Триодей II. Наследие

Глава 1

Шершавая штукатурка холодом просачивалась сквозь тонкую ткань рубашки, впиваясь в лопатки. Артур прижался к стене в глухом ответвлении коридора, затаив дыхание до головокружения. Из-за угла, оттуда, где пахло мелом и старой древесиной, доносились приглушенные голоса. И смех. Высокий, звенящий, ядовитый, как осколок стекла. Он безошибочно узнавал его — это смеялась Ирина, а хороводом ей вторили ее неизменные тени.

Опять. Опять они его нашли. Как они чуют? Словно стервятники, чувствующие малейший запах слабости.

Он рискнул бросить беглый взгляд из-за угла. Они стояли кольцом, сплошной стеной из накрахмаленных блузок и аккуратных кос. В центре — Юра. Спина друга, обычно такая прямая и уверенная, сейчас была сгорблена, втянута в себя, словно пытаясь стать меньше. Его взгляд, обычно живой и ясный, был прикован к трещинке на кафельном полу, будто в ней была заключена вся мудрость мира, способная его спасти.

В горле у Артура встал горячий, безобразный ком. Он сглотнул, чувствуя, как сжимаются его кулаки. Ногти впились в влажные ладони.

Скажи что-нибудь. Хотя бы одно слово. «Отстаньте». «Оставьте его». Врежь самой наглой по этой самодовольной улыбке. Ты сильнее их физически.

Но ноги были будто привинчены к полу. Внутри все сковывал знакомый, тошнотворный паралич. Это был не страх боли — с болью он бы справился. Это был страх их. Их холодных, оценивающих глаз, их сплетен, которые, словно ядовитые лианы, оплетут всю школу. Страх того, что одно его слово сделает его изгоем окончательно и бесповоротно. И самое ужасное — он понимал, что этот страх мелочен, жалок, недостоин звания будущего Ведьмака. И от этого понимания внутри затягивался тугой, раскаленный узел собственной ненависти.

Трус. Жалкий, ничтожный трус. Он же твой друг.

Он сглотнул снова, с силой оттолкнулся от стены и, так и не сделав шага вперед, отступил вглубь коридора, в спасительную тень. Шаги его были бесшумными, крадущимися, как у вора. Ненависть к себе пылала в груди жарче любого стыда.

Гулкая, звенящая тишина школьного туалета была неестественной, зловещей. Воздух пах хлоркой и сыростью. Артур зашел внутрь, надеясь умыться, стереть с лица следы унизительного бегства. И замер.

Юра лежал на холодном кафеле, возле раковин, раскинув руки в странной, неестественной позе, будто сброшенный с высоты манекен.

«Притворяется, — мгновенно пронеслось в голове у Артура, слабая, отчаянная попытка мозга найти простое объяснение. — Репетирует какую-нибудь сцену из психодрамы».

— Юр? — его собственный голос прозвучал неестественно громко, нарушая гнетущую тишину. — Юр, хватит дурака валять. Вставай.

Ответом была лишь тишина, далекий звук капающей воды. Страх, холодный и липкий, начал подползать по спине.

Не надо. Пожалуйста, не надо.

Он подошел ближе, неуверенно толкнул друга за плечо. Тело было странно тяжелым, одеревеневшим. И холодным. Не холодом от плитки, а каким-то внутренним, глубинным холодом, который шел из самого нутра. Ледяная волна прокатилась от копчика до затылка, сжимая виски.

Нет. Нет-нет-нет.

Он, затаив дыхание, рухнул на колени, прижав ухо к его груди, туда, где всегда, всегда слышался знакомый, успокаивающий стук — доказательство жизни, доказательство того, что в этом мире есть хоть что-то постоянное.

Тишина. Абсолютная, оглушительная, зияющая пустота. Ни всплеска, ни шепота. Ничего.

Что-то внутри Артура — какая-то опора, стержень, — с грохотом обрушилось. Он отпрянул, споткнулся о бордюр умывальника, больно ударившись локтем, но не почувствовал ничего, кроме всепоглощающего ужаса. Слепая, животная паника подхватила его и понесла. Ноги сами несли его по коридору, спотыкаясь и поскальзываясь. Слезы застилали глаза, в ушах стоял нарастающий, пронзительный звон. Он не думал, не соображал — он бежал, как загнанный зверек, к единственному взрослому, чей взгляд не заставлял его съеживаться, — к учителю Кравец.

Он ворвался в кабинет, едва не снес дверь с петель, захлебываясь собственным дыханием.

— У-у... — из горла вырывались лишь хриплые, бессвязные звуки. Он схватился за косяк, пытаясь устоять на подкашивающихся ногах, чувствуя, как по его бледному, испачканному лицу струится пот. — Учитель... Юр...

Кравец, склонившийся над разложенными чертежами каких-то сложных эфирных контуров, поднял голову. Его внимательный, обычно спокойный взгляд стал острым, мгновенно считывая картину: перекошенное маской ужаса лицо, дрожь в руках, прерывистое дыхание.

— Артур? — его голос был ровным, но в нем появилась стальная струна. — Остановись. Дыши. Глубоко. Сейчас. Что с Юрой?

Глоток воздуха обжег горло.

— В туалете... он на полу... я его тронул... он холодный... и не дышит! — слова вылетали обрывочно, путаясь и накладываясь друг на друга, как в кошмарном калейдоскопе. — Я зашел, а он лежит! Я не видел, что было! Я просто зашел! Он не дышит, учитель!

Кравец поднялся молниеносно. Его лицо, обычно выражавшее лишь сосредоточенную мысль, стало маской собранности и действия.

— Показывай, — два слова, не терпящих возражений.

Через минуту они уже были в злополучном туалете. К ним, словно почуяв беду, присоединилась учитель Мира, ее тонкое лицо было напряжено. Артур, весь еще дрожа, лишь молча указал дрожащим пальцем на неподвижное тело. Кравец резко опустился на колени, его длинные пальцы нащупали шею Юры, ища пульс. И тут же резко отдернул их, будто обжегшись. На его обычно невозмутимом лице промелькнуло чистое, неподдельное недоумение.

Артур боялся смотреть в ту сторону, но пересилил себя, глянул. Юр лежал там же. Но теперь его грудь едва заметно, но ритмично поднималась, а веки слабо подрагивали, словно он видел беспокойный сон.

— Он... живой? — прошептал Артур, чувствуя, как мир плывет у него перед глазами, смешиваясь в кашу из облегчения и нового, непонятного страха.

— Глубокий шок. Психоэмоциональный коллапс, — констатировала Мира, уже наклоняясь над мальчиком, ее руки начали совершать плавные пассы вокруг его головы, считывая остаточные эфирные вибрации. — Артур, хватит стоять как истукан. Помоги мне его поднять. Осторожно, поддерживай под спину.

Юру удалось поставить на ноги, но он был похож на марионетку с перерезанными нитями. Его шатало, взгляд был мутным, затянутым пеленой, и не фокусировался ни на ком. Он бессмысленно смотрел перед собой, не узнавая ни Артура, ни учителей.

— Что... — его голос был хриплым, безжизненным шепотом. — Где я...

— Всё уже позади, Юра. Сейчас мы отведём тебя в лазарет, ты отдохнешь, — мягко, но с неоспоримой твердостью сказала Мира, беря его под руку и направляя к выходу. Ее взгляд на секунду встретился с взглядом Кравца — быстрый, напряженный обмен тревогой.

Позже, в стерильной тишине лазарета, когда Юру уже уложили на койку и он, казалось, погрузился в глубокий, неестественный сон, началось дознание. Сначала Мира отвела в сторону Артура.

— Артур, — она говорила тихо, но каждое слово падало ему на плечи гирей. — Ты должен нам помочь. Мы не можем позволить, чтобы такое повторилось. Что ты видел? Кто это сделал?

Он молчал, уставившись на идеально вымытый пол, кусая губу до крови, чувствуя ее соленый металлический привкус.

Сказать. Сказать, что это Ирина и ее стая. Сказать, что я видел, как они его окружили. Но они из Родов. Их слово всегда будет весомее моего. Мне не поверят. Меня назовут ябедой, стукачом, который пытается оклеветать лучших учениц. А потом... а потом они придут и за мной. И в следующий раз в туалете буду лежать я. И не факт, что очнусь.

Жалкий, ничтожный расчет труса. Он ненавидел себя так сильно, что готов был расплакаться.

— Я... ничего не видел, — выдавил он, сжимая кулаки так, что кости белели. — Зашел, а он уже лежал. Вот и все.

Мира вздохнула. В ее глазах он прочитал не гнев, а разочарование. И это было в тысячу раз больнее.

Затем попытка поговорить с Юрой была и вовсе бесполезной. Мальчик смотрел на Миру пустым, невидящим взглядом, будто глядя сквозь нее в какую-то бездну.

— Юра, — ласково, но настойчиво начала Мира, — что случилось в туалете? Ты должен попытаться вспомнить.

— Туалет? — он медленно моргнул, его голос был отстраненным. — Я... не знаю. Темно. И шум в ушах.

Кравец и Мира снова переглянулись. В их глазах читалось уже не просто разочарование, а тревога, граничащая с беспомощностью. Двое детей молчали — один из-за страха, другой — потому что его сознание, его память были выжжены дотла, обращены в пепел. Правда, как и Юра несколько минут назад, лежала на холодном кафельном полу школьного туалета, безмолвная и недосягаемая. И тишина вокруг нее была громче любого крика.

Комната в корпусе Ведьмаков была маленькой, аскетичной: две кровати, два шкафа, умывальник с зеркалом над ним. Артур стоял, вцепившись белыми пальцами в холодный фаянс раковины. Его трясло — мелкой, неконтролируемой дрожью, будто внутри него работал крошечный, неисправный моторчик. Он поднял голову и уставился на свое отражение.

Вот он, защитник человечества. Великий Ведьмак.

В зеркале на него смотрел худой, бледный мальчик лет десяти. Лицо узкое, с острым, недетским подбородком и высокими, чуть выдающимися скулами — наследие далеких австрийских или немецких предков, просочившееся сквозь шесть веков славянского смешения. Волосы, темно-пепельные, непослушные и прямые, липкими прядями падали на лоб. Глаза... Серые. Холодные, как сталь, и пустые, как сейчас ему казалось. В них не было ни капли той огненной уверенности, которой, по легендам, горели взоры первых Родичей-основателей. Только усталость, страх и затаившаяся, едкая злоба. Он ненавидел это отражение. Ненавидел того, кто в нем был.

Внезапный стук в дверь заставил его вздрогнуть и обернуться. Сердце болезненно ёкнуло.

— Кто? — выдавил он, голос скрипучий от напряжения.

Дверь приоткрылась, и в щель просунулось лицо одной из тех, кого он боялся и ненавидел больше всего на свете — Лены из шайки Ирины Пугачевой, из могущественного рода Денисовых. Девочка была аккуратной, как кукла, с насмешливо загнутыми уголками губ.

— Артур, можно? — спросила она, не дожидаясь ответа и шагнув внутрь. Ее глаза быстрыми, оценивающими скачками осмотрели комнату, будто ища улики. — У нас тут небольшая проблема. Мира-учительница почему-то устроила настоящий допрос с пристрастием. Выясняет, что случилось с твоим... соседом. Всех трясет. Не знаешь, с чего бы это?

Он почувствовал, как кровь отливает от лица. Они думают, что это я. Стукач.

— Я... я не знаю, — пробормотал он, отворачиваясь к раковине, делая вид, что поправляет волосы. — Я же сказал всем. Я зашел, а он уже лежал.

— Ой, правда? — Лена фальшиво удивилась, подойдя ближе. Ее тон был сладким, как сироп, и ядовитым, как цикута. — А мне почему-то кажется, что ты что-то не договариваешь. Может, все-таки проболтался? Побежал к Кравецу, как маленький?

Гнев, горячий и беспомощный, ударил ему в голову. Он сжал зубы.

— Клянусь Эфиром и Зодчим, я ничего не говорил! — его голос сорвался на высокую, визгливую ноту. — Я не знал, что случилось! Я просто нашел его!

Лена внимательно посмотрела на него несколько секунд, словно изучая под микроскопом редкий и жалкий экземпляр. Потом фыркнула, коротко и презрительно.

— Цц-тц-тц. Ладно, пока поверим. — Она повернулась к выходу, но на пороге обернулась, бросив через плечо: — Дурацкий яд им попался, видать. Раз такой неудачник-позорище выжил. И будет теперь и дальше с нами учиться, репутацию Скиту портить.

Дверь захлопнулась. Артур застыл на месте, снова глядя в зеркало. Теперь его трясло не от страха, а от бессильной ярости. Слова Лены жгли мозг. «Неудачник-позорище». «Репутацию портить».

Аристократы. Роды. Вся их сила — в связях, в имени, в деньгах. Они думают, что им все дозволено. Травить, калечить... а мы, безродные, должны молчать и терпеть. Такой уж порядок.

Он отошел от раковины и подошел к тумбочке, где стоял небольшой террариум. В нем, медленно перебирая колючими лапками, сидел его питомец — огромный, десятисантиметровый мадагаскарский таракан. Два длинных усища-антенны лениво шевелились, ощупывая воздух.

Артур смотрел на него, и в голове его, горящей от ненависти, вызревала мысль. Сначала робкая, потом все более четкая и тошнотворно-приятная.

Если на кухне завелись тараканы... их не уговаривают. Их не перевоспитывают. Их не боятся, какие бы они королевские ни были. Их...

Он открыл крышку террариума и протянул руку. Холодный хитиновый панцирь уперся в ладонь. Таракан попытался уползти.

...убирают. Уничтожают.

Он схватил насекомое, поднял перед лицом. Маленькие черные глазки-бусинки смотрели в никуда. Артур сжал пальцы. Раздался короткий, хрустящий звук. Что-то липкое и теплое выступило между его пальцев.

Он брезгливо поморщился, подошел к окну, распахнул его и выбросил раздавленное тельце в кусты под окном. Потом долго и тщательно мыл руки, снова глядя в зеркало. В серых глазах теперь плескалось что-то новое. Решимость.

Вечер он провел в парке, пытаясь уткнуться в учебник «Основы пространственных векторов и неоднородности континуума». Через месяц — коллоквиум, а он был вторым в группе, кто до сих пор не мог освоить базовую блокировку перемещения Ведьм. Позор. На практических занятиях на арене те ведьмы, кто освоил трюк, не давали пощады — безнаказанно телепортируются, они лупили как хотели и куда хотели.

«Ты — мужчина. Опора и гордость Империи», — говорили ему родители, прежде чем бесследно исчезнуть, оставив его здесь, в Скиту. Ложь. Вся их вера, их гордость — такая же хрупкая ложь, как и его собственная храбрость. Здесь он узнал, что мир держится не на чести и доблести, а на силе, связях и умении выживать.

Он сжал кулак, корежа страницу учебника, и снова попытался вникнуть: «Пространство не однородно, согласно постулату профессора Вейса, время и гравитация не линейны, а значит, если...»

Черт возьми, почему Юр такой странный? — мысль, как назойливая муха, снова отвлекла его. Друг. Могу ли я теперь называть его другом? Ведь я его предал. Стоял и молчал. А потом... выбросил его, как того таракана. Мы с ним одного поля ягоды. Неудачники-позорища.

Так, не в силах сосредоточиться, он дошел до белой каменной ротонды, стоявшей на пригорке. И замер.

Внутри, на ступеньках, сидела девочка. Он не видел ее раньше. Ее волосы были цвета темного меда, а глаза... яркие, янтарные, светились изнутри в сгущающихся сумерках. Но больше всего его поразила кожа — абсолютно фарфоровая, матовая, без единой веснушки или намека на загар. При том что лето было адски жарким, и сгорели или загорели практически все. Она будто жила в своем собственном, недосягаемом для солнца измерении.

Она была поглощена своим занятием — острой палочкой выводила в пыли на дорожке сложные, витиеватые узоры, похожие на руны. Артур затаил дыхание. Она его не замечала. Он с завистью наблюдал за ней. Каждая линия ее фигуры была невероятно складной и грациозной. Совершенно точно, она вырастет очень красивой. В голове мелькнула странная, несвоевременная мысль о женитьбе.

Он тряхнул головой, пытаясь отогнать эту чепуху. В этот момент с другой стороны послышались голоса:

— Тома! Тома! Вот ты где, а мы с Аней тебя обыскались!

К ротонде подбежали две другие девчонки. Одна — маленькая, почти крохотная, в больших очках, сползающих на нос, с короткими розовато-белыми волосами, будто припудренными серебром. Другая — темненькая, с резкими чертами лица, волосы собраны в тугой хвост на макушке, который, подобно конскому хвосту, спадал ей на плечи. Она была крупнее и казалась старше.

Янтарноглазая девочка — Тома — подняла голову и улыбнулась. — Ника, ну хватит, отдай палку, сама сделаю... — ее голос был тихим и мелодичным.

Артур почувствовал укол острой, болезненной зависти. У них было это. Легкость. Дружба. А у него... комната с пустой второй кроватью и призрак предательства. Он зло отвернулся и зашагал прочь, услышав сзади смех.

Он так хотел развеяться, но даже здесь все начало его бесить. Возникла мысль — может, зайти к Юре? Проведать. Но он тут же отогнал ее с таким же отвращением, с каким утром смывал внутренности раздавленного таракана.

Зачем? Такова его тараканья судьба, значит, — с холодной жестокостью подумал он, кивая своей собственной правоте. Значит, так надо.

Он решительно развернулся и зашагал обратно, в свою комнату. В одиночество.

Глава 2

Прошло два дня. Сорок восемь часов, которые Артур пытался заполнить до краев зубрежкой, чтобы не оставалось щелей для мыслей. Мыслей о холодном кафеле, о бездыханном теле, о собственном предательстве, которое сидело в нем, как заноза, и ночами гнало липким, холодным потом.

Главный вопрос, который грыз его изнутри, был прост и иррационален: почему Юра до сих пор в лазарете? Шок, коллапс — ладно, день, максимум два. Но третий? Это пахло уже чем-то серьезным. Чем-то окончательным. И это «окончательное» вызывало в Артуре не столько жалость, сколько глухую, ядовитую фрустрацию. Он разрывался между желанием узнать и страхом увидеть — и ненавидел себя за оба этих чувства.

К нему подкатывались. Аккуратно, будто случайно. В столовой, у библиотеки. Все те же накрахмаленные тени из свиты Пугачевой. — Слышали, его кореш до сих пор фарфоровую куклу изображает, — бросала через плечо Лена, проходя мимо с подносом. — Небось, решил отдохнуть от его общества. — Да пошли вы, — бубнил Артур, утыкаясь в тарелку с безвкусной овсянкой. — Будто мне есть до него дело. Они отстали. Словно поверили. Или просто потеряли интерес, убедившись, что из этого бледного трясущегося существа не выжать ни грамма полезной информации.

Учеба навалилась с тройной силой. На уроках стали спрашивать так, будто экзамены были не через месяц, а завтра. Воздух в классах густел от напряжения. И везде, как назойливый призрак, ощущалась пустота на месте Юры.

На практике, по защите и тактике дуэльного боя, учитель Зосима Коса своим невозмутимым взглядом скользнул по Артуру и коротко бросил: — Твой напарник отсутствует. Встанешь в пару с Янко. Янко Чебрев. Широкоплечий, невысокий крепыш с южных краев анклава, с простым лицом, на котором иногда появлялась искренняя улыбка, стрижкой под горшок с нелепой челкой и совершенно незлобивым характером. Добродушный, прямолинейный, как удар кулаком. И сильный. Черт возьми, как силен.

Бой был не боем. Он был избиением. Совершенно рассеянный, Артуру было не до тонкостей школы Тока. Его мысли витали где-то между холодным кафелем и янтарными глазами незнакомки из ротонды. Он пропускал простейшие блоки, путал векторы атаки, его щит колыхался, как студень.

Щелк-хрясь! Разряд Янко, яркий и молниеносный, как свет, пробил жалкую защиту и ударил Артура в грудь. Его отбросило на несколько шагов, волосы встали дыбом, во рту запахло горелой кожей и озоном. — Соберись, Артур, — беззлобно, но твердо сказал Янко. — Ты же лучше этого.

Но он не был лучше. Он был пустотой. Внутри него была только ярость. Ярость на судьбу, на родителей, на этот проклятый Скит, на Юру, который своим немым укором где-то в лазарете сводил его с ума.

Жужж-трясь! Следующий разряд поймал его на подъеме, ударил в ноги. Артур рухнул на колени, закусив губу до крови. Глупейшая ошибка. Такую не делают даже новички. — Ну что это вообще такое? — донесся чей-то насмешливый шепот с трибун. — Смотреть противно.

Он мог бы вскочить... мог уйти в тень, ударить исподтишка, быстро, точно, смертельно точно, поражая одну-единственную важную точку. Мамины техники… Многомерные, но понятные, как дыхание. Иноя Унья, его мама, рожденная где-то на задворках таинственного Троецарствия - анклава, что недавно был открыт и назван бесхитростно Восточным Дистриктом, и где его отец нашел себе трофей - жену, то есть его мать. Зачем он это сделал, офицер, старший сын в роду Власовых, и так глупо лишившийся всего из-за мечты смешать кровь и получить лучшую "породу". Банально пошел против воли отца и выбрал себе грязнокровку из нелепого осколка востока, где на небольшом клочке суши между дышащим Сибирским морем и Горами разбросаны были осколками совершенно чуждая нормальному Родичу цивилизация. Однако он любил мать, с ее смеющимися глазами, мягкими, маленькими теплыми руками, пахнущими тестом и пряностями. А еще потому, что она учила его. И это было лучшее, что он помнил. Силовые линии и фрактальные узоры с многочисленными и сложными расчетами вкраплений глифов там сменялось геометрией точных векторов - один расчет, один удар, и всегда смертельный. Еретическая школа востока. Так он думал, хотя он даже не знал почему. Мать запрещала ему показывать отцу свой талант, а отец, видя, что его наставления в школе Тока были пустым звуком для сына, злился, швырял дорогими подарками и уходил, хлопнув дверью. Да, отец ненавидел его, как за тело слишком хрупкое и тонкое для детей Родичей, так и за его талант, точнее его отсутствие. Показывать то, в чем он преуспел, было нельзя - мама качала головой, обнимала его, - «Секретик, Арти, — шептала она, пряча от него глаза. — Обещай, что папе ты это не покажешь... никому не покажешь, хорошо?». А папа… папа отдалялся все дальше и дальше. Их отношения все больше походили на отношения богача с любовницей, появляющегося и исчезающего с запахом дорогого табака и чужих духов. Он хорошо помнил принцип которому учила его мама «один удар — один труп». Особенно — тогда, когда они оба исчезли, а он стоял напротив Ректора, бездушного шарика, который смотрел, как он рыдает и умоляет офицеров конвоиров вернуть его домой. Как же он хотел прикончить их в тот миг и убежать... Но он уже тогда был трусом. Просто стоял и рыдал, как девочка, в бессильной злобе от того, что они просто ушли, молча, так же, как и забрали его. Просто и незатейливо из ребенка знатного рода он стал никем — будущий скиталец, без рода и отчества. Навсегда.

Ба-бах! Финальный удар. Янко, уже без всяких разрядов, просто со всей своей богатырской силой влупил ему в лоб, прямо, бесхитростно пробив насквозь его хиленький щит. Артур полетел спин пока не ударился о мат. В ушах зазвенело.

— Лазарет, Власов, — сухо констатировал низенький, иссохший, как мумия, с лицом сморщенного чернослива, учитель Зосим, не глядя на него. — Приведи себя в порядок. — Он отвернулся, даже не удостоив его взглядом, только абсолютно лысая и блестящая, как кафель, лысина блеснула в свете светильников.

Его вели под руки. По дороге он блевал в кусты, его трясло. Но больше всего его злил даже не факт избиения. А то, куда его теперь тащат. В лазарет. Туда, где лежал он. Его бывший друг. Призрак его трусости.

Ненависть подступала к горлу горячей желчью. Как же он ненавидел Юру в этот момент. Как хотел, чтобы того просто не существовало. Чтобы он исчез, испарился, перестал быть этим вечным живым укором. Он представлял, как подходит к его койке, смотрит в эти остекленевшие глаза и…

…и сам не знал, что. Прикончить? Словно того таракана? Лишь бы никогда больше не напоминал.

Он дернулся, вырываясь из рук одноклассников. Зло глянул на их недоуменные лица, — Я сам, отвалите. — бросил он и, шатаясь, направился к двери. Те переглянулись, обозвали его, он даже не расслышал, не вникал. Но они отстали, ушли. А он стоял у двери.

Дверь в лазарет была приоткрыта, в коридоре витал запах антисептика и каких-то лекарств. Артур зажмурился, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Непроизвольно в его голове сложился фрактальный замок с тремя глифами, и вот он проваливается в тень. У двери, застыв, зачем то, как вор, испугавшийся, что его застали врасплох. За дверью слышны были голоса. Они были здесь. За одной из этих белых ширм. Там же, где и его слабость. Его позор. И его самая жгучая, самая постыдная ненависть.

— Мира, зачем ты привела Ректора? — Голос учителя Кравец казался глухим и уставшим, возможно, из-за слишком маленькой щели в двери, но Артур хорошо слышал диалог и оттого застыл, вслушиваясь в слова, как в некую мировых масштабов тайну.

— Дамир, это важно, ты знаешь, как Юра стал бредить, а эти его рассуждения? Я не могла по-другому... прости. — Артуру показалось, что при всей своей строгости, голос учителя Миры в присутствии Кравеца всегда был более мягким, хотя все равно звучал твердо.

— Это лишнее. Я уже здесь. Меня заинтересовал этот ребенок. Его речь — чистый академический диалог на высоком русском ушедшей эпохи. Вернее, для того времени это был просто разговорный язык. Он не увлекался историей? Нет? Тем интереснее.

— Он также в шоке от Эфира, господин ректор. Будто впервые чувствует его ток в себе. И его мучают кошмары. Он назвал это... — голос учителя оборвался, словно он подбирал нужное слово, но на выручку пришла Мира.

— ПТСР... — подсказала она. — А потом добавил: «на что меня подсадили» и, кажется, что-то про «офигеть, вот это штырит». После чего уснул и спит уже сутки.

— Очень интересно, — послышался ровный гул гравиприводов. Казалось, Ректор облетал койку, просто корректируя положение. — А что конкретно с ним произошло?

— Достоверно установлено, что в его организм попал токсин, полученный путем синтеза двух субстратов: травы «Полуденница» и слизи лягушки «Змееловка». Откуда в Ските оказался любимый яд шиноби Дистрикта, мы пока выясняем, но...

— Сильный яд... — в шипении вокса явственно слышался скепсис. — И он выжил, невзирая на спонгиформную энцефалопатию токсического генеза? После того как его ЦНС должна была превратиться в нечто пористое и бесполезное, а синаптические сети — рассыпаться в пыль? Интересно... Я заберу его на «Ковчег». Сделаю МРТ, диффузионную взвешенную визуализацию... Посмотрим на каждый миллиметр его мозга. Если яд и впрямь был, мы найдем след. Либо получим антитела, которые помогут создать антидот. В любом случае... Верну через два дня. Есть что добавить?

— Да... Как бы сказать... У него странно ведет себя сила. Эфир будто вибрирует, и притом в диссонансе. Мы видим в этом основную проблему. Хотя, согласны, понять, как он выжил после такого яда, не менее важно. Но он будущий ведьмак, а теперь уровень его Эфира зашкаливает за все разумные отметки. Но диссонанс... он его разрушит. Мы даем ему таблетки, подавляющие Эфир — те, что прописывают преступникам. Ему от них легче, но вечно сидеть на них он не может.

— Тс-с-с, — совсем по-человечески прошипел вокс Ректора. — Надо разбираться. Я из времени, где Эфир не был частью природы, поэтому анализ в этой части может занять больше времени. Слишком много переменных... которых у ребенка могло бы и не быть. После обследования, если не увижу явных рисков, я верну его вам. Пусть живет. Детство сейчас скоротечно, и вскоре ему предстоит стать скитальцем. А ситуация с Эфиром... что ж, это будет вашей диссертационной работой, да, Мира?

— Как скажете. Вы мудры и прагматичны, как всегда. — Артуру показалось, что учителя вздохнули с облегчением. Или ему просто послышалось. Но что-то в этом было.

— Тогда до послезавтра. Я пришлю Х'ауто за ребенком, андроид доставит его в палату.

Удаляющийся, затихающий в глубине коридора, шум гравиприводов подтвердил уход ректора.

Дальше Артур уловил бессвязное, похожее на заклинание, бормотание учителя Кравеца — кажется, он удалился в ту же сторону, что и ректор. Учитель всегда, когда глубоко погружался в мысли, начинал так странно, почти сумасшедше, бубнить себе под нос.

А вот Мира... Мира приближалась к его двери. Хотя нет, это было не столько слухом или зрением, сколько тем самым шестым внутренним ощущением, которое так упорно в нём взращивала мать, называя его «чутьём на пустоту».

Артур отскочил за угол, сбросил покров и, сделав вид, что едва держится на ногах, шатаясь, направился к двери, будто только что подошёл. План сработал: створка распахнулась раньше, чем он до неё дотронулся, и на пороге учитель Мира почти сбила его с ног. Она удивлённо ахнула и инстинктивно, крепко, подхватила его под руку. — Артур! Что ты тут делаешь? — Меня... учитель Зосим после тренировки отправил сюда, — выдавил он, стараясь, чтобы голос звучал ровнее и слабее. Хотя адреналин, в крови после услышанного, делал его речь рваной и совершенно точно не такой, как ему хотелось, и казалось уместно в такой ситуации. В голове стучала одна мысль: «Лишь бы не догадалась, пусть пронесет». Он вглядывался в глаза учителя, пытаясь прочесть в них хоть что-то, но не выдержав её пронзительного взгляда, отвернулся. — Что-то серьёзное? — её взгляд стал пристальным, буравящим, изучающим. — Давай помогу. Они зашли в лазарет, и Мира помогла ему устроиться в ложу диагностического модуля — гибриде кровати и кресла, сплошь оплетённого холодными щупальцами датчиков. — Лежи, я позову парамедика. Артур лежал, что еще оставалось делать, тело ныло и болело, голова кружилась не столько от удара, сколько от услышанного ранее. Секрет прожигал его изнутри, хотелось... он не знал, чего ему хотелось, и оттого было еще больше тошно. Он стараясь дышать ровно, когда легкое постукивание и скрип сервоприводов заставили его судорожно приоткрыть веки. Вместо парамедика в палату вошла – худая и высокая женщина в белом халате. Лизавета Витальевна, глава медицинской службы Скита, которую ученики за глаза звали «Укол». Её появление было кошмаром любого школьника, скитальца, и, Артур был уверен, даже взрослые ведьмаки её побаивались. — Здрасти, — еле ворочая заплетающимся языком, выдавил он. — А со мной все хорошо, я это просто... Лизавета Витальевна, не обращая ни малейшего внимания на эти звуки и попытки Артура подняться, молча подошла к приборам. Её острый взгляд скользнул по лицу Артура, затем по датчикам, где тряслись, бежали или просто замирали стрелки, осциллограф вырисовывал некие запутанные синусоиды, а лампочки то и дело вспыхивали и затухали разными цветами: красным, синим, зеленым, желтым и даже белым цветом. — Значит, всё хорошо, — голос её ровный и безразличный, не предвещал ничего хорошего. — Ты, похоже, очень сильно ударился головой. Кто вас вообще учит щиты ставить, какая шишка...- Она прохладными пальцами потрогала его голову и поцокала языком. - Ну тут только прогрессивные методы иглоукалывания и неделя постельного режима - согласен? Артур не был согласен, он начал крутить головой, пытаясь в этом убедить доктора, но, похоже, вопрос был явно риторический, и его мнение мало кого интересовало.

