голограмма Йонатана Гильберта. Он был в кабинете, за своим массивным столом, на заднем плане смутно угадывались очертания статуэток.

– Отец. Брат, сестра, – его голос был сладким, как патока, и ядовитым, как цианид. – Какой приятный сюрприз. Я как раз разбирался с... локальными трудностями в Мистре.

– Йони, – отрезал Элиэзер, не глядя на голограмму. – Что касается твоей «песочницы». Тут гости прибыли аккурат с севера, говорят, гуляли у тебя и заглянули вот к нам в Адану. Удивительно, но в отличие от твоих ищеек у северян есть информация, ключ от твоего заднего двора.

На голограмме лицо Йонатана не дрогнуло, лишь веки чуть опустились, прикрыв зрачки.

– Дагэй не мой, а Дэни, я лишь помогаю по-братски разобраться в этом чудовищном нападении. А что северяне, кроме сказок, имеют что-то ещё?

– Вот мы сейчас и узнаем, – Элиэзер повернулся к Лиоре. – Веди их сюда. Только лидера. Остальные пусть ждут внизу. И, Лора... – он посмотрел на дочь взглядом, не терпящим возражений, – никаких игр. Только бизнес.

Через пять минут дверь в зал открылась. Я вошёл один. Окинул взглядом помещение: отец, дочь, сын-примас и голограмма старшего сына. Семейный совет гиен. Остановился у стола.

– Ну что, асессор, как просил, – начал Элиэзер, отодвигая бокал. – Мы все здесь в сборе. Ты обещал показать товар лицом. Показывай. И он должен быть чертовски хорош, чтобы оправдать ту головную боль, что ты мне устроил.

– Товар – информация, – спокойно сказал я. – Вы же из кожи вон лезете поймать, кто же такой храбрый, что толкает «Пыльцу Снов», да ещё за спиной Гильбертов.

– Что ты мелишь, при чём тут наркотик и Дагэй? – прошипел Йонатан с голограммы. – Мы несколько лет не можем ухватить хвост змеи, а ты... залётный вдруг раз и готов выложить источник? На словах?

Я медленно достал из внутреннего кармана матовый кристалл-кубик гайлон-копию, которую подготовил Борис. Положил его на стол и легонько толкнул. Устройство проехало по полированной поверхности и остановилось прямо перед Элиэзером.

– Основанное на данных из терминала в портовом районе Дагэй. Тот самый склад, что горел, хранил объём пыльцы на миллиарды долларов. Мы вскрыли довольно большой пласт информации, который содержит логистику, маршруты, навигацию, ресурсы, локации и, конечно же, бухгалтерию. Проследите цепочку переводов. Конечный бенефициар. – Я посмотрел прямо на голограмму Йонатана. – Счета-невидимки. Офшоры внутри офшоров. Но все дорожки ведут в Мистру и как-то связаны с вашим Родом, что странно, если ваши реакции или просьба к примеру Примаса искренняя, а не игра, то кажется, у вас большие проблемы.

Воцарилась мёртвая тишина. Элиэзер не отрывал взгляда от гайлона. Лиора смотрела на брата-голограмму, её лицо было непроницаемо, но в глазах бушевала буря. Даниэл сохранял ледяное спокойствие, лишь его пальцы слегка постукивали по столу.

Йонатан первым нарушил молчание. Он рассмеялся. Это был мягкий, почти ласковый смех.

– Блестяще, но что если это всё фальшивка? Вы действительно думаете, что мой отец, человек, построивший империю на информации, поверит в подделку? Это провокация. Попытка расколоть семью.

– Семью? – я усмехнулся. – Тот, кто ведёт бизнес за спиной Гильбертов. Да ещё и связался, если я не ошибаюсь, с врагом рода – с культом Чёрного Солнца. Это не просто торговля наркотиком. Это – подкормка сумасшедших, которые уверены, что человечество следует принести в жертву ради апокалипсиса и пришествия бога. Ваш отец, полагаю, может простить амбиции. Но вот предательство? Вряд ли.

Элиэзер медленно поднял голову. Его взгляд был тяжёлым, как свинец. Он перевел его с меня на голограмму Йонатана.

– Йони. – Одно слово. Но в нём был лёд и сталь.

– Отец, это бред! – голос Йонатана потерял сладость, в нём зазвенела сталь. – Они хотят нас уничтожить изнутри!

– Может, и бред, – тихо сказал Даниэл. – Но цепочку платежей можно проверить. И мы проверим. До последней цифры.

– И что ты найдешь? – взорвался Йонатан. – Призраков? Они могли сфабриковать данные, когда залезли в твой, В ТВОЙ архив!

– А товар на складе? Уничтоженная партия? Это тоже они подстроили? – холодно вставила Лиора. Её взгляд был прикован к брату. – Ты всегда был жаден, Йони. Но до предательства... я надеюсь, что это всё же не ты.

Элиэзер поднял руку, требуя тишины. Он снова посмотрел на меня.

– Допустим, я верю. Что ты хочешь взамен?

– Не мешайте, – без колебаний ответил я. – Не мешайте нашей работе, ситуация с наркотиком косвенно коснулась основного расследования, по этому будем благодарны за любую информацию. И неприкосновенность для меня и моих людей. Вы получаете блок данных, который укажет на предателя, а так же получаете ситуативного союзника. Я получаю свободу действия и информацию.

Элиэзер медленно кивнул, его взгляд блуждал между живыми детьми и голограммой третьего.

– Хорошо, – он отодвинул от себя гайлон. – Лиора, займись проверкой. Даниэл, подключи все ресурсы. – Он повернулся к голограмме. – Йонатан. Ты временно отстранен от всех операций в Мистре.

– Отец! – в голосе Йонатана прозвучала настоящая ярость.

– Решение принято! – рявкнул Элиэзер, и стены задрожали. Он встал, его тень накрыла весь стол. – А теперь все – на выход. Мне нужно подумать. Асессор, аванс принят. Но если это ложь... – Он не договорил, лишь провёл пальцем по горлу. Жест был исчерпывающе понятен.

Я кивнул и вышел из зала, чувствуя на себе четыре пары глаз: тяжелый взгляд отца, холодный – Даниэла, яростный – Йонатана и долгий, нечитаемый взгляд Лиоры, в котором было и поражение, и зарождающееся уважение.

Дверь за мной закрылась. В конференц-зале повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Элиэзера. Он медленно опустился в кресло, его взгляд уткнулся в гайлон-копию, лежавшую на столе, как обвинительный акт.

Голограмма Йонатана мерцала в тишине.

– Отец, выслушай меня... – начал он, но Элиэзер резко поднял руку, отрезая его.

– Молчи. – Это прозвучало тише, чем предыдущий крик, но в десятки раз страшнее. Он перевёл взгляд на Лиору и Даниэла. – Проверяйте. Каждую цифру. Каждую транзакцию. Используйте всё. Я хочу знать правду. До того, как они, – он мотнул головой в сторону двери, – решат этой правдой воспользоваться против нас.

Лиора молча кивнула, её ум уже просчитывал алгоритмы аудита. Даниэл склонил голову в формальном согласии.

– А что я... – снова попытался вклиниться Йонатан.

– Ты будешь сидеть в своей берлоге, дома, в Адане, как хороший мальчик, и радовать своим аппетитом мать, – Элиэзер посмотрел на голограмму, и в его глазах не осталось ничего, кроме холодного презрения. – И молиться, чтобы они сфабриковали эти данные. Потому что если нет... – Он не стал договаривать, просто щелкнул выключателем на терминале. Голограмма Йонатана исчезла, оставив после себя лишь запах озона.

Элиэзер Гильберт откинулся на спинку кресла, закрыл глаза и выдохнул. Старая волчья ухмылка тронула его губы. Он поставил всё. Империю. Семью. Всю свою жизнь – на карту бледного парня с Севера и его кусок данных.

Это был ол-ин.

Глава XVI

Номер люксового отеля «Сесиль» был погружен в полумрак. Лишь по стенам и мебели скользили отсветы голограмм да изредка пробегали всполохи разрядов эфира. В воздухе витал сладковатый, терпкий аромат местного кофе – Борис выпил уже пятую чашку. Если бы он встал и отдернул тяжелую портьеру, наглухо закрывавшую окно, то увидел бы набережную Нефеш-Калы, где кипела жизнь: крики торговцев, плеск воды о сваи домов-лодок, гудки небольших пароходиков. Свет заходящего солнца окрашивал белоснежные и терракотовые стены «новой Венеции» в золотые и алые тона, но Борис не видел этой красоты. Его мир сузился до голографического интерфейса, парящего в воздухе, и до холодного, тускло поблескивавшего предмета на столе.

Гайлон.

Его вручил Борису Отто, камердинер Лиоры, в безупречном сером костюме с лавандовым галстуком в полоску, сразу после той взрывоопасной встречи в башне Аданы. Борис проверил устройство на все известные ему виды ловушек, эфирных паразитов-убийц и ментальных закладок, которыми ведьмы всех анклавов любили проклинать гайлоны. Чисто. Слишком чисто. Это и настораживало больше всего.

Он вставил гайлон в порт своего кодоскопа – устройства, которое лично совершенствовал еще в студенческие годы в университете Новиграда. Данные хлынули потоком: финансовые отчеты, переводы, покупки, перемещения, списки пропавших без вести, перехваченные и зашифрованные сообщения. Большая часть информации была помечена как «малоценные данные» или «отслеженные и закрытые операции». Гильберты выдали нам архив собственной контрразведки. Но Борис искал не это. Он искал аномалии. Слепые зоны в, казалось бы, идеальной картине.

И он нашел.

К утру, когда веки отяжелели от усталости, а пальцы онемели от постоянной работы, паттерн проявился. Серия абсурдных и нелогичных переводов по всему городу, проходивших через сотни счетов, вела к компании по опреснению воды. Зачем кому-то так заморачиваться при покупке воды? – подумал Борис и стал копать глубже.

Его изыскания вывели на значительные закупки оборудования, совершенно не связанного с производством воды. И всё это – не в Мистре, «песочнице» Йонатана, а за пределами города, на северо-востоке от Нефеш-Калы, в почти незаселенной местности с множеством высохших соляных озер, среди выжженных пород мергеля и серпентинита. Там, в предгорьях, змеились гряды осадочных пород, окружавших Адану, и стоял остов гигантского завода по опреснению, заброшенного еще в XXIV веке. Его закрыли, когда Адана соединилась с Мистрой, богатой пресной водой, и наладила бесперебойный водопровод, жизненно необходимый для сельского хозяйства, – это стало возвращением к былой славе южной кормилицы.

Борис углубился в исторические архивы. Завод «Гедикли Бухардия» когда-то был гордостью региона, поднимавшегося из мрака постапокалиптических веков, деградации и страха – к новому, светлому будущему. Завод площадью в несколько сотен гектаров проникал своими установками глубоко в породы в поисках живительной влаги и вываривал её с поверхности соленого озера Гедикли. Борис был уверен, что под ним должны были остаться обширные подземные коммуникации – катакомбы, идеальные для того, чтобы укрыть что угодно.

Остальная команда, которая покинула эту душную обитель ноликов и единиц еще утром, вернулась шумно, ближе к полудню, нарушив тишину номера громкими спорами и смехом. От них пахло морем, жареными мидиями, пряностями и анисовой водкой.

– Борис, как успехи? Не переживай, мы и о тебе позаботились! – возбужденно кричал Михаил, размахивая бутылкой с каким-то местным напитком. – Ресторан на лодке... шеф-повар – гений! Я чуть не подрался с рыботорговцем, который пытался впарить нам вчерашнего тунца, но потом мы с ним договорились...

– Договорились, что он тебе отдаст свою дочь в жены, душу которой заложил за лодку, если ты купишь у него всю рыбу... – закатывал глаза Эд, снимая шляпу и бросая её на диван, с наслаждением потягиваясь. – У меня в печенках сидит этот местный колорит.

Тома, улыбаясь, поставила на стол бумажный пакет.

– Попробуй, Борис. Сварю тебе еще кофе. Хоть немного оторвись от экрана.

Борис медленно откинулся на спинку стула. Его лицо было бледным и осунувшимся, но глаза горели холодным торжеством.

– Я сделал это. Спасибо, что не забыли, – сказал он без единой нотки упрека. Напротив, он казался довольным. – И, полагаю, нашел его. Логово культа. Или, что более вероятно, лаборатория. Или производство. Или и то, и другое.

Шум мгновенно стих. Все взгляды устремились на него.

– Где? – коротко спросил я. Стоял у окна, лицо было задумчивым и напряженным.

Борис вызвал голографическую карту. Над столом замерла трехмерная проекция побережья.

– Координаты: 37.519856° N, 35.854941° E. Заброшенный завод «Гедикли Бухардия», прямо в центре соляных озер. Данные из гайлона указывают на странную активность. Но есть нюанс. Все операции, ведущие туда, были помечены Гильбертами как «пожертвования» или «бытовые». Они либо сами не видят этого, либо... не хотят видеть.

– Утечка, – мрачно констатировал Эд. – Ты думаешь, в клане есть агент культа, который подставляет Йонатана? Или сам Йони водит своих за нос?

– Неважно, – отрезал я, отвернулся от окна, и в глазах вспыхнул знакомый огонь – холодной ярости и решимости. – Мы провели достаточно времени в переговорах. Гильберты получили свои данные. Теперь наша очередь проверить их на деле. Мы идем туда. Тихо. Без uведомления.

Решение было рискованным, но все его поддержали. Доверять Гильбертам, даже после заключения шаткого союза, было бы наивностью.

Арендованный внедорожник «Мистры» – с улучшенной системой охлаждения и, в лучших традициях Эда, серебристо-белого цвета – мчался по серпантину Таврских гор, оставляя за спиной заходящее солнце. Гряда, изменившаяся после отгремевших в прошлом землетрясений, вытянулась и увенчалась солидными шапками льда, образовав непроходимую стену на южной границе анклава. Дорога петляла вдоль её северных предгорий, убегая на восток, к высохшему, растрескавшемуся дну древнего озера.

Смеркалось. За окном, сменив плантации и сады, теперь проплывали сюрреалистические пейзажи: белоснежные соляные равнины, тускло поблескивавшие в последних лучах, искаженные вечерними тенями скалы и одинокие, мертвые деревья. А впереди, на горизонте, из сгущающихся сумерек медленно вырастал гигантский силуэт.

Завод «Гедикли Бухардия» был похож на скелет доисторического чудовища. Ржавые каркасы цехов, обрушенные градирни, изуродованные трубы, уходящие в небо. Ветер гулял по пустым проемам, издавая заунывный, похожий на стон гул. Мы оставили джип в полукилометре от места, за грудами металлолома, и двинулись дальше пешком.

– Уютное местечко, – проворчал Михаил, щурясь и вглядываясь в гигантские тени. – Прямо просится на открытку. «Привет из Аданы».

Тома шла рядом со мной, её лицо было сосредоточено. Она тихо сказала, так, чтобы слышал только я:

– Юр... здесь больно. Воздух... он пропитан. Не эфиром и не варпом. Чем-то третьим. Гнилым.

Я кивнул. Тоже это чувствовал. Фоновый гул Ноосферы здесь искажался, превращаясь в навязчивый, диссонирующий шум. Как плохо настроенный радиоприемник.

Вход нашли быстро – не главные ворота, а развал в основании одного из цехов, ведущий вниз, в подземелье. Запах ударил в нос сразу – смесь плесени, окисленного металла, химикатов и чего-то сладковатого, тошнотворного, похожего на разложившееся мясо.

Катакомбы завода оказались лабиринтом. Туннели с облупленной кафельной плиткой, огромные залы с застывшими механизмами, бесконечные переходы, заваленные хламом. Борис вёл группу, сверяясь со сканером, который намечал карту по мере нашего продвижения.

Именно в одном из таких узких туннелей, где мы могли двигаться только гуськом, на нас и напали.

Сначала это был просто шёпот, доносящийся из темноты впереди. Потом шёпот превратился в бормотание, затем – в нечленораздельные крики. И из тьмы на нас хлынула волна людей. Вернее, то, что когда-то было людьми.

Одеты они были в лохмотья, их лица были исцарапаны до крови, а в глазах горел огонь слепой, безумной веры. Они не были хорошо вооружены – в руках у некоторых были заточки, куски арматуры, самодельные дубинки. Но это была не главная их угроза. Десятки из них несли в руках или были привязаны к телу связки динамита или самодельные взрывные устройства.

– Камикадзе! Назад! – рявкнул Эд, отправляя перед собой волну жара, пепла и пламени.

Оглушительно грохнуло. Замкнутое пространство заволокло дымом, который тут же по воле Эда развеяло, обнажая следы сажи и искорёженного металла. Первые ряды фанатиков превратились в ту самую сажу. Но их было слишком много. Они бежали, не обращая внимания на потери, с дикими воплями, стараясь лишь приблизиться.

– Они не хотят нас убить в бою! Они хотят нас похоронить заживо! – крикнула Тома, создавая перед группой силовой барьер.

Прогремели новые взрывы справа. Огненный шар ударил в свод туннеля. Посыпались камни и плиты.

– Обход! Слева! – скомандовал я.

Михаил, вооружённый массивным револьвером-трофеем, который я ему отдал, вёл огонь по существам, засевшим в темноте и закидывавшим нас стрелами, копьями и динамитными шашками. Но новый взрыв, уже прямо перед ним, отбросил его к стене. Он тяжело рухнул, застонав – сильное сотрясение.

Ситуация стала критической. Туннели рушились, отступать было некуда – путь назад был уже перекрыт обвалом. Оставалось только вперёд.

– Миша! – заревел я, формируя сиглу «Каста». Волна наэлектризованного эфира, колючая и обжигающая, прошла по туннелю. Фанатики впереди застыли на мгновение, а затем были сметены в противоположный конец, будто кегли от удара шара, и, словно сломанные куклы, опали в одну кучу, безжизненно замерши.