— Так. Власов. Дураки учатся на шишках, а ты, похоже, еще тот дурак, поэтому слушай внимательно и запоминай. В лазарете валяться - не дело, полежишь у себя, говорят, родные стены лечат. Нечего тут пыль разводить и грязь. Укол сейчас тебе поставим, будешь пить пилюли, два раза в день, и чтобы не забыл, к тебе с ними будет заходить Х'ауто, наш андроид. Освобождение от занятий на двое суток. Сейчас – инъекция. — Быстрым, отточенным движением она ввела ему в плечо препарат. — Ой, ну что ты кривишься, почти не больно. А теперь дуй к себе в келью спать. Потом, если не проспишь обед — поешь, затем обязательная прогулка на свежем воздухе, ужин и снова сон. Покой — главное лекарство. Вечером после ужина к тебе зайдет парамедик, проверит состояние и сделает инъекцию либо даст пилюлю. О твоем освобождении я предупрежу. Свободен. — Она передала в руки металло-карбоновой кукле, смутно напоминающей человека, инъектор. Уже на выходе вдруг резко окликнула его: — Напомни, твой учитель ведь Кравец?

— Ну да... — сделав шаг и замерши в дверях, обернулся Артур.

— Хорошо, ему и передам, чтобы учил тебя лучше щиты ставить. Она кивнула и неожиданно добавила, словно между прочим: — И забудь о лазарете. Твоего друга, Юру, перевели... в другое отделение. У него хорошая динамика, волноваться не о чем, скоро, думаю, выпишем. Так что твои надежды увидеть его здесь – тщетны. С этими словами она удалилась, громко цокая острыми каблуками по плитке пола, за ней, гудя приводами, механически шагал, мягко ступая, Х'ауто. Он выполнил всё с механической точностью. Препарат, который ему вкололи, оказался сильным – придя в келью, он провалился в тяжёлый, без сновидений, глубокий сон почти сразу, как голова коснулась подушки.

Он проспал до самого обеда. И хотя он спешил, но большинство уже закончили есть, и он сел за стол, где съел порцию овощей и рыбы в почти пустой столовой и отправился в парк. Вечерний воздух был прохладен и густ, пахло хвоей, влажной землёй и озоном – где-то в горах прошла гроза. Артур вдыхал его полной грудью, но не ради здоровья. Это был ритуал, попытка смыть с себя запах лазарета и страха. По привычке он скользнул в тень, чтобы не столкнуться с знакомыми или просто учениками, которые точно бы спросили, где он был и после какого позора вернулся. При этом его взгляд беспокойно скользил по аллеям, выискивая в сумерках знакомый силуэт, пару насмешливых янтарных глаз. Вместо этого он наткнулся на драку.

На расчищенной площадке на самом краю парка, там, где почти вертикально вздымалась стена северного склона Ишерим, сошлись двое. Пугачева и Юсупов стояли поодаль, в тени платанов, с холодными, довольными улыбками, наблюдая, как их свитские решали какой-то аристократический спор силой. Чуть в стороне, прислонившись к стволу гигантского плауна, стоял Годунов. Высокий, бледный, в безупречной форме. Его лицо было маской полного безразличия. Но один его взгляд скользнул по скрытой фигуре Артура. Он вдруг нахмурился, метнулся в его сторону с кошачьей стремительностью и схватил за воротник - техника-невидимка спала, обнажая растерянную фигуру Артура. — Подыскиваешь себе новую нору, Власов? — Голос Годунова был тихим, но каждое слово било точно в цель. — Может, не стоит подглядывать за тем, до чего ты не дорос. И странная у тебя техника... пахнет крысиными фокусами Серой Школы... Ничего не хочешь мне сказать? Артур застыл, чувствуя, как леденящий ужас сковывает горло. — Н... нет, не знаю, я просто, — с трудом выдавил он, глядя в землю. Годунов несколько секунд молча изучал его, затем с легким отвращением отпустил воротник Артура. — Ну не скажешь, так не скажешь. Позже поговорим еще, и на будущее: если увижу еще эти фокусы - влеплю летальный. Веришь? — Д-д... д...да, — заикаясь, выдавил Артур. — Ну вот и отлично, молодец. Тогда не мешай смотреть, а то вдруг учителя прервут или ректор своего баллана пришлет. — А знаешь, что... — вдруг задумчиво протянул Годунов. — Я к тебе загляну. Если не передумаю. — На этом аудиенция была окончена. Взгляд Годунова снова устремился на площадку, а Артур почувствовал себя пустым местом. Слегка кивнув в сторону Михаила, он попятился задом, чтобы спуститься с возвышенности на тропинку и переместиться на другой край, откуда обзор был не слишком хуже. Теперь он видел площадку, где сражались Кира — второгодницы с формами, не подходящими для её возраста, и её оппонента Йорма – худого, гибкого, с невероятно длинными руками и не менее длинными пальцами с черными когтями. Вместо кожи руки были покрыты мерцающей, как обсидиан, чешуёй. Метаморф. Родители должны были быть невероятно богаты, чтобы заказать такую модификацию в Асгарде. Артуру стало горько и завистливо. Он завидовал ему во всему: статусу, технике, роду, даже этим некрасивым чешуйчатым рукам, которые с лёгкостью рвали тонкую ткань униформы Киры. Девушка, покачнув обнажёнными от порванной одежды бёдрами, сделала молниеносный лоу-кик. Йорм скривился, пропустив удар, его контратака прошла вхолостую. Кира, изогнувшись с невероятной пластичностью, протекла между его ног и из немыслимого, полулежащего положения нанесла сокрушительный удар в затылок. Но её радость была недолгой. Йорм, перекувырнувшись в воздухе, ударил копьём из сгустка наэлектризованного света. Взрыв вздыбил плитку и поднял тучу пыли и песка. Именно в этот миг на площадке возникла старшая Ведьма, учитель Арин. Без единого слова она схватила обоих дуэлянтов за волосы. Её ледяной взгляд скользнул по присутствующим, и Артуру захотелось провалиться сквозь землю, превратиться в камень. Затем она развернулась и потащила пищащих и протестующих бойцов прочь, не обращая внимания на их жалкие протесты. Артур закусил губу, непроизвольно выгнувшись, когда Кира, падая, на миг открыла его незрелому взору аппетитную оголённую часть тела. Тень тут же скрыла её, а к Годунову тем временем подошли Пугачева и Юсупов. Артур, хоть и стоял на почтительном расстоянии от своего собеседника, инстинктивно напрягся, ожидая чего угодно, но выдохнул – аристократы даже не взглянули в его сторону. Их интересовал только Годунов и итог их маленькой, жестокой ставки. Сжав кулаки так, что побелели костяшки, Артур развернулся и побрёл прочь, вглубь парка, оставив за спиной шёпот заговорщиков и далёкий шум воды. Парк, который должен был дать ему глоток свободы, внезапно стал казаться тесной клеткой, полной чужих глаз, чужих сил и чужих правил, к которым он всей душой, маниакально и отчаянно, жаждал прильнуть.

Глава 3

Артур тяжело толкнул дверь кельи, всем телом ощущая свинцовую усталость. Прошедшие двое суток слились в сплошной мучительный поток: изнурительные тренировки, заучивание схем эфирных потоков до рези в глазах и постоянный, едкий страх. Страх не успеть, страх не справиться, страх перед Годуновым, чье холодное присутствие висело над ним дамокловым мечом. Он выполнял его мелкие поручения по слежке за Пугачевой с таким рвением, с каким не бегал в столовую за десертом, который готовился раз в седмицу. Теперь мысли о том, что произошло в туалете, были вытеснены, затоптаны, надежно спрятаны в самый дальний угол сознания. Сейчас ему нужно было только одно — добраться до кровати и отключиться.

Воздух в келье пах пылью и тишиной. Он сделал несколько шагов внутрь, сбрасывая с плеч тяжелую сумку с учебниками, и замер.

У рукомойника, спиной к нему, стоял Юра. Он был неподвижен, его взгляд прикован к потрескавшейся поверхности старого зеркала, в мутной глубине которого отражалось изможденное лицо самого Артура.

Сердце Артура пропустило удар, а затем забилось с бешеной силой. В горле встал знакомый, гадкий ком. Первым чувством было раздражение — острое, нетерпеливое. Еще одна проблема. Еще одна помеха.

— Ты... как ты здесь? — голос Артура прозвучал хрипло. — Тебя же в лазарете должны были держать...

Юра медленно, слишком плавно для подростка, повернулся. Его движения были странно размеренными, взгляд — отрешенным, будто он видел сквозь Артура что-то иное.

— Артур... — его голос звучал ровно, без привычных интонаций. Легкая улыбка не дотянулась до глаз. — Прости, что напугал. Долго меня не было? Голова не варит, какая моя койка? Ректор сказал, что у меня тяжелая амнезия.

Артур сжал ремень сумки, чувствуя, как нарастает раздражение. Он не хотел разговора, он вообще ничего не хотел, что могло быть связано с ним. Почему он должен делить келью с ним...

— Амнезия? — переспросил он, глуша раздражение и скидывая вещи на свою койку. — И что, совсем ничего не помнишь?

Юра мягко покачал головой, но сел на другую койку напротив той, что была сейчас занята вещами Артура. Его взгляд скользнул по Артуру — изучающе, внимательно.

— Пустота. — Он оглядел келью. — Скажи... а тут все так живут, где мои вещи?

— Все, на время учебы все равны, и у всех равные условия. Твои вещи там, — он ткнул на тумбу и двустворчатый шкаф у кровати. В целом вся мебель была деревянной, за исключением медного рукомойника и раковины, а также светильников, чье пламя тускло освещало помещение; еще два светильника изогнутых висели закрепленные над простыми деревянными столами, расставленными друг напротив друга возле единственного окна, за которым виднелся склон уральской гряды, звездное небо и растительность.

— Спасибо, а... прости за такой вопрос, мы друзья?

Вопрос, заданный так прямо, застал Артура врасплох. Он почувствовал неловкость, отвернулся, делая вид, что поправляет сумку. Где-то в глубине кольнуло.

— Вроде того, — пробормотал он, отводя взгляд. — Слушай, мне бы надо... поспать. Завтра сложный день.

— Понимаю, — голос Юры прозвучал тепло, но с какой-то натянутой мягкостью. — Не буду мешать. Просто... рад тебя видеть. Честно.

Он снова улыбнулся, и на этот раз улыбка казалась чуть естественнее, но Артуру стало только тревожнее. «Он помнит, он притворяется? Он будет мстить?» — билось в его мозгу. Тем временем он разбирал свои тетради, отстраненно наблюдая за размеренными движениями соседа, которые почему-то казались Артуру неестественными, словно перед ним был не его взбалмошный друг. Что-то в этой неестественной собранности, в этом странном спокойствии настораживало Артура. Его Юра — вечно взъерошенный, суетливый, с дрожащими от волнения руками на контрольных — исчез. Вместо него стоял этот загадочный двойник, чья ровная речь и размеренные движения стали пугающими.

— Слушай... — Артур неловко откашлялся. — Если амнезия... Может, рассказать, что проходили? Завтра, так то, уже контрольная по эфиродинамике.

Глаза Юры вспыхнули непривычным интересом. Старый Юра всегда смотрел на учебники с болезненным напряжением, будто ожидал удара.

— Да, — он встал со своей кровати, движения все та же странно плавные, и пошел к столу, где, будто обыскивая, начал просматривать тетради и записи, которые у Юры всегда были, мягко скажем, не ахти. — Артур, у тебя ведь есть записи по предмету?

Артур сглотнул. Но затем расслабился, похоже, он совершенно ничего не помнил.

— Э... хорошо, — Артур потянулся к сумке, чувствуя себя неловко. — У тебя нет записей по эфиродинамике, забыл. Вот мы закончили базовые контуры, а учитель Кравец как раз дал мне новую схему — многослойная защита. Возможно, он тебе тоже покажет, но хочешь, могу и я, вдруг завтра будет спарринг, а то твой щит даже против меня всегда ломался, что уж говорить, если выйдет кто-то другой или вообще кто-то из ведьм. — Когда он говорил о ведьмах, губы Артура по привычке скривились, а кровь отхлынула от лица, чтобы ухнуть громко в районе груди. «Как же он боялся этих парадоксальных созданий Зодчего, почему они могли телепортироваться, а он не мог, почему они могли видеть то, что он не мог, его это бесило». Он достал потрепанную тетрадь, с сомнением глядя на Юру. Тот взял ее с непривычной аккуратностью, пальцы скользнули по схемам с уверенностью, которой раньше никогда не было.

— Интересно, — тихо произнес Юра, изучая тетрадь. — А тут ты пишешь про резонанс, указывая, что это усилит щит, но настройку резонансов нигде не описываешь?

Артур невольно замер. Они действительно касались этой темы на одном из занятий, но... настройка, зачем, это же просто смещения гармоничных потоков, он точно помнил слова учителя...

— Настройка? — осторожно спросил Артур. — Какая настройка, это просто чувство гармонии, забыл, чему тебя учитель учил? Или профессор Зосима?

— Почему Кравец ты называешь учителем, а Зосиму профессором? Кравец тоже ведь профессор?

— Ууу, как все плохо, ты чего, у всех скитальцев есть учитель, точнее у каждого профессора по три ученика, это правило, которое ввел Ректор, правило - квадры.

— Не, прости, не помню. Получается, есть общие учителя, то есть профессоры, которые преподают каждый свой предмет, при этом профессор берет к себе и курирует индивидуально трех учеников?

— Ага, все техники, базовые и не очень, а также отработку этих техник — заслуга учителя, а остальные дают чаще теорию и иногда могут давать схемы, обычно общие, которые могут пригодиться, чтобы сдать экзамен.

— Экзамен? — осторожно сказал Юр, и Артур понял, что друг не разыгрывает его, а правда ничего совершенно не помнит, что стало его забавлять и даже делать его важным для этого «инвалида»; он неожиданно для себя почувствовал тепло радости, что Юр такой беспомощный и нуждается в нем, и от этой мысли даже развеселился, что отразилось на его лице.

— Да, экзамен, тебе надо придумать свою технику, которая войдет в зал славы школы Тока, поэтому схемы и наработки очень важны.

— А если...

— Ну тогда ты не станешь ведьмаком, или ведуном, как тебе больше нравится, а просто будешь работать клерком где-нибудь в управлении. — Он пожал плечами. — Нам проще, мы не аристократы. «Уже не аристократ, я-то хоть им был, в отличие от тебя».

— А что аристократы? — спросил Юр, продолжая вчитываться то в учебник, то в тетрадь и делать какие-то записи в новой чистой тетради, которую достал из-за стола.

— От них отрекаются, это позор не создать технику, если ты из рода.

— И что, они всегда создают?

— Там все сложнее... могут создать, но чаще воруют друг у друга... — он сжал губы, именно этим он сейчас и занимался, собирал сведения для Годунова, насколько сильно продвинулась Пугачева, станет ли она новым Новигатором в своем роду или провалится.

— Какое коварство, — Артуру показалось, что эта эмоциональная реплика была совершенно наигранной, он видел, что Юр слишком сосредоточен на чем-то и совершенно плевать хотел на сложные отношения в родах.

— Ты там совсем залип, что-то понять не можешь?

Юра медленно поднял на него глаза.

— Нет, — он мягко улыбнулся. — Тут прослеживается логика. Наверно, я хорошо учился...

Артур смотрел на Юру с нарастающим недоумением. «Хорошо учился»? Он издевается? Артур закипал от новой волны злости. Его старому компаньону совершенно точно больше шла к лицу нынешняя собранность, чем старая добрая похвальба и гиперактивность.

— Э... нет, да, но... — лицо Артура скривилось, будто он съел лимон. — Ты же всегда считал, что лучше пять сотен раз отжаться и вызубрить текст, чем вникать, разве нет? А как же теория тренировок, у тебя в шкафу гантели...

Он невольно кивнул в сторону шкафа, где за дверцей лежали те самые жалкие двухкилограммовые гантели, над которыми все в классе тихо посмеивались. Юра, худой и жилистый, мертвецки бледный и вечно простуженный, с фанатизмом отчаяния качал эти смехотворные гирьки, словно силой воли мог превратить свое хрупкое тело в рельеф атлета. Это упорство, столь явно лишенное результата, вызывало у Артура странную смесь жалости и раздражения. Юра не сдавался, пока болезнь не валила его с ног, и тогда учитель Кравец, вздыхая о «конфликтах эфирных потоков», забирал его на свои таинственные терапии.

Юра проследил за его взглядом, и на его лице промелькнула тень... не растерянности, а скорее быстрого анализа. Словно он за долю секунды сопоставил новую информацию с тем, что видел в зеркале.

— Гантели... — повторил он задумчиво. — Да, пожалуй, сейчас это не самый эффективный метод, надо бы для начала отъесться. А ты точно верно тут записал? — Он снова посмотрел на схему в тетради, и его пальцы описали в воздухе непривычно точный, экономный жест, очерчивая контур эфирного потока. — Разве вот так не лучше?

Артур застыл с открытым ртом, не успев высказать зародившееся было слово, подойдя к сидящему Юре. Совершенно дурацкое желание — и он резко, по-дружески хлопнул Юру по спине. — Какая муха тебя укусила, или это "Укол" постаралась, ты что такой серьезный! — засмеялся он, но похоже, дружеский хлопок по спине был излишне грубым, ведь он выплеснул накопленное раздражение.

Юр резко скрючился, будто от удара током, и обернулся; на мгновение в его глазах вспыхнула безжалостная оценка угрозы. Артур отшатнулся.

— Ой, прости, — пробормотал он, смущенно отводя взгляд. — Не рассчитал.

Юра медленно выпрямился, и маска спокойствия вернулась на его лицо, но в воздухе еще висела напряженность.

— Ничего, — его голос снова стал ровным. — Просто... неожиданно.

— Ладно, раз у тебя появилась новая цель... поразить всех своим упрямством в открытии новых техник, — Артур зевнул и махнул рукой, чувствуя, как его вырубает. — То вперед, а я пожалуй спать.

Он отвернулся и стал раздеваться, демонстративно показывая, что разговор окончен.

Артур провалился в тяжелый, липкий сон. Его разбудил странный шорох и покалывающее чувство эфира. Он с трудом разлепил веки. В окошке еще не брезжил рассвет, в келье царил сизый полумрак, разгоняемый настольной лампой. И в этом полумраке, прямо над столом, в воздухе плавно покачивался толстый учебник по эфиродинамике.

Артур подавился слюной и закашлялся, тыча пальцем в парящий фолиант. — Какого... ты что наделал? Это вообще как!

Юра, неожиданно оказавшийся сидящим на кровати, задумчиво глядел на учебник с видом экспериментатора. — Ну... как-то так, — он оторвал взгляд от своего творения. — А что, разве это сложно?

— Это глупо! Вообще как ты додумался до такого бреда?

— А в чем собственно...

— Да ты не понимаешь, у тебя техника не похожа на школу Тока, Ток, ты понимаешь? У тебя другая школа, Ветра, кажется, за такое могут... — он сглотнул, сам-то он пользовался Серой школой и даже подставился перед Годуновым, вдруг в случае чего он сможет переложить вину на... он замотал головой, отгоняя гадские мысли. — Нельзя применять техники других школ, это табу.

— Но это не Ветер, это просто электродинамика и магнитные поля...

— Чего? Какие поля? — выпучил глаза Артур.

— Ну магнитные, у вас они узорами Меёрца зовутся.

— Ты что, весь учебник прочитал? Мы такое не проходили еще...

— Ну не весь, но прочитал, когда пытался в кое-чем разобраться, — смущенно ответил Юр, опуская учебник на стол.

— На самом деле это не сложно, даже проще ваших... то есть наших схем, вот смотри... — Артур хотел было обратить внимание на тот факт, что Юр постоянно путается в «ваших» и «наших», но тут застыл, наблюдая за проявленным потоком эфира Юры.

— Чего, ты раньше с таким трудом к эфиру обращался, все точно нормально, ты щас не грохнешься тут? А то мне хватило... — он прикусил язык, запоздало вспомнив, что должен придерживаться легенды — не видел, не слышал...

— Да нет, нормально, правда. Я медитировал сейчас, сложно было, когда он пульсирует и вибрирует постоянно, но я просто сбросил часть, используя упражнение Либхерда, у меня записано в тетради было, похоже почерком учителя, возможно, Юр, то есть я, пользовался ей раньше. После нее проще простого манипуляции и ощущения лучше, то есть чувствую себя хорошо.

— Не слышал о таком упражнении, ты не показывал, — скрипнул зубами Артур, неужто учитель его учил чему-то большему?

— Смотри, как получается, — Юр напитал потоки и начал ими рисовать в воздухе, оставляя после себя слабый светящийся след — один-единственный, сложный глиф, знакомый Артуру как обычный базовый, который они учили еще два года назад, когда только пришли сюда. Учебник послушно качнулся. — Видишь?

— Какой-то бред, — протер глаза Артур. — Сам по себе глиф это... да ну нет, да как? — Артур вскочил на кровати. Его мозг отказывался верить.

— Семь глифов, — бубнил он, расхаживая по комнате, — это минимум, чтобы вплести три контура эфирных волн — это аксиома, основа основ! Вспомни, это нам говорил учитель, профессор Зосима, профессор Мира, профессор Хорхин, да все, и все так учатся... — он жестикулировал, распаляясь все больше, — это какой-то фокус. — Его голос дрожал. — Ты же не хочешь сказать... что ушибленный на всю голову, с амнезией, убил каноны! Как ты это сделал? Покажи еще раз!

Юра повторил движение. Палец скользнул по тому же пути, глиф вспыхнул и погас. Артур неловко попытался повторить, впившись взглядом в пустое место. Его пальцы в последний момент дернулись в воздухе, по привычке желая соединить глиф с другим и выписать знакомые, громоздкие контуры. И остановился. Ничего не вышло.

— Не получается, — сквозь зуба процедил Артур, чувствуя, как по щекам разливается жар стыда. — Ты что-то не договариваешь. Так невозможно.

— Ну, у меня-то получается, — спокойно ответил Юра. — Может, все дело в закорючке?

— Нет! — с вызовом крикнул Артур, спрыгивая на пол. — Или да... — уже тише пробормотал он, — точно, закорючки, а ну-ка, смотри.

И он напитал эфир, сделав его явным, затем выполнил сложную систему связок глифов, нарочито медленно, чтобы Юр ничего не упустил. Волны эфира скреплялись, будто в электроцепи, и плавно накладывались, превращаясь в синусоиды. Замерцала сфера, внутри которой стоял Артур.

— Ну, понял? — спросил он, тяжело дыша. Делать такое на автомате в собственном сознании было значительно проще, чем вот так вот визуализируя процесс. Он восхитился учителями, которые это делали с непринужденной стойкостью, будто пили чай.

— Вроде да... — начал было Юр, но Артур перебил.

— Тогда повтори, сделай щит!

Юра вздохнул, будто уступая капризу. Он поднял руку. Задумался. Прошла минута. Затем воздух дрогнул, и Артур увидел не привычное мерцающее полушарие, а нечто иное — тонкую, почти невидимую пленку, колеблющуюся, как поверхность воды. Она вращалась, рассеивая свет странными радужными бликами.

Артур, недолго думая, с силой швырнул в нее свою подушку.

Подушка коснулась поверхности, зависла на мгновение и была отброшена прочь с такой скоростью, что шлепнулась о стену. Затем он схватил стул и швырнул его в щит; тот даже не дрогнул. Стул жалобно скрипнул и разломался.

— Может, не надо? — начал было Юр, глядя на деревянную жертву. — Это ведь был мой стул.

Артур стоял, открыв рот. Медленно повернулся к стулу, затем обратно на Юру, который уже снял свой щит.

— Как? — только и выдавил Артур.

— Ну... — голос Юры, удивительно спокойный, слегка дрогнул, он закашлял, не сильно, но все так же каркающи, как и все эти годы, что они жили вместе. — Физика, я просто подумал, что то, что ты делал, можно повернуть и направить вектор в качестве центробежной силы, кха-кха.

— Говорил же, опять перенапрягся, — внутри Артура все кипело. Это была не просто зависть. Это было столкновение с чем-то абсолютно иным, ломающим все его представления. — Надо опять бежать за учителем, — зло выплюнул он. — Ты ведь понимаешь, что то, что ты показал, так не должно работать? Если об этом узнают аристы — тебе конец.

— Преувеличиваешь же, не может такого быть, иначе бы это всплыло, — тихо сказал Юра. — Но это стоит учесть. Я сейчас сам схожу к учителю, покажу щит и узнаю, как мне быть, заодно возьму лекарство, которое он мне обещал.

Артур сжал кулаки. Его щеки пылали.

— Хорошо! — заявил он, натягивая темно-зеленные штаны. Всунув обмотанные простой портянкой ноги в высокие до колен сапоги, он схватил серую тунику и широкий кожаный пояс. — Встретимся на уроке, если не знаешь куда идти, на втором этаже возле столовой карта скита и расписание висит. Прям у двери! — Он резко развернулся и вышел, хлопнув дверью.

Глава 4

Прошло несколько дней. Артур из последних сил пытался догнать одноклассников, но мысли его постоянно возвращались к Юре, который то и дело уходил к учителю и пропадал с ним на полигоне. Тем временем воздух в «Ските» гудел от напряжения. Приближалась пора промежуточных экзаменов — не просто тестов, а поединков на арене, где каждый должен был доказать право стать скитальцем и отправиться к разломам. А что его там ждало... было уже не так важно. Главным был сам факт испытания, удручавший зыбкой возможностью провала.

Артур стоял на балконе, вглядываясь в округлый зал, покрытый песком. Сердце бешено колотилось, и ему казалось, что оно вот-вот выпрыгнет через горло и ускачет прочь, зарывшись в песчинки, витающие в воздухе. Вокруг царила оживленная суета: кто-то разминался, кто-то с закрытыми глазами шептал заклинания, кто-то просто смотрел вдаль. Артур же чувствовал себя загнанным зверьком. И самым страшным хищником в этой клетке был Михаил Годунов, непринужденно прислонившийся к колонне неподалеку. Его спокойный, оценивающий взгляд скользнул по Артуру, и тот, будто на невидимой нити, поплелся к нему.

— Ну? — спросил Годунов, отворачиваясь и делая вид, что занят изучением фрагмента стены.

Артур сглотнул. Его бесило такое отношение: на него даже не смотрели, пока он должен был распинаться. Его талант, его навыки — только благодаря им у Годунова есть шанс! А в ответ — это пренебрежение... Он скрипнул зубами и заговорил, выдавливая информацию: — Пугачева. Освоила «Крок» в совершенстве. Любит смещаться в слепую зону. Предпочитает бой на ближней и средней дистанции. Касанием накладывает слабость, что-то вроде паралича, мышцы немеют. Видел, как она отрабатывает это на парне из своего окружения — вроде Тим его зовут. На средней дистанции использует барьер. Может как обездвижить, так и отбросить, двигая им только по осям Y и Z; по оси X — не видел. Размер барьера около двух метров по диагонали, это квадрат. Может преобразовывать его из нейтрального эфира в электрический заряд, оглушая разрядом. Себя окружает классическим щитом, но может насытить его током. Её собственная разработка — взрыв щита ударным импульсом. Похоже на мощный разряд, расходящийся во все стороны, способный прожечь и сильно тряхнуть. Слабость — физически не сильна, но касания стоит избегать, это мгновенное проклятие. Новой техники в арсенале нет, во всяком случае, за время, что я следил.

Годунов медленно кивнул, его лицо не выражало ничего. — Свита?

— Лена Денисова — накладывает проклятия, путающие сознание, вызывает дезориентацию. Не любит контакт, использует метательные ножи на нитях, которые после удара ловко возвращаются обратно. «Крок» делает, но хуже, иногда застревает на секунду после применения. Стася Мартынова — сильный боец, отлично владеет телом, очень ловкая. Любит контактный бой и броски. Из способностей ведьм — заметил, что она видит на 360 градусов, к ней сложно подобраться незаметно. Она была самой проблемной, так что я бы назвал её тёмной лошадкой...

— Это всё? — Михаил перевёл взгляд на профессора Зосиму, который вошёл в зал вместе с профессором Кравец. Артур замялся, но слова вырвались против его воли, продиктованные копившимся раздражением. — Мой сосед. Юра.

Брови Годунова поползли вверх. — Тот, что с амнезией? И что в нём такого?

— Он странный! — выпалил Артур, чувствуя, как горит лицо. — У него уникальная техника! Сам разработал. И учитель одобрил.

— Вот как... Ценная информация... была бы, — прошипел Годунов, схватив Артура за грудки. — Если бы ты сообщил мне о ней до того, как он всё показал вашему учителю! Какое теперь мне дело до этого изобретения, если я не могу его присвоить!

— Я... — хотел было что-то сказать Артур, но горло будто сжали тиски. — Что это за техника? — Годунов разжал руку, роняя Артура на пол. Тот шлёпнулся на холодный камень, бешено вращая глазами и сипло хватая ртом воздух.

— Щит... — выдавил он. — У него щит на центробежной силе... Он может его вращать и...

— Ветер? Он такой же, как ты? Серая школа?.. Или это школа Агаар?

— Не-ет, он придумал это за ночь! Учитель Кравец после этого только им и занимается! Если бы это была серая школа...

— Хм... Верно, вряд ли бы это допустили.

— Я пробовал... Он пытался научить... Могу записать, но ток там другой, странный... Я...

— А ты стоишь на месте, — безжалостно констатировал Годунов. — Новый щит ты не смог освоить, хотя тебе его преподнесли на блюдечке, а твой базовый всё так же дыряв, как решето. И на что ты вообще рассчитываешь? Тебе надо было бежать в серые школы Восточного дистрикта, а не рисковать, учась здесь. Если ты думаешь, что своим жалким «шоковым кулаком» сможешь пробить в Разломе хоть одну тварь, я тебя разочарую — ты её даже не пощекочешь. А твоя выносливость? Тебя вообще кто и для чего готовил? Если ты теневик-убийца, то твоя скорость хороша, но любая ведьма будет тебя перетанцовывать, пока ты не рухнешь от истощения... Хотя это даже плюс — не станешь скитальцем, может, выживешь.

Годунов замолчал. Это было невероятно много слов за всё время их общения. Артур был в бешенстве, потому что каждое попадало в точку. Он молчал, уставившись в пол. Годунов был прав. Из всех базовых техник он с горем пополам освоил лишь сферический барьер и тот самый кулак, заряженный статическим разрядом. "И на что я надеюсь?" — пронеслось в голове, и от этой мысли стало горько и пусто.

Песок взметнулся под ногами Ирины, когда она ринулась в бой, не дожидаясь встречной атаки. Она бежала зигзагом, короткими рывками, которые оставляли за собой размазанный след, но Годунов лишь холодно следил за ней взглядом. Первые несколько её ударов по барьеру, и Ирина столкнулась с качественной базовой защитой — мерцающая пленка образовала непробиваемую полусферу, оттесняя её всё дальше от тела, которому она так жаждала навредить.

Поморщившись, она мигнула и сместилась назад, преодолев за секунду пять метров. Она застыла, лихорадочно разрабатывая новую тактику. По её информации, Михаил не использовал дистанционные атаки, предпочитая мощные, размашистые удары в ближнем бою. Однако она с удивлением наблюдала, как он протянул в её сторону руку раскрытой ладонью. Ирина инстинктивно сжалась, готовая в любой момент отпрыгнуть. «Похоже, дистанционные атаки всё же были в его арсенале», — мелькнула запоздалая мысль. — «Или это блеф»?

Додумать она не успела. Чудовищная, невидимая сила сжала её со всех сторон и рванула вперед, прямо к сопернику, который уже отвел для удара левую руку, сжатую в знаменитый хук, крошивший стены. Она попыталась вырваться, сделать «Крок», но не могла даже пошевелиться, с огромной скоростью несясь навстречу разряженному кулаку.

Единственное верное решение было молниеносным. Мозг, опережая тело, прочертил в сознании сложный узор. Она судорожно вдохнула, насыщая глифы эфиром. Её дернуло, но поставленный в последнюю секунду барьер погасил львиную долю чудовищной силы. Она сдавленно пискнула — даже с учетом смягчения, толчок, пришедшийся по рёбрам, был оглушительно-болезненным.

Мысли путались, но тело действовало на автомате. Она сложила в голове второй, обжигающий узор. Её барьер, всё ещё висящий в сантиметре от живота, заискрился и выплюнул сконцентрированный разряд тока прямиком в Михаила, который для своего удара снял щит. Его руку дёрнуло и свело судорогой до самого плеча. С гримасой боли он резко рванул назад, отскакивая на несколько метров.

Они застыли, тяжело дыша. Он щупал свою онемевшую руку, она — свой горящий, пронзительно ноющий живот. Воздух трещал от остаточной энергии, запах озона смешивался с пылью. Оба понимали: следующий обмен ударами может стать роковым.

— Достаточно!

Голос профессора Зосимы прозвучал властно и чётко, разрезая напряжённую тишину зала. Он поднялся с своего места, его взгляд попеременно скользнул по обоим соперникам.

— Вы оба продемонстрировали силу, тактику и волю к победе, — продолжил он, и в его голосе впервые прозвучало нечто, отдалённо напоминающее уважение. — Но скиталец должен знать не только, как наносить удары, но и когда остановиться, чтобы сохранить силы для настоящего противника у Разлома. Продолжение этого боя грозит тяжёлыми травмами для вас обоих без тактической необходимости. Бой окончен. Годунов и Пугачёва — экзамен сдали.

Ирина, всё ещё тяжело дыша, медленно выпрямилась. Она кивнула в сторону трибуны, а затем перевела взгляд на Михаила. Не в знак дружбы, а как воин, вынужденно признающий ничью. Тот ответил тем же коротким, едва заметным кивком, всё ещё разминая онемевшую руку. Они оба прошли. Но лёд между ними не растаял — лишь покрылся тонкой трещиной взаимного понимания силы.

Ледяная игла, которую он почувствовал под лопаткой, была лишь предвестником. Теперь же целая глыба льда обрушилась ему в грудь, сдавила рёбра. Дыхание спёрлось где-то в горле. «Они оба прошли. Что, если она догадалась?»

Мысль жужжала в голове, как разъярённый шершень. «Она не дура. Она видела, как Годунов парировал каждую её атаку, словно заглядывал в её учебник. И наверняка её докладывали, что видели меня, вечно околачивающегося возле него, словно преданный пёс».

Он отшатнулся к колонне, прижавшись спиной к шершавому, холодному камню, пытаясь стать меньше, невидимее. Сердце колотилось так бешено, что отдавалось болью в висках. Песок на арене, аплодисменты, голос Зосимы — всё это превратилось в оглушительный, бессмысленный гул.

Его взгляд, лихорадочный и остекленевший, метнулся по балкону, выискивая её — Ирину. И нашёл. Она, всё ещё тяжело дыша, стояла на арене, но её взгляд был уже не на Годунове. Её глаза, холодные и острые, медленно, с невозмутимым спокойствием скользили по трибунам. Вычисляли.

И тут, показалось Артуру, её взгляд, будто наткнувшись на невидимую нить, дрогнул и на секунду застыл на нём. Он сглотнул и отвернулся. Ему показалось, что воздух вокруг него сгустился. Он резко отпрянул в тень колонны, чувствуя, как по спине бегут мурашки. «Конец. Она всё поняла».

И словно чтобы добить его, с другого края балкона на него упал ещё один взгляд. Лена... Она не ухмылялась. Она смотрела на него с лёгким, почти безразличным любопытством, с каким смотрят на забавного мышонка, который забежал в клетку с голодными кошками. Её тонкие губы изогнулись в едва заметную улыбку.

Ему не показалось. Он спешно бросился к выходу, подальше от этих глаз. И как назло, на лестнице он столкнулся с ней. Пугачева легонько толкнула его плечом, и короткий разряд тока пробежался по его руке, вызывая мурашки и лёгкое онемение.

— Аккуратней, не повредись раньше времени... — прошипела она, наклонившись к его уху.

Жар её дыхания обдал его, вызвав дрожь в коленях и липкий пот на спине. Он выскочил на песок, едва переводя дух.

Его противницей оказалась Дина, ещё одна девочка-сирота, среднячок на занятиях, славившаяся разве что грубой силой и талантом в клинковом бою.

Свисток. Артур попытался собрать щит. Руки дрожали, эфир пульсировал неровно, и барьер получился хлипким, полупрозрачным, колышась, как мыльный пузырь. Девушка удивлённо посмотрела на эту пародию на защиту, затем с презрением закатила глаза. Она даже не стала утруждать себя сложными техниками. Просто вынула короткий клинок из-за спины и бросилась на него напрямик.

Она подскочила и с силой вонзила лезвие в хлипкий барьер. Щит затрещал и распался с жалким хрустом, словно стекло. Следующий удар, уже физический, пришёлся Артуру точно в грудь. Он почувствовал, как с хрипом вырывается воздух. Дина припечатала его ногой, отбрасывая к самому краю арены.

Артур рухнул на спину, не в силах вздохнуть. В ушах звенело, мир поплыл. Он лежал и смотрел вверх, на залитый светом купол, чувствуя, как по щекам растекается жгучий стыд. А потом его взгляд упал на его собственную грудь.

Над его униформой, прямо над сердцем, зияла ровная, дымящаяся дыра. Сквозь неё был виден потрёпанный мат. Он видел сквозь себя. «У меня... дыра в груди», — с отстранённым, почти научным удивлением подумал он. Он попытался крикнуть, но не мог издать ни звука. Лица склонившихся над ним людей — Юры, Томы — поплыли, растеклись. Краски мира поблёкли и смешались, как акварель, залитая водой. Звуки — чьё-то тяжёлое дыхание, отдалённые сирены — доносились будто сквозь толщу океана.

Я в воде, — осенило его. Я тону.

Но это была не вода. Он завис в мутной, питательной жидкости, запертый в прозрачном саркофаге. Сознание, вырванное из одного кошмара, бумерангом влетело в другой. Он смотрел сквозь желтоватую взвесь на свою обнажённую грудь. Там, где должно было биться сердце, зияла ужасающая пустота. И в просвете этой пустоты не было изуродованной плоти. Там, в самом центре, мерцая тусклым свинцовым светом, пульсировал кристалл. Грязно-серый, холодный, абсолютно искусственный.

Память обрушилась на него лавиной, смывая наваждение экзамена в Ските. Он не на арене. Он проиграл. Позорно и окончательно проиграл в Решающем сражении. Не серой посредственности вроде Дины, а им. Юре, своему старому другу-сопернику, и Томе — той самой бледной девушке с янтарными глазами, чей взгляд когда-то вызывал в нём глупое, тёплое чувство. Они стояли над ним, а он, побеждённый, лежал в грязи и пепле, с дырой в груди.

Сознание метнулось, пытаясь сбежать, но здесь, в толще жидкости, его ждало другое видение. Высокая, андрогинная фигура. Лицо, высеченное из резкого света и непроглядных теней. Альв.

Голос прозвучал прямо в его разуме, обходя уши. Он был холодным, как ледяная скала, и безжалостным, как закон физики.

— С пробуждением... — слова впивались в мозг, как раскалённые иглы. — Ты разочаровал нас. Твоя жалкая попытка сбежать через перерождение... отклонена.

— Мое сердце... — ужас сковал его разум, заставив выпучить глаза и судорожно задергаться в бульоне.

— Жаль, но ты его потерял... пришлось импровизировать. Пожертвовать кристаллом, теперь у тебя совершенное сердце.

Артур мысленно закричал, пытаясь отринуть эту новую реальность, но не мог пошевелить даже веком. Он был заперт в своём мёртвом теле.

— Тебя ждем очень много, — голос, слегка взвизгнул, — Твой организм стал совершеннее. У тебя больше нет крови, чтобы её проливать. И ты не будешь знать усталости. Никогда. Ты будешь служить. Вечно.

...

Юр резко открыл глаза, отбрасывая остатки кошмара, но не его суть. Она, как смола, прилипла к ребрам, сжимая грудь. В ушах навязчивым эхом звучал крик Артура сопровождаемый шипением светового меча. В носу явственно ощутил едкий запах горелой плоти.

Он лежал неподвижно, уставившись в потолок, в полумглу, где таяли тени. В груди колотилось испуганное сердце, и он ждал, пока это дикое биение не утихнет, не превратится обратно в привычный, ровный ритм. Взгляд скользнул к часам. «Без двадцати пять. Утро». За окном стояла густая, почти осязаемая тишина, в которой Горно-Алтайск тонул без остатка. А в нем самом бушевали обломки того дня. «Верни, верни тишину!» — вопил Артур, и его голос, полный животного ужаса, был куда реальнее, чем скрип кровати. «Это был необходимый шаг. Шаг к порядку. Который ты снова разрушил». Холодная, безжалостная логика, которую он не мог принять тогда и не мог забыть сейчас. Он провел ладонью по лицу, словно пытаясь скинуть с себя паутину кошмара.

Он поднялся с кровати, и холод деревянного пола пробежал по босым ступням мурашками. На кухне он налил стакан воды, и рука предательски подрагивала, заставляя воду колыхаться мелкими кругами. Прислонившись к косяку, он пил медленно, глоток за глотком, глядя в окно. На востоке занималась заря, и первые косые лучи солнца, острые как скальпели, резали клочья ночных туч, заливая их багровым золотом и сиреневой болью. Слишком знакомые цвета. Такой же выцветший, неземной свет лился из портала, что поглотил тело его бывшего друга, оставив после себя лишь шрам на реальности и в его душе.

— Опять кошмары?

Голос был тихим, хриплым от сна, но он врезался в тишину, как нож. Юр обернулся. В проеме двери, по-девичьи кутаясь в просторный халат, стояла Тома. Ее волосы были всклокочены, а на бледной коже застыла тень тревоги. Но не за себя. За него. В ее янтарных глазах, таких же глубоких и теплых, как в его самых горьких воспоминаниях, он читал не просто вопрос, а полное понимание. Она одна знала, что битва с Мастером в прошлом была выиграна. Но она же понимала, что настоящая война — та, что тихо идет в нем самом, за память и прощение, — продолжается. И сражения в ней происходят каждый раз, когда он закрывает глаза.

Глава 5

Холодные струи душа окатили меня с головой, но не смогли пробить броню отрешенности. Вода, стекая по напряженным мышцам спины, уносила с собой лишь физическую усталость, но не могла смыть липкую паутину кошмара. Я стоял, упершись ладонями в кафельную стену, позволяя воде бить в затылок, пытаясь хотя бы заставить тело работать на автомате.

Черт возьми. Опять этот сон. Я слышу его крик так отчетливо, будто это случилось вчера. Багровый свет портала, шипение клинка, и этот взгляд... его взгляд, пустой, как у куклы. «Это был необходимый шаг. Шаг к порядку». Какой, к дьяволу, порядок?

Я вышел из душа, наспех вытерся и, набросив на себя старый халат, прошел на кухню. Под босыми ногами приятно поскрипывал дубовый паркет, наспех положенный взамен старой обветшавшей доски. Дом. Я посмаковал это слово, покатал его на языке и проглотил. Слово, или, скорее, его сущность, упало куда-то вниз, где лихорадочно стучало сердце, отбивая свой торопливый ритм. И там, в груди, это слово растекалось приятным, уютным теплом от мысли, что я привел свою надежду и мечту на спокойствие и мирное будущее – Тому.

На кухне царил порядок, не тот строгий и минималистичный, который обычно характеризовал холостяцкую нору, а гармоничный и полный. Полки, наполненные всякой всячиной, расставленная в одной, для женщины понятной последовательности утварь, мешочки, горшочки и прочее. Она смотрела на меня, слегка прикасаясь губами к дымящейся кружке. Мне стало неловко от этой молчаливой паузы.

– С добрым утром. – Я улыбнулся, вдохнул воздух, наполненный ароматом трав, и уселся напротив Томы, взяв в руки свою кружку.

Она молчала.

Мой взгляд автоматически скользнул к терминалу на стене. «11 марта 679 года, 7:25». Мне было до сих пор необычно видеть эти даты новой эры, отсчет от Апокалипсиса.

Иногда мне кажется, что вся новая эра – это один бесконечный, растянувшийся во времени апокалипсис, просто принявший другие, более коварные формы. Мы строим города на костях старого мира, но тьма, породившая этот хаос, никуда не делась. Она просто затаилась, ждет своего часа.

Отогнав мысли, я сосредоточился на вкусе. Язык обжигало танинами и наполняло медовой сладостью. Травяной отвар с мёдом – теперь только такой моя супруга и пила, и дома я, вежливо, подстраивался под её вкусы. Я наблюдал, как она сидит напротив, осторожно, обеими руками, подносит свою глиняную чашку к губам. Её живот был уже заметен, округлился, и в каждом её движении появилась та особая, бережная плавность, грация будущей матери. Это был наш общий островок, наша личная крепость, стены которой я яростно охранял от собственных демонов. Иногда по ночам я просыпался в холодном поту и смотрел на её спящее лицо, пытаясь запечатлеть в памяти это спокойствие, эту неприкосновенность, как талисман против тьмы, ползущей извне.

– Почему ты молчал про кошмары? – её голос был тихим, но в утренней тишине кухни звучал оглушительно громко.

Я пожал плечами, не в силах солгать, но и не желая вдаваться в подробности. Я не мог сказать ей, что уже несколько месяцев ментальная техника, которую она накладывает на меня каждый вечер, больше не помогает. Не мог, или не хотел. Я находил тысячи причин, чтобы не поднимать этот разговор. Закапывался в работе. Лишь бы не приходить домой. Но и так она всегда смотрела своими янтарными глазами прямо в душу и будто ждала чего-то. Но я упрямо отворачивался и делал вид, что всё под контролем.

А было ли всё под контролем? Вопрос, конечно, интересный. Ответ на него я дать не мог. Как и запретить Томе ходить со мной на работу. Как же я злился на Дрёму за это решение. Но сделать ничего не мог – не хотел обидеть Тому, которая была крайне рада назначению и работе с мужем.

Я отставил кружку, встал и подошел к ней, приобняв за плечи. Наклонившись, я аккуратно поцеловал её в макушку. Она вздохнула, повернулась ко мне и, поймав мой взгляд, улыбнулась – тёплой, спокойной улыбкой.

– Ну вот почему вы, мужчины, вечно темните? Сбегаете от проблем и не ждете помощи?

– Милая…

– Да, да, я знаю, вы сильные, вы справитесь, но может, всё же стоит признать? Разве так сложно согласиться со мной?

– Мы обсуждали… я не могу… не готов…

– Ты так не доверяешь Скиту?

– Нет! Просто… – Я отвёл взгляд. И правда, почему я так боюсь? Ну подумаешь, они могут узнать секрет… или не могут… до этого же не смогли узнать, или узнали?

От этой мысли мурашки побежали по коже, а дурацкая фантазия охотно нарисовала медблок или камеру с пыточным столом и меня в роли подопытного номер ноль. Я передёрнул плечами.

– Давай не будем пока, ты же знаешь, я бы тебе всё рассказал, если бы это вышло из-под контроля, но пока всё хорошо, правда!

Я поцеловал её губы в надежде переключить внимание, но вселенная распорядилась иначе, и наш игривый поцелуй был прерван в самый неподходящий момент.

За окном послышался нарастающий, хорошо знакомый рокот мотора «Волги», завершившийся почти бравадным парковочным ревом оборотов, спускаемого напряжения паро-эфира, а затем затухание. Михаил всегда парковался так, будто объявлял о своём прибытии всему кварталу.

– Ну вот, убегаешь? Опять не позавтракаешь?

– Не в этот раз... – Я виновато пожал плечами, отходя от нее к двери.

– Впрочем, я не удивлена. Не забудь, пожалуйста, зайти вечером за хлебом, – мягко напомнила Тома, провожая меня к двери. – И за сыром, если будет. Выдержанный, как в прошлый раз.

Я кивнул, натягивая темно-серый китель, который больше походил на френч за счет нагрудных встроенных невесомых, но сверхпрочных пластин – надежно защищавших сердце. Ещё один груз на шее – не метафорический, а вполне осязаемый, холодный металл жетона оперативника с выгравированным номером и гербом города – оттягивал воротник, напоминая о долге. Я взял аккуратно из её рук кружку недопитого чая и сделал несколько быстрых глотков. Вернув кружку, скрывая за улыбкой и спешкой тревогу и нелюбовь к чаю с медом, я наклонился поцеловать супругу. Отстранился. Форменный кобальтово-синий плащ-пальто был накинут в одно привычное движение и сразу же расправлен, заодно поправил на поясе рукоять светового меча. Посмотрел за окно и потянулся к картузу.

– Надо бежать.

– Беги, труженик. А знаешь, я тут подумала, что опять хочу яблок моченых…

Она смущенно покраснела. Неожиданно проявившаяся любовь к моченым яблокам была для неё напоминанием юных лет в Скиту. Я как сейчас помню ту бочку, что катилась со склона, и визжащих девиц, которые бежали перед этой самой злосчастной бочкой, в платьях, с красивыми причёсками. А всё потому, что парни распустили слух. Глупый слух про бал. Естественно, никакого праздника не планировалось, но старшие ведьмы подыграли и сделали вид, что очень сильно готовятся. А молодым ведьмам, конечно же, там не будет места, если только не подойти в полночь к задней двери кухни и не попытаться прошмыгнуть к залу через неё, то тогда можно и попасть. Только вот хитрый план испортила погрузка бочек. Не ожидавший появления ведьм грузчик-водитель из ближайшего городка так перепугался, что упустил бочку, и та покатилась аккурат на разнаряженных, во что удалось достать, девиц, которые зачем-то рванули от бочки во всю прыть, дико визжа. До сих пор перед глазами стоит эта сцена: прудик, три головы с яблоками во рту. Я сдержался, чтобы не засмеяться, и отвернулся.

– Хорошо, постараюсь, – ответил я, делая вид, что занят проверкой документов в бумажнике.

– Может, мне всё же поехать с вами? Мне уже значительно лучше, и…

– Ну, нет, Тома... Мы уже говорили вчера об этом, давай отлежись немного, попробуй пока заняться чем-то дома... у нас всё равно дел сейчас никаких, чтобы тебе попросту в кабинете сидеть.

Она неуверенно кивнула. Обняла меня и проводила к двери. Я улыбнулся и вышел на улицу. Утренний воздух обжигал свежестью. Не оборачиваясь, я подошел к припаркованной машине и открыл заднюю дверь. За рулём темно-синей фирменной «Волги» от автоконцерна «Як», окутанного паром и с иголочки отполированного до зеркального блеска, сидел Михаил. Его гладковыбритая физиономия расплылась в ухмылке, едва я устроился на пассажирском сиденье, пахнущем кожей и табаком.

– О! Смотрю, опять не выспался, шеф! Заедем за кофе? – Миша сиял во всю ширину своего добродушного лица. – Эд, между прочим, вчера в «Пескаре» такую байку вбросил... Говорит, наш новый шериф из Новиграда – бывший артист балета, который ушел в стражи после несчастной любви к прима-балерине! Представляешь? Лягаться будет, как в аду! А ещё Эд утверждает, что недосып – это верный признак скорого пополнения. Говорит, у них на вахте все будущие отцы по потолку ночами глазами пуляли – тренировались перед возвращением домой к супруге. Ходили, кстати, слухи про одного оперативника, так тот…

– Давай заедем за кофе. – Тихо сказал я, и Миша кивнул.

– Хорошо. Тебе как обычно?

Я кивнул и откинулся на подголовник, глядя в окно на проплывающие улицы Горно-Алтайска. Город просыпался, жил своей размеренной, пограничной жизнью. Я слушал болтовню Миши вполуха, как далёкий, монотонный шум прибоя, позволяя знакомым улицам, людям, вывескам заземлить себя, вытащить из трясины собственных мыслей.

Прошлое преследует меня. И главный призрак этого прошлого – Артур. Я до сих пор не понимаю, что с ним стало. И боюсь узнать правду.

Утреннее солнце золотило крыши, дети с ранцами наперевес бежали в школу, торговцы расставляли свои лотки с немудреными товарами – овощами с местных ферм, одеждой с Новиградской швейной фабрики, безделушками и резными украшениями из камня, который везли из Урумчи. Машина свернула, и в витрине мелькнуло знакомое название: «Под Парящим Фениксом». Сквозь стекло было видно, как всегда, ловкого бариста. Он так и не изменился, а изменился ли я? Ещё пару минут – и я смогу вдохнуть горький аромат, ощутить, как алкоголь и кофеин вступят в сговор против тревог и кошмара... Наконец Миша, хлопнув дверью, уселся и протянул мне картонный стаканчик. Пар поднимался густыми клубами, смешивая терпкий аромат кофе с едва уловимыми нотами амаретто. Я сделал глоток – чертовски вкусно. Горячая волна разлилась по телу, отогревая изнутри.

Мы тронулись. Миша с упоением пересказывал очередную невероятную сплетню, но его тон внезапно стал деловым и озабоченным. Он свернул с центрального проспекта на подъездную дорогу к массивному, бетонному зданию Управления Безопасности провинции Алтайска, где располагалась наша Гвардия и Стража.

– ...в ночь они как с цепи сорвались, – Миша понизил голос, хотя в салоне никого, кроме нас, не было. – С восточного дистрикта столько всего передали по воксу за ночь. А в газетах пишут такое, что я уже путаю, где аномалия, а где просто криминал. Ещё и у Стражи неспокойно: все шифруются, шепчутся. Боятся, что новый шериф с порога начнёт всё ломать через колено. Чистки устроит, понимаешь? Нас-то это не касается, но Стража вся на нервах.

Машина встала у каменной лестницы, которая вела к боковому входу в арке. За дубовыми дверями была лестница сразу на второй этаж, где располагался оперативный отдел.

Поднявшись в кабинет, доставшийся мне «в наследство» от уехавшего в столицу Дрёма, я закинул на крючок картуз и повесил плащ. Огляделся. Кабинет за ночь ничуть не изменился, разве что гора бумаг на тумбе у стола значительно прибавилась. Я подошел к окну и дернул за тяжелые портьеры, которые закрывали высокие окна, сквозь которые струился ленивый свет. Посмотрев на суетившуюся внизу толпу у парадного входа в околодок стражи, я повернулся к столу. Дубовый стол, обитый мягким зеленоватым бархатом, с небольшим проектором спящего терминала, массивного красного вокс-телефона и писчим набором. Слева от стола соседствовали с горшками папоротника и бамбука стеллажи, заставленные книгами, папками с отчетами, пахнущими пылью и старой бумагой. И главное – тишина, нарушаемая лишь приглушенным шумом из решетки системы вентиляции, откуда доносился далекий писк вокс-машин соседней комнаты телефонисток. Здесь, в этих четырёх стенах, окрашенных в мятные и серебристо-серые цвета, не было места тревогам – только труд, постоянный и титанический. Моя уединенная келья. И груз, который я добровольно взвалил на себя, груз, от которого теперь, казалось, не было спасения.

Я переключил тумблер, кабинет оглушило шипением вокс-мембраны, а затем спокойный голос диктора, будто прерванный столь бесцеремонным шумом, продолжил, как ни в чем не бывало, зачитывать сводки новостей. Рутинные происшествия, мелкие магические всплески, ничего, что требовало бы моего внимания. Главная новость последних месяцев – это Шериф Элизбара Гюго и политика на востоке. Старый ворчун, проработавший в городе тридцать лет, наконец-то ушёл на пенсию, и весь город замер в напряжённом ожидании нового назначенца из Новиграда. Меня эта бюрократическая музыкальная шкатулка волновала мало. Пусть себе приезжает хоть сам император. У меня на столе лежали проблемы куда весомее. А вот восток – восток беспокоил. Мой взгляд упал на стопку газет, аккуратно разложенных старательным ассистентом. «Восточный Вестник», «Голос Урумчи», «Акмольская Правда». На первых полосах – громкие, пафосные политические заявления, напечатанные крупным, кричащим шрифтом. Призывы к автономии, разговоры о новом анклаве, о «Великом Восточном Союзе». Полисы Акмоль, Урумчи, Кызыл, Ямато – разрозненные осколки, совершенно дикие и неестественные образования, зажатые между новым, поднявшимся после сдвига Алтайским хребтом и тёплыми водами Сибирского моря, вдруг заговорили о единстве. Лидером движения стал Урумчи, самый мощный, технологически развитый и амбициозный из полисов, давно метивший в региональные гегемоны.

Я взял в руки газету, мои пальцы скользнули по шершавой, дешевой бумаге. Я почти не видел этих пафосных заголовков, этой игры в большую политику. Мой взгляд, натренированный годами, выхватывал другое. Мелкие, неприметные заметки, затерянные на последних страницах, в разделах «Происшествия» и «Криминал». «Загадочное исчезновение скота в предгорьях Костанай-Абая. Местные жители говорят о "проваливающихся в землю овцах"». «Случаи массовой галлюцинации среди старателей в Нуур-Дархане. Пострадавшие утверждают, что видели "пляшущие огоньки" и слышали шёпот из-под земли». «Сообщения о странном, пульсирующем свечении в озере у Тункина». Между строк, за ширмой политических игр, проступал знакомый, леденящий душу узор. Аномалии. Возможные следы порталов. Трещины в реальности.

Политический кризис на Востоке был для меня не просто борьбой за власть или ресурсы. Он был дымовой завесой, идеальным укрытием, созданным самой судьбой. Смута, массовые перемещения людей, ослабление власти центра из Новиграда – всё это создавало идеальные условия для того, чтобы что-то чужеродное проросло в трещинах реальности. Незаметно. Пока все смотрят на флаг над администрацией и слушают громкие речи новых лидеров, никто не видит тени, ползущей из-под земли, из самых потаенных уголков мира. Война не закончилась в той обсерватории. Она не могла закончиться. Она просто перешла в другую, более коварную фазу, сменила тактику. И я, как и год назад, снова был на её передовой, на самой острой кромке.

И самый тревожный, самый неоспоримый сигнал пришёл не из газет, а из короткого, помеченного грифом «Срочно. Совершенно Секретно», доклада службы навигаторов. Прогнозы указывали на резкий, необъяснимый скачок аномальной активности на окраинах Урумчи. Почти в предгорьях регулярно стали находить странные следы на камнях, а два дня назад пропала группа школьников, которые ушли в горы на празднике фонариков посетить горный Храм «Новой Жизни». И, что было ещё хуже, в чёрных, до сих пор радиоактивных водах Тихого океана, где дрейфовали, как призраки, последние плавучие цитадели когда-то могущественного НАТО, была замечена нездоровая активность. Обычно закрытые корабли-матки стали сближаться, и, по наблюдениям навигаторов, обмен товарами и людьми между ними возрос в разы. Самое странное – резкий, лихорадочный спрос на хлам прошлой эры: торговцы с кораблей готовы были на черном рынке обменять его на артефакты, утверждая, что они из порталов. Да ещё чертовы «авантюристы», охотники за артефактами, что сновали туда-сюда на своих обшарпанных дирижаблях, вдруг резко перебазировались в Ямато, скупая на чёрных рынках всё, что хоть отдалённо напоминало старые технологии. Ещё отсутствовали сигналы о появлении самих диковин-осколков миров, но то тут, то там наблюдалась нездоровая, пульсирующая активность меченых варпом археологов... Всё это, как кусочки мозаики, складывалось в определенный узор, который мы с ротмистром Дрёмом безуспешно пытались понять уже который год. Узор, пахнущий озоном, сталью и болью. Узор, в который вплелась узнаваемая тень пришельцев – Альвов.

Я открыл глаза и уставился на большую тактическую карту региона, висящую на стене напротив. Восточный дистрикт. Гигантский котёл, где перемешались народы, культуры, тектонические разломы и политические амбиции. И где-то там, в самом сердце этого котла, у аномально тёплого Сибирского моря, зияла очередная рана на теле мира. Я сгрёб в кучу газеты и отчёты, отодвинув их на край стола. Политика, интриги, новый шериф – всё это не волновало меня. Но узор, проступающий сквозь всю эту суету, был единственным, что имело значение. Я сжал кулаки, чувствуя, как холодная решимость вытесняет остатки усталости. И я знал – тишине, которую так жаждал Артур, не бывать. Пока я дышу, не бывать.

Дверь скрипнула. В кабинет, осторожно ступая, вошел Борис.

– Разрешите, старший асессор? – Он отдал честь, в его руке был небольшой гайлон-кристалл. – Срочное сообщение, передали по вокс-каналу. Запись тут.

– Вольно, корнет, – Я кивнул. Дружба дружбой, но субординацию из Бориса, в отличие от Миши, не выбить ничем. Такой уж он человек. – Запускай шарманку, я пока за кофе схожу.