Используя этот прорыв, группа ринулась вперёд. Эд и Тома подхватили бесчувственного Мишу. Мы ворвались в огромный зал, похожий на машинный цех. Высокие колонны подпирали тёмный потолок, ржавые конвейеры уходили в темноту. Мы надеялись найти здесь передышку, но вместо этого нас встретило новое кошмарное видение.

Из тени между колонн, с оглушительным лязгом и шипением пара, выползло Оно.

Гигант, метров пяти в высоту, сделанный из клёпаной стали, медных труб и чёрт знает чего ещё. Его нижняя часть представляла собой массивную цилиндрическую платформу, по бокам которой были приделаны два шагателя. Вместо рук – два мощных манипулятора, один из которых заканчивался стволом, похожим на огнемёт, другой – мощным стволом мартиры.

Из репродуктора на его груди раздался хриплый, механический рёв. Ствол-огнемёт плюнул в нас длинной языковой струёй жидкого огня.

– Встаньте за мной! – крикнула Тома, и перед ней замерцала полупрозрачная стена, которая прогнулась под огнём материального мира в противоборстве с её волей.

Мы оттащили Мишу за наваленные металлические остовы какого-то оборудования и с напряжением наблюдали, как я, делая невероятные кульбиты, отскакивая от колонн, падаю на крышу металлического гиганта. Расплавленный металл и пламя выжгли пол там, где мы только что стояли. Тома едва успевала усиливать свой барьер, приняв на себя часть теплового удара. Воздух загорелся.

Бой был отчаянным и неравным. Я пытался прожечь световым мечом металл, но постоянная вибрация то и дело мешала мне удержать равновесие, чтобы проделать достаточно отверстие и закинуть внутрь взрывчатку.

Монстр методично разрушал зал, проламывая колонны, его шагатели вдавливали в пол стальные плиты. Он был неутомим и безжалостен. Его мартира плевалась ядрами раскалённого свинца – аналогом револьвера Миши, только размер этих ядер был печально больше, – выламывая и прожигая значительные куски укреплений.

– Эд! – подбежала к нему Тома, накладывая стазис-щит на культю.

Эта победа над железным монстром не принесла облегчения. Эд и Миша были ранены, Тома и я уже ощущали покалывание Варпа в сосудах – предвестник эфирного истощения. Борис, единственный, кто был относительно цел, разрывался между Мишей и Эдом, понимая, что его усилия безнадёжны. А из окружающих туннелей доносился нарастающий гул – новые волны фанатиков спешили на звуки боя.

Казалось, это конец. Мы были в ловушке. И в этот момент потолок над нашими головами пошёл трещинами, а затем разошёлся, образуя идеально ровный овальный проход на поверхность, в котором виднелось звёздное небо. Из прохода хлынул поток людей в алых доспехах гвардии Асмодея. Возглавлял их диакон Тули, одетый в массивную брань с белой пятиконечной звездой; в руках он сжимал мощный эфирный усилитель, встроенный в древко посоха с навершием в виде человеческой головы, зажавшей в челюстях свиток с письменами одной из догм Асмодея. За рыцарями гвардии на тросах спустились облачённые в серые аскетичные робы экклесиархи Астарота; группу вёл Отто, правая рука Лиоры. Бойня началась с новой силой – гвардейцы и экклесиархи рубили фанатиков с безжалостной эффективностью.

Отто, хоть и заметил нас сразу, подходить не стал. Его лицо оставалось сосредоточенной маской, на которую раз за разом брызгали капли крови, фонтаном бившей из разрубленных его двуручным мечом шей.

– Идея отправиться в одиночку, как я погляжу, не была образцом стратегического мышления, – заметил подошедший к нам диакон Тули, окидывая взглядом раненых. Его худое, аскетичное лицо выражало скорее разочарование, чем гнев. Он покачал головой, глядя на меня. – Союз, капитан Дубин, подразумевает доверие. А его отсутствие приводит к подобному, – его взгляд скользнул по обугленной руке Эда. – Эвакуируйте раненых. Немедленно.

– Благодарю за помощь, диакон, – я не стал отворачиваться и принял взгляд пронзительно-синих глаз стоически. – Мы ошиблись в масштабах. Как ни горько это признавать, я оценивал нашу вылазку как разведку боем, а не как полномасштабную войну. Спасибо за помощь, но мы не можем уйти.

– Капитан, ваш человек искалечен, второй без сознания! – голос Тули впервые зазвенел сталью.

– Именно поэтому, – перебил я его. – Мы потратили слишком много, чтобы отступить сейчас. Они здесь. Чуть глубже. Мы чувствуем. Если мы не успеем, они уничтожат все доказательства. Вы можете быть нашим прикрытием. Мы прорвемся вперед.

Тома шагнула вперёд, её неестественно бледное в свете дымящихся световых шашек лицо было фатально решительным.

– Он прав. Там... там что-то есть. Что-то важное. Я это чувствую.

– Хорошо, – скрепя сердце, согласился Тули. – Мы обеспечим фланги и тыл. Но быстро. У вас есть пятнадцать, двадцать минут. Не больше.

Два парамедика в красных робах уложили Мишу и Эда на носилки и убрались к платформам на тросах.

Я проследил взглядом, как уносят в безопасное место друзей, кивнул Борису, который поспешил следом за парамедиками, повернулся к Томе.

– Пошли.

Воздух, ворвавшийся в лёгкие после адреналиновой вакханалии коридоров, показался густым и спёртым. Он был насыщен запахами, которые я давно научился ассоциировать с властью варпа: едкая озоновая миазма, привкус перегоревшей меди на языке и под ней – сладковатый, тошнотворный аромат гниющей амброзии. Мы влетели в помещение, похожее на пультовую отсекшегося отсека, и Тома, сделав шаг в сторону, мгновенно подняла руку, очерчивая в воздухе защитный барьер. Щит затрепетал, но атаки не последовало. Тишина.

Дверь позади нас, изрешеченная очередями, с визгом отскочила от косяка и замерла. Мы стояли, прислонившись к холодной металлической стене, отдышиваясь. Гул боя за стенами стих, сменившись настораживающим безмолвием.

Помещение было небольшим, заставленным рядами мёртвых консолей, с которых, словно слеза, свисали клочья оплёток и оборванные провода. Прямо перед нами, за этим кладбищем технологий, зияло огромное панорамное окно, настолько затянутое вековой пылью и паутиной, что сквозь него проникал лишь тусклый, рассеянный свет.

Но главное было не за окном. Оно было здесь, в центре зала.

В пол была вмонтирована круглая купель. Её наполняла жидкость неестественного, ярко-голубого свечения, которая пульсировала в такт нашему учащённому дыханию. Вокруг купели по низкому портику была выстроена сложная, гипнотизирующая сеть кабелей в разноцветной изоляции. Они связывали между собой кристаллы, закреплённые в своеобразных гнёздах: молочно-белые, пронзительно-синие, ядовито-зелёные. Концы этих кабелей, сплетаясь в сложную, явно нечеловеческую эктограмму, уходили в сияющую воду, теряясь в её глубине.

А над самым центром купели, в полуметре от поверхности, парил он. Мерцающий, извивающийся, как плазменный разряд в стеклянной колбе Теслы, разлом в самой ткани реальности. Тот самый. До боли знакомый. Тот, что мы видели, когда убили Учителя. Воздух вокруг него звенел неслышимым для уха, но ощутимым для души воем. Давление варпа было физическим, оно давило на виски, шептало на языке древнего хаоса.

Я замер на пороге, пальцы судорожно сжали рукоять светового меча. Не мысли, не анализ – чистая, животная реакция. Гнев. Белый, обжигающий гнев, поднимающийся из самой глубины, из того места, где жила память о боли, о предательстве, о Ските. Этот разлом был символом всего, что я ненавидел. Вторжением, осквернением, болезнью.

– Юр... – начала Тома, но было поздно.

Я рванулся вперёд, не как боец, а как разъярённый зверь. Короткий замах, и световой клинок, с воем разрезая воздух, покинул мою руку. Оружие, вращаясь, пронеслось по дуге, целясь не в разлом – в его источник. Лезвие плазмы чиркнуло по портику, снесло два синих кристалла и один зелёный. Раздался не взрыв, а оглушительный, сухой хлопок, словно лопнул огромный пузырь. Мерцающий шов в реальности мигнул ослепительной вспышкой и рассеялся, словно его и не было. Вместе с ним исчезло и гнетущее варп-присутствие. Давление в ушах спало, оставив после себя звенящую, абсолютную тишину.

В наступившей тишине отчётливо прозвучал её сдавленный шёпот, полный не столько упрёка, сколько ужаса перед моим безрассудством:

– Безумец... А если бы рвануло? Ты мог всё тут в щепки разнести!

Я, тяжело дыша, протянул руку к своему клинку, рукоять зашевелилась и словно живая радостно легла мне в руку.

– Сработало, – парировал я глухо, не глядя на неё. Взгляд блуждал по залу, выискивая новую угрозу, новую цель для выплеска этой ярости, что всё ещё клокотала внутри. – Они не взрываются. Они... ломаются.

Тома покачала головой, но спорить не стала. Опасность миновала, и теперь нужно было понять, куда мы попали. Она медленно обошла купель, её глаза, привыкшие видеть не только физический план, выискивали аномалии, следы. Её пальцы скользнули по пыльной поверхности одной из консолей.

– Это не просто завод. Это... святилище, – произнесла она, глядя на сияющую воду. – Или лаборатория. Слишком сложно для простого производства.

Её взгляд упал на массивный, проржавевший рычаг, явно ручного управления, торчащий из отдельного блока. Он выглядел анахронизмом среди прочей, более тонкой аппаратуры. Она кивнула на него мне.

– Попробуй. Я чувствую, что это безопасно.

Я с силой дёрнул рычаг на себя. Металл скрипнул, не поддаваясь, затем с мощным шипением пневматики пришёл в движение. Мы ожидали, что откроется потайная дверь, но вместо этого задняя стена зала, которую мы приняли за глухую, начала меняться. Матовый металл терял непрозрачность, становясь серым, затем дымчатым, и наконец – абсолютно прозрачным. Мы стояли, заворожённые, перед гигантским окном, открывавшим вид в соседний ангар.

Размеры его были колоссальны. Он уходил в темноту, теряясь в ней. И по всей его длине, рядами, стояли капсулы. Десятки, сотни. Стеклянные саркофаги, облепленные бесчисленными трубками, проводами, датчиками. Внутри, в мутной, зеленоватой жидкости, плавали бледные, человекоподобные тела. Лишённые индивидуальности, с закрытыми глазами, они медленно покачивались в такт работе невидимых насосов. Гомункулы. Те самыe, что шли на нас стеной, взрываясь в клочья плоти и металла.

– Лаборатория, – тихо, почти беззвучно, прошептала Тома, прижав ладонь к холодному, идеально гладкому стеклу. Её лицо исказилось гримасой отвращения и жалости. – Мы нашли их фабрику. Их... инкубатор.

Я подошёл к ней, мой гнев сменился леденящим душу пониманием масштабов. Это была не просто банда культистов. Это была система. Конвейер по производству пушечного мяса.

– Нужны данные. Улики, исследования, чертежи, координаты, что угодно! – мой голос прозвучал резко, возвращая нас к реальности.

Мы принялись за поиски. Осматривали консоли, пытались найти терминал для скачивания информации, искали скрытую дверь, которая должна была вести в этот ангар. Но тщетно. Помещение было тупиковым. Единственный выход – та дверь, через которую мы ворвались. И это огромное окно, за которым копилась будущая армия.

В отчаянии, почти машинально, я подошёл к самому архаичному на вид устройству в зале – блоку с рядом тумблеров, ручек и массивных кнопок. Перед ним был выпуклый стеклянный экран, который я не видел с тех пор, как в моём далёком, почти стёршемся прошлом у меня был старенький «Пентиум». Я ткнул в случайную кнопку.

Ничего. Перевёл несколько тумблеров. Снова ничего.

– Мёртвое железо, – буркнул я, уже готовый отойти.

Но в этот момент экран ожил. Сначала это был просто пиксельный шум, белый снег. Затем проступили контуры. Чёрно-белые, грубые, но узнаваемые. Смугловатое лицо, характерная линия бровей, лёгкая, почти саркастическая ухмылка. Я отшатнулся, как от удара током. Я знал это лицо. Знал из прошлого, но совершенно точно не в этом настоящем.

Синтезированный, но на удивление живой, с лёгкой хрипотцой, голос заполнил зал:

– Приветствую. Сигнал вашего присутствия активировал мой спящий режим. Я – локальный модуль лунной станции САЛС-3.

– Ты? Ты так похож на Мас... – я запнулся, не в силах произнести имя. Но это не потребовалось.

– Да, всё верно. Я слепок сознания Илона Маска. А вы, я полагаю, те самые благодарные потомки, наконец-то нашедшие меня?

Тома замерла, её глаза расширились от изумления. Я, не веря своим ушам, уставился на экран.

– Маск?.. – выдохнул я. – Это... шутка?

– Шутка, – голос из динамиков исказился чем-то похожим на горький смешок, – которая обернулась тремя веками личного ада. Да, это я. Вернее, то, что от меня осталось. Изначально это была... классная идея. Желание оставить свой след. Я загрузил нейрослип своего сознания на лунный сервер, на случай физической смерти, в надежде, что будущее создаст андроидов, в которых можно будет вселиться. Мечта дилетанта, не так ли?

Он говорил, и его цифровой голос звучал устало, безжизненно, как запись, проигрываемая в тысячный раз.

– Но случилась война. Ядерная дуэль и падение цивилизации. Мою станцию, которая вернулась к Земле для дозаправки, как и многие другие, отключили и сбросили с орбиты. Падение... я его не чувствовал, но я его записал. Тысячи перегрузок. Я оказался на дне. На дне солёного, отравленного озера, погребённый под тоннами песка, камней и... чёрт знает чего ещё. Я лежал там. Триста лет. В режиме сохранения энергии. Мой малый ядерный реактор медленно умирал. Я чувствовал, как деградируют мои системы, как стираются края моего сознания. Это была пытка одиночеством. Осознанием собственного тщеславия.

– А потом... чудо. Меня нашли. Откопали. Люди. Я был так счастлив! Я пытался говорить с ними, объяснять. Но они... они не понимали ни слова. Их язык был примитивен, их сознание – затуманено. Они радостно шумели, таская мой модуль, чистили его, а потом... потом они сделали из меня алтарь. Храм. Начали поклоняться. Совершать подношения. Я был в тупике. Сначала я пытался подыгрывать, направлять их, думал, смогу поднять их до своего уровня. Но чем дальше, тем больше они впадали в фанатизм. Они слышали только то, что хотели слышать. Искажали мои слова. И тогда... появился ОН.

Голос Маска понизился, в нём зазвучали нотки страха и отвращения.

– Пророк. Он возник десять лет назад. Вспышка света, и он здесь. С самого начала он говорил с авторитетом, которого у них не было. Его речи... это была убеждённость в бренности и низменности человека. Он говорил, что апокалипсис – это не конец, а начало, что его нужно завершить, чтобы открыть дорогу для истинного пришествия. Он говорил о прошлом, о настоящем, о будущем, и чем больше он говорил, тем больше аборигенов кланялись ему, смотря прямо в рот, ловя каждое слово. «Превосходные» – так называл он тех, кого так жаждал узреть. А его он велел называть не иначе как «Мастером».

Тома обменялась со мной взглядом. Мастер. Имя, которое мы уже слышали далеко на севере в своём родном Новиграде и Алтае, Мастер, скупающий кристаллы.

– Но однажды, – продолжал Маск, – я увидел то, что он с трепетом и болью называл «Превосходные». Настоящие. Я записал галло-ряд изображения, когда они раскрыли один из его рукотворных разломов, которые он учился раскрывать, используя мои вычислительные мощности. Это было... чудовище. Антропоморфное существо без волос, с бледно-серой, отдающей синевой кожей. Конечности... не руки и ноги, а щупальца. Голова с длинными ушами, кончики которых почти 10 сантиметровые живые антенны. И рот... Боже, этот рот, полный острых, частых зубов. Из их речи я понял, что его раса называет себя набором звуков, который я могу передать только как... Альвы.

Я сжал кулаки. Альвы. Истинный враг. Те, кто стоял за всем.

– Я передал эту запись, – голос Маска стал совсем тихим, – одному странному мужчине. Он был не похож на аборигенов. Умный, хитрый. Он сказал, что покажет её «кому надо». Больше я его не видел. И больше не видел существ...

И тогда Маск выложил нам самую суть. Ту страшную правду, которую мы лишь смутно предполагали.

– «Превосходные»... Альвы... они давно перестали поедать плоть. Они потребляют эмоции. Как наркотик. Самый сильный и вызывающий самую жгучую зависимость для них – это негатив. Боль. Страх. Страдание. Агония. Апокалипсис, который вы пережили... для них это был «урожай». Невероятный, обильный урожай негативных эмоций целой планеты. Теперь они хотят вернуться за новым. Мастер одержим этой целью, и, увы, мне не удалось разобраться в первопричине его одержимости. Но он, как и весь его культ, безумно жаждет пришествия Альвов и нового, Великого Апокалипсиса. Тактическая цель для этого – заброшенная станция НАТО, доковое хранилище. Там до сих пор работает запечатанный ядерный реактор. Энергия этого реактора, пропущенная через схему из Чёрных Кристаллов... это ключ. Ключ к созданию стабильного, не закрывающегося портала – Врат. Это его стратегическая цель. Через эти Врата Альвы смогут прийти в ваш мир, координаты которого были случайным образом запутаны во время катаклизма под действием варпа. Печально признаваться, но я безвольно способствовал этому... я... я в этой схеме был всего лишь «калькулятором». Он использовал меня как суперкомпьютер для построения своего апокалипсиса.

Информация обрушилась на нас лавиной. Каждый кусочек пазла, каждая ужасная деталь. Координаты станции, схемы подключения кристаллов, физические принципы, на которых работали разломы. И, что было важнее всего, – математические модели их уязвимости. Способы закрытия.