Пока я выходил в коридор, Борис возился с аппаратом, настраивая изображение. Когда я вернулся с дымящейся кружкой, на столе уже парила голограмма терминала.

– Готово, – отрапортовал Борис.

– Замечательно. Ты уже смотрел?

– Нет, там гриф «Только для старшего офицерского состава»...

– Хорошо. Свободен. Позову, если что.

Дверь с тихим щелчком захлопнулась. Я глотнул кофе и уставился в голографический интерфейс, где на чёрном фоне висел один-единственный файл.

– Запустить, – скомандовал я, сделав пас рукой.

Картинка в дымчатой рамке ожила, заструилась, обретая краски, пока не превратилась в чёткое изображение. Это была запись с бортового регистратора одного из патрульных цеппелинов. Камера зафиксировала кучкующиеся, покосившиеся домики какого-то захолустного района на скалистом склоне, а в его центре – прямо на центральной улице, которая тянулась в горы к храму, небольшое зарево с характерным дымчатым следом. Но не дым и не огонь были самым ужасным. Камера, приблизив изображение, выхватила несколько тел, разбросанных в свете зарева и странных обломков. Они не были обуглены или искалечены ударом. Они были... высушены. Сидя в странных ритуально-молитвенных позах, их тела, кожа и мышцы сморщились, обтягивая кости неестественным, мумифицированным образом. А на каменистой кладке домов вокруг были слабо заметны следы, что описывались в отчётах управления в Урумчи.

Досмотрев материал, я погасил консоль. Тяжело откинувшись на спинку кресла, я прикрыл глаза, задумчиво и медитативно задышав; пальцы, сложенные на животе, нервно постукивали.

– Так-так... А это крайне неприятная новость, – прошептал я себе под нос.

Я встал и зашагал по кабинету. Мой взгляд был устремлён в пол, шаги гулко отдавались в тишине. Подойдя к столу, я резко нажал на клавишу вокс-коммутатора.

– Гвардии оперативников, говорит старший асессор. Срочно собраться в моём кабинете. У нас аномалия.

Глава 6

В кабинете повисла гнетущая тишина. Голограмма потухла, и призрачные силуэты растворились в воздухе, оставив после себя лишь давящее чувство, горькое послевкусие и запах озона. Я погасил проектор и откинулся на спинку кресла.

– Мысли? – мой голос звучал глухо.

Команда зашевелилась, выныривая из оцепенения. Михаил, всегда первый, чтобы разрядить напряжение, на этот раз говорил с непривычной сдержанностью.

– Чертовщина как пить дать! Может, какие оккультисты ритуал проводят?

– Может, и они, а может, и нет. Нужен криминалист на месте, если там, конечно, к нашему прибытию хоть что-то останется, – покачал головой Борис. – Слишком... мудрено лежат, неправильно, что ли. Позы неестественные, ощущение, что их намеренно так оставили. Но это лучше Аня скажет.

Он пожал плечами, а затем замер, вытянувшись по стойке смирно.

– Есть сообщение. Старший асессор, только что подтвердил запрос пришёл из Урумчи: подобные инциденты, но меньшего масштаба, фиксировались в горных районах последние восемнадцать месяцев. Всё списывалось на «горную болезнь» или несчастные случаи. Власти полиса расследованием не занимались. Теперь просят оказать помощь. Рук не хватает и тоже подозревают оккультистов.

Я слушал, мои пальцы бесшумно барабанили по дубовому столу. Картина складывалась, и каждый новый фрагмент был темнее предыдущего. Управляемый выброс. Ритуальность. Долгое молчание местных властей. И фоном – политические игры за создание «Великого Восточного Союза».

– Готовьте «Журавля». Вылетаем через час, – отрезал я. – Борис, ты остаёшься здесь. Наш глаз и ухо. Координируй с Новиградом, мониторь все вокс-сообщения с Востока, особенно с плавучих цитаделей. И разберись с этой горой бумаг – ищи любые пересечения: пропавшие, аномальные явления, странные закупки материалов. Всё, что может быть связано с управлением варпом.

– Есть! – Борис кивнул, и в его глазах вспыхнул огонёк ответственной решимости.

Кабинет опустел. Оставленный в одиночестве, я замер в задумчивости.

Что ж, хотите поиграть? Ищете новых ощущений? Я вам их устрою. Я глянул на время – ещё пятьдесят минут до взлёта. Надо собираться.

Дирижабль «Белый Журавль», стальной сигарообразный левиафан с потрёпанными бортами и гудящими эфир-инжекторами, плыл на восток, разрезая разреженный воздух предгорий. За окнами салона, пропахшего маслом, озоном и табаком, медленно проплывал величественный и мрачный пейзаж нового Алтая. Горы здесь были молодыми, острыми, будто вздыбленными самой агонией планеты. Их вершины терялись в вечном, клубящемся чёрном тумане Варп-шторма – непроницаемой стене, отделявшей Сибирь от того, что когда-то звалось Китаем. Я, глядя на эту угрожающую пелену, чувствовал, как холодная тяжесть оседает где-то под рёбрами. Что таилось за этой стеной? Осколки империй, призраки миллиардов, сгинувших в Катаклизме? Или нечто, что проросло в радиоактивном пепле?

Тома сидела рядом, положив голову мне на плечо, и её дыхание было ровным, почти медитативным. Она не спала – она слушала, чувствуя моё напряжение каждой клеткой.

– Ты думаешь, это снова Альвы? – тихо спросила она, не открывая глаз.

– Не знаю, – честно ответил я. – Слишком... мелко для них. Где масштаб? Где разломы? Разве что боль от катастрофы, сколько там детей погибло? Но всё же – одно село? Как-то не серьезно для них... Может, совпадение?

– Слишком много допущений... В одном ты прав: пока это выглядит мелко, но долго ли? А если они меняют тактику? Нам надо всё изучить и понять это до того, как оно перерастёт в масштаб, – закончила Тома.

Я промолчал. Эта мысль тревожила меня больше всего. Тома была абсолютно права: если это новая тактика, нам следует как можно скорее понять её и нейтрализовать. Она положила свою тёплую ладонь на мою и улыбнулась. Я смотрел в иллюминатор, но видел лишь отражение собственной тревоги.

Урумчи встретил нас запахами. Тысяча запахов, наслоившихся друг на друга за столетия выживания в этом клочке земли, зажатом между горами и северным морем. Пахло жареным кунжутом, дымом угольных печей, рисовым вином, пряностями, которые стекались со всех уголков, чтобы потом отправиться ещё дальше в другие анклавы. Город был лабиринтом: узкие улочки с нависающими балконами, где сушилось бельё и вялилась рыба, сменялись широкими проспектами с неоновыми вывесками на трёх языках – хань, уйгурском и руническом Родичей. По узким улочкам, где сновали пешие повозки, светили высокие столбы с яркими лампами. Эти столбы были обвешаны листовками с приглашениями в игорные дома, на работу или яркими плакатами с политическими лозунгами: «Сильный Восток – Единый Восток!», «Пора проснуться, Хань!», «Алтай не продаётся!».

Я смотрел на эту кипящую жизнь и чувствовал себя чужим. Мы – гости здесь, игрушки в чужой политической игре. Но играть придётся по их правилам. По крайней мере, пока мы не поймём, что здесь на самом деле происходит.

Их встречал сам глава местного самоуправления, господин Лу Цзы. Он оказался жилистым человеком с лоснящимся лицом, и искусственно натянутой улыбкой. Встреча прошла в уютно и дорого обставленной комнате в лучших традициях Востока, которые нечасто показывали в синематеке вместе с восточным кинематографом, ярко переплетённым боевыми искусствами, трагедией и мелодрамой с сильными и яркими чувствами, которые так привлекали дам всех анклавов.

– Добро пожаловать в Урумчи, старший асессор. Ваша репутация как защитника спокойствия летит впереди вас, – начал Лу Цзы, с лица так и не сходила улыбка. Его мягкий, тихий голос, привыкший опутывать шёлковой нитью шеи политических оппонентов, придушивая, вибрировал от напряжения. – Мы рады, что вы так скоро отозвались на наш рядовой запрос. Рук, – сделал он паузу, – не хватает. Понимаете, да? Закончил он извиняющимся тоном свой короткий спич.

– О, не стоит, мы готовы всегда прийти на помощь брату-человеку, – я подчеркнул политику, проводимую Императором о всеобщей человеческой доле и ответственности на Земле, – особенно в такой ситуации, когда горе размывается в условиях политической турбулентности и некстати активизировавшейся бандитской деятельности, – ответил я, стараясь держаться в рамках протокола. Я чувствовал, как от всей этой церемониальной расшаркивания меня начинает тошнить.

Он что-то скрывает. Я чувствую это каждой клеткой. Вся эта вежливость – лишь ширма. Политическая игра, в которой мы – лишь пешки. Но я не собираюсь играть по его правилам.

Лу Цзы лишь на секунду скривился и тут же мастерски стал вплетать в беседу намёки на «особый путь» Хань, на тяготы, выпавшие на долю выживших, и на необходимость «сильной, централизованной руки» в эти смутные времена. Он говорил о «Родичах» с вежливым, но отстранённым уважением, подчёркивая разницу в менталитете, традициях, понимании порядка. Я не реагировал на политические зонды, упорно возвращая разговор к делу: доступ к месту преступления, свидетели, помощь местной полиции. Я видел, как в глазах Лу Цзы мелькает сначала недоумение, потом раздражение, а затем – холодная оценка. Этот гвардеец был странен. Его не интересовали ни власть, ни влияние. Только высушенные трупы в этой богом забытой, убыточной горной деревне.

Наконец Лу Цзы, с лёгкой, почти незаметной ухмылкой, извинился, сославшись на внезапные «неотложные дела».

– Все вопросы, связанные с этим печальным инцидентом, вам лучше обсудить с нашим управлением полиции. Они к вашим услугам, – он сделал едва уловимый жест.

В дверь бесшумно вошла женщина в строгом мундире полиции Урумчи, с гладкой чёрной косой и пронзительным, изучающим взглядом. Она склонилась в почтительном, но не рабском поклоне.

– Госпожа Линь Яо, начальник специального отдела по расследованию аномальных происшествий, – представил её Лу Цзы, уже отстраняясь. – Она предоставит вам все необходимые материалы и окажет всяческое содействие. Удачи в вашем расследовании, старший асессор.

С этими словами он удалился, оставив в комнате лёгкий шлейф дорогого ладана и ощущение невысказанной угрозы.

Пока одни погружались в бумажный океан досье в полицейском управлении, я с Мишей и Анной на древнем, но очень массивном, хоть и скрипящем, фуникулёре добрались до горного поселения. Воздух здесь был тонким и холодным, пах хвоей и камнем. Жители, в основном пожилые люди с лицами, как высохшие яблоки, смотрели на пришельцев с немым страхом и глубокой подозрительностью. Место происшествия на центральной улице уже было безнадёжно испорчено – его истоптали и местные, и первые патрульные.

Я внимательно наблюдал, как работает Анна, как она отрешается и, не обращая внимания на шепотки, закрыв глаза, изучает площадь в одном ей понятном спектре восприятия. Я заметил, как она вздрогнула – похоже, уловила что-то. Я сосредоточился и сконцентрировал внимание, оборачиваясь туда, где сосредоточилось её внимание. Да, я тоже ощутил это: слабый, почти угасший, но оттого ещё более зловещий флёр варпа.

Варп. Я чувствую его, как запах гнили за стеной. Он здесь, въелся в эти камни, впитался в землю. И это место – не просто школа. Это нечто большее. Алтарь. И он всё ещё ждёт своей жертвы.

– Заметили? За мной, – тихо сказала она.

След привёл нас к полуразрушенному зданию на окраине – когда-то это был гибрид школы боевых искусств и сельской часовни. Окна выбиты, крыша местами провалилась, внутри царил хаос из сломанных скамеек, облупившихся идолов и гор пыли. Мы остановились. Надев перчатки, скрупулёзно стали осматривать. Фонарь в руках Анны освещал каждое подозрительное пятнышко, каждый фрагмент, ища в этом хаосе затерянный фрагмент пазла. И наши поиски были вознаграждены: тёмные спутанные волосы, зацепившиеся за ржавый гвоздь, и крошечное пятно засохшей, почти чёрной крови внизу двери, почти на уровне плинтуса, аккурат под тем же гвоздём.

Старый монах храма, который вышел нас встретить у входа в святилище, оказался на удивление живым и разговорчивым. Он вздыхал, вспоминая былые времена. Вспоминал, какой была почтительной молодёжь и как тихо угасала школа, а с ней и ручеёк пожертвований, на которых он мог спокойно дожить до старости. Вспомнил и традиции, и даже как раньше в полнолуние местная детвора устраивала «фестиваль страха» – пугали друг друга, рассказывали байки о горных духах, пили дешёвый самогон.

– Давно это было, – вздохнул старик. – Выросли. Уехали. Горный шафран давно уже тут не растёт, а на прочем разве заработаешь?

Мы слушали внимательно, улавливая атмосферу и любые детали. Анна сохраняла безмятежное лицо, пока я аккуратно вытягивал детали: кто был заводилой, какие страшные истории особенно любили, много ли было религиозных, а среди них, не было ли слишком увлечённых не каноничными обрядами. Старик отвечал охотно, а под конец так вообще достал тыкву и стал прикладываться, кряхтя.

На обратном пути я остановился у края обрыва, глядя вниз, на долину.

– Юр, ты чего? – Миша и Анна остановились рядом, и Миша положил руку на моё плечо. – Заметил что-то?

– А жрец, похоже, с подвохом, – неожиданно сказала Анна. – Я имею в виду, что он темнил, – смутилась она сразу, когда Миша резко обернулся к ней со странным выражением лица.

– Ничего, просто выразилась ты конечно... Но мне тоже так показалось. Особенно про школу.

– Сколько тут было населения? – неожиданно перебил его я.

– В селе? Кажется, где-то под десятку, – доставая пачку и закуривая папиросу, обронил Миша. – Десять тысяч.

– Фу, Миш, не дыми на меня, ты мне всё обоняние портишь этим запахом.

– Извини. – Он отошел чуть в сторону и повернулся ко мне. – Тут было крупное производство шафрана. Только год назад оно переехало значительно восточнее, на вон тот склон, – махнул он рукой куда-то выше в бок. – Кто помоложе, перебрались следом, а прочие остались тут.

– Что-то их спугнуло. Шафран приносил колоссальный доход. Не в каждое село прокладывают такой мощный фуникулёр, рассчитанный на грузоперевозку.

– Вроде владелец сменился... – выпуская облачко дыма, протянул Миша, – про него в газетах писали, кажется он посещал церковь Асмодея. Может оккультист?

– Надо проверить, запиши. – Кивнул я ему.

– Странно ещё то, – покачала головой Анна, – что ну вот вообще ничего про обряды он и не сказал. Как жрец, он бы точно обратил внимание на такую деталь, а он всё про одиночество.

– Да, тоже заметил, – кивнул я, поворачиваясь спиной к обрыву. – Тут прямо пахнет... одиночеством. Старым, застарелым одиночеством. Как в морге.

– А сколько тут домов заброшено? – кивнула Анна.

Вечером, в гостинице «У Спящего Феникса», команда собралась в моём номере. Воздух заполнил аромат свежезаваренного чая, который смешался с ароматом специй, тянущим из приоткрытой створки окна, а также пряным запахом старого дерева и усталости. Анна разложила на столе пробирки с образцами, Миша, который записывал всю дорогу, – свои заметки. Тома и Эд поделились информацией из досье: за последние два года в городе и окрестностях бесследно исчезли около десятка подростков из неблагополучных семей. Дела были тихо спущены на тормозах, записаны как «самовольные уходы». Я замер напротив стены, где Тома и Эд повесили карту, отметив булавками места пропажи подростков, их дома, школу, известные места тусовок.

– Чертовщина какая-то, да? – отметил Эд, делая глоток из дымящейся фарфоровой кружки.

– Они что-то искали, – протянул я, глядя на карту.

– Ну, на простое хулиганство или деятельность банды не похоже.

– На них нет приводов или каких-то пометок о противозаконной деятельности. Хотя все они из довольно бедных семей механизаторов или работников завода. Согласно материалам допросов, жители отзывались о них как о дисциплинированных, добрых, но шабутных ребятах.

– Может, они скрывали свои увлечения? Кто лидер? Нет намёков на оккультизм или какие-то традиции, ритуалы? Может, они как-то по-особенному принимали к себе новых друзей? Есть из компании выжившие, кто расскажет? – Повернулся я к Эду и Томе.

– Не, ничего такого, – добавила Тома, сидящая в углу на продавленном диване. Её лицо было бледным, под глазами залегли синие тени перелёта. – Боюсь, тут всё может оказаться значительно сложнее. Она приподнялась, забирая со столика рядом кусочек лакомства, и, запив его чаем, продолжила: – А что, если нужно сосредоточиться на их прошлом быте, а не на оккультизме?

Эд отошёл от меня и упал в кресло, ловко, почти не разлив чай. Сделав очередной глоток и поставив на столик кружку, он достал странно блеснувший предмет, прокручивая в пальцах.

– Что это? – Протянул руку Миша, выхватывая старую монету из рук друга.

– Да нашёл, когда досье доставал, застряла между полками.

Анна протянула руку к монете в руках Миши и забрала её. Тот не сопротивлялся.

– Интересно, – она посмотрела на неё, затем взяла лупу и осмотрела ещё раз. – На ней пятнышко крови и царапины. Похоже, это улика одной из жертв.

– Да ну, зачем подростку таскать старую монету, да ещё и с квадратной дырой по центру?

– Эд, дай Анне договорить, не разбираешься – так и не лезь. Нашёл – молодец. – Довольно громко хлопнул по плечу ему Миша.

– Тут какой-то иероглиф. Надо узнать, что он значит.

Я заинтересованно отошёл от карты и тоже взял рассмотреть монету, поднёс к свету и забрал у Анны лупу.

– Столько царапин – как ты тут разглядела узор? – Я покрутил её, повернув ребром, и медленно начал вращать, глядя в лупу. – Смотри, и правда пятнышко. Кровь?

– Можно сделать тест, но думаю, да, это она.

– Сама сделаешь тесты или отправим Борису на анализ? – уточнил я, пряча монету в конверт.

– Сама. – Забрала она у меня конверт. – Я пойду, завтра разбудите меня, как пойдёте к этой школе.

– Конечно, куда мы без судмедэксперта. – Улыбнулся я, а подошедший Эд галантно протянул ей кружку.

– Чаю?

– Спасибо, – кивнула ведьма. – Но я лучше пойду, хочу поспать. И Тома.

– Да? – Повернулась Тома, отрываясь от сладостей.

– Попроси, чтобы мне подготовили лабораторию. Завтра после школы я хочу сразу туда попасть.

– А, хорошо, думаю, Линь Яо поможет. Она классная.

– Тогда расходимся. Завтра сложный день.

Команда разошлась по номерам. Я долго не мог уснуть, вслушиваясь в странные звуки ночного Урумчи – в центре города почти не слышен был гул дирижаблей, зато шумели повозки и хлопали дверьми снующие туда-сюда автомашины. Из окна отчётливо доносилась музыка с ярким восточным колоритом и гипнотическим ритмом. Тома уснула быстро, утомлённая перелётом и странным давлением в горах, но я, привыкший к тишине, ворочался, пока наконец не провалился в тяжёлое забытьё.

Сон накрыл меня, но это был не отдых. Это было падение.

Я стоял на каменной улице, окружённой призрачными очертаниями гор. Всё было в сером, выцветшем свете, будто мир выцвел за долгие годы забвения. Передо мной зиял Шрам – трещина в самой реальности, из которого сочился больной, багровый свет. Из разлома, как страшные плоды, свисали руки. Десятки рук. Покрытых волдырями, струпьями, следами игл и ножей. На каждой кисти болтались окровавленные верёвки, с которых капала не кровь, а мелкие, звенящие колокольчики. Их звон был тоньше комариного писка, но он впивался в мозг, рвал мысли на клочья.

Повсюду звучали голоса. Они, минуя заткнутые пальцами уши, впивались прямо в мозг. Шептали, стонали, смеялись, плакали. Детские голоса. Молодые. Надломленные.

«Вы бросили нас?»

«Мамочка, мне страшно...»

«Мне больно. Он врал».

Я дёргался, стиснув зубы до скрежета. Ноги не двигались. Руки висели плетьми. За голосами пришла она – тень вдоль линии разлома. Медленно, словно рой термитов, она катилась. Сгорбленная фигура в бесформенных одеждах, безликая и аморфная.

Я протягивал руку, пытаясь схватить её, но та ускользала. Она играла со мной. Я сложил глиф, но вместо чуда магии получил хриплый смех. И из-под аморфного капюшона я увидел маску, обычную медицинскую маску, и два горящих безумием глаза.

– Боль, – прошептала тень голосом, в котором смешались десятки детских криков. – Боль!

Визг – и фигура срывается в разлом, в багровую пустоту, оставив после себя лишь эхо жалобного, детского всхлипа.

Я проснулся с резким вздохом, в холодном поту, прилипшем к спине. За окном уже серело, и первые лучи солнца пробивались сквозь плотные шторы, рисуя на полу полосы серого света. В носу стоял странный, химически противный запах. Рука была вытянута в сторону, где на спинке кресла свисал мой ремень с футляром, который был пуст. В ладони я ощутил прохладу рукояти светового меча. Осознав, что держу в руке и что только чудом не включил меч во сне, я разжал пальцы и выронил его на пол.

Поздно сообразив, что Тома ещё спит, я обернулся после гулкого стука, но она так и не проснулась. Лежала, свернувшись клубочком, её лицо было спокойным, безмятежным – единственный остров покоя в этом городе кошмаров. Я с минуту смотрел на неё, слушая её ровное дыхание, а потом бесшумно поднялся и подошёл к окну.

Город внизу просыпался. Музыки уже не было, и город пребывал в коконе предрассветной тишины. В отдалении, над крышами старых кварталов, возвышался чёрный силуэт горы с заброшенной школой. Там, в её недрах, ждало нечто, что не давало мне покоя. Нашли ли мы просто место преступления? Или это был алтарь. Алтарь, воздвигнутый безумием, которое не нуждалось в варпе, чтобы творить свои тёмные дела. И что-то на этом алтаре всё ещё ждало своей жертвы.

– Посмотрим, – прошептал я, глядя на гору. – Что ты скрываешь.

Глава 7

Как провалился в сон, без кошмаров и сновидений, я не заметил. Ещё минуту назад за окном была серая, липкая предрассветная муть, а теперь в щель между плотными шторами ворвался луч солнца – жёлтый, почти медный, непривычно яркий. Он упал мне на лицо, заставив поморщиться и окончательно вынырнуть из остатков тяжёлого сна.

Голова гудела. Внутри черепа кто-то усердно работал маленьким, но очень назойливым молоточком. Тупая боль, равномерно, будто похмелье после длительной тренировки с эфирным перенапряжением, растекалась в голове, мешая сосредоточиться.

– Ты опять не спал? – голос Томы прозвучал хрипловато, сонно. Она приподнялась на локте, и её янтарные глаза, ещё мутные от сна, встретились со мной взглядом. – Опять под глазами синяки, как у покойника.

– Лесть – твоё второе имя, – буркнул я, потирая переносицу. – Надо вставать. Нас ждёт куча вопросов без ответов.

Тома потянулась и выскользнула из-под одеяла, покрутившись вокруг своей оси у зеркала, скрылась в ванной комнате, оставив дверь приоткрытой. Из-за неё послышался шум воды и тихое мурлыканье.

Я сидел на краю постели, долго смотрел в одну точку, собирая мысли в кучу. Наконец, когда Тома, в полотенце, румяная, вся в пару вышла, хлопнув дверью, я, вздрогнув всем телом, поднялся, улыбнулся и зашёл в ещё горячую ванную, чтобы следом умыться. Тома проводила взглядом мою спину, картинно надув обиженно губы.

Холодная вода освежала, приглушая шум в голове и боль в висках. Я скептически осмотрел себя в отражении дешёвого зеркала. Крякнув от досады, когда в шкафчике не оказалось бритвы, я провёл по щетине рукой, чуть высунул голову, чтобы увидеть, как в комнате одевается беременная супруга, и, оценив вероятность её негодования щетиной, выбрал вариант побриться завтра, выйдя из ванной. Натянув форменные штаны, застегнув ремень, я отвёл глаза от осуждающего взгляда супруги в поисках меча. Тот всё так же лежал там, где я его оставил ночью. Протянув руку, ощутил пружинистый толчок. Рукоять легла в ладонь с привычной, успокаивающей тяжестью. Я проверил крепление, убрав рукоять в футляр для светового меча, затем накинул тёмно-серый китель. Тома тоже уже была одета и крутилась возле зеркала, любуясь выпирающим животиком. Улыбнувшись, я подошел, чтобы нескромно обнять её и, прижав к себе, поцеловать в хихикающий рот.

В дверь постучали – три коротких, требовательных удара.

– Шеф, кончай нежиться! – голос Миши был бодр, даже неестественно бодр для раннего утра. – Фуникулёр через час уходит, а нам ещё до него добраться. Кстати, кофе – протянул он мне ещё тёплый стаканчик с дымящимся ароматным напитком, – с бренди и льдом, пришлось поспорить с бариста, чтобы сделал как надо. А даме – шоколад.

– Ой, Миш, спасибо, я как раз вчера о нём думала, спасибо, что захватил. – Улыбнулась она, беря стаканчик.

– Готовы?

Я усмехнулся. Миша, при всей своей кажущейся авантюрности, умел быть галантным, а самое главное – собранным.

– Идём.

Завтракали на ходу. Если Миша озаботился о напитках, то Аня умудрилась накупить пирожков, которые все с удовольствием разобрали.

Кофе, который принёс Миша, оказался на удивление хорош: терпкий, с горьковатым шлейфом жжёного сахара и отчётливыми нотками бренди, которые приятно обожгли горло и разогнали остатки сна. Возможно, моя зацикленность видеть во всём следы варпа может сыграть когда-нибудь со мной злую шутку. Но пока я буду верить своему чутью, ну и вгрызаться в тёплое тесто с пряной курицей.

Часть города, где нас расселили, уже проснулась. Узкие улочки Урумчи бурлили: торговцы с тележками выкрикивали цены на овощи и фрукты, дети в одинаковых тёмно-синих школьных формах сбивались в стайки возле ворот учебных заведений, где-то вдалеке, над крышами, гудел дирижабль, медленно вставая на посадку. В воздухе всё также отчётливо витал запах кунжута и дыма от жаровен уличных торговцев едой.

Фуникулёр, ведущий к школе, был значительно дальше грузового, у подножия горной гряды, где город резко обрывался, уступая место скалам и осыпям. Тома и Эд давно нас покинули, свернув на другую улицу, которая вела к полицейскому участку. И теперь вновь втроём мы стояли напротив деревянного сооружения – стальные тросы, покрытые рыжими подтёками ржавчины, массивные деревянные кабинки с выцветшей краской и замшелыми углами, скрипучий механизм, который при каждом движении издавал звуки, похожие на старческий кашель.

Рядом с кабинками, опираясь на длинный посох, стоял сутулый старик в тёмно-синей униформе, расшитой золотыми нитями – привратник фуникулёра. Лицо его было изрезано глубокими морщинами, словно высохшее русло пересохшей реки, глаза – мутные, выцветшие, смотрели куда-то сквозь, а не на собеседника.

– Наверх? – голос старика скрипел, как несмазанная петля. – Если хотите попасть в село, то вам в ту сторону.

– Нет, хотим посмотреть школу.

– Школу? – удивился старик и тут же захихикал. – А не поздно?

– Очень смешно, дедуль. – Миша покачал головой, доставая папиросу. – Мы, что, одни у тебя с утра?

– Так вы, наверно, и единственные, – он улыбнулся жёлтыми зубами. – Кто же в школу ту теперь ходит? Заброшенная она.

– И давно?

– Так год назад, как рухнул деревянный мост, так сразу детишек и раскидали по районным школам города. Сами понимаете: спуститься на одном, чтобы на другом подняться – проще бы отправить детей учиться в город.

– Так а фуникулёр?

– Что фуникулёр? – переспросил старик.

– Почему не закрыли, и вы ещё работаете?

– Так я на пенсии. Чем мне ещё заниматься? Да и в администрации не против. Пригляд всё же.

– И часто катаешь?

– Какой... – протянул он, отмахиваясь, – его и раньше почитай лишь на праздники использовали, впрочем, для этих целей и соорудили.

– Праздники? И давно?

– Да давненько. Лет десять назад... или двенадцать. – Дед задумался, то ли уснул, то ли считал года. Миша кашлянул. – Юбилей ещё тогда был.

– Какой юбилей?

– О! Вы не знаете? Такое событие! – старик аж подобрался и, совершенно бросив будку с рычагами, вышел на улицу к нам. – Про юбилей Цзинь Шань. Слышали?

– Это вряд ли... – покачал я головой, мне вторили Миша и Аня.

– Эх вы! Ну ладно, расскажу. Так вот, компания Цзинь Шань единолично подмяла под себя всё производство шафрана, объединив разрозненные артели в корпорацию с акционерами. Первым председателем стал господин Ху, чудесный был человек! Добрый, щедрый! Очень любил детей. Он так страдал, что детишки работников ходят в старую деревянную школу, и однажды взялся отстроить новую на её месте. Ох и рады были все, когда это случилось. Только вот мост пришлось оставить деревянный, бюджет, сами понимаете. А вот за месяц до открытия школы, как раз к юбилею компании была намечена дата, компания Хо Бэй Киге подарила в знак помолвки между дочерью господина Ху и сыном господина Му Ын Бо этот фуникулёр. И быстро его установили, протянув механизм прямо к площади школы.

– Занимательная история, – протянул я, заходя в кабинку, пропуская вперёд Анну и Мишу.

– История как история, – заметила Аня. – Тут кого ни спроси, расскажет таких и не одну. Может, нам поспешить?

– Подожди, к чему вообще эта история? – Миша перевёл взгляд с Ани и меня на старика. – Старик?

– Всё хорошо, есть ещё минутка, – остановил корнета я. – Спасибо за занимательный рассказ.

– Да всегда пожалуйста, обращайтесь. Я тут почитай всегда на выходных бываю, в будни правда к внукам уезжаю и машину закрываю – подняться не получится.

– А как же жители? – удивлённо спросил я, протягивая старику монеты за проезд. – Вдруг кому надо подняться или спуститься?

Старик взял монету, повертел в узловатых, трясущихся пальцах и спрятал в карман.

– Зачем? Кому тута надо? Если приспичит – в субботу или в воскресенье, пожалуйста. Ну или горными тропами. Но кто же полезет? Там ветрище, оползни.

– А мы вообще в школу-то сможем попасть или стоило бы зайти в администрацию за ключами? – с тревогой спросил у старика Миша.

– Администрации? Какой? Кому она нужна? Вам наверху могут открыть.

– Сторож? И зачем он там, если школа всё равно заброшена?

– А кто его знает. Администрация держит – значит, нужен.

– Как его найти? – спросил я.

– Его-то? Да Мин почитай двадцать лет как там сидит, кроме него там больше никого и не осталось.

– Его Мин зовут?

– Да, Мин Чжан. Он раньше на компанию работал, пришёл стажёром, его председатель лично принял, хотя он вроде как по слухам только школу закончил. Тихий и застенчивый. Он меня младше всего на пару десятков. Кажется, ему и сорока нет?

Словоохотливый старик, вывалив весь этот блок информации, достал баночку с густой коричневой и дурнопахнущей массой. Он сплюнул густую слюну сквозь щербатые зубы на землю.

– Чудной он, – закладывая за губу дрянь, чуть сипло продолжил старик. – Не от мира сего. Но школу и окрестности хорошо знает. Так что и ворота отопрёт, и экскурсию проведёт.

Анна сморщила носик и немедленно пробормотала:

– Экскурсию... – довольно тихо прозвучало, но дед удивительным образом услышал и покивал как болванчик, улыбаясь своими фиолетовыми губами.

– Что же, это даже лучше. В горах проводник не помешает. – Я наконец закрыл ограничитель кабинки и уселся.

Старик кивнул, словно ожидал этого ответа.

– Хорошо поболтали, да? Пора и отправляться? – Старик глянул на часы, покачал головой, проверил механизм и надёжность затвора кабинки и вернулся в свою будку, помахав в окно рукой. Дёрнул за рычаг. Механизм взвыл, кабинка дёрнулась и медленно поползла вверх, в гору, окутанную утренней дымкой, будто густым паром.

Фуникулёр поднимался медленно, почти неохотно, будто не желая везти непрошеных гостей в место, которое давно следовало забыть. За мутными стёклами кабинки проплывали живописные, но мрачные пейзажи: скалы, поросшие жёсткой, колючей травой, редкие сосны, скрюченные ветрами, и глубокие, каменистые овраги, в которых ещё лежали тени ночи.

– Забавный старик, – нарушила молчание Анна. – Болтливый.

– Местный колорит, – отмахнулся Миша, хотя его обычно беспечное лицо было серьёзным. – С кем ему ещё перекинуться словечками? Он поди весь день один. А тут мы ему настроения добавили.

Я промолчал. Я не был согласен. Старик явно умолчал, что будь маршрут настолько невостребован, город давно бы его уволил, а механизм снял для более удачного маршрута. Значит, что-то курсировало туда-сюда и поддерживало бюджетирование. Я отвернулся от мутного стекла впереди, взялся за поручень ограничителя, слегка высунул голову наружу, которую тут же обдало обжигающе холодным и влажным воздухом. Я повернул голову и смотрел вверх, туда, где среди скал всё отчётливее проступали очертания зданий.

– Специфическое место, – выпрямившись и поудобнее поёрзав на жёсткой скамейке, поднёс стаканчик к губам, отпивая кофе. – Что же ты прячешь?

Я сделал ещё глоток и повернулся к стеклу за спиной. Внизу простирался город. Раскинувшись до побережья огромной жирной кляксой, рукотворный муравейник был похож на кусок изъеденной коры.

Тряхнуло. Я ругнулся, смотря на капли пролитого кофе на стекле. Раздался пронзительный скрип, и уже медленнее кабинка в горизонтальной плоскости прижалась к скале, заезжая в карман с пирсом. Я повернулся к команде.

– Приехали, – просто сказала Анна, не обратив никакого внимания на жёсткую парковку.

– Пошли уже, – зло обронил я, глотая уже совсем холодный кофе. – Чертовски вкусный кофе, Миш!

– А то! Знал бы ты как долго я там распинался, доказывая как его надо сварить, – оскалился Миша, вылезая на улицу.

Пирс и кабинка механизма были частью мощёной площади, заросшей сухой травой, с несколькими каменными зданиями с забитыми досками окнами. Пустынно. За ржавыми перилами турникета начиналась небольшая площадь, от которой тянулись несколько улиц. Одна из улиц, довольно узкая, уходила резко вправо, и, кажется, там виднелся кусок поломанных брёвен некогда большого деревянного моста. Вторая же никуда не сворачивала и так и тянулась от площадки пирса короче первой по расстоянию, но шире, а в конце упиралась в ворота. Прямо за ними, шагах в пятидесяти, возвышалось главное здание школы – массивное, двухэтажное, наполовину из камня, наполовину из кирпича, с узкими окнами и высокой, квадратной башенкой, уходящей в небо. Крыша местами обвалилась, стены покрылись мхом и лишайником, но здание всё ещё выглядело внушительно, даже угрожающе. Казалось, оно вросло в скалу, стало её частью – живым, хотя и давно умершим организмом.

Окинув хмурым взглядом домики, я зашагал к сторожке возле ворот. Аккуратный ухоженный домик был усыпан цветами и дикорастущей сливой. В отличие от зданий дальше, этот дом выглядел обжитым – стены подновлены, крыша цела, на окнах – чистые занавески, а дверь была современной, металлической, с электронным запирающим замком.

Дверь открылась раньше, чем я успел нажать на клавишу вызова.

На пороге стоял человек. На вид – за сорок, но могло быть и меньше. Лицо мраморное, с неестественно ровным разрезом глаз, слегка поджатых от возраста, с глубокими, будто вырезанными ножом, морщинами вокруг глаз и рта. Чёрные как смоль волосы, усыпанные прядями с обильной сединой, были зачёсаны назад и стянуты в короткий, небрежный хвост. Взгляд острый, холодный, губы поджаты. Я окинул его взглядом сверху вниз. Одет тот был простовато: тёмные штаны, заправленные в слегка измазанные почвой и горной пылью сапоги с металлическим носком. В штаны небрежно заправлена серая рубашка, слегка великовата, с расстёгнутым воротом и закатанными до локтей рукавами. Поверх – старый, потёртый ватный жилет, расстёгнутый. Пальцы рук с аккуратно остриженными ногтями были испачканы в земле. В руке же он сжимал горшочек и маленькие грабельки.

– Простите? – всего на секунду заминка, и он тут же поклонился. Выпрямившись и дождавшись коротких встречных кивков, которые непривычно с задержкой изобразили трое, он широко улыбнулся и неожиданно мягким, тихим, почти ласковым голосом продолжил: – Чем могу помочь?

– Мин Чжан? – уточнил я. – Я старший асессор Дубин Юр, а это мои коллеги Михаил и Анна. Нам нужно задать вам пару вопросов.

– Да... – удивлённо протянул тот. – Что-то случилось?

– Всё в порядке, простая бюрократия. Нас интересует школа. Хотели попасть сегодня на территорию, а перед этим не могли бы вы ответить на несколько вопросов? Мы можем поговорить?

– Да, да... Конечно, – он отвернулся, отходя от двери. – Проходите, я правда не ждал гостей. Можете подождать в гостиной. Сами понимаете, – он приподнял горшочек в руке и неловко улыбнулся, – надо бы прибраться и чай поставить.

– Конечно, мы подождём, – улыбнулся в ответ я, переступая порог. – Говорите, гостей не ждали. А что, заходят?

– Не, то, чтобы... – отвёл он взгляд. – Но у меня есть вокс, и я могу заказать доставку. Время никого не щадит, и путь до магазина отнимать стал много сил. А так – раз и принесут всё к двери.

– Удобно. Годы, это годы, летят как сумасшедшие. Получается, сами в город не спускаетесь? И всё же, что насчёт гостей?

– Увы, я мало кому интересен. Детишки бывают балуются, шумят, а так гости редкость. – Хозяин локтем отогнал с щеки надоедливую муху и толкнул плечом дверь: – Гостиная, располагайтесь. А я пока приберусь и приготовлю чай. Любите горный чай?

– Спасибо, – кивнул я и зашёл первым в комнату. – Я только кофе выпил, но не откажусь. Не торопитесь, мы подождём. Если не против, осмотримся.

– Конечно, конечно. – Мин очередной раз поклонился и слегка поспешно ушёл по коридору дальше, куда-то в подсобку, унося за собой горшочек.

– Какой колорит, какой атмосферный персонаж, не находите? – шутя заметил Миша, зайдя в гостиную следом за мной.

– Вполне обычный представитель интровертного сообщества, ни больше ни меньше, – отметила Аня за спиной Миши.

– Суетливый больно. И какой-то скользкий. Надо присмотреться. Не знаю почему, но его взгляд мне не очень нравится. – Устало вздохнул я, понимая, как глупо звучит со своей подозрительностью.

– Опять интуиция? – понимающе заметил Миша.

– Просто странная, неуловимая, но отчётливая фальшь. Слишком... это всё необычно для места, которое редко кто посещает. И почему старик внизу не сказал, что сюда лезут дети?

– Да, это странно. Такой словоохотливый – и не сказал такую деталь. – Анна прошлась по гостиной, куда мы попали из прихожей, и стала рассматривать портреты и картины с панно, на которых изображались сцены охоты.

– Может, забыл? – пожал плечами Миша, подходя к большой картине над камином. Старинная, топорно выполненная вручную рама и полотно с изображённым привалом, на котором мужчины свежуют и натягивают шкуры горных козлов.

– Ага, юбилей не забыл, а это забыл. Очень правдоподобно звучит, – скептически отметила Аня. – Вкусы у этого Чжана, конечно... Очень специфический выбор тематики.

– У него и ружьё висит на стене, – кивнул на противоположную от камина стену я. К оружию тут же подобрался Миша и, сняв, покрутил в руках.

– О, молодой человек, нравится ремингтон? Это прекрасный экземпляр, достался мне от деда.

– Простите, не удержался. Такая старинная вещь, – Миша любовно погладил цевьё и заглянул в барабан. Пуль, что предсказуемо, в нём не было. Крутанув его, он защёлкнул замок, отогнул курок и, прицелившись в окно, щёлкнул, нажав спуск. Щелчок. Миша покрутил ещё раз, любовно, словно любимую детскую игрушку, заглянул в дуло, крякнул и повесил на стену обратно.

– Увы, время ничего не щадит. А ему уже более пятисот лет.

– Да, ему бы не помешал уход, – грустно заметил Миша, в душе кипя от такой безалаберности. Когда он глянул в ствол, то там внутри был апокалипсис из ржавчины и грязи.

Хозяин же вновь удалился, полностью проигнорировав комментарий Миши. Миша вымученно повернулся ко мне, демонстрируя ствол, ища поддержки и осуждения, но я только отмахнулся и отошёл к полкам с книгами. Анна выглянула в коридор и, не увидев хозяина, прошла чуть дальше, где была приоткрыта дверь в комнату.

Внутри оказалась спальня. Небольшая комната. В углу – узкая кровать, застеленная тёмным шерстяным одеялом. У стены – деревянный стол, на котором стояла конструкция из дощечек и проволоки. Бельевой шкаф, двухдверный, из довольно дорогой древесины. Комод, на котором стояла курительница и пара групповых снимков. В отличие от гостиной в спальне была – чистота. Стерильная, почти хирургическая чистота.

– Ищете туалет? – Мин Чжан появился неожиданно за спиной Анны, которая хотела уже шагнуть в комнату к комоду и посмотреть на фотографии, но от голоса вздрогнула и резко обернулась. – Он чуть дальше. Показать?

– Да, спасибо, – вымученно улыбнулась она, сжимая за спиной рукоять скрытого в поясе ножа. – Извините, стало любопытно, когда поняла, что ошиблась дверью, не удержалась посмотреть фото. Там много людей, это родственники?

– Нет, что вы, это наш клуб. С тех времён, когда я посещал старую школу.

– Вы тут учились?

– Я учился в старой школе. На её месте построена эта.

– Спасибо, – Аня кивнула, дойдя до нужной двери, и упорхнула внутрь, обронив коротко сквозь: – Очень мило – хранить такую память и оставаться преданным месту, где прошло твоё детство.

– Прошу, как закончите, пройдите в гостиную. Я заварил чай. – Проигнорировал её реплику Чжан.

Он сказал это так небрежно, что Аня невольно поморщилась, будто проглотила лимонного соку. Вот зачем она полезла, любопытная, в эту чёртову спальню? Она постояла в туалете, покрутив головой. Над сортиром, который представлял собой дырку в полу, висел бочок с шнурком. Она потянула за него. Слегка намочила руки в рукомойнике с медным носиком и вышла в коридор, где уже никого не было.

Пока Анна отсутствовала, я уселся на жёсткий старомодный диван, рядом примостился нога на ногу Миша. В гостиную зашёл с большим медным чайником Чжан, расставил керамические пиалы и, разлив ароматный чай, уселся напротив, пододвинув табурет.

– Значит детишки тут балуют?

– Ну как, бывает, что и балуют – чуть вымученно улыбнулся Чжан.

Миша взял пиалу, поднёс к губам, но не отпил. Его глаза, обычно спокойные, сейчас были прикованы к Мину с напряжённым, почти хищным вниманием. Аня встала у двери.

– А подробнее? – Я улыбался хозяину.

Мин Чжан отпил чай и, покрутив пиалу в руках, посмотрел прямо на меня:

– Тут только с первого взгляда кажется всё спокойным, застывшим. На самом деле есть те, кто стремится привнести в это место покоя хаос. Детишки... – он вновь сделал глоток, – они... слишком непоседливы и очень любопытны порой.

– Поясните? – Аня прошла и села рядом со мной, откинувшись, закинув ногу на ногу и чуть склонив набок голову, посмотрела в глаза Чжану. – Вам досаждают дети?

– Нет, какой там. Изредка, и то случайно, – он опять улыбнулся одними губами. – Такие неугомонные. Просто, дело не в школе. Что там? Парты да стулья. Ничего интересного. Раньше парочки прятались, а как село перебралось на восток, так только городские и лезут.

– Тогда что дети ищут сейчас?

– Как что? Вы разве не знаете? Я думал, вы для этого сюда пришли... – он так искренне удивился, что я смутился.

– Да, конечно. Просто хотелось бы услышать вашу версию.

– Да какая версия. Сами знаете, всё началось, когда нашли руины в ущелье.

– Интересная находка, наслышаны. – Я бросил недовольный взгляд на Мишу, тот пожал плечами, мол пардонте шеф, промашка, не отследили ничего про руины.

– Ага такой наплыв учёных. Даже был страх, что строительство школы придётся приостановить. Если бы не председатель, наверно так бы и случилось.

– Напомните, что он сделал?

– Как что? Он заменил известняк на кирпич, который стали доставлять на стройку через фуникулёр прямо с завода из города. Везли прямо через село на стройку. А карьер в ущелье оцепили, вывезли технику и оставили лишь лагерь учёных да руины. Это, кстати, съело весь бюджет, и на мост денег не хватило. А школа стала наполовину кирпичной, наполовину каменной. Ну сами видели.

– Да, заметили. Вы много знаете об этом...

– Это да, – пожал плечами Чжан, ставя пиалу на стол. – Непростой период в моей жизни. Я тогда вынужденно перебрался из города и искал работу. А тут как раз в охрану людей набирали. Моя карьера началась с охраны лагеря учёных в том ущелье.

– Даже так? – Я взял остывшую пиалу и сделал глоток, задумчиво посмотрев на желтоватую воду на дне. – Так, а что дети?

– Так руины стали настоящей местной легендой, к которой школьники потянулись как бабочки на огонь. Особых каких-то причин для этого не было. Лагерь и раскопки просуществовали меньше года, а после нескольких случаев самоубийства так вообще принято было прекратить и всё заколотить.

– Самоубийства? – подалась вперёд Аня.

– Заколотить? Раскопки? Как? – остановил я жестом Аню. – Как они смогли это сделать? Я ведь правильно понимаю, что раскопки велись по всему ущелью?

– Так спуск был разобран, – отмахнулся Мин. – Без хорошего механизма в ущелье попасть – без ног остаться.

Он встал, подошёл к столу, на котором лежал ватман, разрисованный под карту с пометками. Это была подробная схема окрестностей.

– Вот сами смотрите, – Мин ткнул пальцем в красный крест неподалёку от пещеры, в стороне от тропы, которая вела куда-то вниз от разрушенного моста. – Работая в охране лагеря, отгоняя животных, я многие тропки обходил. Безопасных маршрутов нет. Только вот эти тропы, но по ним идти очень сложно и высокий риск сорваться. Частые оползни, особенно после дождей.

– И как тогда детишки?

– Детишки... Головная боль. Приходят и пытаются спуститься к руинам храма. – Он поморщился. – Тут столько раз были поисковые группы, искали тела сорвавшихся. Думаете, я тут ещё работаю из прихоти? Мне платят в том числе, чтобы не пускать к ущелью этих умников.

– Не всегда удаётся?

– Конечно, я один, как видите, – он махнул рукой. – А их тут как мух, особенно перед экзаменами. Давно кто-то пустил слух, что если добраться до храма внизу и пожертвовать алтарю что-то ценное, то исполнится желание.

– Звучит чертовски привлекательно. И эти гости, так понимаю, тут частенько мешают уединению, да?

– Хорошо подмеченное, – кивнул Чжан. – Парочки, ищущие любовь, как кость в горле. Не разберутся в чувствах и лезут! И конечно же студенты...

Он замолчал, смотря на пламя в керосиновой лампе, и в его глазах плескалось пламя горящего фитиля.

– А что ты говорил про самоубийства во время раскопок? С чем они связаны были?

– Это вам лучше в полицию. Я же был просто молодым сторожем, горных хищников пугал.

– Но слухи-то были? Может, припомнишь, кто что говорил?

Чжан выпрямился и отошёл от стола с картой. Его взгляд упал на фотографии над камином. Взяв рамку в руки, он опустил её вниз, скрыв.

– Нет, ничего. Давно это было. Там столько слухов было, – он сморщил лоб, отчего его и без того узкие глаза сузились до едва заметной щели. – Лучше спросите старика Лао.

– Лао?

– Да смотритель фуникулёра.

– Конечно, со стариком Лао уже познакомились, – кивнул я. – Ещё такой вопрос. А вообще реально спуститься в ущелье?

Мин Чжан вздохнул и медленно, очень медленно поднял на меня взгляд.

– И вы туда же...

– Простите? – все переглянулись и скрестили взгляды на Чжане.

– Ну... ко мне часто с таким запросом приходят. Не только детишки верят в эту чушь.

– Даже так? Нет, мы не верим в эти суеверия. Но, похоже, в руины попасть всё же придётся. Поэтому хотелось бы понимать, где искать проводника.

– Из тех, кто был в ущелье и как-то изучал его, осталось немного: я, Лао-Гоу и Сюэ.

– Сюэ?

– Она один из немногих учёных, кто исследовал руины и остался цел. Аспирантка профессора Вэйн Ди. Самая юная из учёных. Кажется, она ещё живёт недалеко от западного университета Фэнхуан.

– Близко знакомы?

Чжан отвернулся. Он собрал пиалы со стола в стопку и взял в руки чайник.

– Думаю, я смог утолить ваше любопытство. Сегодня могу показать школу. – Он поднял чайник и поднос с пиалами. – Только одного понять не могу: что там может быть для вас интересного? Там кроме парт и стен больше ничего нет.

– Значит, это не займёт много времени, – улыбнулся я, кивая головой Мише и Ане. – Тогда мы подождём вас на улице. Что-то подышать захотелось. Спасибо за чай.

Глава 8

Школа встречала нас запахами. Сырость камня, въевшейся в щели пыли и плесени, бумаги. А в рекреациях стоял сладковатый аромат карамельной патоки.

Мин Чжан шёл впереди, его тень вытягивалась по коридору, ломалась на стыках стен, распадалась на осколки. Он не оборачивался. Шёл ровно, размеренно, будто вёл экскурсию для надоевших и набивших оскомину своей скучностью туристов, которым нужно показать достопримечательности и выпроводить до заката.

– Актовый зал, – сказал он скучающим голосом, который прозвучал довольно глухо, войдя в довольно большое помещение с уже облупившимися стенами и высоким потолком, где ещё держались остатки лепнины. – Тут посредственная акустика, учитель Джоу, которая вела музыку, была крайне недовольна ею.

Я шёл за Чжаном, меня не покидало странное дурманящее предчувствие некоего неизбежного исхода, от чего мои пальцы касались пояса, где под кителем лежала рукоять светового меча. Особенно явственно стало ощущаться эманации возле классов. Варпа. Я поморщился, будто увидел кучу дерьма.

Анна и Миша шли следом, замыкали и выглядели в отличие от меня вполне себе ничего. Анна смотрела по сторонам, её взгляд цеплялся за каждую трещину, каждое пятно на стенах. Миша крутил головой, насвистывая под нос очередную танцевально-попсовую мелодию.

– А почему мебель не вывезли? – спросила Анна, когда мы вошли в первый класс, где деревянные столы стояли неровными рядами, будто ученики только что вышли на перемену и должны вернуться с минуты на минуту.

Мин прошёл класс и замер у окна. Пейзаж был на удивление потрясающий. В окне была видна площадь перед школой, низкое, осеннее небо и полоска Сибирского моря впереди.

– А кому они нужны? – пожал плечами Чжан, не оборачиваясь. – Когда мост рухнул, детей перевели в город. А парты... парты остались. Администрация не готова была тратить бюджет на транспортировку, если помните, тогда в городе начались первые столкновения между лоялистами и радикалами. Городу просто стало не до школ.

Он провёл рукой по стене, и с пальцев посыпалась мелкая, серая труха.

– Время абсолютно и беспощадно, не правда ли?

Я подошёл к первой парте. Крышка была исцарапана. Имена, даты, бессмысленные каракули. Я провёл пальцем по одной из надписей. Подошел к другой. Она лежала на боку, опрокинутая, на обратной стороне столешницы виднелись, под слоем пыли проступили буквы – кривые, угловатые и полустёршиеся. Я подозвал Мишу:

– Переведи.

– Какая-то идиома? Сложно, но кажется, тут написано – «Оно слышит, оно рядом, оно близко, оно чувствует, оно жжётся, оно боль».

Когда Миша закончил читать вслух, все вздрогнули. Стоявший на подоконнике стул упал, рядом стоял оперевшись на стену и побледневший Мин. Его лицо было в полоборота от меня, но я отчётливо видел, как губы шевелятся, а глаза безумно уставились куда-то в точку.

– Чжан? Всё в порядке?

– Да... да... да... в порядке, оно... близко... да... А? О, прошу прощение. Что-то задумался. – Он вымученно улыбнулся, сделал шаг и споткнулся о упавший стул. Извиняющийся посмотрев на нас, он поднял стул обратно на подоконник и отряхнулся.

– Точно?

– Тут тоже надпись, – обронила Анна, уже стоявшая на коленях и заглядывавшая под другую парту.

Мин не ответил. Я подошёл к Анне и перевернул парту. Тяжёлое, массивное дерево, казавшееся вечным, поддалось с трудом, упав на пол с глухим, гулким стуком.

Очередная надпись чернилами. Иероглифы плясали, некоторые части были затерты, а прочие вообще были не читаемы:

«... Ждать. Терпеть. ... Желать ...» – прочитал Миша, – некоторые не могу прочесть, повреждены. – Извиняющимся тоном закончил он.

Анна подняла голову, её глаза сузились.

– Звучит так себе для школьной обстановки. И давно тут такие надписи, Мин Чжан?

– Не знаю, – ответил он слишком быстро. – Возможно... дети? У них своеобразные игры...

Я перевернул следующую парту.

«Ищи Храм. Ищи Храм», – прочитал Миша и опустил взгляд на строчку ниже, которая была еле видна и почти стерта: «Он проводник, он компас».

Третью:

«Боль, боль, боль, боль».

Мы переворачивали парты одну за другой. Миша уже зачитывал безумные фразы и становился всё мрачнее. Мы бросились в соседние классы, новые парты, новые надписи, что-то повторялось, но почерк другой, хотя характер, контуры и ребристость были схожи.

Вот что было под партами:

– Какой-то нездоровый тренд. – Анна соскабливала в пробирку поверхность парт. – Хочу проверить состав и возраст.

– Думаешь, это разные люди в разное время?

– Возможно, точнее скажу, когда попаду в лабораторию.

Миша подошел к покосившейся доске на стене и поправил её. Доска с противным скрипом накренилась и окончательно рухнула ему под ноги, подняв облачко пыли и щепок.

– Черт, я не специально. – Сказал он поспешно и замер. За доской на стене были написаны новые символы почти чёрной тушью со странным отливом:

«Крик – молитва. Боль – плата»

«Оно шевелится... Оно возродится... Поливай, поливай ростки кровью»

Миша обхватил руками нижнюю часть панели, которая была под доской, и рванул на себя. Деревянная панель легко поддалась и отошла от стены. Под ней почти у самого пола была еще надпись, но уже иная:

«Я был в храме. Это не то, что я хотела. Мама... мамочка... помоги... голоса... они повсюду... они не замолкают... я не хочу опять боль... я не хочу делать шаг»

И ниже почерк совсем портился, но похоже автор был тот же:

«Сад цветёт только под луной. А мы цветём под землёй. Я была глупа. Он показал мне путь. Он дал мне ответ. Я созревший цветок. Я перезревший плод. Я ...»

«Чувствую... да... даааа... я чувствую семя взошло»

«Вспори живот. Посей мой плод»

Я вслушивался в фразы, которые зачитывал Миша, меня трясло. Я явственно ощутил знакомый отголосок, запах, вкус. Стены покрылись изморозью. Пар из выдыхаемого воздуха пошёл лёгким паром. Шёпотом, звуки притухли, цвет исчез, только монохром, только пар, только изморозь. Я закрыл глаза.

– Ты хочешь, да? Кровь, такая красивая. Попробуй, разве это неприятно. Плоть такая податливая.

– Заткнись. Заткнись. Умолкни.

Но шёпот не умолкал. Он манил, он обещал, он потворствовал.

– Юр, – я вздрогнул от прикосновения, рядом стояла Анна, её рука коснулась моего плеча. – Ты в порядке?

– Да... Всё хорошо. Тут сильное Эхо. Собери образцы, я осмотрюсь еще.

– Что за чертовщина, шеф? – Миша сжал кулаки, и его голос дрогнул. – Если тут Эхо, это точно культ?

– Культ? – Мин Чжан, всё такой же бледный с блуждающим взглядом, смотрел в мои глаза.

– Вы знали, Мин Чжан?

Я посмотрел на Мина. Тот замер у двери, его лицо спокойное и бесстрастное, словно маска была повернута ко мне.

– Знал? – голос его был ровным, почти усталым. – Эти надписи... Разве это не шутки и баловство детишек? Такое ведь бывает – напишут, попугают, а через месяц сами же смеются.

– Характер не демонстрирует адекватность писавших, – Анна в лупу скрупулёзно осмотрела иероглифы, а затем сделала несколько снимков. – Похоже на помешательство или бредовые идеи, слишком неровный почерк. Надо понимать, писал это один или несколько и чем писали, но на шутки не похоже.

Мин молчал. Его тень на стене увеличилась, будто солнце за окном сдвинулось к горизонту, хотя время было ещё до полудня.

– Разве оперативники могут верить в такую ересь? – выдохнул он, постукивая пальцами по парте. – Если во всём видеть чертовщину, разве можно углядеть истину?

– Переживаете?

– Возможно.

Я покачал головой и пошёл по коридору в рекреацию, где висели пожелтевшие картины. Я встал у самой большой, почти на всю стену.

– Миш, помоги отодвинуть, – кивнул я на полотно.

Миша подошёл, взялся за край. Рама скрипнула, поддалась, и за ней открылась стена – как и прошлая, вся в письменах. Эти были значительно свежее. И похоже, они знали, чем были написаны все эти иероглифы. Кровью.

Символы были неровными, дрожащими, будто рука, которая их выводила, теряла силы с каждым движением. В отличие от прошлых, кровь не так почернела и ещё не превратилась в корку, которая осыпалась от малейшего прикосновения.

«Познал... познал... дар... я ощущаю... семя... взойдет»

– Кровь? – голос Миши дрогнул.

Анна подошла к стене с очередной пробиркой, кисточкой и пинцетом. Скрупулёзно собрав материал, она пробежалась с лупой по поверхности.

– Да, вполне похоже на кровь, – сказала она, не оборачиваясь. – Надпись отличается от прошлых. Эта свежее. Намного свежее. Несколько месяцев, может быть, полгода. Не больше. Если так подумать, то прошлые надписи так же могли быть написаны кровью.

Она опустилась на корточки, осмотрела угол рамы, затем край стены, где дерево соприкасалось со штукатуркой.

– Картину недавно вешали, – добавила она. – Пыль в углу стёрта. Не полностью, но видно – раму снимали, потом ставили обратно. Кто-то перевешивал. Неаккуратно. Торопился.

– Или боялся, – сказал я.

Я повернулся к Мину. Тот стоял у двери, всё такой же бледный, с блуждающим взглядом.

– Вы видели эти надписи уже, – спросил я. – Есть идеи, кто бы мог их оставить? Кто-то, у кого есть ключи. Кто-то, кто может приходить сюда ночью.

Мин молчал. Его пальцы снова застучали по косяку – тихо, нервно, будто он сам не замечал этого движения.

– Не знаю, – наконец сказал он. – Клянусь. Надписи возможно были, но... зачем на это обращать внимание? Просто детишки балуются. Страшилки. Я не разбираюсь... я ничего не знаю про кровь.

– Успокойтесь, Мин, – подошёл к нему я, ощутив истеричные нотки в голосе. – Сделайте глубокий вдох, выдох, вдох и выдох – всё хорошо. Вы просто оказались зажаты в этих сложных обстоятельствах. Но так получается, что вы единственный, кто может нам помочь. Хорошо? Просто выдохните. Это глупая шутка, да, но надо найти шутника. Поэтому давайте вместе это сделаем, хорошо?

– Да... – кивнул Мин.

Я похлопал Чжана участливо по плечу.

– Ну вот и отлично. А теперь подумай хорошенько. Кто бы это мог быть? Кто ещё имеет ключи от школы? Есть ли записи, когда, сколько и кто пробирался на территорию? Ведёте такие записи?

Мин поднял голову. В его глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение – он вымученно улыбнулся, впрочем, как и прошлые разы, одними губами.

– Нет... то есть да, но не то чтобы, – сбивчиво сказал он. – Ключи только у меня. Но замки здесь старые. Записи я не веду, у меня задача отпугивать и следить, чтобы никто не пострадал. Я просто отвожу обратно к фуникулёру, если попадаются, но в школе самой никого ещё не встречал. Обычно они во дворе и возле ущелья.

– Замки... – Я повернулся к Мише. – Проверишь?

– Конечно, сию минуту. – Он удалился из рекреации.