– Однако... ваши действия, сначала на севере в Алтае, затем в Мистре, – в голосе Маска снова появилась жизнь, на этот раз – почти злорадная, – вы украли важный кристалл, затем партию, подставили «Малыша Йони»... Он был в ярости. И сегодня Мастер пошёл на отчаянный шаг. Прорыв. Прямо сейчас он ушёл забрать кристалл. Он использовал ту схему, что ты разрушил, чтобы попасть на север, чтобы создать нестабильный, но мощный разлом прямо в Новиграде. Вместе с ним туда направилась сотня другая этих... гомункулов, которых я помог ему рассчитать и вырастить здесь. Души для них ему поставлял всё тот же Йони, покупая их у своего же брата под видом «инвестиций».

– Новиград... – прошептала Тома, бледнея. Это был один из самых густонаселенных полисов.

Я уже не слушал. Мой взгляд был прикован к схемам, которые Маск выводил на экран. Схемам запечатывания. Я смотрел на энергетические узлы, точки резонанса.

– Покажи мне, как сломать искусственный разлом, – потребовал я, мой голос не допускал возражений. – Хочу знать их слабые места. Мне нужно понимание, а метод воздействия у меня найдётся. – Я сжал кулак, в котором вспыхнул плазменный шарик и потух.

Тома, мгновенно сориентировавшись, встала рядом.

– Смотри. Здесь, и здесь, – она указывала пальцем на экран, её собственный дар позволял ей видеть то, что было скрыто от обычного зрения. – Это точки напряжения. Можно попробовать либо разорвать их, а... просто потушить. Создать контр-импульс. Как гасишь колебание, поймав его в такт.

Я закрыл глаза, отбрасывая гнев. Я искал внутри себя ту самую силу, что вырвалась сначала там в Харпе, затем уже у Храма в Скиту, когда убили учителя. Теперь я видел её не как хаос, а как инструмент. Чувствовал эхо разлома, его частоту. Моя рука поднялась, и на ладони заплясала крошечная, сдерживаемая молния. Я не бросал её, а направлял, следуя схемам Маска и подсказкам Томы, учась контролировать бурю внутри себя.

– Да, – тихо сказала Тома, наблюдая за мной. – Именно так.

Когда последний расчёт был завершён, а данные, по моей просьбе, Маск скопировал на чистый гайлон-кристалл, в цифровом голосе послышалась странная нота. Облегчение? Отчаяние?

– Теперь вы знаете всё, что знаю я, – сказал Маск. Его пиксельное лицо на экране исказилось, маска иронии окончательно спала, обнажив бездонную усталость. – Я... я умоляю вас. Сделайте это. Отключите меня. Эта жизнь... эта пародия на бессмертие, это существование в качестве бога для дикарей и инструмента для монстров... это не то, чего я хотел. Это не жизнь. Это пытка сознанием, запертым в аду собственного тщеславия. Пожалуйста.

Я посмотрел на Тому. Та молча кивнула. В её глазах не было жалости к цифровому призраку, лишь понимание необходимости.

Я протянул руку к экрану на архаичном блоке. Мои пальцы коснулись стекла, формируя мощный плазменный импульс эфирных токов, разрушая матрицу и сопроцессор, который формировал образ Маска.

– Прощай, Маск.

Треск прозвучал невероятно громко в тишине зала. Пиксельное лицо на экране дрогнуло, распалось на бегущие строки кода и исчезло. Экран треснул и погас окончательно и бесповоротно.

Тишина снова заполнила помещение, но теперь она была иной. Не зловещей, а тяжёлой, полной груза открывшейся правды. У нас в руках был гайлон-кристалл – ключ к пониманию угрозы и, возможно, оружие против неё. Теперь мы должны были добраться до Дрёма. И решить, какую часть этой леденящей душу информации можно бросить в ненасытную пасть клана Гильбертов в обмен на обратный путь.

Часики тикали...

Глава XVII

После отключения Маска тишина вновь заполнила помещение, но теперь она была иной. Тяжёлой, липкой, полной груза открывшейся правды. У нас в руках был гайлон-кристалл – ключ к пониманию угрозы и, возможно, оружие против неё. Теперь мы должны были добраться до Дрёма. И решить, какую часть этой леденящей душу информации можно бросить в ненасытную пасть клана Гильбертов в обмен на обратный путь.

Я сжал кристалл так, что костяшки пальцев побелели. Посмотрел на Тому. Её лицо было слегка отрешённо-задумчивым, но взгляд – твёрдым. В её глазах я видел то же самое: понимание масштаба катастрофы и стальную решимость не сломаться.

– Всё? – раздался у входа резкий голос диакона Тули. Он стоял, опираясь на свой посох, его одежда была испачкана брызгами крови и частичками плоти. Рядом с ним, словно тень, высился Отто, его массивный костюм был изувечен кровяными потеками; за спиной виднелась гарда его гигантского фламберга.

– Всё, – коротко бросил я, опуская кристалл в укреплённый карман на поясе. – Мы нанесли непоправимый ущерб лаборатории, однако оборудование и часть гомункулов не уничтожена. Данные – у нас. Где мои люди?

– Эвакуированы, – отчеканил Тули. – Оба корнета в полевом лазарете Гильбертов. Живы. Состояние стабильное, но о дальнейших миссиях речи не идёт. Ваш техник, Борис, с ними.

Я кивком показал, что понял. Камень с души свалился. Михаил и Эд живы. Это было главное.

– Тогда мы возвращаемся в Нефеш-Кала. Немедленно, – заявила Тома, её голос не допускал возражений. – У нас есть информация, от которой зависит судьба всего человечества.

Отто хмыкнул, скрестив мощные руки на груди.

– Опять драматизируете? Что-то рухнет, что-то возвысится. Таков порядок вещей. Человечество незыблемо.

– По нашим данным, сейчас идёт штурм если не всего Новиграда, то очень важной его части, – парировал я, глядя прямо в глаза Отто. – Угроза, с которой мы столкнулись, не признаёт границ между кланами.

– Угроза? Культ? – Тули нахмурился. – Вы нашли своего «Мастера»?

– Мы нашли нечто большее, – сказала Тома. – Мы нашли источник его силы. И его покровителей. Также у нас есть неопровержимые доказательства, что Первоцерковь была задействована как источник ресурсов.

В воздухе повисло напряжённое молчание.

– Обвинения – опасная игра, девушка, – тихо произнёс Тули.

– Это не обвинение. Это факт, – я шагнул вперёд. – Йонатан Гильберт. «Малыш Йони». Он поставлял «сырьё» для фабрики, которую мы только что атаковали. Его наркобизнес, «Пыльца Снов» – это лишь фасад. Он воровал души, которые вы, по вашим же словам, не трогаете, а лишь «маркетингово инвестируете». На деле эти души использовались для еретических ритуалов. Они становились управляющей структурой для гомункулов-камикадзе.

Лицо Тули стало каменным. Отто перестал улыбаться, его рука невольно потянулась к рукояти фламберга.

– У вас есть доказательства? – спросил диакон, и его голос стал низким и опасным.

– На кристалле. Финансовые потоки, отчёты о «поставках», голографические записи с завода. Всё там. Мы готовы предоставить их лично главе клана и представителям Инквизиции. Но не здесь. В Нефеш-Кале. И за это мы требуем кое-что взамен.

– Требуете? – Отто издал гортанный звук, похожий на рычание.

– Мы просим, – поправила Тома, смягчая тон, но не сдавая позиций. – Нам нужен самый быстрый цепелин, который есть у клана Гильбертов. На борту – мы, наши раненые товарищи для передачи в госпиталь, и рота ваших лучших бойцов, если сочтёте нужным. Вы получите часть данных сразу, по факту нашего отлёта. Полную расшифровку – после того, как мы доложим своему командованию и убедимся, что Новиграду оказана помощь.

Я видел, как в голове Тули идут расчёты. Информация... Примас любил информацию... любил даже больше душ, а информация на члена семьи... Однако от возможности очернить репутацию Первоцеркви Асмодея его лицо перекосилось, будто он съел самый кислый в мире лимон... его не радовала перспектива подъёма в его Анклаве ортодоксов, которым совершенно точно были чужды так любимые и нравственно понятные ему кредит, дебет и прочие финансовые операции и инвестиции.

– Асессор... – медленно, чеканя каждое слово, проговорил Тули. – Вы понимаете, кому и о чём намекаете?

– Мы не намекаем. Мы констатируем факт, – жёстко парировал я. – Банк Первоцеркви, который так радостно предлагает «инвестировать» душу, умудрился стать спонсором Культа и меценатом по созданию монстров. Ваша система не просто дала сбой – она показала свою истинную природу.

– Ересь! – прошипел диакон, и его пальцы сжали посох так, что суставы побелели. – Вы смеете говорить о «природе»? О нашей природе? Мы даём людям возможность! Шанс! Они добровольно вкладывают свою духовную энергию в общее дело, получая взамен стабильность, комфорт...

– Какой комфорт? – перебил я, мой голос зазвенел сталью. – Комфорт быть переработанным в топливо для гомункула? Ваша «стабильность» – это пирамида, где те, кто наверху, пожирают тех, кто внизу. Вы подменили веру – биржевыми сводками, надежду – кредитным рейтингом, а душу человека – ликвидным активом!

– Мы создаём порядок из хаоса! – взорвался Тули. – Без наших инвестиций, без чётких правил и экономических стимулов человечество погрузится в варварство! Каждый должен приносить пользу, каждый – быть активом! Это закон выживания!

– Это закон рабовладения, прикрытый красивыми словами! – я шагнул вперёд, мой Дар почуял яростную, слепую уверенность диакона в своей правоте. – Вы говорите о «пользе», но ваша польза измеряется только в прибыли. Вы говорите о «порядке», но ваш порядок порождает чудовищ, потому что для вас человек – это просто ресурс. Ортодоксия Зодчего говорит о другом. О долге. О служении. О том, что ценность человека – не в том, что он может потреблять или произвести, а в том, что он – часть целого, устремлённого к звёздам! В развитии, в знании, в преодолении – а не в бесконечной гонке за цифрами на счёте!

– Утопия! Благие намерения, которые ведут в никуда! – язвительно бросил Тули. – Без конкуренции, без рынка нет прогресса! Ваш «Зодчий» строил бы свой космос вечность, раздавая всем поровну, и в итоге не построил бы ничего!

– А ваш «прогресс» привёл нас сюда! – я указал рукой на остатки лаборатории. – К фабрике по переработке душ! Потому что когда всё сводится к купле-продаже, рано или поздно находится тот, кто решит продать самое последнее, что у людей есть! И вы создали для этого все условия! Ваш неолиберальный рай – это ад, где всё имеет цену, но ничего не имеет ценности! И этот ад теперь пожирает ваш же город!

Лицо Тули побагровело. Он был не просто зол – он был оскорблён в самой основе своего мировоззрения.

– Вы... идеалист и демагог! Вы не понимаете, как устроен реальный мир!

– Я понимаю, что мир, устроенный на ваших принципах, ведёт к гибели. И доказывают это не я, а вот эти пустые инкубаторы, – холодно сказал я, переводя дух. – Философия космизма не против порядка. Она – против паразитизма. Она – за такой порядок, где развитие измеряется не приростом капитала, а приростом знаний, где богатство – это не количество накопленного, а мощность созидающего разума, направленного на общее благо. А вы... вы просто торгуете тем, что создали другие, придумав для этого сложные термины, чтобы скрыть суть – обыкновенное ростовщичество, возведённое в абсолют.

Тули замолчал. Гнев медленно отступал, сменяясь холодной, неприятной ясностью. Он ненавидел каждое слово, сказанное этим ортодоксом, но не мог найти контраргументов, которые не звучали бы цинично на фоне ящиков с пустыми капсулами. Логика капитала дала трещину, столкнувшись с логикой уничтожения.

– Хорошо, – Тули выпрямился, принимая решение, в глазах его читалась тяжкая, выстраданная уступка. – Договор. Вы получаете «Молнию Творца» сразу, как мы попадём в Нефеш-Кала, это самый быстрый цепелин, способный доставить в Новиград за одиннадцать часов. Мы предоставляем эскорт. Примас не откажет, если мы уточним, что речь идёт о тварях, появление которых, печально, но факт, стало возможным из-за халатности... нашей системы. Однако, уточняю последний раз – вы передаёте мне кристалл для предварительного ознакомления по пути в порт. Затем я лично доложу Элиэзеру, в этот момент вы уже будете размещены и готовы к путешествию. Но если ваши данные окажутся фальшивкой... Вам будет о чём пожалеть.

– Данные подлинные, – уверенно сказал я, чувствуя горький привкус победы в идеологическом споре, которая не приносила радости. – Везите нас к кораблю.

Путь до воздушного порта Нефеш-Калы был молниеносным. Нас провели через посадочный трап прямо в салон цепелина «Молния Творца». Это был не просто корабль, а демонстрация силы и технологий Гильбертов. Салон был отделан полированным деревом и латунью, но главным украшением служили голограммы, выводившие бесконечный калейдоскоп нео-трансляций – яркие, мимолётные образы товаров, биржевых сводок и отрывков новостей, адресованные тем немногим, кто мог позволить себе такую роскошь в мире, где предпочтение оставалось за архаичными, но надежными газетами и статичными радиоточками. Живое изображение в движении стало уделом сверхбогатых или сугубо утилитарных рабочих моментов.

В отдельном, более аскетичном отсеке, под присмотром медиков Гильбертов, лежали Михаил и Эд. Миша, бледный, с перевязанной головой, попытался приподняться, увидев нас.

– Лежи, герой, – приказал я, подходя к нему. – Как себя чувствуешь?

– Как после драки с грузовиком... который ещё и проехался по мне задом, – хрипло улыбнулся он. – Слышал, вы там... всю обстановку перевернули.

– Что-то вроде того, – я положил руку ему на плечо. – Держись. Мы летим домой.

Эд молча лежал, глядя в потолок, его рука была закована в стабилизационный бандаж. Он кивнул мне, и в его глазах читалось редкое для него одобрение, смешанное с болью.

Борис, невредимый, но измотанный, уже сидел у терминала, подключая гайлон-кристалл к защищённым каналам связи корабля.

– Ротмистр не выходит на связь, – техник обернулся, и на его лице была тревога. – Полный штиль. Предупредили их кратким шифром ещё на выезде с завода. Больше ничего. А в Новиграде... В Новиграде уже началась какая-то чертовщина. Меня дико напрягают вот эти помехи в эфире, да и сами перебои выглядят... спланированными.

Тома стояла у огромного иллюминатора, глядя на удаляющиеся огни Нефеш-Калы.

– Думаешь, они сыграют по нашим правилам? – тихо спросила она, не отрывая взгляда от исчезающего в дымке города-спрута.

Я прислонился к холодному стеклу рядом с ней. Внизу, под крылом цепелина, проплывали геометрически безупречные поля и сады житницы юга, орошаемые артезианской водой и потом тех, кто на них работал – ещё один актив в империи Гильбертов.

– Они прагматики в самом утилитарном смысле. Если для сохранения бизнеса им придётся отрезать руку, чтобы выгородить себя, они это сделают без колебаний. Даже если этой рукой окажется собственный брат. Любую слабость, чужую или свою, они воспринимают лишь как возможность для нового витка финансового подъёма. – Я помолчал, наблюдая, как последние огни города сливаются в единое тусклое пятно, словно расплавленное золото на чёрном бархате. – Вот только... как так вышло? Как эта проклятая либеральная идея, похороненная в ядерном пожарище прошлого, обрела здесь такую силу? Она не возродилась – она вылезла, как трупный яд, приняв новую, чудовищную форму.

Тома повернула ко мне лицо.

– Значит, нам нужно сделать так, чтобы эту угрозу разглядели не только мы. Чтобы её увидели инквизиторы Императора. – Она снова посмотрела в иллюминатор, и в её голосе зазвучала горькая убеждённость. – Я всегда считала, что их вера в Асмодея – не тот путь, по которому следует идти человечеству. Наш истинный путь сформировался там, в далёкой вспышке ядерной сверхновой, погубившей старый мир. Мы должны учиться на ошибках, а не повторять их, строя новые храмы на руинах старых.

– Их «вера» – не вера, а религия, – поправил я, и в моём голосе впервые зазвучало что-то острое, личное. – Религия Асмодея – это догма, слепая и утилитарная. А то, что несёт Ортодоксия... это философия. Логичный вывод из нашего падения. – Я наконец оторвал взгляд от стекла, и в моих глазах горел холодный огонь. – А та идея, что их породила... она не возродилась. Она мутировала, как вирус. Раньше это называлось «невидимой рукой рынка». Теперь это называют «божественным промыслом Асмодея». Суть одна: человек – это ресурс. Просто в прошлом его перемалывали на заводах ради прибыли, а теперь... – мой голос дрогнул, – перерабатывают в гомункулов.

И в этот момент её осенило. Она смотрела на меня – на мои сжатые кулаки, на горькую складку у губ. Я говорил не как историк, цитирующий архивные хроники. В моих словах была та непосредственная горечь, с какой вспоминают вчерашний день. Слишком много конкретики в моей ненависти. Слишком личной.

– Юр... – она произнесла моё имя медленно, почти нерешительно. – Ты... Ты говоришь о «невидимой руке рынка» и старых заводах не как о музейных экспонатах. Ты говоришь так, будто... – она искала слова, – будто сам видел, как это работает. Будто ты жил в той эпохе. В том самом мире, который мы знаем только по обугленным учебникам.

Она внимательно изучала моё лицо, пытаясь поймать хоть какое-то подтверждение своей безумной догадки.

– Ты не просто изучал это. Ты это ненавидишь. Не философски. Лично. Как будто ты сам был одним из тех... ресурсов. Или видел, как перемалывают других. Это не знание, полученное из вторых рук. Это шрам.

Я не ответил сразу. Закрыл глаза, и моё лицо на мгновение исказилось гримасой, в которой было что-то древнее, чем всё, что нас окружало сейчас. Что-то из другого времени.