Анна закончила с образцами и поднялась. Её лицо было сосредоточенным, почти отстранённым – она прокручивала в голове версии, отбрасывала те, что не сходились, искала единственную, которая объяснила бы всё.

– Если кровь свежая, – сказала она, – возможно, тот, кто её оставил, жив, если это вообще человеческая, а не скажем животного. Те, кто это писали, точно не женского пола. Картина такого размера с рамой довольно тяжёлая, я бы не смогла её поднять, поэтому тут были юноши, лет шестнадцати и старше. Возможно, один, но хорошо физически развитый. И он приходил сюда не один раз. Возможно, он изучал местность. И скорее всего он прятался где-то недалеко и дожидался ночи, а значит, это было летом или поздней весной, когда тепло. Сейчас осень, и в горах уже ощутимо холодно, особенно ночью. К тому же Чжан один и ночью скорее всего чаще спит. Да, Мин?

– Вероятно. Я обход делаю после полуночи и где-то в четыре утра. Сплю четыре раза в день по несколько часов, у меня дробный сон.

Я посмотрел на картину, на стену за ней, на пробирки в руках Анны.

– Два часа, – повторил я. – Достаточно, чтобы прийти, написать, уйти.

– Но не достаточно, чтобы взломать замок, – сказал вернувшийся Миша. – Шеф, замки хоть и старые, но довольно проблемные и ржавые, поэтому работать с ними – та ещё морока. Однако внизу я обратил внимание, что рама на одном окне прямо возле столовой с секреткой, и если протянуть пластину через щель, то можно дотянуться до щеколды с ослабленной пружинкой, оттянуть её – и окошко можно открыть. Чем не дверь?

– Звучит... вполне. Хорошая версия, Миш. – Я повернулся к Чжану. – А ты что думаешь?

– Я окна осматриваю только на вандализм. Если окно целое и не разбитое – зачем переживать? Я до сих пор не понимаю, что всё это значит и зачем вы так реагируете на обычные шалости детишек. Думаете, это как-то может быть связано с храмом?

– А самоубийства тут были? После закрытия?

Мин задумался.

– Пропажи были. Полиция искала несколько парочек и двух студентов. Но это в разное время, и после они не появлялись.

– Кто? Парочки или студенты?

– Полиция. Я спускался с ними в ущелье, – тихо сказал Мин. – Но там тоже ничего.

Мы переглянулись и повернулись к Чжану. Он стоял, прижавшись спиной к косяку, и его лицо было белым, как стена.

– Не самые приятные будни, – сказал он, глядя в пол. – Как вспомню...

– Чего?

– Что это я, – выдохнул он. – Что я упустил детишек и они погибли из-за меня.

Тишина в рекреации стала плотной, почти осязаемой. Даже ветер за окном, казалось, затих, прислушиваясь.

– Что за глупость? – покачала головой Анна. – Зачем вы вините себя в том, что не могли контролировать?

– Я... я должен был их остановить, – ответил Мин.

– Допустим. Вы видели конкретно их?

– Не знаю, – Мин опустил руки. – Может быть. А может, и нет...

Он запнулся, поднял взгляд на меня и сразу отвёл в сторону.

– В горах почти все дни одинаковые. Всё сливается в единый сплошной хронометраж. Сложно сказать. Полиция тоже спрашивала. Они пришли и даже не могли толком назвать дату – сами её не знали. А как я могу её назвать?

Мы молча слушали Мина, не перебивая.

– У полиции вообще не было наводки, Мин Чжан? – спросил мягко я. – Они не могли сузить интервал времени?

– Не знаю, – покачал головой тот. – Они говорили – иногда неделями, иногда месяцами. А у меня этих случаев проникновения в летнее время почти через день.

Я повернулся к Анне и Мише.

– Интересно. – А вы не помните, кто из полиции приходил?

– Кажется, капрал Чжу? – потерев виски, неуверенно ответил Мин.

– Миш, надо найти Чжу. Сегодня с Эдом и Томой займёшься этим и про руины, и про самоубийства. Понял?

– Так точно, сделаю.

– Чжан, что насчёт спуска?

– Сейчас никак не получится. Туман и дожди, тропа слишком опасная. Надо подождать заморозки. Так будет лучше.

– Хорошо. Тогда ждём заморозки. И ещё: тебе придётся спуститься в город, дать показания под запись. Сможешь завтра?

Мин кивнул.

– Аня. Ты в лабораторию? – уточнил я.

– Да, – кивнула она мне. – Ещё есть время, хочу загрузить образцы на анализ.

– Отлично. Тогда я пойду, навещу Сюэ. – Я вновь посмотрел на Мина. – Знаешь, заскочи ещё в больницу. В твоём возрасте столько впечатлений, и бледность, и синий цвет губ. Лучше перестраховаться, а то мало ли...

– Сердечный приступ? У меня хорошие сосуды и сердце, не переживайте. Просто я немного впечатлительный. Извините меня. – Он поклонился. – Давайте я закрою школу. Вы будете ещё что-то смотреть?

– Нет, думаю, мы закончили. Если что, вы же нам всегда сможете открыть.

– Да, конечно.

– Отлично. Тогда пойдёмте.

Мин кивнул. Его пальцы наконец перестали стучать.

Мы вышли из школы. Солнце выглянуло из туч и тепло грело в зените, с гор тянул влажный холодный ветер. Туман отступил.

Я остановился, обернулся. Мне показалось, что в окне второго этажа мелькнула тень. Высокая, тонкая, с неестественно длинными руками. И тут же исчезла.

Я сформировал глиф поиска жизни, но отклик отсутствовал. Бросив последний взгляд на окна, я отвернулся.

Мы пошли к фуникулёру.

Глава 9

Западный кампус Университета Фэнхуан располагался на юго-западной окраине Урумчи, там, где город постепенно уступал место холмам, поросшим жёстким кустарником и кривыми соснами. Здание археологического факультета – массивная постройка из красного кирпича, с большими окнами и плоской крышей, с круглой башенкой, утыканной антеннами и тарелками вокс-связи – больше походила на завод, чем на храм науки. По обе стороны от входа стояли два выщербленных каменных льва, чьи морды были изъедены временем и дождями.

Водитель припарковал машину у кованых ворот. На часах было уже пять вечера. Я вышел из машины и поднял воротник – ветер был резкий и пронизывающе холодный. Небо затянули низкие свинцовые тучи, и воздух пах приближающимся снегом. Я достал из кармана плаща мятый листок с адресом, который дал мне Мин Чжан. Это была старая визитка, на которой было выведено: «преподаватель керамики Сюэ Ланьфан, Западный кампус Университета Фэнхуан».

На шлагбауме меня встретил охранник – толстый дядька в синем ватнике с резиновой дубинкой на поясе. После короткого предъявления удостоверения Гвардии охранник сплюнул шелуху от семечек и махнул рукой в сторону трёх пятиэтажных общежитий, выстроившихся вдоль бетонной дорожки:

– Преподавательский корпус? Это вон тот дом, второй слева. Подъезд третий. Сюэ Ланьфан? А, знаю. Чудная и очень добрая. Кажется, сегодня её уже видел. Но на всякий случай проверьте, мало ли, меня сменял напарник, мог и пропустить. А так спросите у смотрителя, она подскажет дальше, куда...

Он хотел было что-то добавить, но я уже шагал по выщербленной тротуарной плитке, вдоль которой тянулись чахлые, подстриженные почти под ноль кусты акации.

Внутренний двор кампуса был почти пуст. Осенний ветер гонял по асфальту охапки жёлтой листвы и клочья мусора. Несколько студентов в одинаковых тёмно-синих куртках, сгорбившись, быстро прошли мимо, бросив на меня беглый, безразличный взгляд. На скамейке у подъезда сидела пожилая китаянка с термосом. Она держала в ладонях кружку с дымящимся ароматным чаем и смотрела в одну точку пустыми, застывшими глазами.

– Простите, вы смотритель?

Она повернулась ко мне, и её взгляд, направленный точно в глаза, заставил меня вздрогнуть.

– Мне нужна Сюэ Ланьфан...

– Пятый подъезд. Пятьдесят третья квартира. – Она отвернулась и отпила из кружки, вернув безразличный взгляд в пустоту.

Мне осталось лишь только молча вздохнуть и пойти к подъезду, который был вовсе не третий. Не удивляясь, что после третьего сразу шёл пятый, я вошёл внутрь и поднялся на, как мне казалось, пятый этаж. Лестница пропахла кислой капустой, кошачьей мочой и дешёвым стиральным порошком. Стены были выкрашены в бледно-зелёный цвет, кое-где облупившийся до голой штукатурки. Закопчённые керосиновые лампы дневного света моргали – то ли от недолива, то ли от некачественного топлива.

Коридор на пятом этаже был длинным, узким, с двумя рядами дверей, оббитых чёрным дерматином. Таблички с номерами висели криво. Пятьдесят третья квартира оказалась в самом конце, у пожарного выхода.

Я заметил повреждения ещё до того, как подошёл вплотную.

Фиксатор замка был вырван с мясом – острые сколы металла торчали наружу, а вокруг замочной скважины зияли глубокие царапины, оставленные, судя по всему, грубой отмычкой или монтировкой. Сама дверь была притворена неплотно: между косяком и полотном торчал край сложенной газеты, заткнутой, чтобы не захлопывалось.

Я тихо выругался. Достал из-под кителя световой меч, но активировать не стал. Рефлекторно формируя глиф щита, который мгновенно окутал меня облачком эфира, я подкрался к двери. Мягкий толчок – и дверь с жутким, протяжным и надрывным скрипом распахнулась. Понимая, что конспирация и внезапность не удались, я сформировал тут же глиф и переместился вперёд на несколько шагов, беря внезапностью и заодно уходя с вероятной траектории атаки. Но меня ждала пустота, сквозняк распахнутой балконной двери и жутчайший беспорядок. Чертыхнувшись, я тут же достал портативный вокс, который мне не пожадничали и выдали в Новиграде. Дождавшись отклика, я продиктовал оператору сообщение: «Квартира вскрыта. Вызываю на место полицию. Подтягивайтесь».

Оглядев прихожую, из которой были видны комната и кухня, я оценил масштаб бедствия. Пахло старой бумагой, пылью и дешёвым кошачьим кормом. Самого четвероногого бедствия поблизости не наблюдалось. Пройдя чуть вперёд, я принюхался. В воздухе витал лёгкий флёр сладковато-приторного оттенка – то ли засохшие хризантемы, то ли ароматическая палочка, догоревшая несколько дней назад.

Сформировав глиф, я оценил наличие существ поблизости – квартира была девственно пуста, и кота тоже не наблюдалось ни в одной из комнат, вероятно, сбежал через балкон. Протиснувшись через узкий, заставленный коробками коридор, я добрался до приоткрытой двери, ведущей на кухню. Пол был деревянный, скрипучий, кое-где половицы вырваны и брошены криво – явно искали тайник.

Я двинулся медленно, стараясь не создавать лишнего шума, но каждый шаг отдавался в тишине жалобным стоном старого дерева.

Не доходя до кухни, слева от неё была ещё одна, более узкая дверь, за которой оказалась ванная – распахнута настежь. Раковина залита чем-то коричневым, похожим на засохший чай. Мыльница разбита. На полу – ворох ваты и пустой флакон из-под успокоительного. Окно зарешечено. Уборная типа сортира в углу ванной была огорожена ширмой, и поверхность её некогда белой эмали отчётливо пожелтела. Но никакого бардака, кроме разбросанных полотенец. Похоже, сюда заглянули, но не задержались.

Наконец я толкнул и полностью распахнул дверь, ведущую в кухню. Небольшое, тесное помещение, вместо окна – большая деревянная остеклённая перегородка с балконной дверью, раскрытой настежь, за которой виднелась площадка с газоном напротив соседнего корпуса. Балкон был не остеклён и имел решётчатые перила, довольно низенькие и ржавые, над которыми пустовали видавшие лучшие времена цветочные карнизы. Газовая плита, довольно подуставшая и немытая, пожелтевшая фаянсовая раковина, забитая немытой посудой. Холодильник открыт – пусто, только пара яиц и начатая пачка рисовой лапши. На столешнице – кружка с остывшим чаем (на поверхности плёнка) и надкусанный сухарь.

Оглядев кухню, я развернулся и вернулся в коридор, где были ещё двери.

Следующая дверь вела в спальню – маленькую, почти келью. Железная кровать, заправленная серым армейским одеялом, рядом тумбочка с керосиновой лампой под оранжевым абажуром. Подушка вмята, простыня сбита – Сюэ спала недавно и вставала в спешке. На стене – старая фотография группы студентов на фоне раскопок. Я присмотрелся: в центре статный, с аккуратной бородой мужчина с умными, усталыми глазами обнимал за талию молодую женщину с каре чёрных волос, с приветливой улыбкой. Сзади фотокарточки была подпись: «профессор Дон Гу и аспирантка Сюэ Ланьфан» и дата.

А вот шкаф, комод и письменный стол были перерыты основательно. Ящики выдвинуты, содержимое вывалено на пол. Бюстгальтеры, свитера, старые конспекты – всё перемешано в единую кучу. Кто-то что-то искал и явно не деньги и не драгоценности – они валялись в открытой шкатулке на полу нетронутыми.

Я оставил спальню и пошёл дальше.

Следующая дверь привела в кабинет или гостиную – самую большую комнату. Почти всю стену занимал дубовый стеллаж с книгами по археологии, истории фарфора, этнографии региона. Многие тома были выдернуты и брошены на пол, корешки поломаны. На подоконнике – несколько засохших кактусов в горшках и статуэтка лягушки с монеткой во рту.

Посреди комнаты стоял большой письменный стол, заваленный бумагами. Как и в других комнатах, тут царил искусственно созданный бардак. Проводивший обыск не щадил рукописи, книги, листы, письма – помятые и порванные, они валялись вокруг стола. Оглядев комнату ещё разок, я вернулся на кухню, желая лучше рассмотреть балкон. Дверь не закрыли, похоже, специально – тот, кто приходил, ушёл именно этим путём, о чём говорил кусок затвердевшей грязи по форме напоминающей след от каблука – мужского каблука. Который как нельзя кстати рухнул остаться и превратиться в улику. Не найдя ничего больше, я зашёл внутрь. Окинув взглядом скромный кухонный гарнитур, я нахмурился. Ниша. Мебель должна была быть утоплена в стену на добрых сантиментов двадцать, но почему-то шкафчик посередине не выглядел таким.

Я открыл дверцы и внимательно изучил содержимое шкафчика. Почти всё внутри было занято сушилкой для посуды, которая занимала добрую часть шкафа. Сняв аккуратно конструкцию и стараясь ничего не разбить, я вытащил её на стол, начал щупать панель внутри, ища хоть что-то, что помогло бы. Я не совсем понимал, что ищу, но от этого азарт был ещё больше, и когда я уже почти потерял надежду, заметил зазор между крепёжным болтом и задней стенкой ящика гарнитура. Пальцы нащупали край со странно шатающимся металлическим крепежом.

Надавив на него, задняя стенка с щелчком отворилась, делясь на две половинки. Я распахнул створки шире, рассматривая углубление, в котором помимо подробной, похожей на работу Мин Чжана, но более профессиональной карты раскопок, которая висела на стене, а под ней картонная коробка из-под обуви, перетянутая бельевой резинкой. Внутри лежали аккуратно сложенные фотокарточки и стопки бумаг – целый архив. Любительская, кропотливая, почти одержимая работа человека, который двенадцать лет не мог отпустить прошлое.

Первое, на что упал взгляд: стопка фотографий, отпечатанных на дешёвой глянцевой бумаге. Сюэ, судя по всему, снимала сама – внутри коробки лежала небольшая коробочка аппарата, популярного пятнадцать лет назад.

Я перебирал снимки:

Девушка азиатской внешности. Смутно знакомая. Стоит у входа в крипту, рука на камне. Взгляд – сквозь объектив, холодный, оценивающий. Позади – лопаты, вёдра, лебёдка раскопок. Сзади на карточке выцветшая нечитаемая подпись на китайском.

Следующая. Знакомый мужчина, профессор, и эта же дама спорят о чём-то над столом с разложенными артефактами. Профессор разводит руками, лицо встревоженное. Девушка выглядит крайне раздражённой.

Ещё один снимок отличался: девушка устало смотрит на слегка сгорбленного гиганта, который стоит, чуть сутуля плечи, но всё равно возвышаясь над ней, и в его полуобороте угадываются знакомые аристократические черты лица. Сзади обычной глаголицей подпись: «Унье и Власов, за день до исчезновения».

Я замер. Закрыл глаза. Передо мной как наяву предстала моя келья в Скиту. Кровать, стол, стул, простая мебель – и мой сосед, пугливый ребёнок, потерявший родителей. Артур.

В горле пересохло. Я помнил. Помнил бережно хранимую Артуром фотокарточку с родителями. Там-то я их и увидел. В платье, в парадном мундире. Кажется, она была свадебной.

– Вот оно что... – прошептал я. – Теперь понятно, куда пропали его родители и почему так внезапно бросили.

Я перевернул фото. На обороте – подпись шариковой ручкой, почерком Сюэ. Я не стал читать – времени не было. Я аккуратно сложил фотографию и положил в карман плаща.

Остальное – бумаги, заметки Сюэ, схемы, перечёркнутые и переписанные даты, копии полицейских протоколов – я забрал вместе с фотоаппаратом.

В коридоре послышался шум. Похоже, прибыла полиция. Я вышел. Офицер, споткнувшись, растянулся на полу; за ним стояли ещё двое и Эд.

– Шеф, – начал было Эд, но я поднял руку, останавливая его.

Я поднял обычный женский полуботинок, тёмно-коричневый, потёртый, с застёжкой-липучкой. Похоже, именно он стал причиной столь нелепой позы полицейского. Покрутив в руках и уже собираясь отставить, я обратил внимание на белый уголок сложенного вчетверо листка.

Я аккуратно, через платок, просунул пальцы внутрь ботинка и вытащил записку.

Бумага дешёвая, в клетку, вырвана из тетради. Текст выполнен из газетных вырезок:

«Встретимся у "Колодца Луны" в четыре утра. Не опаздывай, если хочешь знать, что стало с профессором. Приходи одна. Тебя ищут – не дай им найти тебя первыми».

Я протянул записку подошедшему корнету.

– Это вещдок, – сказал я полицейскому. – Оформите как положено.

Полицейский взял улику, поклонившись. Подошёл Эд, оттеснив полицейского.

– Шеф, тут такое дело... В общем, я бы оставил это полиции.

– Почему?

– Ну, короче... Тома... ей вдруг плохо стало. Живот скрутило. Миша её отвёз в больницу.

Я застыл:

– Что значит «скрутило»?

– Да пёс его знает, – пожал он плечами. – Она вдруг свернулась калачиком, и как заойкает, а потом вообще плакать начала.

У меня внутри всё рухнуло.

Я не помнил, как спустился по лестнице, как сел в машину, как Эд сел за руль рядом и что-то говорил. Машина вздрогнула, КПП, шлагбаум, дорога – всё вытянулось в одну сплошную линию. Тома.

Больница в Урумчи оказалась белым, приземистым зданием из оштукатуренного кирпича, с узкими окнами и тяжёлыми противопожарными дверями. Внутри пахло хлоркой, варёным рисом и то ли дешёвым освежителем воздуха, то ли странными пилюлями, которые медсестра разносила на специальных подносах, выдаваемых в местной аптеке. Коридоры были выкрашены в бледно-голубой цвет, повсюду висели плакаты с иероглифами, часто со схематичными рисунками человечков – наглядная агитация за здоровый образ жизни, демонстрирующая то ли ожирение, то ли ещё какой-то местный страх.

Я влетел в приёмный покой, едва не сбив с ног медсестру с капельницей. Эд остался внизу – оформлять документы и разбираться с машиной.

– Подскажите, привезли сегодня беременную с болью, зовут Тома, где она? – бросился я к пожилому мужчине в халате и в очках с толстыми линзами.

– Отдышитесь. Не стоит так волноваться. Всё хорошо. Подождите здесь. Вас сейчас проводит сестра, – ответил тот безразлично, даже не подняв головы от журнала учёта.

Сестра – маленькая, вертлявая кореянка в накрахмаленном халате – повела меня на второй этаж.

Палата оказалась небольшой, но чистой. Белые стены, зашторенное окно, железная кровать с поднятым изголовьем. У кровати – медицинский монитор, подключённый к датчикам на животе Томы.

– Ты приехал... – Тома повернула голову и устало улыбнулась. В её янтарных глазах, обычно таких ясных и глубоких, теснился отголосок боли и остаток невыплаканных слёз. – Не переживай. Всё хорошо. Всё... уже хорошо.

Я подошёл, сел на край кровати, взял её за руку. Ладонь была горячей, но не тревожно – просто тёплой, живой.

– Что сказали врачи? – спросил я, глядя в её глаза.

В этот момент появилась доктор – высокая женщина с усталым лицом и аккуратно уложенными в пучок волосами с проседью у висков. Она говорила по-русски с заметным восточным акцентом, но чётко и профессионально:

– Гипертонус матки. У вас не очень большой срок, и с учётом вашей работы это опасно. Мы сделали всё необходимое: ввели спазмолитики, поставили капельницу. Сейчас состояние стабильное.

– Это надолго? – Я сжал руку Томы.

– Нужно наблюдать. Ей сейчас нужен покой. Полный. Никакой работы. Эмоциональные нагрузки исключить полностью. И желательно – сменить обстановку на домашнюю, комфортную.

– Мы из Горно-Алтайска, – тихо сказал я. – Туда ещё нужно вернуться.

Врач задумалась, посмотрела на монитор, потом на Тому.

– Технически это возможно. Летает специальный рейс. Если сможете договориться с Новиградом и закажете – разрешение я дам со своей стороны на перелёт.

– Хорошо, мы сообщим, как всё организуем, – кивнул я.

Врач ещё раз взглянула на Тому, мягко улыбнулась и добавила:

– Ребёнок в порядке. Сердце бьётся ровно. Но маму нужно беречь. Вам понятно?

– Понятно.

Врач ушла.

Я долго сидел молча, поглаживая её пальцы. Тома молчала тоже – только смотрела на меня, и в её взгляде читалась такая глубокая, выматывающая нежность, что у меня перехватывало дыхание.

– Ты напугала меня, – наконец сказал я.

– Я сама испугалась, – призналась она. – Думала... ну, неважно. Всё обошлось.

– Я больше не оставлю тебя одну. Завтра же вылетаем.

Тома покачала головой:

– Нет, Юр. Ты должен закончить здесь.

– Тома...

– Юр, всё в порядке, правда! Прекрати переживать, я уже не маленькая, и я не капризничаю. Я правда чувствую себя лучше. И я знаю, что тут... что-то важное. Ты не можешь уехать, бросив всё здесь. Миша и Эд – они не справятся одни, им нужен командир, лидер. Понимаешь?

Я хотел возразить, но слова застряли в горле. Потому что она была права. Потому что в кармане моего плаща лежала фотография родителей Артура – и это была ниточка, которая могла привести к разгадке всего. Потому что где-то в горах ждал «Колодец Луны», и кто-то уже назначил встречу Сюэ.

– Я постараюсь закончить быстрее и вернуться к тебе, – сказал я. – Обещаю.

– Я знаю, – она улыбнулась. – Иди. На самом деле Миша попросил Аню связаться с отделом и организовать рейс. Так что иди к Эду, наверное, тебя ждёт ещё много дел.

– Тома, я...

– Всё, ты уже не маленький. Давай, верь в меня и беги делай свои дела, потом расскажешь.

Поцеловав её в лоб, я вышел. В коридоре меня ждал Эд.

Глава 10

Прохладный вечерний воздух обдувал, пробирая холодком до самых костей сквозь плотный китель. Я не замечал его, всматриваясь сквозь сизую дымку смога в дальние улицы, которые сворачивались, как пергамент на огне.

Арендованная Эдом машина – слегка видавший вид пикап, рычащий на паровом ходу – несла нас на юг, к предгорью, где город, наконец, выдыхался, уступая место чёрным силуэтам скал. Минуту назад Миша отрапортовал адрес, где могла бы проходить встреча Сюэ. Оставалось только за малым: выбрать одно из трёх возможных мест, угадать, не ошибиться, и успеть. Успеть застать её там – либо живой, либо мёртвой. Лучше живой. Живых удобней слушать.

Увы, время было не на нашей стороне. Буквально перед сообщением Миши полицейская группа, оставшаяся в её квартире – среди разворошенных бумаг, запаха плесени и пустых флаконов успокоительного – отрапортовала, что собрала все улики, какие могла, и, оставив засаду, сами двинулись на поиски следом. По их мнению, девушка покинула квартиру рано утром и больше не появлялась в ней, словно растворилась в утреннем тумане, который ползёт с гор. Это говорило о многом и прежде всего требовало срочных поисков – лихорадочных, почти безнадёжных, в которых участвовал я и две машины патрульной службы, чьи огни пульсировали мёртвым неоновым светом где-то там, на севере у причалов.

Пока я думал о случившемся с единственным свидетелем тех событий, с женщиной, которая двенадцать лет хранила фотографию родителей Артура в коробке из-под обуви за фальшивой стенкой, Эд бросал через зеркало внимательный взгляд на своего нового, небритого и жуткого до боли в висках босса.

– Что, Эд? Дыру прожжёшь, – произнёс я, отворачиваясь от окна, на котором оседала мелкая, маслянистая угольная копоть.

– Тут это... как Тома? Она напугала нас до чертиков, бос, – извиняющимся тоном начал он. – Сказали, что? Всё же хорошо будет?

– Врачи говорят – переживать не о чем. Но декрет начнётся раньше.

– Фух! – первый раз за поездку улыбнулся корнет, и на секунду его лицо перестало быть маской, под которой прятался испуг. – А то ты был до жути страшный, когда сорвался в больницу. Ты бы хоть это... глушил эфир вокруг себя. А то давит так, что дышать трудно.

– Что сразу не сказал? – крякнул я, на мгновение прикрыв веки, и правда ощутив, как вязкое, маслянистое напряжение клубится вокруг меня, словно я сам стал маленьким разломом. – Я как-то упустил это. Тогда дай мне немного времени, я помедитирую – должно сбавить.

– Спасибо, шеф!

Я откинулся на продавленную спинку сиденья, закрыл глаза, и комната, машина, город – всё поплыло, затягиваясь в ту точку между бровей, где пряталась тишина. Я выдохнул. Эфир вздрогнул, сворачиваясь, и сдавил мою грудь – больно, но коротко, а потом отпустил, рассыпавшись холодными искрами по коже. Теперь можно было дышать.

Мы дальше продолжили свой путь уже молча. Эд ловко маневрировал на улочках Урумчи, объезжая двухколёсные брички, запряжённые высокими и жилистыми парнями, которые зазывали пассажиров у тротуара или неожиданно бросались почти наперерез машине, чтобы потом, зацепив взглядом испуг в глазах водителя, довольно оскалиться. Эд чертыхался и крутил баранку, сжимая её так, что костяшки белели. Машину бросало из стороны в сторону, а гул парогенератора натужно шипел, выплёвывая со свистом мощное облако пара, в котором тонули витрины магазинов, латунные таблички с иероглифами и лица прохожих, сделавшиеся вдруг размытыми, как на старой фотографии.

Наконец я ощутил толчок, и машина замедлилась – явно сработали тормоза, и мы останавливаемся. Небольшой манёвр – и Эд ловко поставил машину параллельно бордюру, почти вплотную к чугунной ограде, за которой чернел провал подземного перехода, пахнущего мочой и варёной кукурузой.

– Приехали, шеф. Ща смотреть идём или ждём сообщения по вокс?

– Чего тянуть? Быстрее пройдёмся – быстрее чего найдем.

– И то верно. Только мне тогда задержаться придется, я быстро проверю ирригатор эфира и к вам тогда присоединюсь. А то вибрация какая-то нездоровая – как бы эфир не прожёг цилиндры с такой калибровкой.

– Не затягивай только. Ты мне нужен будешь. И возьми крис – возможно, подтянутся партнёры для танцев.

– Как скажешь, как скажешь. Малышка «Бетти» всегда со мной, – он любовно, почти неприлично, погладил рукоять на своём поясе, и мне на секунду показалось, что та тихонько замурлыкала в ответ.

Я вышел из машины. И сразу же попал в другую реальность.

Ветер здесь был заметно послабее, чем на севере города, ближе к морю, где располагалась больница. Не сырой и хлёсткий, тут он был совершенно другим – сухим, колючим, как наждак. Он нёс с собой запах угля, камня и прогорклого машинного масла. И в этой какофонии отчётливо ощущались нотки жареного рисового хлеба и кунжута. Я поднял ворот кобальтово-синего пальто и сформировал два глифа – один за другим, почти в одно касание, как учат в Школе Тока.

Первое сияние – холодное, голубоватое, как пламя горелки – накрыло моё тело, формируя непроницаемый для кинетики купол. Тонкий, почти невидимый, но если приглядеться – по его поверхности пробегали мелкие, частые судороги, словно плёнка на кипящем молоке. Второй глиф – тот, что прятали даже от союзников – подёрнул молочно-белой плёнкой глаза, скрыв радужку, и я увидел мир таким, каким его видят только ведьмаки на грани.

Волны эфира, исходящие от меня – пульсирующие, дышащие, как лёгкие умирающего города – отобразили живых в радиусе сотни метров. Тёплые, маслянистые пятна, похожие на отпечатки пальцев, – здесь, там, повсюду. Впрочем, этот глиф показывал не только живых, но и тварей варпа, разломы и искажения. Но тут ничего подобного не было. Лишь жители в квартирах напротив, укрытые в своих клетках из бетона и стекла, да пара завсегдатаев местной харчевни, у которой встала наша машина. Двое мужчин. Один тощий, с длинными, жилистыми руками, второй – плотный, квадратный, как тумба. Они сидели у окна, но не смотрели на улицу. Они смотрели друг на друга. Молча. И не пили.

– Осторожно! – раздался сбоку крик.

Я дёрнулся в сторону, возвращаясь в реальность – и мимо тут же пронёсся на полном ходу, едва не задев моё плечо, хромированный и блестящий металлический двухколёсный монстр. Турбина взревела так, что заложило уши, и выпустила густое облачко полупрозрачного синего пара, от которого запахло озоном и горелой землёй.

– Куда! – раздался грубый, с хрипотцой голос, и, обдав меня едким паром, всадник скрылся за поворотом, оставив после себя лишь дрожащий воздух и визг шин о брусчатку. Следом за лихачом, верхом на аналогичном, но куда менее броском металлическом коне, с покосившейся сиреной и облупившейся краской, выскочил юноша в форме местной полиции. Фуражка съехала набекрень, на лбу блестела испарина.

– Куда он повернул, гражданин? – тяжело дыша, бросил он, затормозив в сантиметре от меня, так что я почувствовал жар от двигателя на лице. – Не ушиблись? Вызвать вам помощь? Взгляд у парня был бешеный, но скорее от отчаяния, чем от злости.