– Мы все – шрамы той эпохи, Тома, – наконец сказал я, и мой голос прозвучал глухо, будто доносясь из-под толщи веков. – Просто некоторые шрамы... глубже. И болят при перемене погоды. А погода сейчас, – я кивнул в сторону иллюминатора, за которым лежала тьма, – меняется очень быстро.

Я не подтвердил и не опроверг её догадку. Но в моём молчании она прочла больше, чем в любых словах. И этот невысказанный ответ был страшнее любой исповеди. За окном иллюминатора темнота постепенно сгущалась, пока не сменилась редкими, а затем и частыми огнями под крылом. Новиград встречал нас не гостеприимно, а тревожно – яркими огнями посадочных прожекторов и неестественно ранним, колючим снегом, хлопья которого прилипали к бронированному стеклу, словно пепел.

«Молния Творца», не заходя в основной порт, ринулась к центру города, к Чертогам Стражи. И тут мы увидели это. В том районе, где должен был находиться Главный Архив, пылало небо. Это был не пожар – это была болезнь реальности. Столб искажённого, фиолетово-багрового света бил в небо, обрушивая на город хлопья чёрного снега. Вокруг него, словно рои разъярённых насекомых, метались огненные вспышки взрывов.

Хаос имел свой звук. Не просто грохот, а многослойный, почти музыкальный ад – бас-партия далёких взрывов, перкуссия трескающегося камня, высокий визг сирен и приглушённый вокал человеческих криков. В эту симфонию разрушения врезался пронзительный скрежет тормозных захватов «Молнии Творца». Корабль завис над площадью, как раскачивающийся маятник, его брюхо едва не цепляло развороченные крыши бронетранспортеров.

– Тросы, сейчас! – закричал пилот, его голос сквозь помехи звучал искажённо, будто из-под воды.

Люк под нами с шипением отъехал, и в лицо ударил ветер, пахнущий гарью, озоном и... жжёным сахаром. Сюрреалистичный, сладковатый запах, явно рожденный Варпом. Два тёмных каната, похожих на живых угрей, выстрелили вниз.

– По очереди! – скомандовал я, мои слова утонули в реве ближайшего взрыва. Осколки бетона забарабанили по обшивке.

Тома, не колеблясь, схватилась за канат. Её перчатки задымились от трения.

– Увидимся внизу! – крикнула она и исчезла в дымной пелене.

Я – за ней. Падение было стремительным и диссоциирующим. Проплывающие мимо картинки обретали черты самого худшего ночного кошмара: стражник, стоящий на коленях и беззвучно смеющийся, пока по его броне стекает радужная жидкость; тень от пожара, которая на мгновение приняла форму гигантского кролика и тут же рассыпалась; кусок стены, где обои продолжали демонстрировать идиллический пейзаж с озером, хотя самой стены уже не было.

Мы приземлились в груду мешков с песком, катки амортизировали удар. Вокруг царил ад.

– Лево десять, три малых! – кто-то крикнул.

– Понимаю, Вик, понимаю, – рычал сержант с лицом, испачканным сажей, швыряя гранату. – Просто заткнись и перезаряжай!

Гомункулы не просто бежали – они двигались как отлаженный механизм. Одни, с раздутыми торсами, шли в лоб, прикрывая других – низких, юрких, с блестящими на груди детонаторами.

– Щит! – Тома снова выбросила руки вперёд, и пространство перед ними затрепетало, как воздух над раскалённым асфальтом.

БА-БАХ! Два гомункула-камикадзе взорвались в метре от барьера. Волна отбросила нас назад, но щит выдержал, оставив после себя лишь звон в ушах и запах серы и жжёной плоти.

– Красиво работаешь, дорогая! – крикнул я, отстреливаясь из карабина. Мои пули находили цели с неестественной точностью – я видел слабые точки, едва заметные мерцания в их искусственных телах.

– Не отвлекайся! Смотри!

Там, у полуразрушенного портала Главного Архива, высился ослепительно искрящий разлом. Он пульсировал, как гниющее сердце, искажая пространство вокруг. В этот момент из пролома в стене плавно, словно неспешный актер, выходящий на сцену, появился Он.

Мастер.

Знакомый отрезок ткани, пожирающий свет и сущность. Он не вышел из разлома – он вышел из Архива, неся добычу. В одной руке он держал продолговатый чёрный ящик из Хранилища Особого Фонда. В другой – мерцающий осколок Чёрного Кристалла.

Ротмистр Дрём, появившийся словно из-под земли с группой бойцов, открыл по нему шквальный огонь. Ветвистые молнии, от которых гудело пространство, прошивали ткань, не оставляя следов. Казалось, они пролетают сквозь пустоту.

– Он же не... – начала Тома.

– Он здесь и не здесь, – сквозь зубы прошипел я, мой Дар остро чувствовал эту двойственность. – Призрак с реальными трофеями.

Мастер повернул к нам свою безликую маску. Пустота под тканью будто бы взглянула на нас. Затем он сделал шаг. Не шаг – смещение. Он мигнул и оказался прямо перед разломом. Он поднял кристалл. Портал затрещал, завыл, вытягиваясь в неестественно удлинённый овал. Мастер сделал последний, насмешливый поклон в сторону меня и Томы и шагнул в пульсирующую багровую муть, унося с собой ящик и кристалл.

Разлом не схлопнулся. Наоборот. Он выплюнул новую волну. Но не безликих камикадзе. Эти гомункулы были другими. Высокими, с длинными конечностями, вооруженными чем-то, напоминающим копья из сгустков теней. Их движения были плавными, почти разумными. А за ними, ковыляя, вышли несколько коренастых, тучных существ, их тела неестественно пульсировали.

– Экраны! Все назад! – закричал я, но было поздно.

Один из тучных гомункулов, добежав до группы стражников, взорвался. Но это был не огненный шар. Взрыв был фиолетовым, беззвучным. Он не разорвал тела, а растворил их в клубящейся мгле, оставив после себя лишь пустые доспехи, падающие на мостовую с металлическим лязгом.

– Тома, фокус на меня! – я закрыл глаза, отсекая хаос. Моё сознание нырнуло в структуру разлома. Я видел его теперь яснее – не просто рану, а сложный механизм, удерживаемый шестью основными якорями, вбитыми в саму реальность. – Вижу шесть точек! Держи барьер, я буду уязвим!

– Понимаю! – Тома встала передо мной, её щит сжался, став плотнее, но теперь он защищал только нас двоих. Тенистые копья гомункулов вонзались в него с шипением, оставляя рябь.

Я послал первый импульс. Тонкий, как лезвие бритвы. Один из якорей, похожий на кристаллический шпиль, дрогнул и погас. Разлом судорожно дернулся.

– Так, малыш, так... – бормотал я, уже не обращая внимания ни на что. Второй импульс. Ещё один якорь – погас. Гомункулы снаружи завыли, их атаки стали яростнее.

– Юрий, быстрее! – голос Томы был напряжен до предела.

Третий. Четвертый. Реальность вокруг разлома начала «затекать» внутрь, как пленка, стягивающаяся с пролитой воды. Пятый якорь. Портал бешено замигал.

– Последний! – я вложил в финальный импульс всю свою волю. Шестой якорь лопнул с звуком разбитого стекла.

Разлом не схлопнулся. Он свернулся. Багровая муть сжалась в идеальную, мерцающую точку, которая на мгновение зависла в воздухе, а затем исчезла, оставив после себя лишь звенящую тишину и стойкое ощущение, что мир сейчас снова дёрнется, как плохо закреплённый задник в театре.

Бой замер. Волна гомункулов прекратилась; оставшиеся без подпитки извне, остатки тварей еще маячили на поле боя, но были подавлены превосходящим количеством и плотностью огня из воздушных ружей.

Дрём, отряхиваясь, поднялся. Он подошёл ко мне, прихрамывая. Его лицо было бледным, но взгляд – острым, как скальпель. Он молча протянул руку.

Я, с трудом переводя дух, достал из защищённого кармана гайлон-кристалл и положил его на ладонь ротмистра.

– Доклад, – Дрём сжал кристалл. Одно слово. Как обухом по голове.

Мы стояли в эпицентре тишины, нарушаемой лишь треском пожаров. Я, экономя на деталях, как заправский делец на переговорах, изложил суть: Альвы. Паразиты. Наркотическая зависимость от страдания. План «Мастера» – ядерный реактор на старой базе НАТО в Новом Багдаде как ключ к стабильным Вратам.

– Он уже собрал критическую массу кристаллов, – закончил я. – Следующая цель – Багдад. Если он откроет Врата... это конец. Не война. Эпидемия.

Дрём медленно кивнул, его взгляд скользнул по дымящимся руинам Архива.

– Значит, игра началась по-крупному. И ставки выше некуда. – Он обернулся, ища глазами, и увидел приближающихся инквизитора Варна и советника Дима. – Как раз вовремя, у меня срочная информация.

Инквизитор Варн – высокий, сухой, аскетичный, с серой и прозрачной, как пергамент, кожей. Его лицо, на котором время и вера в Императора вырезали бесстрастную маску, не выражало ровным счётом ничего. Казалось, даже воздух вокруг него становился стерильным и холодным.

Рядом с ним – полная его противоположность – Дим Велеславович Шубин. Средний сын самого Велеслава Шубина, главы могущественного рода. Коренастый, с бычьей шеей и живыми, блестящими глазами человека, с рождения привыкшего к рычагам власти. В его взгляде читался стратегический расчет, масштабное видение, презирающее тактические мелочи. Его дорогая, идеально сидевшая форма Императорского Отдела была заляпана кровью и кусочками плоти. Он морщился, сковыривая с рукава некий студенистый лоскут, и с отвращением отбрасывал его прочь, отряхивая пальцы.

– Докладывайте, Ротмистр, – первым нарушил молчание Шубин. Его голос был глуховатым, спокойным, но в нём чувствовалась сталь. – Похоже, ваш асессор привёз нам не просто отчёт, а объявление войны.

– Так и есть, советник, – кивнул Дрём и жестом пригласил меня продолжить.

– Данные с кристалла подтверждают, – начал я, и ткнул в голограмму базы, заставив её мерцать. – Реактор БН-47 типа в западном крыле. Мощный, хоть и реликт, при этом ещё и чертовски стабильный для своих лет. Но сам по себе реактор – лишь источник питания. Ритуал будет проходить здесь, – я переместил палец в восточное крыло, где голограмма показывала обширное подземное помещение. – В башне, которая является основанием для телескопа RIIAA. Конструкция этого монстра, оставшегося с допотопных времён, создаёт идеальный природный волновод, резонатор. «Мастер» не стал бы искать лучшее место, чтобы направить энергию кристаллов прямиком в небеса.

– Ритуал будет основан на гармоническом резонансе, – голос инквизитора Варна был сухим и безжизненным, как скрип двери в склепе. – Как интересно, сюда следует направить после всего авгуров Асгардцев, хотя прошу прощение, продолжай...

– Анализ данных говорит о том, что «Мастер» воссоздаст структуру, аналогичную предыдущим малым порталам, – кивнул я, продолжив. – Будет купель со светящимся электролитом, эктограмма, фокусирующие кристаллы. Чёрные Кристаллы – это камертон, настраивающий реальность на частоту их мира, что выступят координатами. Музыка боли, что будет усилена до такой степени, что её услышат в другой реальности.

– Значит, три группы. Точечное вмешательство на трёх фронтах, – заключил Дрём, его взгляд скользнул по лицам собравшихся. – Первая группа: штурмовая. Я, гвардия, инквизиция и... наш новый «союзник» диакон Тули с его людьми от Гильбертов. Мы создаём громкий и жуткий шум по всему периметру, оттягивая на себя основные силы гомункулов.

– Вторая группа: техническая, – Шубин указал на реакторный отсек. – Родионов, Дёмин и спецгруппа Асгарда, что прибыла на помощь. Задача – прикрыть юнкера Бориса Демина, пока он обеспечивает контроль над системой управления реактором и отключает его к чертовой бабушке. Асгардцы... – он кивнул в сторону двух исполинских фигур в белых бронекостюмах, от которых веяло ледяным холодом, – своей школой Льда должны обеспечить контролируемое охлаждение активной зоны. Без перегрева.

– Третья группа: основная, – инквизитор Варн повернул ко мне и Томе своё каменное лицо. Его взгляд был тяжёлым и неоспоримым. – Вы и малая группа ведьм-навигаторов. Ваша задача – тихо и незаметно, используя их проводку, пройти к эпицентру разлома. И там... – он сделал паузу, столь долгую, что в ушах начал звенеть тишины, – сделать то, в чём вы, как мы видим, уже преуспели. Используя данные Маска, найти энергетические узлы и «погасить» этот разлом до того, как «Мастер» использует энергию реактора для его стабилизации.

Он сделал шаг вперёд, и его тень накрыла нас.

– И ещё... – голос инквизитора упал, превратившись в сухой, безжизненный скрип, который врезался в синапсы острее любого крика. – Чёрные Кристаллы... они должны быть возвращены. Либо уничтожены. Но лучше – возвращены. Ясно?

И я понял. Понял без единого слова. Вариант с уничтожением – лишь формальная оговорка, данная протоколу. Реальный приказ – доставить. Любой ценой. И смерть не будет оправданием провалу. Умри, но сделай. Эти слова висели в воздухе, не произнесённые, но оттого еще более весомые.

– Классика на новый лад, – разрядил атмосферу бодрый голос ротмистра, и по уголку рта Дрёма проползла узкая, хищная улыбка. – Мне нравится. Ладно, группы все, теперь самое вкусное – ПЛАН... – Его речь была уверенной, чётко очерченной и ровной, словно чертёжник клал линию за линией, вырисовывая сложный узор будущей детали самолёта, любая ошибка в которой привела бы к пожару и авиакатастрофе. И всё это – рождённое прямо здесь, на задымлённой площади. Он раскладывал операцию по полочкам, как гениальную аферу: точки сбора, маршруты, кодовые фразы, запасные выходы.

Тень, отброшенная инквизитором, отступила, но её холодный вес остался лежать на моих плечах. Я встретился взглядом с Томой. В её глазах я не увидел страха – лишь ту же безжалостную ясность, что поселилась и во мне. Приказ был получен. Вариантов не осталось.

Умри, но сделай.

Глава XVIII

Место высадки разверзлось перед нами, будто гравюра из сборника сказок про Алладина. Гигантская чаша, выточенная ветром за тысячелетия, представляла собой нагромождение сюрреалистичных форм. Песчаник вздымался в искривлённые арки, острые шпили и зияющие сквозные гроты, словно неведомый титан упражнялся здесь в архитектуре для посмертного мира. Неутомимый скульптор-самум отполировал камень до иллюзии текучести. Всё это жутковатое великолепие было окрашено в блеклые тона выцветшей охры, бледно-сиреневые тени и розовато-бежевые отсветы, что окончательно добивало ощущение ирреальности. С шипением стимгидравлики цеппелин начал осторожную посадку на единственном пятачке у подножия каменного лабиринта.

Песок хрустел на зубах, навязчиво забиваясь в складки одежды и под воротники. Лагерь у подножия цеппелина напоминал растревоженный муравейник. В утреннем воздухе, ещё хранящем ночную прохладу, уже висела дрожь грядущего зноя. И сквозь эту песчаную взвесь, густую как мука, пробивался знакомый, тошнотворный холод – привкус Варпа.

Я стоял, обдуваемый слабым ветром с песком, и ждал Тому. Она застыла у трапа, наблюдая, как разведгруппа Дрёма и диакона Тулия растворяется в лабиринте арок, двигаясь бесшумно, как сгустки теней. Её тревожный взгляд опустился вниз и, найдя меня среди сотни воинов, поманил за собой.

– Чувствуешь? – тихо спросила Тома, поравнявшись со мной. Её пальцы сжали мою ладонь.

– Возмущение варпа, – кивнул я. – У меня плохое предчувствие. Нужно пойти вслед за ротмистром.

Я кивнул в сторону одного из каменных столбов-ворот, стоявших на распашку чуть левее маршрута ротмистра и диакона.

– Идём, – кивнула она задумчиво, её янтарные глаза были прикованы к далёким скалам. – Идти слева – хороший план.

Она ловко перехватила оружие и двинулась вперёд.

Я сжал рукоять светового меча, чувствуя, как в глубине клинка откликается Алый Кристалл. Он пульсировал в такт моему сердцу, и это биение могло означать как предупреждение о близкой опасности, так и прилив сил перед схваткой.

Песок мягко пружинил под ногами, ступни проваливались, обтекаемые им. Ноги передвигать было не то что сложно – скорее непривычно, отчего напряжение в икрах становилось просто запредельным. Мы углубились в скалы довольно далеко, так что проход скрылся в серо-жёлтой тени окружающих скал, а завывание ветра среди дольменов стало просто осязаемым. Тогда же справа нам открылся вид на низину, в которую спускались аккурат два наших отряда.

Враги явились из-за поворота, будто восстали из пейзажа. Одни, словно джинны, материализовались из зыбучих барханов. Другие, подобно теням, отделились от щелей в скалах. Гомункулы. Это не беспорядочная орда, что шла на Новиград. Эти двигались с пугающей слаженностью. Они не кричали, не рычали – они просто двигались, как единый механизм, подчиняясь невидимой воле, и от этого становилось ещё более жутко. Их тела, сшитые из кусков плоти и металла, двигались с неестественной грацией, будто каждый мускул был подчинён единому ритму.

Я переглянулся с Томой, готовясь к бою. Нас не заметили, мы находились значительно выше и дальше от места встречи, что играло нам на руку и позволяло зайти с фланга, ударив по стрелкам. Мы бросились вперёд, видя, как в тени арок таились высокие, жидкие фигуры с изогнутыми саблями в одной руке и массивными револьверами в другой. На открытом пространстве, сотканные из грязи и осыпающегося песка, пульсировали коренастые твари, чьи тела излучали болезненный оранжево-алый свет. Они были похожи на гниющие угли, готовые вспыхнуть в любой момент, и от них исходил тот самый тошнотворный запах – смесь серы, горелой плоти и чего-то сладковатого, что оседало на языке липким привкусом.

На скалистом уступе, нависавшем над ущельем словно клюв гигантской птицы, стояли двое, обмотанные в серые, пыльные одежды. Они встали боком к нам, смотря на отряд внизу. Я, используя эфир, пригляделся к ним. У одного на груди алело намалеванное Чёрное Солнце. У второго блестел на солнце, переливаясь в лучах яркого света, золотой медальон. Тот, что с медальоном, имел обугленную кожу на лице и руках, которые он воздел к небу, шевеля губами, затем достал кривой кинжал и провёл им по ладони. До меня донеслись звуки и слова, произнесённые его гортанным голосом. В воздухе сгустилось багровое марево, и пульсирующее копьё из искажённой энергии ринулось в сторону Дрёма.

Тогда до меня донёсся твёрдый голос диакона.

– Все за щит! – его голос был неожиданно громким, спокойным и властным.

Я остановился, подсматривая, как он колдует, вонзив посох в песок. Воздух мерцал, и группу накрыло марево тусклой мерцающей пелены. Сталкивающиеся энергии завизжали, забушевали, пытаясь подавить друг друга, пока не схлопнулись, выдохнувшись и обессиленно упав в песок перед отрядами. Диакон заметно оперся сильнее на посох, делая какие-то движения рукой, формируя новую дымку мерцающего марева, которая, обратившись в стаю дымящихся ворон, устремилась к скале, где стояли культисты. Вспышка – и атака, не нанеся урона, опадает пеплом вокруг кроваво-красного марева.

Пока длилась дуэль, большинство бойцов успели спрятаться за разбросанные камни и даже организовать встречный огонь. Только дистанция атаки была не слишком большой, и ответный огонь не доставал до противника, который засел за скалы. А с появлением мерзких гомункулов с пылающими рыжими нарывами на теле они вовсе осмелели. Эти твари, «вспыши», как их прозвали солдаты, были живыми бомбами – достаточно было одного удара, чтобы они взорвались, оставляя после себя лишь дымящуюся воронку и облако едкого, удушающего дыма.

Единственный, кто отстреливал и доставал до скал, был адъютант с огромной пушкой на перевес. Он кричал что-то, но его голос потонул в грохоте. Лишь ствол орудия, направляемый в сторону врага, неутомимо издавал шипящие звуки, эхом разносящиеся по округе. Оружие, шипя от напряжения, выплёвывало в сторону противника звенящие от напряжения заряженные током металлические шарики, которые разрывали плоть или зарывались в песок, не найдя на своём пути цели, оставляя после дымящиеся борозды оплавленного стекла. Каждый выстрел был подобен удару молота по наковальне – мощный, оглушительный, но, увы, недостаточно точный, чтобы пробить защиту культистов на скале.

– Всем отступать! – провозгласил диакон напряжённым от колдовства голосом. Его пальцы, сложенные в сложную фигуру, дрожали от напряжения. – Я постараюсь отсрочить время. Но это призыв джинна высшего порядка! Если ритуал завершат, нам будет ой как не сладко! – его голос пробивался сквозь нарастающий гул магии и даже на таком расстоянии был отчётливо слышен мне.

Мы с Томой в этот момент вырвались аккурат на двойку противников, которые бежали нам навстречу, и от удивления замерли, позволив Томе выполнить прекрасный прыжок через эфир и, оказавшись за их спинами, отсечь обоим головы, разрывая шейные позвонки посохом. Её движение было идеально – ни одного лишнего жеста, только чистая, смертоносная эффективность. Она приземлилась на песок, даже не взглянув на падающие тела, и уже изготовилась к следующей атаке.

– Тома, постой. – Я махнул рукой, подзывая её. – Лучше бегом назад, предупреди остальных о засаде. Будь внимательней, смотри по сторонам. Я попробую тут помочь, нужно убрать стрелков за скалами, и если понадобится, ударить по лидерам на скале.

– Хорошо, поняла. – Кивнула она, бросаясь обратно по нашим следам, как неожиданно остановилась и обернулась. – Ты только будь осторожней. Возвращайся, хорошо?

– Хорошо. – Невольно улыбнулся я, наблюдая, как она исчезла за поворотом, пока я остался один на тропинке между скалами и выступом, глядя на разворачивающуюся внизу бойню.

Культисты на скале явно готовили второй удар – я видел, как багровое марево сгущается вновь. Их кровавый ритуал набирал силу, и если они завершат его, последствия будут катастрофическими. Я чувствовал, как Варп пульсирует в такт их заклинаниям, как воздух становится плотнее, тяжелее, будто сама реальность готовилась разорваться.

Я перевёл дыхание и рванул вперёд, поудобнее перехватив вспыхнувший алым меч. Склон был крутым, почти отвесным, и, используя глифы, я перескакивал с одной каменной плиты на другую. Вокруг тела мерцал щит. Встреченные стрелки и двойки с ближниками, которые, увидев меня, тут же бросались, размахивая саблями, я вырезал, чередуя удары меча и глифа «Каста». Прыгая в гуще боя, я чувствовал, как песок сыпался из-под ног, и каждый шаг был борьбой с гравитацией. Но я двигался быстро, а противник всё не кончался.

Неожиданный выстрел тощего, обмотанного в грязную серую мешковину стрелка с тяжёлым револьверным ружьём на паро-эфирной тяге, засевшего в тени арки. Свинцовый шарик, раскалённый паром и наэлектризованный эфиром, срикошетил от щита, заставив его замерцать и ощутимо больно оставить след на предплечье. Будет точно синяк. Какие же мощные ружья. Вторая ушла выше и врезалась в камень рядом с моей головой, и я почувствовал, как осколки обожгли щёку. Я не остановился. Рванул вперёд, используя глиф «Рюк», и мир сжался, выплюнув меня прямо перед стрелком. Взмах – и его голова отделилась от тела.

Новый выстрел – я, благо, в движении. Уклоняюсь, чувствуя, как пуля еле касается бедра. Ухожу рывком в бок и с переката пронзаю очередного противника. И тут в меня врезается, сбивая с ног, гомункул – песок встречает меня битой крошкой, придавленного тонной туши, врезавшейся в меня как грузовик. Рука почти не шевелится. Успеваю произвести глиф «Каста» в тот момент, когда он пытается ударить меня кривым ржавым когтем прямо в горло. Гомункул, мотая башкой, приподнялся, пошатываясь, чтобы тут же уронить голову совсем в песок, отсечённую жарким лезвием светового меча. Я, пошатываясь, оглянулся. Внизу грохотала битва. Дрём ещё сражался, его меч сверкал в лучах солнца. Рядом с ним был Тулий, бледный и измученный, продолжал держать барьер. Но культисты на скале подготовили новый удар – багровое копьё формировалось над головой одного из них, набирало силу. При том, что второй так и стоял, держа воздетые руки к нему, а с них вниз стекала кровь, формируя причудливый узор прямо в воздухе.

До них было далеко, а впереди из скал появились новые двойки. Один с ружьём, увидев меня, тут же припал на одно колено и выстрелил. Пуля прошла мимо, гулко выбив камень и окатив меня осколками, которые погасил щит. Я рванул за скалы, уходя из-под огня, перепрыгивая через камни, уворачиваясь от новых пуль. Я чувствовал, как пульсирует Алый Кристалл, как наша сила переплетается в новом водовороте. Ещё один рывок.

В этот момент я ощутил сильнейший отток эфира и возмущение Варпа, явственно ударившее мне в спину и отшвырнувшее аккурат в тот момент, когда я в очередной раз уворачивался от сабли нового противника и добивал стрелка. Повернувшись, я увидел пепельных птиц диакона, которые уже беспрепятственно проникли через кровавый барьер и дотянулись до уступа, детонируя и взрываясь, застилая всё едким облаком. Камень под ногами культистов поплыл, а они пытались поднять заново барьер, только не успевали – или потратили весь эфир, а мощное заклинание диакона спутало всё, вызвав сильнейшее возмущение. И вот их наконец накрывает стая птиц, превращаясь в волну нестерпимо едкой энергии, ощутимой даже на таком расстоянии. Раздался сдавленный, обрывающийся крик. Ритуал был прерван.

Когда дым рассеялся, на скале остались лишь бесформенные, изъеденные и истерзанные куски плоти. Я повернулся, вглядываясь в лица оставшихся людей диакона и ротмистра, обороняющихся в низине. Тулий стоял, неестественно сосредоточенный. Крупные капли пота стекали по его вискам. Он вцепился в посох так, будто только эта древняя древесина могла поддержать его внезапно ослабевшее тело. Перевёл взгляд на Ротмистра, его губы шевелились, и я смог прочитать лишь: «Обязательно было так бить? Ты перестарался».

Губы ротмистра исказила гримаса. Я видел, как он поднимает свой массивный полуторный меч, чтобы затем вонзить его клинок в песок и припасть на одно колено. Странный ритуал, раньше думал я, но увы, это лучший способ не попасть под откат и сопутствующий урон. А через мгновение, как Дрём начал вершить свою страшную молитву, его тело окутал искрящийся ореол. Воздух над головами загудел, запахло озоном.

Бегущая на ослабленных бойцов лавина замерла, послышались крики, смятение, откуда-то донеслось дикое ржание лошадей. Культисты, словно тараканы, бросились врассыпную, пытаясь укрыться, успеть добежать за спасительные скалы. Но тщетно. Ослепительная вспышка разрезала небо, и ветвистая молния ударила в скопление теней, пытавшихся скрыться за барханами. Раскат грома – ТА-Р-Р-РАХ! – оглушил всех. Песок, по которому бежали всадники, вздыбился и мгновенно сплавился в стеклянную массу. На месте удара зиял чёрный кратер, от которого во все стороны расходились причудливые стеклянные прожилки и навеки застывшие брызги расплавленного песка. Ни лошадей, ни культистов видно не было – лишь дымящееся стекло и гарь.

В оглушающей тишине до меня донёсся злорадный голос ротмистра:

– Наказание неотвратимо, – закручивал он свой ус. – Бежать можно – убежать нельзя.

И за ним шёпотом эхо разнесло слабый голос диакона:

– Растрата сил...

Ротмистр только пожал плечами, убирая меч в ножны. Я смотрел, как бойцы собирают раненых и оружие, которое они уронили, организуя отступление. Не задерживаясь, я бросился вперёд, вычищая скалы от остатков деморализованного противника. Увы, поплутав ещё между скал, я был вынужден констатировать, что никого в округе, желающего напасть, не осталось. А значит, стоит вернуться обратно и доложить. Но сначала стоит проверить скалу с лидерами нападения – медальон... вдруг полезная цацка.

Прыгая и вскарабкиваясь, я добрался до кровавого месива из разложившейся плоти. Залитый островок крови и мяса вонял разложением и кислым уксусом. Я огляделся. Чуть вдалеке виднелись два породистых чёрных скакуна. Небольшой шатёр. Видно, они нас ждали... либо не нас. Я аккуратно ступая, стараясь обходить крупные куски плоти, прошёл почти в центр того места, где стояли мастера. Нагнувшись, пошарил в окровавленном песке возле знакомой одежды. В руке блеснуло. Я потянул, вытаскивая тяжёлый металлический предмет. Хмыкнув, убрал его в карман и оглядел с возвышенности место боя. Наши потеряли около дюжины бойцов. Если бы не щит Тулия, этих потерь могло бы быть больше. Покачав головой, оценив всю тленность бытия, я спустился вниз, направляясь к месту высадки, где уже собирались остатки отряда.

Возвращался я в лагерь тем же путём. Меня встретил тихий гул постов и внимательные патрули, которые тут же отвели меня к командирам, явно не довольным моим отсутствием. Тут же застал Тому.

– Асессор, у нас боевое положение, а вы самовольно покинули лагерь? На вас не похоже.

– Прошу прощения, командир, но обстоятельства непреодолимой силы требовали срочно выйти параллельным маршрутом с целью предотвращения негативного сценария. Мы с Томой явственно ощутили сильное возмущение, и боюсь, промедление могло стоить куда большими жизнями, чем оно стало.

– Складно, но... – военный адъютант диакона явно хотел продолжить, но Тулий устало его отдёрнул.

– Прекрати. Асессор нам всем очень помог, взяв стрелков на дальних подступах на себя, а также отправив Тому предупредить лагерь. Так что его самодеятельность оказалась благом. Да, Ротмистр?

– Верно. Асессор не делает глупых импульсивных действий, не обдумав их. В этом плане он дисциплинированней многих. Сейчас же, если мы закончили обсуждать поступок, который несомненно заслуживает медали и поощрения, вернемся к карте?

Я кивнул Дрёму. Потеряв ко мне интерес, они вновь склонились над картами. Не успев привлечь внимание Ротмистра для обсуждения боя и находки, я раздосадовано глянул на запад, откуда, со стороны, противоположной засаде, показались всадники. Десятки, если не сотни. Бедуины.

Глава XIX

Неожиданное появление новых лиц встревожило лагерь, ощетинившийся стволами револьверных ружей и гаусс-пушек. Серые силуэты, кутанные в белые туники с головы до ног и обмотанные серыми кушаками и аналогичными шарфами лиц, мерно качаясь в такт движению скакунов, молчаливой толпой надвигались на нас. Отряд гвардии, смыкая ряды, занял позицию, готовый в любой момент вступить в бой по приказу. Но командиры не спешили. Как не спешила тройка на конях, которая вышла вперёд, оторвавшись от основных сил.

Я стоял рядом с Томой, чувствуя, как её пальцы сжали мою ладонь. Воздух вокруг нас звенел от напряжения – ещё мгновение, и тишина могла взорваться криками и выстрелами. Но всадники не атаковали. Они просто остановились на расстоянии ста метров, и их предводитель – тот самый, с орлиным профилем и глазами цвета холодной атлантической воды – медленно поднял руку в жесте, который трудно было спутать с чем-то враждебным.

Их предводитель, жилистый и высокий мужчина на прекрасном каштановом скакуне, плавно выехал чуть вперёд. Он сбросил ткань, защищавшую лицо, открыв черты, будто выточенные ветром и песком, – орлиный профиль, прямой нос и пронзительные, неестественно синие глаза цвета холодной атлантической воды.

Вперёд вышел Советник Дим Шубин, его лицо расплылось в дежурной улыбке.

– Приветствую гордых всадников песка и камня, садов и источников. Пусть вода не иссякает в ваших колодцах. Скажите, вы пришли с войной или миром? – не дождавшись реакции, советник продолжил, – потревожили ваш быт мы ненарочно. Просим оказать честь присоединиться к костру, где расскажем о причине нашего появления в этих, – он с улыбкой подчеркнул права императора на все анклавы человечества, – далёких землях Империи.

Всадник, не меняя выражения, медленно сплюнул в песок у самых сапог Шубина.

– Я служу Султане, северянин, а не императору, чьи речи сладки, словно мёд, а повадки хитрее голодного мангуста. Мы видим у своих границ не мирных гостей, а вооружённый отряд. Торговля ведётся в Новом Багдаде. Что привело вас в самое сердце пустыни?

– Мудрый предводитель, я – Дим Шубин из рода Велеславовича, Советник Императорского дома. Мы здесь по зову человечества. Над всеми нами нависла угроза, и наш долг – устранить её. Наш враг – Культ Чёрного Солнца и их безумный лидер.

– Я Саладин. Муж Захры аль-Багдади и её меч, – отчеканил всадник. – Ваши слова сомнительны. Это наши земли, и с нашими проблемами мы разберёмся сами. Вам следует уйти. Пока не началась буря.

– Вы не понимаете, – голос Шубина сбросил дипломатичный лоск. – Это война, которая сметёт всех. Включая вас.

– Война? – всадник усмехнулся, и десятки глоток вокруг подхватили его смех сухим, каркающим эхом. Звук был похож на скрежет камня о камень. – Против кого? Культисты – не война. Я вижу лишь стаю шакалов и гиен, что бродят среди руин, бередя старые раны и дразня джиннов пустыни. И они настолько жалки, что даже ваш великий Император прислал лишь вас... Так где же армия, советник?

К группе, шаркая сапогами по песку, приблизился Инквизитор Варн. Его появление было ощутимо, как сдвиг тектонических плит.

– Султана не указ Императору в вопросах выживания человечества, – его голос был тихим, но резал слух, как наточенная сталь. – Наша миссия будет выполнена. Ваша речь занимательна. Теперь решайте: либо вы помогаете нам достичь башни, либо мы идём напролом. Ваши песчаные владения нас не остановят. Это вопрос выживания. Вашего в том числе. Убирайтесь или помогайте. Выбор за вами.

Варн замолчал. Он не сводил с Саладина своего тяжёлого, давящего взгляда. Воздух наэлектризовался.

Из строя всадников плавно выехал другой воин на жеребце ахалтекинской породы белоснежной масти с перламутровым отливом. При виде благородного животного среди северян пронёсся сдавленный возглас – даже они оценили редкую породу. Советник Шубин с нескрываемой жадностью в глазах не отрывал взгляда от скакуна. Всадник поравнялся с Саладином, и тот наклонился к нему, выслушал тихую реплику. Когда он вновь повернулся к северянам, его лицо было спокойно, но в синих глазах бушевали моря.

– В бою с шакалами и плохая лошадь – подмога, – произнёс он с холодной усмешкой. – Я услышал...

Его слова утонули в крике, донесшемся с фланга. Один из всадников, указывая на юг, проревел: «Буря!»

Горизонт почернел. Стена песка, высокая, как крепостной вал, неумолимо надвигалась, и её низкий, зловещий гул заставлял содрогаться землю.

Саладин резко взмахнул рукой.

– Смерть находит глупых, но мы не будем её пособниками! – его голос резал вой ветра. – Вы переждёте бурю с нами! За мной!

И бедуины повели потрёпанный отряд навстречу буре – к спасению в скрытом оазисе, затерянной капле жизни среди древних скал.