– Гони уж, он ушёл вправо, – я махнул рукой в переулок, где уже затихал рокот двигателя. – Мне не нужна помощь.

– Благодарю! – полицейский кивнул, выжал сцепление и, взвизгнув шинами, ушёл в тот же поворот, чудом не зацепив фонарный столб. Его сирена снова завыла – жалобно, надрывно, как раненый зверь.

Я постоял секунду, провожая его взглядом. В голове мелькнуло: «Здесь даже полицейские ездят как камикадзе. Или им просто нечего терять».

– Что, шеф, веселитесь? Как вам местная шпана? Правда, весельчаки? – раздался рядом голос Эда, который уже хлопнул дверцей и теперь крутил головой, оценивая обстановку.

– Ага, – сквозь зубы бросил я, а сам двинул к дверям заведения, в витринах которого мерцали неоновые, почти вызывающие завлекательные булочки, шарики и бокалы немыслимых и завлекающих напитков. Вывеска была на трёх языках, но название – «Лунный Колодец» – выделялось особенно ярко, киноварью, и иероглифы дрожали, словно живые, в пульсирующем свете эфирных ламп.

Дзынь-дон.

Звонко, переливчато, почти издевательски весело сообщили о приходе нового гостя висящие над дверью удивительные голосистые палочки из горного хрусталя и алюминия. Их звон был похож на детский смех – или на плач, искажённый эхом.

– Добро пожаловать! – в нос ударил сладкий, приторный запах благовоний, смешанный с ароматом жареного мяса и дешёвого табака. – Вы заказывали столик? Как ваше имя? Или зашли выпить? Девушка, встретившая меня, была похожа на фарфоровую куклу: чёрные волосы до плеч, чёлка, закрывающая один глаз, и улыбка, которую она, казалось, приклеила к лицу ещё утром.

– Где мне могут ответить на пару вопросов?

– Полиция? – улыбка дрогнула, стала тоньше, осторожнее. – Вам лучше тогда в бар, к вам подойдут.

– Хорошо, – кивнул я симпатичной, по-мальчишечьи стриженой девушке с раскосыми глазами и миловидными чертами лица, в которых угадывались корейские корни. Её форма – короткая юбка, корсет, кружевные нарукавники – выглядела так, будто её сшили в другом веке и для другого случая, но она носила её так, словно это броня.

Бар утонул в полумраке, освещённый лишь узкой полоской света из щелей между тяжёлыми портьерами. Свет был слегка зеленоватого оттенка – это мерцали язычки эфирного пламени, вздымающиеся над камнями зелёными сполохами. Для меня камни гудели, едва слышно, на грани инфразвука, и этот гул отдавался в зубах, в груди, в позвоночнике – тяжёлый, давящий, как предчувствие беды. Я уселся на высокий деревянный табурет, вырезанный из нефритового горного кедра, почти белого, но с зеленоватыми жилами, – как впрочем, и вся мебель. Стены были украшены чучелами и шкурами диких горных зверьков – сусликов с горящими стеклянными глазами, горностаев, застывших в предсмертном прыжке, и одной огромной, распластанной рыси, чья пасть была раскрыта в вечном беззвучном крике. В углу за баром виднелась полутуша торлока – или, по-местному, Яньцы Сюнвэй, он же Камнешипый медведоёж. Впечатляющий экземпляр. Когти – по десять сантиметров, не шерсть – арматура в бетоне, и на плече – глубокая, застарелая рана, которую кто-то грубо зашил сухожилиями.

Такого монстра я видел последний раз, когда мы зачищали второй по счёту после выпуска разлом. Это был интересный опыт – как для меня, так и для Артура. Именно мы тогда смогли разработать тактическое наступление и отвести настоящего биотанка от группы ведьм, охранявших единственного на тот момент в группе навигатора. Жаль их, погибли тогда ведьмы почти все. Трое из пяти. Их тела так и не нашли. Лишь кровь и осколки кристаллов, вросшие в камни.

– Хорош, да? – произнёс бармен, заметив мой взгляд. Голос у него был низкий, чуть хриплый, с придыханием – как у человека, который много курит и мало спит. – Многие пялятся, когда первый раз приходят. Пиво? Или покрепче?

– Давай, только не кислое. Пряное, с лёгкой горчинкой, ароматное. Желательно – эль, если есть.

– Обижаешь, конечно же есть, – бармен не моргнул глазом и не дрогнул голосом. В его движениях была та убедительная плавность, которая бывает только у профессионалов, заливающих чужие страхи в стаканы уже двадцать лет. Он ловко, почти гипнотически, налил тёмную, густую жидкость в гранёный стакан, украшенный потёртым драконом, и поставил передо мной. Пена осела медленно, тяжело, как снег.

Получив пенное, я сделал глоток, продолжая смотреть на лапу. Именно такая лапа выбила из меня всю ту дурь, что была в моей юношеской башке. Именно тогда я очнулся окончательно от грёз и понял, что не в коме, что это не плод воображения моего больного мозга, отключившегося от незапланированного ЧП в лаборатории. Что это – настоящая, осязаемая, вонючая, кровавая жизнь, из которой нельзя выйти по кнопке «Пуск-Стоп».

Это были странные ощущения – когда отбитый повеса Юр залитыми кровью глазами смотрит, как на его груди лежит точно такая же лапа. Тяжёлая, пахнущая тухлым мясом и серой. Когти впились в рёбра, и каждое дыхание отдавало болью, похожей на удар ножом. А где-то там, сквозь вату, доносятся крики ужаса и девчачий визг. А потом давление лапищи вовсе пропало – ровно в тот момент, когда я попрощался со своим ещё бьющимся сердцем и делал последний судорожный вздох, полный горя и сожаления о тупо прожитой второй жизни. Пустой, бессмысленной, как пустая бутылка из-под дешёвого виски.

Именно в тот момент мелькнул – покрытый серой марью, похожей на плёнку от старого кино – мой клинок. Клинок моего первого друга – Артура. Странного, вечно скрывающегося парня с кучей комплексов, истероидной натурой. Именно он сделал тот удар. Именно он отсек эту лапу. Именно он подарил мне три сраные секунды, за которые я сформировал глиф тарана и отшвырнул тушу от себя на добрых тридцать метров. Если бы не он, меня бы раздавило, как ягоду. Просто – хруст, и всё. Ни могилы, ни поминальной свечи.

Артур. Тупой ребёнок. Как же я злился на него. Почему он так поступил? Зачем полез тогда к чертову кристаллу? Зачем продался иноземным тварям? Ответа не было. Не было тогда, нет и сейчас. Только фотография в кармане – родители Артура с раскопок, – и эта лапа, набитая в углу бара.

– Повторить?

– Нет, спасибо, – я глянул на пустую тару. Задумался – и не заметил, как осушил стакан. Ужасно. Пить на работе... Я посмотрел на дно, где ещё виднелись комья пены, похожие на остатки какой-то странной жизни. – А не подскажешь, во сколько ты открываешься? – поставил я и толкнул бармену пустой стакан, внимательно следя за его реакцией. Тот поймал стакан легко, почти не глядя, и начал протирать его грязной тряпкой, от которой пахло уксусом.

– Работаем с шести утра, – бармен не смотрел на меня. Он смотрел на стакан, который протирал, и казалось, что всё его внимание сосредоточено на том, чтобы не осталось ни одного пятнышка. Но голос был спокойным, слишком спокойным. – В районе много рабочих, и кофе утром очень популярно, как и наши паровые булочки бао с адзуки. Это такая сладкая паста из красной фасоли. Сейчас они уже закончились, но есть ещё наша фирменная цзямо с тофу и яйцом. Могу сделать?

– Было бы неплохо, – живот предательски заурчал, и я вспомнил, что ещё не то что не ужинал, но даже не обедал. Последний раз я ел в машине – пирожок, купленный у вокзала, сухой и безвкусный, как картон. – А случаем утром ничего странного не заметили?

– Странного? Да не то чтобы, – бармен на секунду замер, но тут же продолжил тереть стакан, только пальцы сжались чуть крепче, побелели на суставах. – А вы из полиции? Он махнул рукой, подзывая ту же девушку, что встретила меня при входе. Жест был резкий, нервный, будто он отгонял муху. – Принеси нашему гостю цзямо.

– Хорошо, – кивнула она и упорхнула, с тихим шуршанием преодолев хитрую занавеску, отделявшую кухню от гостевой залы. Занавеска была из бамбуковых палочек, и каждая палочка звенела, как колокольчик, – дешёвый, но навязчивый звук.

– Ты зря пытаешься тут разнюхать, – бармен наконец поднял глаза. Они были тёмные, почти чёрные, с красными прожилками – не то от недосыпа, не то от чего похуже. – Мой тебе совет, и без обид: хоть тут не любят шичан сюньвэй (патруль), я к нему отношусь терпимей, но лучше тебе таким в этом районе не заниматься. Люди здесь нервные. И языки длинные – только до первого удара ножом.

– Даже так, – задумчиво протянул я. Я повертел в пальцах монетку, которую достал из кармана, чтобы расплатиться, и поставил её ребром на стойку. Долго смотрел на то, как она вращается, дождавшись нужного внимания от бармена, – и резко, с хлопком, накрыл её ладонью. Жест получился медленным, почти угрожающим, хотя я не хотел этого. Просто пальцы зажили своей жизнью. – Мне прям страшно стало, – я скривил гримасу, означавшую скорее сарказм, чем дикий ужас, и поманил бармена пальцем. Тот, помедлив секунду, перегнулся через стойку, приблизив своё лицо к моему. Пахло от него чесноком и дешёвым одеколоном. – А теперь я скажу. Мне нужно знать, были ли утром инциденты. Особенно связанные с конфликтом с женщиной. И, поверь, в твоих интересах это сообщить.

– Я... – начал было бармен, но договорить ему не дала улыбающаяся официантка, которая безупречно, держа поднос на вытянутой руке, поднесла тарелку с дымящейся цзямо. И обворожительно поместила её прямо напротив меня, обдав пряным ароматом специй – тмина, кориандра, жгучего перца, от которого защипало в носу. – Надеюсь, это поднимет вам настроение, а то вы ругаетесь, похоже, когда голодные, – сказала она, стрельнув глазами в бармена и тут же отведя взгляд.

– О, ты спасла меня от голодной смерти! – подмигнул я ей, вгрызаясь в еду. Булочка оказалась мягкой, почти нежной, с хрустящей корочкой, а начинка – острой, пряной, обжигающей, как любовь или потеря. Я жевал и чувствовал, как тепло разливается по залитому пивом желудку, но вместе с теплом приходила и тяжесть – липкая, неприятная, будто я проглотил не еду, а кусок горящего напалма, жаром растекающегося по внутренностям. – Надеюсь, тебя не сильно обеспокоит наш диалог с барменом? У нас лёгкое недопонимание, и оно уже разрешилось. Ведь так, да?

– Да, да, верно. Просто недопоняли друг друга, – бармен кивнул, но взгляд его стал ещё тяжелее. Он смотрел на меня, и в этом взгляде читалось: «Уходи. Пока можешь».

– Значит, вы ищете какую-то конкретную девушку? – официантка, Соён, сказала это так небрежно, будто спрашивала о погоде, но голос её чуть дрогнул на слове «девушку», и я заметил, как её пальцы, сжимающие край подноса, побелели.

– Нет, я ищу конкретно ситуацию. Возможно, шум, крик, драку?

– О, да тут была драка, – выпалила она и тут же прикусила губу, поняв, что сказала лишнее. Её глаз, тот, что был виден из-за чёлки, расширился, зрачок прыгнул в сторону бармена, ища спасения.

– Какая драка? Соён, что ты несёшь? – бармен отмахнулся, но жест был слишком резким, слишком поспешным. Голос его стал выше, почти визгливым. – Беги давай в зал, не путай нашего гостя. Она что-то напутала...

– Нет, почему? Пусть останется и расскажет, – я говорил спокойно, даже ласково, но в этом спокойствии было что-то от кошки, играющей с мышью. – Какая драка? С кем? Расскажи, хорошо?

– Ну... что вы, Соён просто ещё юна и ошиблась, – бармен попытался перехватить инициативу, но голос его предательски дрогнул. Он смотрел на девушку так, что та побледнела. – Да, Соён?

– Да, – она поклонилась, и поклон был слишком глубоким, слишком долгим, словно она просила прощения за что-то, чего ещё не сделала. Выпрямилась – лицо её было белым, как мел. – Я правда напутала. Смотрела сериал и вот ляпнула. Извините, господин.

– Как тебя зовут? – я ткнул пальцем, с которого стекал жёлтый жир от булочки, в бармена. Жир капнул на стойку и застыл маленькой жёлтой каплей, похожей на янтарь – или на засохшую смолу.

– Тхэ. Тхэ У, – чуть осторожно произнёс бармен, зыркнув на девушку, которая тут же упорхнула, не дав и слова сказать мне. Занавеска из бамбуковых палочек за её спиной зазвенела, как стая разбуженных змей.

– Что ж, Тхэ. Смотри, я могу очень и очень сильно расстроиться. А знаешь... что может случиться, когда я расстроюсь? – я легонько повёл ладонью в воздухе – едва заметное, ленивое движение, каким прогоняют надоедливое домашнее глупое животное. Но воздух дрогнул. И пошёл рябью. Золотистой, маслянистой рябью, которая вырвалась из моих пальцев и поплыла в сторону барной стойки.

Пламя эфирных светильников – декоративных, безопасных, самых безопасных в таком формате, зажжённых на камнях, пропитанных специальным составом – заколебалось. Задрожало. Зелёные сполохи пожелтели, потом стали оранжевыми, потом – багровыми, как закат перед бурей. Камни загудели громче, противнее, и в этом гуде послышался не то стон, не то смех.

– Прекрасный светильник, – медленно, с нажимом произнёс я, – как думаешь, каждый бы смог его потушить так просто?

Я замолчал. Тишина в баре стала осязаемой, казалось, даже уличный шум затих, прислушиваясь.

Бармен замотал головой, с ужасом глядя на дорогую игрушку, которая досталась ему ещё от отца. Год обслуживания этой декорации обходился в четверть дохода всего заведения. Но стоила она того. Стоила каждого вложенного юаня. А теперь – гасла на глазах, погружая бар в липкий, зелёный полумрак, от которого начинала болеть голова и кружиться комната.

– Поэтому, – я наклонился вперёд, и моё лицо оказалось в двух сантиметрах от лица бармена, так что тот почувствовал холодное дыхание ведьмака на своей щеке, – рассказывай. Пока я не расстроился окончательно. Потому что в следующий раз, Тхэ, я буду гасить не огни.

Бармен сглотнул. Его кадык дёрнулся, как загнанный зверёк.

– Да... припоминаю, – прошептал он, едва шевеля губами. – Кажется, сегодня ночью... Нет, рано утром. Да. Утром. Ещё до открытия. Я шёл на работу. Дверь для персонала там, сзади, в проулке. Я смотрел вниз и не видел никого, но когда открывал дверь, то услышал шум. Или до этого я шум услышал и поднял голову, – он задумался, но продолжил почти сразу, – не важно. Я поднял голову, а там, в проулке... Стоят, спорят. Был ещё туман, и видно плохо. Но кажется, там была женщина. Я не разобрал, о чём, но они меня заметили и разошлись. А потом, когда я уже готовился к открытию, кто-то стал сначала стучать в дверь. Затем – барабанить. Долго, настойчиво. Соён пошла открыть...

– Соён? – Я не отпускал его взглядом. В моих серых глазах плескалось что-то холодное, древнее, что не снится людям даже в кошмарах.

– Её толкнули, – выдохнул Тхэ. – Схватили за волосы и отшвырнули. Кричали, что-то... вроде, что она не сможет долго прятаться. А потом...

– Что – потом?

– Потом они уехали, а Соён было очень страшно, и она долго сидела в подсобке.

– И всё?

– Да... Ну, потом ещё приехали вы, – Тхэ опустил глаза, и его голос стал совсем тихим, почти неразличимым. – И я подумал... подумал, что вы – тоже...

Я медленно выпрямился. Откинулся на спинку табурета. Сложил руки на груди.

– Что тоже, Тхэ? – сказал я, и в голосе моём не было злости. Только усталость. Тяжёлая, как камень, который я тащил на себе уже много лет. – Я оперативник, нас пригласили провести расследование, и улики привели нас сюда. Здесь обрывается след этой девушки. И если ты хочешь, чтобы они больше никогда не стучали в твою дверь по утрам, ты расскажешь мне всё. Каждую деталь. Цвет машины. Направление. Лица, если видел. А я, в свою очередь, сделаю так, чтобы ты спал спокойно.

Тхэ У поднял голову. Глаза его были мокрыми, но не от страха – от той странной, выматывающей надежды, которая иногда появляется у людей, когда им впервые за долгое время предлагают не просто откупиться, а реальную помощь.

– Чёрная «Мицуока», – сказал он. – Новенькая, блестящий хром, с почти чёрными стёклами. Номер... спроси у Соён, это она рассказала.

– Раньше их видел, или может, ту девушку, что они искали?

– Нет, тут одна была девушка, часто заходила, кажется, учитель. Она тут нередко сидела у окна, кажется, её звали Сюэ. Любила зелёный чай и подолгу смотрела на горы.

Я кивнул. Встал. Положил на стойку несколько банкнот – больше, чем стоил ужин и пиво вместе взятые.

– Спасибо, Тхэ. Ты очень помог. А теперь, если не против, я бы поговорил с Соён. Может, она что вспомнит. Не мешай, хорошо?

– Хорошо, – бармен выдохнул, и в этом выдохе было столько облегчения, будто ему только что сняли петлю с шеи.

Я отодвинул табурет, поднялся и направился вглубь зала, туда, где слышалось тихое, прерывистое дыхание – тихое, прерывистое, жалобное, и мне на секунду показалось, что я слышу тихий плач.

Глава 11

– Хей, Соён, могу сесть? – я отодвинул стул и сел напротив девушки, которая прятала лицо в ладонях, плечи её мелко вздрагивали. – Ты её знала?

– Нет... она приходила сюда... – голос глухо звучал сквозь пальцы.

– Давно?

– Частенько. Я тут работаю полгода. Подрабатываю. Она была такой интересной, столько всего рассказывала. – Она шмыгнула носом и повернулась ко мне, раскрасневшаяся, со следами слёз на щеках. – Вы же найдёте тех, кто это сделал?

– Для начала хотелось бы понять, что конкретно, а то я пока ничего конкретного и не услышал, – я откинулся на спинку стула, сложив руки на груди. – Значит, она уже тут была, когда ты пришла сюда работать?

– Да. Но как давно она сюда ходит, я не знаю. Девушка, что работала до меня, не вышла на работу – и потом пришла я.

– Девушка, что работала до тебя... пропала?

– Не знаю. Вам лучше спросить у господина Тхэ У, – вновь шмыгнула носом девушка, вытирая щёки тыльной стороной ладони.

– Хорошо, хорошо, спрошу. Не переживай, – мой голос стал мягче, хотя в глазах оставалась та настороженная сталь, которая не отпускала меня уже много лет. – Так... значит, она тут была каждое утро?

– Да, только утром. Прям к открытию приходила и сидела вон там, – Соён показала на двуместный столик прямо у большого окна, которое выходило на улицу с видом на горы. Сейчас за ним сидела пожилая пара, молча пившая чай, но я мгновенно представил: одинокая фигура, первый свет, пар от кружки, взгляд в серую дымку предгорий.

– Только там? А она была одна? Может, с кем-то?

– Не-е, она всегда была одна и грустила. А может, и ждала кого, – Соён на секунду замялась, покусывая губу. – Иногда мы общались... последнее время всё чаще, – она вновь уткнулась в ладони и заревела – тихо, по-детски, всем телом.

Я ждал. Не торопил. В окне мелькнул Эд. Он удивлённо посмотрел на меня, затем на плачущую девушку и вопросительно поднял бровь. Я дёрнул плечом – мол, отстань, занят, потом поговорим. Эд кивнул и отошёл в сторону, затерялся где-то за пределами окна – возможно, пошёл опять к машине или зайдёт сейчас внутрь. Раздалась трель колокольчиков, хлопнула дверь – ну точно, он зашёл в бар.

Соён опять перестала рыдать и лишь дёргала плечами, комкая в пальцах край салфетки.

– Ну, всё-всё, – я подался вперёд, стараясь говорить спокойно, но так, чтобы каждое слово дошло. – Они тебя не обидят. А твою подругу... вряд ли нашли бы, раз сюда пришли.

– Думаете? – Она посмотрела на меня, и мне показалось, что в её глазах мелькнуло что-то похожее на надежду – хрупкую, почти прозрачную, как лёд на луже. – Да... Она вряд ли бы попала к таким простофилям в руки.

– Почему – простофили?

– Так я одного поцарапала сильно – он аж завизжал, смешно так, – в её голосе впервые за вечер проскользнула тень былой задорности, и я невольно улыбнулся уголком губ.

– Вот как? – я наклонил голову, и в моих серых глазах зажглось что-то похожее на профессиональное любопытство хирурга перед редким случаем. – Можно посмотреть вашу руку?

Девушка вздрогнула, затем неуверенно протянула ладонь. Пальцы дрожали, но ногти – да, ногти были крепкие, чуть заострённые, с мелкими заусенцами.

– Интересно... – я осторожно осмотрел ногти и подушечки пальцев, слегка надавив на кожу. Под ногтями – тёмные, почти чёрные волокна. Ткань? Или что-то другое?

– У меня всегда были крепкие ногти, – с гордостью выпалила девушка, а затем покраснела и попыталась отдернуть руку. – Мама в детстве много ножниц о них поломала. Отпустите?

– Внушает, – я кивнул, отпуская её руку. – Не против, если небольшой анализ сделаю? – Я помахал Эду, который как раз уселся возле стойки, заказав себе, кажется, кофе. Увидев жест, Эд поднялся и подошёл, бесшумно ступая – не каждый бы поверил, что этот грузный мужчина умеет двигаться так тихо.

– Шеф?

– Принеси из машины чемоданчик для улик.

Эд кивнул и без вопросов пошёл на улицу.

– Ваш напарник? – Соён проводила его взглядом, и в голосе её, сквозь шмыганье, пробилась лёгкая тень кокетства. – Милый.

– Он тебя намного старше, – сухо заметил я, возвращая разговор в деловое русло. – Лучше скажи: она много с тобой общалась последнее время? Не рассказывала ничего о причинах своих приходов?

– Нет. Она чаще говорила про историю. Мы обсуждали литературу. Немного – учёбу. Я же заканчиваю уже старшую школу, скоро экзамены. И она предлагала мне поступать на исторический, – Соён вдруг замолчала, и в её глазах что-то дрогнуло. Воспоминание. Тёплое. Болезненное.

– Вот как, – я помолчал секунду, давая ей собраться. – А можешь описать её? Какая она?

Девушка задумалась. Долго смотрела в стол, потом в окно, на горы – туда, куда, наверное, сотни раз смотрела та, другая. Потом вновь покраснела и выпалила, смущённо, словно признавалась в чём-то постыдном:

– Красивая. Очень красивая. Такая... – она замолчала, перебирая пальцами платок, который протянул ей Эд, и я заметил, как дрожат эти пальцы – мелко, нервно. – У неё тёмные волосы. Глаза такие... они будто светились.

Мы переглянулись с Эдом, который уже вернулся и стоял чуть поодаль, не вмешиваясь. Эд пожал плечами – мол, ну бывает, мало ли девушек со светящимися глазами. Я не согласился. В этом городе, в этой истории, ничто не бывает просто «так».

– И что, это всё, что ты запомнила за... сколько вы общались? – спросил я, и голос мой прозвучал тише, чем хотелось.

– Месяц. Да, звучит странно, но если честно – я сама не знаю. Просто чем больше я пытаюсь сосредоточиться на внешности, тем сильнее перед глазами чёрное пятно. И только глаза, только волосы. Будто передо мной... – она запнулась, подбирая слово, и я подсказал:

– Маска?

– Да. Верно. Маска, – она облегчённо вздохнула, будто я снял с её плеч тяжёлый груз, о котором она и не знала. – Спасибо. – Пробормотала она, повернув голову и беря стакан с водой, который протянул ей подошедший Тхэ У.

Людей было немного, и бармен, похоже, переживал и решил проведать, как там его Соён.

– Спасибо, господин Тхэ, – Соён кивнула, делая маленький глоток. Вода дрожала в стакане в такт её пальцам.

– Значит, внешность не запомнила, а вы? – Я повернулся к бармену. Но тот лишь покачал головой, убрал под мышку поднос и зашагал обратно к стойке, не проронив ни слова. Его спина была напряжена, как струна.

– Удивительно, – тихо сказал Эд, присаживаясь на соседний стул. – Какая-то уникальная у вас свидетельница, шеф.

– Да, есть такое, – задумчиво протянул я, глядя через плечо Соён в окно – туда, где в вечерней дымке тонули силуэты гор. – И вот что самое дурацкое: в квартире, кроме старой одной старой фотокарточки, больше ни одного фото. Ни одного. Словно кто-то вычистил её жизнь.

– Она говорила, что потеряла что-то важное, и человек, который знаком с вором, хочет с ней встретиться, – вдруг вспомнила Соён, и голос её стал тише, словно она боялась, что эти слова могут услышать стены.

– А вот это – поподробнее. – Я подался вперёд, и моя тень упала на стол, накрыв девушку. – Она это тебе рассказала? Когда? В контексте чего?

– Нет, не мне. Она говорила по воксу. У нас за углом есть воксомат. Я выбрасывала мусор и услышала нечаянно. Она была злая, – Соён задумчиво поднялась, подошла к окну, коснулась пальцем холодного стекла. – Если так подумать... а ведь это был первый раз, когда она позвала меня к себе за столик поговорить.

– Ты думаешь, она увидела тебя и подумала, что ты что-то услышала?

– Не знаю. Просто... раньше об этом как-то не думала, а сейчас как-то – щёлк... и подумала, – она обернулась, и в её глазах застыла та детская, беспомощная ясность, которая бывает только у тех, кто столкнулся со злом впервые.

– А о чём вы говорили? Помимо истории и твоей учёбы?

Соён задумалась. Долго. Я оглянулся. Эд пересел поближе и теперь ёрзал на стуле. Тхэ У вернулся за стойку и теперь делал вид, что тщательно протирает и без того чистые стаканы.

– Вроде ничего такого. Всякие женские разговоры, ни о чём, – наконец сказала она. – Про парней спрашивала: кто меня домой провожает, с кем живу. Про родителей.

– Про родителей? – я нахмурился. – У тебя особенные родители?

– Да нет, обычные, – Соён пожала плечами, и в этом жесте было столько будничной, невыносимой простоты. – Отец работает на стройке с утра до поздней ночи, а мать – репетитор по музыке. Ничего интересного. Я и сама не понимаю, зачем она спрашивала.

Я молчал, глядя в окно. За стеклом медленно сгущались сумерки, и где-то там, в предгорьях, ждал «Колодец Луны». И та, чьё лицо никто не мог запомнить.

– Странно, – наконец произнёс я. – Очень странно. Спрашивать о родителях девушки, которая работает в баре. О парнях, которые её провожают. О доме. – Я повернулся к Соён, и в моих глазах горел тот холодный, ровный огонь, который бывает только у собак, взявших след. – Ты уверена, что она не расспрашивала тебя о чём-то ещё?

Соён открыла рот, хотела что-то сказать – и вдруг замерла. Её лицо, ещё минуту назад живое и подвижное, вдруг стало пустым, как стёртая память.

– Я... не помню, – прошептала она. – Как странно. Я помню, что мы говорили, помню её голос – низкий, чуть хрипловатый, успокаивающий. А слова... слова исчезают, когда я пытаюсь их вспомнить. Будто вот, вот и... ускользает.

Я и Эд переглянулись. В наших глазах читалось одно и то же: не просто болтовня. Не просто женские разговоры. Это было нечто большее. Манипуляция. Мягкая, умелая, почти незаметная для самой жертвы. Она собирала информацию. Но зачем?

– Эд, – я кивнул напарнику.

Эд молча протянул чемоданчик – невзрачный, чёрный, с потёртыми углами и замком-клипсой. Я щёлкнул застёжками, открыл крышку. Внутри, аккуратно вложенные в бархатные ложементы, лежали пробирки, запечатанные воском, несколько пар тонких перчаток из силикона, пинцет с длинными игольчатыми губцами и маленькие стеклянные палочки с ватными наконечниками.

Я надел перчатки – движение отработанное, хирургическое, от которого Соён поёжилась, но не отодвинулась.

– Не бойся, – сказал я, не поднимая глаз. – Это быстро.

Я взял её руку – осторожно, но крепко, так, чтобы не вырвалась. Девушка замерла.

– Это больно? – Её голос дрогнул.

– Нет, что вы, совсем нет. Я просто сохраняю улики, – ответил я, поднося пинцет к её ногтям. – Ты большая молодец, что дала им сдачи.

Я аккуратно, почти нежно, соскрёб тёмные волокна из-под ногтевых пластин на левой руке. Соён сидела неподвижно, глядя в сторону, на горы. Только губы были сжаты в тонкую нитку.

Каждый образец я клал в отдельную пробирку, подписывал их грифелем. Потом убрал пинцет в стерильный пакет, снял перчатки – вывернул их, не касаясь наружной поверхности – и тоже упаковал.

– Всё, – сказал я, глядя девушке в глаза. – И совсем не больно.

Соён выдохнула – с шумом, будто её только что отпустили после долгого погружения.

– А теперь, – я защёлкнул замок, закрывая чемоданчик, – расскажи, что же случилось. И что ты сегодня видела.

– Сегодня? – переспросила она, и её лицо снова побелело – той болезненной, меловой белизной, которая бывает только у людей, столкнувшихся с чем-то, что не вписывается в их картину мира.

– Сегодня утром, – кивнул я. – До открытия. Когда ты пришла на работу. Ты что-то видела. Или слышала. Не пытайся вспомнить лицо – не надо. Просто... что было?

Соён облизнула губы. Взяла стакан с водой – но пить не стала, только сжала его в ладонях, смотря на мутную рябь внутри.

– Я пришла рано, – начала она, и голос её стал каким-то далёким, будто она рассказывала не про себя, а про кого-то чужого. – Господин Тхэ У ещё не пришёл. Я открыла дверь своим ключом, прошла в подсобку, переоделась. И тут услышала шум. Посмотрела в окно.

Она замолчала. Долго. Так долго, что Эд кашлянул, и я махнул ему – подожди.

– Потом пришёл Тхэ У. И я побежала за пакетом, чтобы поменять его в урне у входа. Когда шла мимо окна, увидела, как она скрылась за углом. Всего пару мгновений.

– Почему ты думаешь, что это была она?

– Волосы, причёска, походка, и... кимоно.