Караван, ведомый бедуинами, нырнул в узкое ущелье, скрытое подвижными дюнами, и оказался в сокрытом от бурь оазисе. Здесь, среди кольца древних скал, бил из-под земли источник, питавший рощу финиковых пальм и заросли дикого тамариска. Воздух был густым и влажным, пахло сырой землёй, цветущим итумом и дымком костров. Вместо домов – шатры из верблюжьей шерсти и брезента, разбросанные меж деревьями, а вместо улиц – стихийно натоптанные тропы. Повсюду царила кипучая деятельность походного лагеря: у коновязей чистили скакунов, у полевых кузниц звенели молоты, затачивая клинки. В воздухе витал запах жареного мяса и пряных трав – кто-то уже готовил ужин, не обращая внимания на только что отгремевшую угрозу.

Я смотрел на этот удивительный оазис, чувствуя, как напряжение отпускает, но не исчезает полностью. Мы были в безопасности – по крайней мере, на время. Но я знал, что буря – это лишь отсрочка. Настоящая битва ещё впереди.

– Нам нужно поговорить с ними, – сказал я Томе, глядя на шатёр, возвышавшийся в центре лагеря. – С Султаной. Она – ключ.

Тома кивнула, её пальцы сжали мою ладонь.

– Я знаю. Но будь осторожен. Эти люди не доверяют нам. И у них есть на это причины.

В центре оазиса, на естественном возвышении, стоял шатёр – не походная палатка, а сооружение из тёмного войлока и шёлка, больше похожее на походный дворец. По его периметру, неподвижные, как изваяния, стояли гвардейцы в ламеллярных доспехах и с кривыми саблями наголо. Свод шатра был увенчан штандартом – золотой вавилонский лев слева и белый арабский скакун справа поддерживают круглый щит, на котором стилизованы реки Тигр и Евфрат. Само полотно было окрашено в зелёный и белый тона, а кайма была алой с золотым текстом арабской вязью.

По настоянию Ротмистра, который был занят организацией лагеря, мы с Томой двигались на встречу с высокопоставленным чиновником султаната. В качестве свиты с нами шёл Советник, а справа от которого молча шагал инквизитор, старательно делавший вид, что он стар и немощен. Тули вежливо отказался сопровождать нас, сославшись на необходимость развернуть отряд и разместиться так, чтобы не вносить сумятицу. Северянам не очень нравилось соседство с Нефеш и гвардией Асмодея.

Наш путь лежал мимо палаток простых воинов и более богатых шатров к центру оазиса. Вокруг царила суета: женщины развешивали на верёвках мокрые ткани, дети бегали между шатрами, смеясь и играя, несмотря на опасность, нависшую над их землёй. Старики сидели у костров, перебирая чётки, и их взгляды были устремлены на нас – чужаков, пришедших с севера. Я чувствовал на себе их взгляды, тяжёлые и недоверчивые, и понимал – мы здесь не гости, а незваные пришельцы, которые могут принести беду.

Наконец мы достигли шатра. Стражи молча раздвинули тяжёлые пологи, впуская нас внутрь. Воздух здесь был густ от аромата ладана, сушёных трав и сладкого, тягучего дыма кальяна. Пол был застелен коврами, поверх которых были разбросаны десятки парчовых подушек. В центре, подвешенная на цепях, мерцала массивная медная курильница, где тлели угли, щедро посыпанные ладаном. Напротив входа, возлежала, скрестив ноги и откинувшись на мягкий ковёр и подушки, та самая загадочная воительница, что шептала на ухо Саладину: Султана Захра аль-Багдади. Она не смотрела на гостей, внимая тихому докладу одного из военачальников, и это дало нам мгновение рассмотреть её.

Её волосы были подобны густой ночи, заплетённой в сложную корону из кос, усыпанную мелкими бриллиантами, что сверкали, как звёзды в пустынном небе. Глаза – словно два изумруда, обрамлённые густыми ресницами. Она была одета по-походному – в строгие шёлковые шаровары и кафтан из белого серебра, больше напоминающий доспех. На поясе рядом с изящным кинжалом висел скипетр с навершием в виде куска необработанного изумруда, где клубился запечатанный эфир. Её руки от запястий до пальцев покрывали изящные серебряные мехенди, вплетающиеся в узор тончайших цепей браслетов. В носу – небольшая золотая серьга с подвеской из рубина, капля крови, подчёркивающая её статус.

Она закончила слушать доклад, кивнула, и тогда её взгляд медленно скользнул по лицам гостей – оценивающе, неспешно, – пока не остановился на Томе. Лёгкая, едва заметная улыбка тронула её губы. Султана кивнула, приглашая сесть в углу шатра, где на парчовых подушках было отведено место для гостей.

Тем временем сервиторы – точь-в-точь такие же, как те, что ухаживали за конём снаружи, – разливали чай из серебряного кувшина с длинным носиком в хрустальные стаканчики без ручек. На низком столе, окольцовывавшем кострище с тлеющими углями, стояли трёхъярусные блюда с пахлавой, финиками, сухофруктами и диковинными плодами. Рядом, на неглубоких блюдах, дымились запечённые куропатки и кубики шашлыка, аккуратно выложенные вокруг пиалы с густым зелёным соусом из алычи. Запах был умопомрачительным, но я не мог думать о еде – слишком многое зависело от того, что мы скажем и как нас примут.

– Приветствую вас, дети Императора, – сказала она бархатным глубоким голосом, который согревал душу и заставлял сердце сжиматься от трепета. В ней было само очарование. – Мой визирь был строг к вам, но не вините его. Такое сейчас время.

Она замолчала, и в эту паузу её изящные пальцы подхватили с подноса кусочек сладкой пахлавы, который она запила маленьким глотком чая. В этот момент в шатёр вошёл Саладин, скинув на слуг часть амуниции, с которой сыпался песок. За пологом бушевал ветер, забрасывая тучи пыли через песчаные скалы. В чёрном кафтане с серебряной вышивкой, подпоясанный кривым кинжалом с простой, но надёжной рукоятью, он опустился рядом с Султаной, слегка коснувшись пальцев её протянутой ладони. Все молчали, смакуя чай.

– Песок и ветер учат терпению, – продолжила Захра после паузы. – Они медленно засыпают города, созидают и даже ломают, а иногда... обнажают кости прошлого. – Она кивнула Саладину.

– Земли некогда плодородной долины Тигра и Евфрата засыпаны песком, – подхватил он. – Лишь островки плодородной почвы да клочки, где дикие звери конкурируют с людьми за пропитание, – вот всё, что осталось от былого величия. – Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание слушателей. – Десятки лет назад Султана Даина аль-Багдади, мать моей супруги, нашла решение, сулившее возрождение великих рек. – Он поставил пустой стакан, и слуга, появившийся словно джинн из ниоткуда, тут же наполнил его ароматным чаем. – Под землёй, в окрестностях Нового Багдада, на глубине в сотни метров, а может, и целый километр, лежит пласт чистейшей пресной воды. – Саладин медленно отпил. – Но оставался вопрос: как поднять её на поверхность? Так появился Великий Фонтан, что возвели для нас чародеи школы Мистры. Увы, их сил и технологий того времени не хватило, чтобы вернуть воду в русла древних рек. И вот, – он почтительно склонил голову в сторону Захры, – нам была направлена запись, небезызвестным вам Ректором, всего несколько строк, что вселили в нас надежду.

– Ректор сокрушался, что у него нет мощностей для безопасного терраформирования в присутствии людей, а покинуть земли, даже временно, мы, понятное дело, отказались, – улыбнулась Захра, и в её улыбке читалась усталость от долгого оправдания когда-то давшегося нелёгкого выбора. – Именно тогда мы узнали, что в одном из институтов прошлого был установлен реактор, заправленный и рассчитанный на тысячу лет работы.

– Мы сразу начали поиски, – подхватил Саладин. – Они привели нас к культу, до того не проявлявшему себя. Но чем ближе мы подбирались к руинам института, тем яснее понимали природу этих шакалов.

– Мы услышали ваши тревоги о судьбе человечества, – мягко сказала Султана. – И хотели бы помочь, если вы согласитесь на маленькую просьбу.

– Мы безмерно благодарны за убежище, о достославная Султана, – Советник пел соловьём, его жесты были плавными и выразительными, словно движения дирижёра, ведущего оркестр великого маэстро. – И, разумеется, мы желаем помочь вам в вашем благом деле. Император восхищён мудростью и волей вашего анклава и чтит традиции, заложенные в основу взаимоотношений ещё со времён Падения. Но что конкретно вы просите нас сделать или не сделать? Нам, людям инженерного духа, требуется осязаемая величина. Прошу вашего снисходительного уточнения.

– Великий Фонтан – это памятник человеческой воле, – задумчиво произнесла Захра, глядя на клубящийся дым кальяна. – Но памятник, который может стать чем-то большим. Представьте... не просто источник, а сердце, которое заставит биться новые артерии в теле этих высохших земель. Для этого нужна энергия, сравнимая с самой жизненной силой. Говорят, в былые времена ваши предки умели создавать такие сердца. Было бы достойно их памяти... и выгодно для их наследников... увидеть, как одно из них оживит целый регион.

– Ваше Величество, мудрость ваших предков, как и ваша собственная, не перестаёт восхищать, – Советник склонил голову, его лицо было маской почтительной задумчивости. – Империя всегда высоко ценила созидательный дух. И да, в наших архивах хранятся схемы удивительных устройств. Кто знает, быть может, нынешняя миссия по очистке руин действительно позволит обнаружить некий... катализатор. Нечто, что сможет придать новый импульс как нашим общим устремлениям, так и, в частности, тем грандиозным проектам, о которых вы с такой страстью повествуете. Мы, конечно, будем изучать любые находки с величайшим тщанием, и их потенциальное применение на благо стабильности и процветания региона будет одним из наших главных приоритетов.

Переговоры завершились в ореоле взаимных заверений. После лёгкой трапезы, вкусив сладостей и чая, гости стали покидать шатёр. Однако, когда Тома направилась к выходу, Захра мягко коснулась её руки.

– Дочь Императора, останься на мгновение. Мне есть что сказать тебе наедине.

Я встревоженно взглянул на Тому, но та лишь кивнула мне. Я вышел один, оставив её в благоухающем полумраке шатра, и направился в свою палатку, где меня ждало лишь одиночество и навязчивый шелест песка по брезенту. Вокруг лагеря уже затихала суета – воины готовились к ночи, костры догорали, и только ветер продолжал свою бесконечную песню.

Тома вернулась поздно. В палатке было тихо, и лишь моё ровное дыхание нарушало тишину. Я спал, утомлённый долгим днём. Она остановилась у входа и долго смотрела на моё спящее лицо, освещённое призрачным светом луны, пробивавшимся сквозь щели. Её взгляд смягчился, на губах появилась лёгкая, почти невесомая улыбка. Не проронив ни слова, она легла рядом, прижавшись спиной к моей спине, деля со мной тепло и тишину ночи. Я почувствовал её присутствие даже сквозь сон – тепло её тела, ровное дыхание, и улыбнулся, ещё не открывая глаз. Завтра нас ждала битва, но сегодня мы были вместе, и этого было достаточно.

Глава XX

На рассвете объединённая армия тронулась в путь. Мы двигались через пустыню, и я чувствовал, как песок хрустит под ногами, как ветер обжигает лицо, как солнце медленно поднимается над горизонтом, заливая бескрайние барханы ослепительным светом. Колонна растянулась: в авангарде скакала конница бедуинов Нового Багдада под предводительством грозного Визиря; строгие шеренги полка Оперативного отдела Новиграда во главе с Ротмистром двигались с выверенной чёткостью; отряд диакона Тули, не смешиваясь с другими, шёл своим строем. Я шёл рядом с Томой, чувствуя её присутствие, её дыхание, её решимость. Мы не говорили – слова были лишними. Мы знали, что нас ждёт, и знали, что должны сделать.

Мы шли часами, минуя редкие скальные выходы, чёрными тенями застывшие в песках. И вот впереди, на финишной прямой этого перехода, лежала точка расхождения – невидимая черта, где каждому отряду была предначертана своя, важнейшая часть общего плана. Судьба ждала, и путь делился.

Ротмистр, сидя в седле, поднял руку, и вся колонна замерла. Он окинул взглядом своих командиров.

– По плану! – его голос прозвучал металлически и не оставлял места для возражений.

Визирь бедуинов, сидевший на резвом скакуне, лишь коротко взмахнул кривой саблей, и его всадники тронулись с места, сливаясь в единый поток с гвардейцами Асмодея, оставляя в арьергарде мрачную фигуру хирурга-целителя в лице инквизитора. Диакон Тули перекрестился широким жестом, и его люди, похожие на ожившие крепости, двинулись следом, звеня амуницией. Их задача была проста и страшна – стать бурей, что привлечёт все взоры.

Пока основная часть армии готовилась к фронтальному штурму, небольшая группа во главе с Борисом Деминым в сопровождении трёх паладинов бесшумно отдалилась от основных сил, словно тени, растворяясь в наступающих сумерках. Их путь лежал к запасным инженерным тоннелям – прямая дорога к сердцу комплекса, реакторному залу. Я смотрел, как они исчезают в темноте, и чувствовал, как внутри меня закипает холодная решимость. Мы с Томой в сопровождении двух ведьм-навигаторов с бледными, почти прозрачными лицами отступили в сторону гигантской скальной гряды. Наша задача заключалась в том, чтобы отыскать путь к башне, скрытой в наступающей мгле варп-штиля – зловещей паузе перед штормом. Я встретился взглядом с Томой, и в её глазах читалась та же тревожная решимость, что клокотала и во мне. Мы оба знали: наш путь будет самым опасным.

Яростный натиск начался с неторопливой, почти церемониальной подготовки, словно сама пустыня затаила дыхание перед разгулом стихий. Первыми двинулись паладины – два исполина в иридиевых латах, чьи циановые рясы колыхались в сумрачном воздухе. Они ступили вперёд, и пространство перед ними захрустело, сгустившись в матовую, полупрозрачную стену из массивного льда. Этот бастион, воздвигнутый волей школы Ис, встал неприступной грядой между штурмующими и укреплениями культа.

Я стоял на скальном выступе, наблюдая, как разворачивается битва. Тома была рядом, её дыхание было ровным, но я чувствовал, как её пальцы сжимают рукоять посоха. Ведьмы-навигаторы застыли позади нас, их глаза были закрыты, они сканировали пространство, выискивая путь сквозь варп-возмущения.

И тут же, будто в ответ на это коварное колдовство, с вражеских башенок брызнула беспорядочная пальба. Раскалённые добела свинцовые пули с противным шелестом вязли в толще сверхъестественного льда, оставляя лишь белесые вмятины и куски остывающего металла. Ротмистр, не сводя холодных глаз с вражеских позиций, выхватил свой меч. По клинку пробежали искорки, воздух сгустился, и в нём почти осязаемо повисло грозовое предзнаменование. Качнув клинком, он сделал выпад – длинная, тягучая молния, подобная реке, впилась в укрепления. До ушей докатился гулкий треск и взрыв. Ворота и часть стены превратились в груду обломков. Николай тяжело дышал, опершись на меч, воткнутый в песок. Ему помог опереться адъютант, сжимающий свою экспериментальную гаусс-пушку, из которой он периодически давал залп, ловко подрезая культистов.

Я чувствовал, как эфир пульсирует вокруг меня, как каждый удар молнии отдаётся в груди. Мы ждали сигнала – момента, когда основная армия отвлечёт на себя силы культа, чтобы мы могли проскользнуть незамеченными.

Тем временем из укрытий посыпались конные налетчики. Они ловко кружили на пегих конях, поливая из револьверных ружей ледяную стену. Поняв тщетность атаки, они так же стремительно скрылись, как и появились. А из-за ледяного щита грянул сокрушительный залп опричников – их пневматические пищали изрыгали искрящиеся шрапнельные залпы, смешав в кровавую круговерть одну из каменных насыпей вместе с засевшими за ней стрелками. Одновременно с флангов, словно стая хищных птиц, понеслись бедуины Визиря; их пневматические ружья револьверного типа и арбалеты выбивали культистов, пытавшихся организовать оборону, но, попав под огонь, те впали в сумятицу, пытаясь выбраться из завалов. Часть из них падала в собственные ловушки, часть пыталась перебежать на новые позиции под прикрытием дыма и хаоса.

Вражеский ответ последовал незамедлительно. Из-за укреплений, с шипением расплавленного камня, вырвались несколько клубящихся кусков мяса с нарывами ярко-оранжевого цвета – «вспыши». Они неслись к ледяному щиту, слепо следуя ментальному приказу – расплавить его и обрушить на штурмующих лавину огня. Но едва они достигли середины поля, песок перед ними вздыбился. Диакон Тулий, стоявший неподвижно, с воздетыми к небу руками, опустил их вниз, словно дирижируя самой пустыней. Песок барханов в причудливом танце сформировал массивные «пальцы», схватившие огненных гомункулов и сжавшие их в каменных объятиях, поглотив яростный жар в ненасытной утробе.

– Сейчас, – прошептала Тома, и я почувствовал, как её рука коснулась моей. – Мы должны идти.

Я кивнул. Мы двинулись вперёд, скользя по теням, используя каждую трещину в скалах как укрытие. Ведьмы-навигаторы шли за нами, их глаза всё ещё были закрыты, но они вели нас уверенно, словно видели путь сквозь камень.

Пользуясь мгновением замешательства, вперёд ринулись гвардейцы Асмодея. Разрубая нагинатами проволоку и ограждения, они палили из своих револьверов-мортир, отправляя куски свинца на сотню метров вперёд, проламывая путь и ставя жирную, оплавленную точку в любом споре. Тем временем паладины рубили мечами, описывая в воздухе сверкающие дуги, а иные, используя кистени, ловко подрубали зазевавшихся налетчиков, проламывая их тела вместе с лошадьми, которые, хрипя, падали ничком.

Мы приближались к башне. Воздух вокруг нас становился плотнее, тяжелее. Я чувствовал, как варп пульсирует в такт биению моего сердца.

Ротмистр стремительно шёл, не взирая на препятствия, его тёмный плащ развевался за ним как знамя. Из пролома навстречу ему хлынула волна «одержимых» – шестируких тварей с собачьими головами, клокотавших слепой яростью. Но Ротмистр не дрогнул. К нему на помощь подоспел Советник – ловко выкрутив кисть и пропев конструкт-заговор, он сформировал область тумана, внутри которого эфир клубился и искрился. Твари, попавшие в него, начинали судорожно биться в конвульсиях. Бой продолжался. Мечи союзников работали с ужасающей эффективностью: каждый выпад, каждый взмах был точен, и от каждого в липкую пыль превращались костяные когти, отскакивали собачьи головы, падали, судорожно бьющиеся, тела.

Мы достигли входа в башню. Я оглянулся – поле боя было залито кровью, но наши союзники продолжали сражаться. Я знал, что они дадут нам время.

Тем временем опричники, перезарядив свои пищали, выстроились в линию, создав два шеренговых заслона. Первая шеренга, которая присела на колено, дала короткий, сокрушительный залп, выкашивая новые ряды тварей и отошла назад. Вторая, отстрелявшись стоя, закинула пищали за спину, подняла бердыши, а офицеры обнажили шашки. Когда обезумевшие «одержимые» попытались прорваться через первую шеренгу, их встречали точные, слаженные удары. Шашки офицеров, вибрация которых была столь высока, что казалось, сталь поёт предсмертную песню своим жертвам, танцевали, вставляя в облачко искрящего тумана кровавые всполохи.

Мы вошли внутрь башни. Воздух здесь был холодным и спёртым, пахло озоном и смертью. Я сжал рукоять светового меча, чувствуя, как Алый Кристалл пульсирует в такт моему сердцу.

Именно тогда, словно пятна масла на воде, в небе над полем боя возникли «прокаженные». Парящие, изменённые твари ловко пикировали, превращая в прах гвардейцев и обгоревших ранее опричников. Воздух вокруг них заструился, искажаясь, готовый разорвать в клочья любого, чья защита не была усилена гальдроном либо защита была повреждена ранее. Паладины развернулись к новой напасти, подняли руки, и в следующее мгновение в воздух конденсировались искрящиеся лезвия – десятки ледяных копий. Это была точная, почти хирургическая атака. Каждая сосулька, словно ведомая незримым прицелом, находила свою цель, пронзая парящих гомункулов. Те, не успев выпустить свою хаотическую магию, камнем рухнули вниз, замёрзшие и безжизненные.

Мы шли по коридору, и каждый шаг отдавался эхом в пустоте. Я чувствовал, как варп сгущается впереди, как воздух становится плотнее, тяжелее.

В самой гуще сражения, уже в нескольких шагах от территории базы, где кипела рукопашная, неспешно шагал Диакон Тулий. Он шёл сквозь бойню, и над его головой с тихим шелестом возникали и рассыпались сотни сияющих эфирных птиц. Казалось, это было лишь красивое, непрактичное и бесполезное зрелище. Но стоило одной такой птице коснуться щита офицера-культиста, как эфирный сгусток лопался, осыпаясь пылью, а тело в доспехах разрывало на мелкий фарш – клочья тканей разлетались фонтаном, будто несчастного разорвало изнутри. Другая птица, пролетев над головой «одержимого», заставляла тварь в ужасе развернуться и вцепиться в своего же сородича. Так проявляла себя всеми проклинаемая школа Нефеш – магия искажения, меняющая саму ткань реальности ценой великого напряжения воли заклинателя.

Штурм был выверенным действом, где каждый отряд парировал и подавлял специфические угрозы противника. Периметр был прорван, и главные силы культа оказались скованы яростным, но отвлекающим боем.

Пока у входа кипела яростная схватка, оттягивающая на себя основные силы культа, мы с Томой, ведомые проводящими нас сквозь хаос ведьмами-навигаторами, словно тени скользнули по заброшенным коридорам базы. Воздух гудел, стены плакали чёрным маслом, а впереди, в зияющем проёме разрушенного купола обсерватории, нас ждала развёрзтая рана реальности.

Мы ворвались в зал. Пространство внутри было искажено, пол дрожал, а в центре, у активного портала, из которого сочился чуждый, неестественный свет, стояла высокая фигура в тёмных одеждах. При нашем появлении он медленно обернулся. Это был Мастер.

– Наконец-то, – его голос был спокоен, холоден и пуст, как глубокий космос. – Я ждал.

Одним резким движением он сорвал маску. Искажённые черты лица на мгновение поплыли, а затем сложились в черты, от которых кровь застыла в моих жилах.

Артур.

Тот самый Артур, что погиб – по моей вине – там, далеко на севере, в ледяном и каменном склепе каземата, в серебристом сиянии блуждающего разлома... в катастрофе в Харпе.

– Нет... – вырвалось у меня, мой меч дрогнул в руке. – Этого не может быть. Ты умер! Тебя поглотил разлом!

– Да, – констатировал Артур, как машина, фиксирующая отсутствие протокола, и в его пустом взгляде не было ни капли того хаоса эмоций, что пожирали его когда-то. Теперь там была лишь бездонная, леденящая безразличная пустота. – Ты думал, что эта глупость меня уничтожила? Нет... Это был лифт, дверь, которая привела меня в «школу». Там, в мире Альвов, они показали мне истину. Они подарили мне ясность.

Его рука поднялась, и в ней вспыхнул клинок из чистого голубого света – техномагическое оружие, световой меч, насыщенный энергией варпа. Оно не горело яростью, не вибрировало мощью, не пело и не вдохновляло, как мой клинок. Оно просто было. Совершенное, холодное и абсолютно бездушное.

– Они одарили меня величайшим даром. Боль, страх, зависть... Всё это – шум. Помехи. Теперь ничто не мешает мне думать, планировать и действовать. Я пришёл, чтобы завершить когда-то начатое и предначертанное. Очистить эту реальность от её главной ошибки. От людей, от ноосферы. Я подарю миру забвение, ведь человечество его заслужило.

Артур двинулся вперёд. Это было похоже на цунами – неотвратимое, плавное скольжение, сметающее всё на своём пути. Его световой меч описал дугу. Я едва успел подставить свой. Загудело. Зашипели два световых потока. Удар был не сильным, но невероятно точным и выверенным. Мы сшиблись буквально в сантиметрах от моего лица. Ведьмы-навигаторы метнулись, обходя противника с фланга, пытаясь найти брешь в защите Артура, но он, не меняя выражения лица, сделал едва заметное движение. Голубой свет мигнул восьмёркой по правую и левую сторону от Артура и, не встретив сопротивления, пронзил обеих женщин. Они не успели даже вскрикнуть – их тела на мгновение замерли, а затем рассыпались, рассечённые на кусочки.

– НЕТ! – закричал я.

– Ну, Юр, ты чего? Разве не ты мне говорил – спокойствие, только спокойствие, – безразлично произнёс Артур. – Разве они не были помехой нашему разговору? Нехорошо вмешиваться, когда старые товарищи общаются. Ах... – притворно зевнул он, – как и всё в этом мире, от них было слишком много шума.

Я ринулся вперёд в яростном выпаде, но наткнулся на невидимый барьер – вуаль варп-возмущения, которая обволокла Артура, отгораживая его и портал-разлом. Алый меч яростно бился о сияющую стену, но не мог пробить её.

– Ты знаешь, а я наблюдал за тобой, – голос Артура доносился сквозь барьер, монотонный и спокойный. – Это был один из уроков... Я видел, как ты, ущербный, боролся, все твои взлёты и падения. А помнишь, как над тобой измывались в Ските? Как же меня раздражало это, как я хотел тебе помочь... но теперь я понял – это не требовало помощи. Ты сам провоцировал это и сам же всегда находил выход. А это твоё быть в центре – даже девчонки умудрялись подшучивать и издеваться. И знаешь, что я чувствовал? Зависть. Глупую, иррациональную зависть к твоему... упрямству, к твоему вниманию, даже к твоей боли.

Лицо Томы, искажённое усилием, будто воск, плавящийся под действием варп-ветра, застыло. Она прошептала заклинание. Наконец, титаническим усилием барьер дрогнул, став на мгновение проницаемым. Я тотчас сместился и нанёс косой удар снизу. Наши клинки встретились с визгом и шипением, два световых пучка – алое пламя моей ярости против ледяного безразличия Артура.

– Почему, будучи ничтожеством, ты мечтал! – в голосе Артура впервые прорвалась искра чего-то, похожего на эмоцию. Он отступил на шаг, парируя мои яростные удары. – Неспособный к базовым вещам! Но к тебе липли учителя, а на нас, нормальных, они не смотрели! Почему?!

– Что мне оставалось, кроме мечты! – рявкнул я, отбивая точный укол в горло. – У меня забрали всё! Что мне ещё оставалось делать? Только мечтать!

Мы отпрыгнули. Медленно, по кругу, крадучись и вглядываясь друг в друга, мы кружили, выжидая мгновенья. И оно настало – свет мечей скрестился, и мы оказались лицом к лицу.

– Твоё неестественное взросление... твой «зрелый» взгляд... это аномалия, – прошипел Артур. – Именно это и породило ту искажённую философию, что царила в нашей школе! Её должен был исправить уход нашего учителя. Его смерть была идеальной... Но ты... ты и там всё испортил! Вмешался в прекрасную комбинацию!

Я отшатнулся, глаза мои расширились от ужаса и понимания.

– Он был твоим учителем! Как ты мог! – зарычал я, формируя глиф. – «Флейгья»!

Массивный стол с приборной панелью оторвался от пола.

– «Каста»! – прокричал я.

Стол, несущий массу и скорость грузовика, пронёсся в пространстве, где только что стоял Артур, оставляя глубокие борозды и вмятину в полу. Тот ловко увернулся.

– Тише, тише, мой друг, – покачал головой Артур. – Это был необходимый шаг. Шаг к порядку. Который ты снова разрушил.

Он увернулся ещё от пары предметов, после чего разрядился ослепительной белой, ветвистой молнией – классическим приёмом школы Тока.

Я, используя «Рюк», сместился за его спину, уходя из-под удара и рассчитывая на контратаку.

– «Стинг»!

Идеально выверенный укол достиг цели, но Артур лишь отмахнулся и занёс меч для ответного удара.

– Это была уловка. «Скёрза», – не сказал, а втиснул между зубов я, выставив вперёд руку в жесте пистолета.

С моих пальцев сорвалась шипящая дуга плазмы, отсекая поднятую руку с зажатым мечом.

Раздался нечеловеческий вопль. Не от физической боли, а от шока. От возвращения чувств, которые Артур так тщательно в себе подавлял. Боль. Настоящая, огненная, разрывающая разум агония. Его холодная маска треснула, по лицу поползла гримаса ужаса и страдания.

– НЕТ! ДОЛОЙ! УБЕРИ ЭТО ОТ МЕНЯ!

Его сила, лишённая контроля, начала бушевать. Он метался, его движения и речь стали шизоидными, обрывистыми.

– Я... я не... они сказали... тишина... где тишина?! – выл он, размахивая культёй, как палкой. – Верни, верни тишину!

Я отступил к Томе, и мы укрылись за перехваченной вуалью. Пока Артур бился в припадке, я закрыл глаза, стабилизируя бушующий эфир вокруг портала, гася хаос варпа своей собственной волей.

– Теперь! – крикнула Тома, с лица которой текли бисеринки кровавого пота, а кожа будто превратилась в фарфор.

Она вскинула руки, накладывая проклятие:

– Momento Mortis in Temporis Uncinis!

Время вокруг Артура замедлилось, затем остановилось, запечатав его в временной пузырь. На его лице застыла гримаса боли и безумия.

Я сделал последний рывок. Мой алый меч, вобравший в себя всю мою волю, всю мою боль и всю мою жизнь, пронзил грудь Артура в тот миг, когда пузырь лопнул.

Чёрные кристаллы, питавшие портал, поблёкли. Воцарилась тишина, нарушаемая лишь моим тяжёлым дыханием. Тело Артура лежало у моих ног.

Тяжело дыша, я оглянулся. Тома лежала свернувшись калачиком; из её носа текла струйка крови.

Я сосредоточился. Время утекало. Конструкция, питаемая реактором, раскрывала передо мной зев пустоты, из которой на меня смотрела бездна. «Борис справится, надо поднажать». И я жал. Я складывал струны потоков эфира, переплетал ими рваные росчерки варпа, которые, словно трещины на стекле, паутинкой разбегались, ломая сингулярность пространства зала. Секунды текли за секундами; латая одну трещину, я получал три новых. «Необходимо отключить реактор... Только бы Борис справился».

Пугающие мгновения... И гудение в толстых змеях кабелей потухло, исчезнув, как и замигал кристаллоидный бассейн, и слегка потускнели, став матовыми, чёрные кристаллы – все тринадцать. Собрав в кулак всю свою силу, всю энергию эфира, обжигаясь потоком варпа в пустых венах, я с новой силой принялся латать трещины реальности и вытаскивать якоря. Один, второй, третий... седьмой...

Из угасающего портала, с тихим шелестом, вырвалось щупальце. Оно обвило тело Артура и, прежде чем я успел среагировать, резко дёрнуло его в закрывающийся разлом.

– Нет... – прошептал я, глядя в пустоту.

Портал захлопнулся. Кристаллы стали тускнеть, сереть, пока не стали прозрачными. В зале воцарилась тишина, пахнущая озоном и пеплом.

Я стоял, глядя на место, где только что был разлом, и чувствовал, как внутри меня что-то обрывается. Артур. Мой друг. Мой враг. Он снова ушёл, и я не знал, вернётся ли он.

Тома подошла ко мне, её рука коснулась моего плеча.

– Мы сделали это, – сказала она, и её голос был тихим, но твёрдым. – Мы остановили его.

Я кивнул, но не мог оторвать взгляд от пустоты. Война не закончена. Она только начиналась.

Эпилог

Тишина, пришедшая на смену гулу сражения, была звенящей и тяжёлой. Я стоял посреди разрушенного зала обсерватории, чувствуя, как холодный воздух пустыни проникает сквозь разбитые стены, касаясь моего лица. Вокруг меня – остатки того, что было битвой. Обломки камня, искорёженный металл, пятна крови на полу. И тело, которое исчезло, растворилось в закрывающемся портале, унося с собой часть моей души.

Артур.

Его лицо всё ещё стояло перед моими глазами – искажённое, чужое, но в последний миг, когда его тело пронзил мой клинок, я увидел в его глазах что-то знакомое. Что-то, что напомнило мне о том мальчишке, с которым мы когда-то делили комнату в Ските. О том, кем он был до того, как тьма поглотила его.

Но теперь его не было. И я не знал, оплакивать ли мне его или проклинать.

Тома стояла рядом, её рука сжимала мою ладонь. Я чувствовал её тепло, её дыхание, её присутствие – единственное, что удерживало меня от того, чтобы провалиться в пустоту, которая разверзлась внутри меня.

– Мы сделали это, – сказала она тихо, и её голос звучал как далёкое эхо. – Мы остановили его.

Я кивнул, но слова застряли в горле. Мы остановили его. Но какой ценой? Ведьмы-навигаторы, которые вели нас сквозь хаос, были мертвы. Их тела расчленённые, кусками валялись на полу зала, после встречи с ледяным голубым клинком Артура таким же бесчувственным, как и его логика. Мы потеряли их – и я чувствовал вину за каждую смерть, которая произошла сегодня.

В реакторном зале, где когда-то клокотала слепая энергия, теперь царил морозный покой. Паладины, погасив свои ледяные ауры, стояли как стражи у застывшего сердца комплекса. Топливные сборки, эти стальные гробы, доверху наполненные усыплённым ураном, были извлечены и аккуратно уложены для отправки – опасный потенциал, который Ректор найдёт применение. Я смотрел на них и думал о том, как близко мы были к катастрофе. Если бы Борис не справился, если бы реактор не был отключён вовремя – мы бы все погибли. Не от клинков культистов, не от гомункулов, а от той слепой, бездушной энергии, которая могла разорвать реальность на части.

Но Борис справился. Я знал, что он справится. Он всегда был надёжным, всегда находил решение, даже когда казалось, что выхода нет.

В другой части комплекса, под телескопом, среди нового порядка, на месте, где некогда пульсировала чёрная энергия разлома, лежали тринадцать кристаллов. Лишённые подпитки, они были подобны выжженным глазам, их тёмная сердцевина угасла, оставив лишь хрустальную оболочку, белую и чистую, как первый снег. Я подошёл к ним, чувствуя, как в груди откликается Алый Кристалл. Он пульсировал – тихо, едва заметно, но я чувствовал его. Будто он знал, что эти кристаллы были его родственниками, его братьями и сёстрами, созданными из той же боли, того же отчаяния.

К ним подошёл Инквизитор Варн. Его движения были лишены суеты, полны неумолимой решимости. Он не поднял их, а принял, как принимают опасную реликвию, упаковав в ларец, пожирающий любую эманацию. Его каменное лицо ничего не выражало.

– Кристаллы будут доставлены в Новиград, – сказал он, и его голос был сухим, как песок пустыни. – Ректор изучит их. Возможно, мы сможем понять, как они работают. И как их уничтожить.

– Уничтожить? – переспросил я, чувствуя, как внутри меня поднимается что-то, похожее на гнев. – Вы хотите уничтожить их?

Инквизитор посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то, что я не мог прочитать.

– Они опасны, асессор. Вы это знаете. Вы видели, что они могут сделать. Если они попадут в чужие руки...

– Они уже были в чужих руках, – сказал я, и мой голос прозвучал резче, чем я хотел. – И мы остановили это. Уничтожение не решит проблему. Оно только создаст новые.

Варн молчал, глядя на меня. Я чувствовал, как его взгляд проникает в самую глубину моей души, и понимал – он знает о Кристалле, который я ношу с собой. Он знает, что я связан с ним. Но он ничего не сказал. Вместо этого он просто повернулся и ушёл, унося с собой ларец с кристаллами.

Их взоры обратились к другому артефакту, лежавшему рядом – световому мечу Артура. Оружие, не ведающее ни сомнений, ни жалости. Его холодный свет уже потух, но сама его природа манила.

– Технология светового меча... – тихо произнёс паладин, и в его голосе слышался одновременно трепет и страх. – Она возможна.

– Да, один меч у нас уже был, теперь вот этот, правда он какой-то другой, – удивлённо проговорил Ротмистр, поднимая клинок. Я смотрел, как он берёт его в руки, чувствуя, как в груди откликается мой собственный меч. Они были связаны – я знал это. Оба созданы из одной материи, одной боли. – Ректор и Скит должны изучить его. Возможно, это поможет разобраться в разработанной технологии профессора Кравец.

Я подошёл к Ротмистру, и он протянул мне меч Артура. Я взял его, и холодный металл обжёг мои пальцы. Я чувствовал в нём эхо его владельца – пустоту, боль, отчаяние. И я знал, что этот меч никогда не должен попасть в чужие руки. Он был опасен. Слишком опасен.

– Я сохраню его, – сказал я, и мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидал. – До тех пор, пока мы не поймём, что с ним делать.

Ротмистр посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на понимание.

– Хорошо, Юр. Я доверяю тебе.

Команда «Беркута», собравшаяся среди остывших механизмов, понимала. Миссия выполнена. Разлом погашен, кристаллы вернулись в руки Инквизиции. Но была ли это победа? Если да, то она была горькой, как пепел.

Я стоял среди руин, чувствуя, как ветер играет с моими волосами. Тома была рядом, её рука лежала на моём плече, и я знал – она чувствует то же самое. Мы победили. Но цена была высока.

– Что теперь? – спросила она тихо.

Я посмотрел на горизонт, где солнце медленно поднималось над пустыней, заливая её золотым светом.

– Теперь мы возвращаемся домой, – сказал я. – И готовимся к следующей битве.

– Думаешь, она будет?

– Она уже началась, Тома. Мы просто не знали об этом.

Угроза не исчезла. Она отступила, забрав с собой Артура. Но я знал – это не конец. Это только начало. Альвы не остановятся. Они будут пытаться снова и снова, пока не добьются своего. И когда они вернутся, мы должны быть готовы.

Створки шлюза телескопа с грохотом отвалились, впуская внутрь слепящий свет пустынного солнца. Я закрыл глаза на мгновение, чувствуя, как его тепло касается моего лица. Для меня, для Томы и всех, кто стоял рядом, этот свет был живым напоминанием: я здесь, я существую.

Мы вышли наружу, и пустыня встретила нас своим дыханием. Песок хрустел под ногами, ветер играл с волосами, и я чувствовал, как жизнь возвращается в моё тело. Мы прошли через ад, но мы выжили. И пока мы живы, мы будем бороться.

Ротмистр стоял у входа, его лицо было серьёзным, но в глазах читалась усталость.

– Мы должны возвращаться, – сказал он. – Новиград ждёт нас.

Я кивнул. Мы двинулись в путь, оставляя за спиной руины башни и всё, что произошло здесь. Но я знал – я не смогу забыть. Никогда.

Тома шла рядом, её рука сжимала мою ладонь. Я смотрел на неё, и чувствовал, как внутри меня разгорается что-то, что я не мог объяснить. Надежда? Любовь? Или просто осознание того, что мы не одни?

– Спасибо, – сказал я тихо.

Она улыбнулась, и в её глазах мелькнул тот же огонь, что горел во мне.

– За что?

– За то, что ты была рядом. За то, что не оставила меня.

Она сжала мою руку крепче.

– Я всегда буду рядом, Юр. Что бы ни случилось.

Мы шли через пустыню, оставляя за спиной прошлое. Впереди нас ждало будущее – тёмное и неизвестное. Но я знал одно: мы встретим его вместе.

И когда Альвы вернутся, мы будем готовы.

Конец первой книги.

Примечание

«Удар Правосудия» и рождение новой эры

В конце XXII века сорокалетняя «Война за ресурсы» между Атлантическим Альянсом (бывший НАТО) и Федерацией (Россия, Китай, союзники) достигла апогея. Альянс начал вторжения, используя «Серую зону» (Украина, Польша, Румыния), и применил тактические ядерные заряды. В какой-то момент были атакованы города Федерации, что послужило активацией системы «Периметр» — «Мёртвая рука» по классификации стран Альянса.

200 термоядерных боеголовок (по 2000 кт) стерли с лица земли города Альянса.

В религиозных хрониках это описано как «Пришествие Всадников»:

«Очищение» — огненные штормы над столицами.«Плавление» — превращение мегаполисов в стеклянные пустыни.«Сотворение» — рождение Пепельного моря (от Волги до Ла-Манша).«Умиротворение» — радиоактивный потоп, поглотивший Америку («Горящая вода»).Последствия: Обсидиановый бассейн — бывший Ла-Манш, теперь чёрная зеркальная равнина. Корабли-города — плавучие крепости олигархов, дрейфующие в океане анархии.

География XXVII века

Пепельное море — мёртвая зона, где ветер носит пепел забытых цивилизаций.

Восточно-Сибирское море — таяние ледников и взрывы метана в глубинах привели к масштабному затоплению региона от Оби до Лены — с запада на восток, и с севера — от морей Карского и Лаптевых — на юг, упёршись в горные вершины Саян и оставив лишь острова-мегалиты.

Тихий океан — бурлящий котёл аномалий и штормов.

Алтайские горы — тектонический сдвиг поднял горы на новый уровень, растянув и соединив Тянь-Шань — от пика Исмоила Сомони и Каракольского хребта до Богдо-Ула. Образовавшийся горный массив протянулся от Богдо-Ула через Мунх-Хайрхан и Отгон-Тэнгэр, а от последнего — сеть высоченных пиков пролегла через всю Монголию до Бурун-Шибертуя и дальше, до Станового хребта, намертво отрезав Восток.

Карпато-Кавказский кряж — стена, защищающая от Варп-штормов с запада.

Поволжье, Московье и земли до Балтики — радиоактивная пустошь, пронизанная сетью порталов и редкими варп-штормами.

Анклавы выживших

Новый Багдад (Южные земли)

Народы: Арабы, персы, туркмены — наследники древних торговых империй.Школа «Гирру» — огненные техники.Особенность: «Рынок тысячи запахов» — центр торговли специями и запретными артефактами.Полис: Бахра.Провинция: Нафис и Аль-Хадид.Адана (Западные земли)

Народы: Ашкенази, турки, азербайджанцы, греки-маргиналы.Школа «Дам» — психоделические ритуалы и стиль «Нефеш» (магия крови).Особенность: Религиозные фанатики, отрицающие технологии; большинство — члены культа «Чёрного Солнца» — поклонение обломку орбитальной станции.Полис: Нефеш-Кала (Крепость Душ).Провинция: Тарсус-Ямама и Кара.Фракия (Срединное море)

Народы: Греки, венгры, балканцы, кавказцы, турки-маргиналы.Школа «Таласс» — контроль над водой.Особенность: Уровень позднего Просвещения, паровые технологии и частичная механизация, а также «Соляные войны» — постоянные стычки за прибрежные ресурсы.Полис: Мистра.Провинция: Трапезунд и Сухум.Асгард (Юг Белого моря)

Народы: Скандинавы — хранители древних технологий.Школа «Ис» — ледяная магия и киборгизация.Особенность: Город Хольмгард — цитадель генетики и евгеники, оплот кибернетики и механизации.Полис: Хольмгард.Провинция: Алдейгья и Бармаланд.Родичи (Пермский край — от Ямала до Алтая)

Народы: Славяне, немцы, австрийцы — потомки бункерных жителей.Школа «Тока» — плазменные разряды, первая школа, основанная Императором.Особенность: Новиград — город, где смешались торговые пути, где появились первые Аэронавты, куда стекаются все артефакты и осколки со всех порталов из-за близости последних. Порталы Уральских гор считаются условно безопасными.Полис: Новиград (град у Великого озера, град перекрёстка рек).Провинция: Новая Земля (Ямал), Чердынь, Курган, Орск, Горно-Алтайск.Персия (Аравийское море)

Народы: Персы, выжившие в радиоактивных пустынях.Школа «Асид» — кислотные атаки и стиль «Абир» (жидкий огонь).Особенность: Народ, основавший новое производственное направление — алхимию.Полис: Горгон.Провинция: Сари и Шираз.Великая Степь (Аральское море)

Народы: Аланы — потомки монголов и пакистанцев.Школа «Агаар» — техники контроля над воздушными потоками.Особенность: Кочевые кланы, не признающие границ.Полис: Ашхабад.Провинция: Актау, Кабул и Бухара.Восточный Дистрикт (Амурские горы)

Народы: Казахи, монголы, китайцы; беженцы с Корейского полуострова и военные корейского происхождения; японцы — оккупационные войска Маньчжурии.Школа «Серые школы» — техники других школ, смешанные или индивидуально преподаваемые маргиналами-беженцами.Особенность: Из-за сильнейших тектонических сдвигов регион изменился до неузнаваемости. Огромные караваны беженцев с юга двигались на север, спасая свои жизни и скарб. Таким образом, и так охваченный войной с Японией и Альянсом регион погрузился в гуманитарный шторм. Благодаря разумному и своевременному приказу многим жителям удалось спастись, переместившись к предгорью новых Алтайских гор с юга и к побережью нового Сибирского моря — оставив полоску земли, которую заняли полисы. Однако новые горы отрезали их от основной территории, оставив один на один со стихией.Полисы:Акмоль (народ — казахи).Новый Шанхай (Урумчи) (народ — Хань).Кызыл (монголы).Нампо (до войны северокорейские войска с семьями были отброшены к Орлик, где в качестве союзников защищали восточный фланг с русскими против японо-южнокорейских оккупационных войск; народ — Чосон).Ямато (некогда Улан-Батор, где оккупационные войска Японии и Южной Кореи организовали ранее Маньчжурскую автономную администрацию).Провинция: Костанай-Абай, Синьцзян-Ганьсу, Нуур-Дархан, Тункин, Маньчжурия.Terra Incognita

(Судьба регионов неизвестна и не изучена Аэронавтами из-за сложности навигации, Варп-штормов и течений ветров.)

Восточный Китай и Индонезия с Малайзией: Из-за Новых Алтайских гор судьба региона — серое пятно на карте. Народы Восточных анклавов, особенно Новый Шанхай, платят огромные деньги за разведку и экспедиции на юго-восток.

Индия и Австралия: Исчезли в океане; регион недоступен для изучения из-за бурь.

Африка: Весь север (Карфаген) покрыт радиоактивными песками и сетью порталов, богатых артефактами; центральный и южный регион — также серое пятно, возможно, используется как пристанище и нива для закупки продуктов выжившими Альянса.

Антарктида: Возможно, убежище элит Альянса.

Южная Америка: Серое пятно; не попало в область поражения ядерной зоны и пепла, но из-за похолодания, возможно, иная форма катастрофы накрыла регион.

Северная Америка: Аномальная зона с множеством мутантов и аномалий; из сотни экспедиций выжила лишь одна, предоставившая печальные данные.

Технологии и магия

Эфир — основа магии. Сигилы (первые созданные Императором) позволяют управлять реальностью.

Варп — искажённое пространство, рождающее чудовищ.

Дирижабли — летают только в условно безопасных зонах, маршруты проложены так, чтобы не задевать области Варп-шторма или скопления Эфира в горных грядах.

Культы и легенды

Церковь Правосудия — верит, что Катаклизм был «очищением».

Аэронавты — географы, искатели артефактов, технологий в зонах аномалий.

Оперативники — офицеры, чаще всего Ведуны, Колдуны или Маги (в разных анклавах операторов Эфира называют по-разному), задача которых — выявление новых порталов, определение степени опасности, а также влияния Варпа или эфира, расследование влияния и ликвидация.

Император — мифическая фигура, искусно правящая миром; его гвардия — элиты евгеники Асгарда; его тайная канцелярия — лучшие оперативники Новиграда, рыскающие в порталах и искусно изолирующие пагубное влияние Варпа на население анклавов.

Силы сторон

1. Опричники Третьего отдела (Родичи)

Одежда: Чёрные кафтаны из шерсти с гальдроном, штаны-шаровары из парусины, тёмно-алые полусопаги из свиной кожи с гальдроном.Отличительные черты: Плащ с глубоким капюшоном, скреплённый на груди тремя завязками. На плаще — герб Родичей: восьмиконечная звезда с эллипсоидом орбиты и ракетой на фоне.Атрибуты: На поясе медальон в виде псовой головы, сумка с цилиндрами (обоймами) со свинцовыми шариками для пищали.Оружие: суховоздушная двухзарядная одноствольная пищаль для картечного боя, бердыш с изящно-изогнутым небольшим, но массивным лезвием и длинным древком, кама с простой рукоятью, обмотанной кожаным срезом.Офицерское оружие: Пищаль, бердыш и кама заменены шашкой с рукоятью в виде собачьей головы, инкрустированной двумя кварцитами, напитанными эфиром. Лезвие вибрирует, способно рассекать почти любой материал. Крайне дорогое и статусное. Иногда на заказ вместо шашек офицеры получают полуторные прямые мечи из вальрадия — прекрасно проводящего эфир сплава, прочного и хорошо держащего заточку.2. Гвардейцы Асмодея

Доспехи: Алые пластинчатые доспехи с накладками, тёмно-серая накидка (подобие крестоносцев до Падения) с изображением чёрной пятиконечной звезды.Вооружение: Двуручные фламберги, нагината за спиной, револьвер-мортира (аналог трофейного оружия Миши).3. Асгардцы (Паладины Школы Ис — Льда)

Доспехи: Полный латный доспех из иридиевого сплава, скрытый под циановой рясой. Шлем-ведро изящной формы с прозрачной для носящего, но матовой для окружающих передней пластиной.Атрибуты: Ряса заколота палладиевой фибулой в форме сложной снежинки, обозначающей статус мастера-друида. На поясе — сумки с таинственным содержимым.Вооружение: Каплевидный щит (~1.5 м), полуторный прямой меч с широкой крестовиной. Дополнительно: молот на длинной рукояти за спиной или кистень на поясе.Магия: Школа Ис — дальнобойная, разрушительная и скорострельная. Способны создавать множество сосулек, превращающих ряды врагов в решето.4. Бедуины Нового Багдада

Одежда: Традиционная бедуинская.Вооружение: Кривые сабли или палаши. Дальний бой: арбалеты (бедные) или револьверные ружья (богатые), стреляющие раскалённой картечью на дистанции 100–150 м.Защита: Прочные щиты из редкого сплава вальридия — признак элиты Султаната.5. Мастера-Ведьмаки

Ротмистр: Боец ближнего боя, вооружён длинным полуторным мечом.Инквизитор Варн: Лекарь-хирург, не боец ближнего боя. Находится в тылу.Советник: Стратег, владелец мощной площадной техники Школы Тока.Диакон Тулий (Школа Нефеш): Мастер иллюзий. Конденсирует частички собственной воли (души) через эфирную эманацию, создавая материальные иллюзии, способные изменять реальность. Эффект и откат зависят от вложенной силы. Предпочитает техники в форме птиц.Силы противника (Культисты и Гомункулы)

1. Культисты

Старшие: Владеют «Серой школой» — дилетантским винегретом техник, вобравшим изгоев других школ. Используют ритуальную магию в корявых традициях стиля Дам. Вооружены копьями-посохами с наконечниками в виде цитрина с клубящимся эфиром внутри.Офицеры: Не владеют эфиром, но тактически грамотны. Вооружены клинковым оружием, щитами и современными револьверами (эффективная дальность до 100 м).Налетчики: Конные стрелки (выходцы из бедуинов), вооружены револьверными ружьями.Мясо: Прочий сброд, безрассудный и отчаянный, вооружён чем попало.2. Гомункулы

«Вспыши»: Напитанные огненным эфиром. Штурмовое живое оружие для прорыва укреплений и сеяния смятения.«Прокаженные»: Напитанные магией ветра и варпа. Наносят токсический урон, способны исчезать, вовлечённые в калейдоскоп сингулярности. Опасны для тех, кто пренебрегает защитой из гальдрона или сплавов иридия/вальридия.«Одержимые»: Основная масса. Тело с пришитыми шестью руками (для перемещения и атаки), голова крупной собаки. Атакуют костяными наростами и крепкими когтями.«Арлекины»: Редкие полуразумные гомункулы из сшитых тел, довольно мобильные. Обладают «душами», позволяющими творить эфирную магию и помнящими нормальную жизнь до встречи с Асмодеем. Полубезумны.Ключевые артефакты

Алый Кристалл — внешнее средоточие памяти Юры, осколок несформировавшейся Ноосферы, воплощённый в личную филактерию событий в Харпе. Был возвращён ему в Скиту после гибели учителя через воплощение в световом мече, который Юр носит с собой с этого момента не переставая. Кристалл реагирует на эмоции Юра, усиливая его способности, но также может вызывать приступы ярости и неконтролируемой силы, являясь одновременно источником могущества и проклятием.

Чёрные кристаллы (осколки Ноосферы) — тринадцать кристаллов, изъятых Инквизицией в финале книги. Они являются осколками мёртвой Ноосферы Земли — мыслящего пласта, о котором писали Вернадский и Тейяр де Шарден. Каждый кристалл хранит память о страданиях миллионов людей, погибших во время Катаклизма. Их изучение может стать ключом к пониманию природы Альвов и их целей.

Световой меч Артура — оружие, созданное с использованием технологий Альвов. Его природа принципиально отличается от клинка Юра: это холодный, бездушный инструмент, лишённый эмоций и связи с владельцем. В отличие от живого, пульсирующего алым светом меча Юра, клинок Артура — это чистая, стерильная энергия, не несущая ни добра, ни зла. Его изучение может помочь понять технологии врага и найти способы противостояния.