– Кимоно?

– Да, она часто одевала его, иногда сверху накидывала хаори.

– Тогда да, такое сложно наверно сейчас встретить.

– Вот и я о том. К тому же оно чёрное, какое-то траурное, и хаори тоже... траурное. Похожие, я видела, можно найти в японском квартале. Но они точно продаются как траурные, там ещё значок такой вышит с белым лотосом. Но у неё я его не видела.

– Хорошо, значит, она зашла за угол. А дальше?

– Я побежала к двери, хотела нагнать её. Открыла дверь – а там они. Я не ожидала и прям влетела в того, что ниже. Он толкнул меня, и я упала. Тот, что повыше, схватил меня за волосы и потянул. Я закричала, и выбежал господин Тхэ У. Он потребовал отпустить меня, но первый, в которого я врезалась, подскочил к нему и, кажется, достал нож. Потом спросил про Юэ.

– Сюэ?

– Нет, они сказали Юэ.

Я откинулся на стуле. Затем поднялся. Поправил на поясе рукоять меча. Стул скрипнул по полу, и этот звук показался оглушительным в наступившей тишине.

– А дальше?

– Они выбежали на улицу. Я стояла ближе к окну и видела, что они сели в Мицуоку. Не ту, что новая, а из прошлой серии, которая вышла перед забастовками Киото.

– Цвет, номер, особые приметы? Мицуока того года выпуска была чертовски популярна и даже шла на экспорт. Наверно, это самый популярный мобиль за последние десять лет в бизнес-сегменте.

– Знаю. Папа всегда такой хотел купить, чтобы мама не грустила. А номеров я не увидела – мешали цветы за окном. Видите там, у нас небольшой цветник? – она показала рукой. – Разве что цвет у неё был не совсем чёрный, а такой... глубокий серый, я бы так это назвала.

– Спасибо, Соён. Ты очень помогла, – я кивнул Эду, и тот протянул мне чемоданчик для улик. – Добавишь что-нибудь ещё?

– Нет, я всё рассказала, что знала.

Я щёлкнул замками – снова надел перчатки, взял ватные палочки.

– Не против? Ещё секунду. Волосы.

Соён молча кивнула. Я быстро снял пару волос с плеча – там, где светлые нити прилипли к тёмной ткани формы. Упаковал, подписал. Снял перчатки – и только после этого закрыл чемоданчик.

Щелчок.

– Всё, – сказал я, убирая его в сумку, которую протянул Эд. – Ты умница. Если что-то вспомнишь – звони.

Я протянул ей визитку. Затем развернулся и пошёл к выходу. Колокольчики на двери пропели свою короткую, невесёлую песенку. Эд зашагал следом, и только на пороге обернулся, кивнув девушке – мол, держись.

Мы вышли на улицу. За нашими спинами остался полумрак бара и девичья фигурка, замершая у окна с визиткой в руке.

Стемнело. Ночной воздух уже продирал до костей холодом, от которого мы тут же поёжились. Где-то в переулке мяукнула жалобно кошка. Послышался лай. Скрипнула, а затем хлопнула дверь, и звук рассыпался между стен, как выстрел. Лай заткнулся.

Я огляделся и зашагал за угол, где была будка воксомата. Открыв дверцу, я взял коммутатор и набрал номер. Ждал. Секунда. Другая.

– Миш, слушай сюда. Что по уликам из квартиры?

– Шеф, – качество связи тут желало лучшего, и голос Миши был сильно приглушён, будто он говорил, прикрыв трубку ладонью. – Анализ почти закончили. Но есть уже кое-что любопытное.

– О, я люблю такое. Выкладывай.

– Нашли банку. Керамическую, с крышкой. Внутри – сгоревшая бумага. Много. Аня просто волшебница, каким-то образом смогла восстановить то, что ещё можно было прочитать.

– И?

– Двадцать девять обрывков, шеф. Все – одинаковые. «Встретимся...» и «...четыре утра». Подложка – пепел, а вот газетные вырезки, как и на вашей улике, – сохранились.

Я закрыл глаза. Двадцать девять. Двадцать девять раз кто-то подкидывал приглашение. Двадцать девять раз она была в баре. Совпадение?

– Тридцатую не нашли?

– Нет.

– Ладно. Передай Ане: мы привезём ещё улики. Соскобы из-под ногтей, волосы. Свидетельница поцарапала одного из них. Пусть готовится.

– Понял, шеф.

– И ещё. Что нашли другие патрули?

Миша зашуршал бумагами.

– Докладывали... Ничего примечательного, разве что в обоих рапортах отмечена тёмно-серая Мицуока. Номера разные, непримечательные. Тонировка в круг. Оба раза машина трогалась с места, как только появлялся патруль.

– Мицуока, – повторил я. – Серая, почти чёрная. Соён то же самое сказала... – Спасибо, Миш. Держи меня в курсе.

Я повесил коммутатор. Постоял секунду, глядя в тротуарную плитку, на которой ещё не просохли лужи после вечернего дождя. Потом повернулся и кивнул Эду.

– Пошли. В машине поговорим.

Мы сели. Я хлопнул дверью и опустил немного окно. В машине было душно.

Эд завёл мотор. Эфирный парогенератор чихнул, выпустил облако пара и заработал ровнее. Машина медленно отъехала от бордюра, нырнула в узкий переулок и вынырнула на пустынную улицу.

– Что накопали, шеф? – Эд крутил баранку, поглядывая в зеркала. – Мне показалось, но бармен тот ещё тип. Не любит нашего брата.

– Это да, – я откинулся на сиденье. – Может, кошмарят его тут... местные, на «счётчик» поставили, а может, и просто глубокая детская травма.

– Серьёзно?

– Конечно... Да нет, черт возьми, Эд. Я что – психолог? Ну нервничал парень, ну не контактный. Что теперь подозревать всех? Да даже если он и прячет что или прибарыжил, это дело местных, а мы решаем проблемы другого рода. Так что отставить подозрения и лучше думаем по нашей проблеме.

Эд кивнул, сворачивая на главную.

– Девчонка эта... Соён. Почему она вдруг говорит, что ничего не видела. Ну, то есть видела, но не запомнила? В таком возрасте амнезии?

– Амнезия... Маска, – тихо сказал я. – Кто-то специально прятал лицо. Только вот вопрос, такое вообще бывает?

– Тут и не такое бывает. – Кашлянул Эд, делая плавный обгон дымящегося тягача. – Техники подавления восприятия. Странно только, вроде шеф, она была обычным человеком... или нет.

Я молчал. Я внимательно смотрел на проносящиеся мимо здания и уличные фонари.

– Или что? – Эд сбросил газ, пропуская мотоцикл, который вынырнул из темноты и тут же скрылся за поворотом.

– То-то и оно, то-то и оно. А знаешь? Рулим как мы в филиал местной школы... что у них за Скит? Надо поднять архив – учился ли кто с такими талантами.

– Шеф... вы это, может, не знали или запамятовали... Мы в Восточном дистрикте. Тут, в принципе, отстойник всех школ. На каждом углу своя, и Скит официально тут вообще отсутствуют. Все одарённые дети учатся в додзё – если найдут, конечно, себе наставника.

В машине повисла тишина. Только парогенератор гудел, да где-то вдали выла сирена.

– Чёрт! – выругался я. – Ты ведь отсюда родом? Где можно информацию про ведьм тут поднять?

– Да в том-то и дело, что нигде. Это прекрасная мутная серая школа... Тут нет правил – лишь ты и твой наставник. Рай для будущих наемников и не только...

– Вообще нет вариантов?

– Ну есть... Можно выйти на чёрный рынок и сделать запрос на наёмника с определёнными характеристиками. Тут это запросто.

– Хоть что-то! Знаешь где?

– Завтра скажу, надо поднять старые связи, хорошо, шеф?

– Окей. Окей.

– Это вы на каком языке?

– На мёртвом. Не обращай внимание.

– А почему вас так заинтересовала Мицуока? – озадаченно начал Эд, возвращаясь к теме. – Меня больше волнует: зачем она про родителей узнавала? Для чего ей информация про официантку?

– Если бы я знал...

– А может?.. Ну не, это было бы слишком...

– Что? Говори.

– Я подумал: а вдруг она что-то не знает про своих родителей?

– Вопрос только – что именно. Что могло так заинтересовать совершенно левую ведьму?

Эд пожал плечами, посмотрев на меня в зеркало.

– Может, заскочить к ним, шеф?

– Как вариант. Когда она говорила, они возвращаются домой?

Мы свернули на улицу, ведущую к полицейскому участку. Впереди, в конце квартала, мигали синие огни, похоже местные кого-то приняли.

– Давай сбегай узнай адрес, – я растянулся в кресле, – а я пока покемарю. Подумать надо. А то мне уже надоело это: то Юэ, то Сюэ. Ну вот откуда взялась эта Юэ?

– Может, это одно лицо?

– Не знаю. Возможно, они сами не знали, кого ищут. Описание. Или имя, которое кто-то перепутал. Или... – я потёр переносицу, – имя, которое она использовала как псевдоним.

– Поискать наемника с таким ником? А документов вообще нет?

– Аня говорила, что в квартире нет документов и почти нет фотографий с ней. Только одна, старая, со студенческих раскопок. И на ней она подписана как «аспирантка Сюэ». Охранник школы так же помнил её под таким именем. Но вот ни полного имени, ни даты рождения. Словно...

Эд промолчал. За окном проплыли ворота участка – чёрный металл, колючая проволока, будка с охранником.

– Надо запросить университет, где она преподаёт.

– Запросили, – вздохнул я. – Только у них сгорел архив две недели назад, когда случились беспорядки.

– Серьёзно?

– Серьёзней некуда.

Мобиль затормозил у крыльца. Эд заглушил двигатель, и сразу стало тихо.

– Шеф, – Эд не поворачивался, смотрел в лобовое стекло, – а если она...

– Вот, не надо нагнетать, – перебил я его. – Всё, давай бегом, найди этот чёртов адрес – и погнали.

Эд открыл дверцу, схватил чемоданчик с уликами и выпрыгнул на тротуар. Дверь хлопнула. Эд постоял секунду, закурил и побежал выполнять задание.

Глава 12

Тускло освещённый большим проектором зал комнаты совещаний был погружён в тишину. За длинным столом у самого края сидела увлечённо рисующая в блокноте карандашом Анна, чуть поодаль, ближе к экрану, сидел задумчивый Эд. Дальше было ещё несколько, ещё не занятых стульев, а дальше, где стол разворачивался буквой Т, лицом к подчинённым, положив на тыльную сторону ладоней голову, задумчиво глядя перед собой, сидел я.

– Шеф, вы в порядке? Выглядите... – повернула голову Анна, на секунду подняв глаза и встретившись взглядом со мной, тут же опустила обратно в блокнот. – Впрочем... потом.

Послышались шаги, и ручка двери со скрипом опустилась вниз.

– О, собрались уже? – дверь распахнулась, и в зал влетел, жизнерадостно улыбаясь, Миша. Шумно хлопнув дверью, даже не оборачиваясь на звук, он проскользнул к столу, словно змей, огибая стул напротив Анны. – А я думал, вы без меня начнёте. Шеф, я спешил как мог, но лифт... – он плюхнулся на стул, закинул ногу на ногу, достал пачку папирос, но, поймав взгляд Анны, вздохнул и убрал обратно. – Лифт плохо ходит...

Эд смерил его взглядом, в котором играло высокомерное превосходство с язвительностью. Откинувшись на спинку стула, он передразнил товарища неуловимым движением руки, которые впрочем тут же были скрещены на груди.

– Главное, что нужное поднимает, да? – хмыкнул Эд. А затем уже медленно, с ленцой, продолжил: – Если ты воспользовался лифтом у кафетерия, то я не удивлён таймингу.

Миша незамедлительно сделал волнистые движения в воздухе, подозрительно обрисовывающие контуры женской фигуры. Перемигивание парней не укрылось от Анны, которая тут же закатила глаза:

– Миша, и ты туда же? Да черт возьми, что вы нашли в ней!

– Завидуй молча! – тут же парировал Эд.

– Пф! Я бы была поосторожнее, мало ли до кого слухи дойдут.

– Это не честно! – воскликнул Миша, замахав руками. – Шеф, это шантаж, я требую конфиденциальности миссии!

Перепалку прервала вошедшая Линь Яо. Её появление прекратило перебранку, хотя зашла она бесшумно – лишь тень скользнула по лицам, как она уже села по центру слева от проектора, напротив меня. В её руках была невзрачная и довольно тощая папка, завязанная на шнурок.

– Прошу прощения, задержалась.

– Лифт?

– Лифт? – повернула голову к Анне удивлённая Линь.

– Не обращайте внимания... Удалось что найти?

– Ну, так... Данные, господин асессор, довольно сложно оказалось получить, – она кивнула мне. Тон был извиняющийся, однако без тени подобострастия.

– Ничего. На безрыбье и рак рыба, верно?

Линь пристально посмотрела на меня и аккуратно кивнула; впрочем, в глазах её читался немой вопрос, вероятно связанный с идиомой.

– Что же, раз все в сборе, – я окинул команду тяжёлым взглядом. – Анна?

– У меня пока только часть результатов. Было бы замечательно, если потом меня дополнит Линь Яо. Так же я слышала, что у вас появились какие-то улики?

– Эд, передай Анне, что мы собрали в кафе, – я кивнул корнету, и Эд потянулся, доставая из-под стула чемоданчик. Замки щёлкнули, и он вытащил два зип-пакета, положив перед Анной. – Что там по школе? – проследив глазами за пакетами, спросил я.

– Касательно анализа, – Анна прекратила рисовать и закрыла блокнот, открыла рабочий журнал, исписанный мелким почерком. – Кровь на партах в школе, – она сделала паузу. – Куриная. Относительно свежая – не старше двух-трёх месяцев, точнее сказать сложно: её смешали с художественным маслом, которое используют в изобразительных классах и на уроках живописи, хотя и просто купить можно в специальном магазине. Текст и иероглифы – не бредовые, а цитаты из фильма «Кровосос», который вышел год назад на экраны и стал быстро популярным в кинотеатрах не только Урумчи, но и по соседству, и даже пару раз показывался в театре в Новиграде. Довольно жестокий и специфический, однако полностью посмотреть его мне не удалось – не хватило времени.

Относительно стены за картиной... – она перелистнула страницу. – Человеческая. Старая – больше пяти лет. Группа крови третья отрицательная, гетерогенная, XY, без особенностей. Маркеров нет, остаточного следа эфира нет. По размерам теломер – вероятно, юноша в возрасте от четырнадцати до восемнадцати лет.

Анна сделала паузу, снова перелистывая журнал, затем продолжила:

– Стена за картиной формирует однозначно некий петроглиф. Значение иероглифов в петроглифе неоднозначно и требует анализа узким специалистом. Я думаю, нам помогут местные языковеды. Содержание тревожное и демонстрирует бредовое состояние, возможно, вариант психического расстройства. Так же обнаружена остаточная эманация эфира в нескольких местах – определить школу не представилось возможным, слишком старый отголосок. Варп-концентрация в месте кровавого петроглифа зашкаливает на 175 единиц, что тянет на 115 баллов по шкале Минина. Ещё 45 баллов – и открылся бы горизонтальный прорыв на нижний слой.

На этом относительно школы у меня всё. Ах да, ещё по поводу входа в школу. – Анна достала невзрачный протокол и зачитала. – Следы на замках имеют множество отпечатков. Часть есть в базе – трудные подростки и хулиганы. Живы, здоровы. Многие не окончили школу и работают чернорабочими в порту, прочие трудятся на заводе. Подозрительных совпадений нет. На этом доклад по школе заканчиваю. Что касается Сюэ, думаю, продолжит госпожа Яо.

– Линь?

Офицер кивнула и открыла папку, начала читать спокойным монотонным голосом.

– Сюэ Ланьфан. Криминального прошлого нет. Сирота. Родители пропали без вести. Закончила школу-интернат с отличием, по результатам экзамена попала в университет, который так же закончила с отличием. Получила грант и осталась в аспирантуре. Из личного дела – это всё. – Она раскрыла папку, достала несколько листов, но передавать не стала, лишь положила перед собой на стол. – Справка за этот год. Числится преподавателем керамики. Из интересного: за последние пару лет к её окладу были несколько премий, каждая сумма намного выше базовой премии заведующего кафедрой. Отследить источник транзакции не удалось, однако он выходит за пределы анклава. Это первое. Второе – она не покидала Урумчи как минимум три года. Ни выездных отметок, ни заказов билетов. Совсем. Третье – всё, что касается грантов и исследований по аспирантуре... частично выгорело. В пожаре два месяца назад. Остались разве что только приказы о приёме, таблица успеваемости без отчётов и несколько благодарственных писем от студентов.

Я задумчиво потёр переносицу, затем откинулся на спинку стула, медленно растягивая слова:

– Пум, пум, как интересно. Значит, её участие в раскопках, её диссертация для нас останется загадкой? Может, есть отчёты с кафедры? Хоть что-то? Линь?

– Диссертация? – она слегка наклонила голову, и в её голосе впервые проскользнула тень иронии. – У неё её нет, господин асессор. Сюэ Ланьфан числится аспиранткой профессора Дон Гу уже... двенадцать лет. Без защиты. Без научного руководителя – он пропал. Без смены статуса. Формально – вечный аспирант. Неофициально... – она сделала паузу, подбирая слова, – её, похоже, пожалели и оставили. Не совсем понятно, почему комитет по этике и комиссия высшей квалификации не назначили ей нового профессора, пусть и выездного из другого университета.

– Согласен. Странно. Возможно, на этот вопрос нам сможет ответить кто-то с кафедры. Миша, сможешь отправиться на кафедру и расспросить коллег? Наверняка они что-то знают. Миша?

– Шеф, ну что за вопросы? Конечно! – он хлопнул ладонью по столу, откинулся на спинку, но тут же подался вперёд снова, заговорщицки понизив голос. – А там много преподавательниц, да? Небось напуганные, после пожара-то затаились как мышки. Но я обаятельный. Я аккуратно раскрою этот заговор. – Выражение лица Миши напоминало моську объевшегося сметаной кота. – Может... представиться журналистом из столичной газеты? – загорелся корнет, улетая от предмета диалога в свои фантазии. – Или коллекционером?

– Миша! – кинула в коллегу карандаш Анна. – Арине всё расскажу.

– Это для работы! Эх, жаль Томы нет с нами, тогда бы мой шарм не пригодился и Ариной меня не напугать. Тома всех бы расколола за секунду, – он глянул на пустующий стул и тут же спохватился, дёрнул плечом. – Ой, что-то я отвлёкся. Просто у меня чуйка, там явно заговор, и нужно к нему подходить аккуратно, да шеф? Шеф?

Я покачал головой и, не закрывая глаз, вспомнил лицо и улыбку Томы – желание сорваться и убежать навестить её нахлынуло с новой силой, но, собрав волю в кулак, я глухо выговорил:

– Анна, помоги корнету, а то он больше по юбкам будет, а не по работе. Так скажем, придержи узды товарища, а то его прибьёт ненароком Арина по приезду.

– Не вопрос, – кивнула она, – правда из-за этого бабника придётся отложить анализ улик. – Она осуждающе посмотрела на Мишу и тяжело вздохнула.

– Понимаю, поэтому после можешь смело эксплуатировать его для работы в лаборатории, будет ему уроком.

– За что?

– За дело, – воскликнула Анна. – Спасибо, шеф! Это другое дело! Присмотрю, чтобы корнет не забрёл в... не туда. Впрочем, мне самой интересно на кафедру заглянуть.

– Вот и отлично, осталось дело за малым – выяснить про семью девушки из кафе. Линь, мы сможем организовать слежку за гражданской? Нужны какие-то запросы?

– Семья девушки из кафе? Соён? – вопросительно посмотрела офицер на меня.

– Да, Соён. – Кивнул я.

Линь Яо задумалась, затем, аккуратно что-то записав в блокнот, сказала:

– Формально вы заняты делом в горах, и Урумчи, а также граждане, не относящиеся к району, не попадают под вашу цель. Опять же формально. Неформально... – она подняла глаза на меня, – я могу использовать патруль, которому можно вести наблюдение без уведомления. Правда, в таком случае при неблагоприятной ситуации мне придётся уведомить городской совет, так как на нас могут подать жалобу. Тогда, господин асессор, вы берёте ответственность на себя. Не хочу, чтобы мои люди лишались зарплат и премий, выплачивая очередной штраф от общественной организации по правам граждан... Согласны?

– Безусловно, валите всё на меня, но слежку организуйте. Нам важно понять, почему Сюэ интересовалась расписанием и её родственниками! Эд, подключайся и помоги с этой задачей. Мне нужно, чтобы вы отследили весь маршрут девушки от кафе до дома, а затем маршруты её родителей. Так же жду досье на них всех. Завтра. Эд?

– Понял, шеф, – он кивнул, не меняя позы. Лицо его было довольным от важности, и он не упустил момента подмигнуть, кивнув на офицера Яо.

Впрочем, Миша, поймав его довольный взгляд, закатил глаза. Он уже понял свой промах и теперь сидел с недовольной миной. Эда это только ещё больше раззадорило, и он, повернувшись к Линь с дурацкой улыбкой, произнёс:

– Офицер Яо, а возможно достать журнал вызова такси? Вдруг они не ездят на общественном транспорте и у семьи нет своей машины. Сделаете? Я могу вам помочь. – На последних словах голос его немного сорвался, отчего предложение прозвучала слегка фальшиво и наиграно, впрочем Линь стоически проигнорировала это, сразу отвечая на вопрос.

– Хм, – задумалась она, делая пометку в своём блокноте. – Журнал такси... Тут сложнее. Это частная контора, и мне придётся делать запрос. Впрочем, оформлю сегодня же. Однако я хочу сразу проинструктировать личный состав по маршруту общественного транспорта и дать ориентировки. Только, господин Эдвард, – она подняла глаза, и в её взгляде мелькнула тень предостережения, – давайте будем аккуратны.

Миша прыснул. Недовольный Эд резко дёрнул головой, испепеляющим взглядом окинув скрюченную от сдавленного смеха фигуру товарища.

– Конечно, Эдвард профессионал, – нахмурился я, переведя взгляд с Миши на Эдварда. – Ещё, если позволите, хотел попросить вас сегодня прислать информацию по машинам. Мицуока... Эд, передай известные данные госпоже Линь.

– Мицуока... это задача со звездочкой, господин асессор, – она нахмурилась, беря в руки протянутый Эдвардом лист протокола и бегло просматривая, при этом её белое лицо, похожее на фарфоровую изящную куколку, было сосредоточенно-сдержанным, почти непроницаемым. – Если номера каждый раз разные, значит, либо используют подложные, либо машина арендованная через подставных лиц. Но я попробую. У нас есть три серых Мицуоки в городе, подходящих под описание. Две – юридические лица, одна – частная. Завтра утром предоставлю полный отчёт по владельцам. Но если это всерьёз, – она сделала паузу, – к утру машину могут перекрасить или спрятать.

– У меня смутное подозрение, что машина связана с серыми школами. Возможно, какая-то определённая группа или клан серой школы, которая активно занимается тёмными делишками, другими словами – наёмники. Их, кстати, я беру на себя. Так что жду инфо по машинам и адреса. Офицер Линь?

– Серые школы? – она на мгновение замерла, переваривая информацию, затем медленно кивнула. – Если это правда одна из школ, то тогда всё встаёт на места. Возможно, у них тут интерес или очередное задание. – она прикрыла глаза, размышляя вслух. – Я попробую уточнить через свои каналы, кто из кланов в последнее время появлялся в нашем районе. Но предупреждаю, господин асессор: если мы полезем в эти дебри, могут быть... последствия. Представители серой школы – народ резкий, принципиальный, они не любят, когда суют нос в их бизнес. Вам потребуется подкрепление, вот только мало кто согласится, узнав, что придётся иметь дело с кланами Серой школы...

– Какая бы сильная и таинственная школа ни была, у меня есть чем их удивить. Не беспокойтесь о моей безопасности. – Я положил рукоять светового меча на стол перед собой и почти любовно погладил. В моих глазах блеснул огненно-алый закатный отблеск, который тут же исчез, вернув привычный цвет зелёной радужки. – Похоже, с планами у нас всё, надеюсь, всем всё ясно?

– О, шеф, а можешь ещё раз повторить? У вас глаза такие – вжух – и будто красным, ага, – Миша присвистнул, но в голосе его не было страха – скорее восхищение пополам с уважением.

– Отставить, займитесь делом, старший корнет, – я устало посмотрел на Мишу.

– Так точно, – грустно и сконфуженно пошёл на попятную Миша. – Я и Анна – тогда мы на кафедру, трясти профессоров.

– А мы с госпожой Линь – займёмся документами и слежкой, данные по наёмникам постараемся собрать в первую очередь, отправим вам по вокс или принесём в кабинет, если вы ещё останетесь тут, – закончил за корнета Эдвард.

– У меня тогда ещё один вопрос, перед тем как мы разойдёмся: что там по квартире Сюэ? Улики вроде какие-то ещё нашли, да?

– Да, шеф, – Анна открыла блокнот, перелистнула несколько страниц, нашла нужную. – Кровь в прихожей – не её группы. Вторая положительная, у Сюэ в личном деле указана первая. Вряд ли она принимала раненого, скорее всего в квартире был кто-то ещё. Так же следы обуви – мужской, сорок третий размер, протектор агрессивный – такие ботинки носят или строители, или... кто работает в горах. Ещё пепел в камине. Есть целые фрагменты, много сгоревшей почти полностью. Одна страница чудом сохранилась у переплёта. – она подняла глаза на меня. – Я смогла восстановить несколько фрагментов. Там написано: «... открывается только...» и «...принести...» и «...иначе...» Остальное не читаемо, слишком обуглено.

– Замечательно, вот ещё один повод навестить коллег на кафедре Сюэ. Может, она сжигала свой автореферат или журнал с раскопок. Это надо выяснить. Поспрашивайте, что это за гости к ней ходили, вдруг любовник? И мне кровь из носу нужна информация по раскопкам – не могло быть, чтобы светочи науки не вели журнал исследования! Анна, достань мне его!

– Достану, шеф, – она сказала это спокойно, даже буднично, но в голосе прорезалась та стальная нотка, которая появлялась только когда она бралась за что-то по-настоящему сложное. – Если журнал существует – я его найду. Даже если его пытались уничтожить. Профессора – народ педантичный, привычка записывать всё въедается глубже страха. Вопрос только – кому они его отдали на хранение. Или... куда спрятали, – она на секунду задумалась, покусывая кончик карандаша. – А по поводу гостей... Я аккуратно поспрашиваю. Но шеф, если у неё был любовник из числа наёмников или клановых, вряд ли коллеги об этом знают. Такие вещи держат в тайне.

– Так раскрой эту тайну. Копайте глубже, перетрясите всё! Нам нужно раскрыть этот мерзкий культ или что это черт возьми такое. И понять, что и как произошло с детьми! А теперь вперёд! Хотя стойте, где тут можно поесть? Есть хочу ужасно. – Зло выпалил я, держась за неожиданно громко урчащий живот.

– Вам надо выйти и пройти прямо потом налево, там большой лифт в кафетерий. – Участливо подсказала Линь Яо.

– Спасибо! – Кивнул в благодарность ей я и вышел из зала в коридор.

Яркий свет коридора управления полиции на мгновение ослепил меня. Однако это не помешало мне бодро прошагать вперёд до поворота налево, где в конце виднелась металлическая дверь кабинки лифта. Подойдя к ней, я нажал клавишу вызова и стал ждать. Пару мгновений – и со звонким звуком «цзынь» дверь распахнулась. И перед ошарашенным мной предстала невысокая девушка с пышными формами, короткой стрижкой-каре, с головы до ног обтянутая латекс-костюмом розового пауэрэнджера. При этом в её руках была табличка, а за спиной удивительным образом шевелился манипулятор, странным образом напоминающий хвост. Я собрался, делая шаг в лифт, и сфокусировался на табличке. Её текст гласил провокационно, требуя свободы Анжелы Дэвис. Кто это Анжела, впрочем, я знал, хотя как она тут оказалась, заставило меня серьёзно задуматься.

Примечание автора:

Группа крови третья отрицательная, гетерогенная – означает, что образец содержит смесь клеток разного происхождения. В криминалистике это может указывать на контаминацию (загрязнение образца) либо на биологический материал от нескольких источников.

XY – половые хромосомы человека. XY указывает на мужской пол (мальчик, юноша, мужчина). XX – женский.

Теломеры – концевые участки хромосом, которые укорачиваются с каждым делением клетки. По длине теломер можно с высокой точностью определить биологический возраст человека, которому принадлежал образец ткани или крови.

Петроглиф – наскальное изображение, выбитое или вырезанное на каменной поверхности. В контексте расследования – надписи и символы, оставленные на стенах школы.

Шкала Минина – вымышленная единица измерения варп-интенсивности (степени искажения реальности эфирными и межпространственными аномалиями).

до 45 - Фоновый уровень Земли до Апокалипсиса (до применения ядерного оружия)

от 46 до 90 - Норма возникшая после терраформирования. Базовый уровень в анклавах выживших людей.

от 91 до 160 - Фон до терраформирования. Зона паранормальных событий, аномалий, неестественных флуктуаций.

от 161 до 200 - Локальный прорыв нижнего слоя реальности. Требуется вмешательство ведьмаков

Больше 200 - Варп-шторм.

Анжела Дэвис – знаменитая американская правозащитница, писательница, марксистка. Работала профессором в Калифорнийском университете в Санта-Крузе, написала более десятка книг по философии и марксизму. Является одним из главных критиков американской полицейской системы. Боролась против расовой дискриминации, полицейского произвола, когда еёв 1970 году необоснованно обвинили в соучастии в захвате заложников и убийстве. После ареста она провела в заключении около восемнадцати месяцев; её имя гремело по всему миру, включая СССР, где масштабная кампания проходила под лозунгом «Свободу Анджеле Дэвис!». В 1972 году она была полностью оправдана.

оправдана.

Глава 13

Часом позже.

– Привет, Том! Как себя чувствуешь, позавтракала? – Я стоял в вокс-будке, вслушиваясь в мерный шум эфира. На улице уже было почти безлюдно. Поздний завтрак, который я заказал и отведал в участке, давно был позади. Выйдя во двор, я не сразу сел в подъехавший автомобиль, а направился к будке на углу.

– Всё хорошо, Юр. Нет, только планирую. Я на старой квартире в Новиграде. Мы только недавно приземлились, и я буквально только что попала домой. Всё очень быстро и оперативно. Николай лично встретил и отвез меня, сказал, чтобы я тут осталась под присмотром, и даже приставил ко мне парамедика.

– Удивительно, что я до тебя дозвонился... – недоуменно покачал я головой.

– Ой, точно, похоже, я взяла с собой больничный аппарат... ой, как неловко.

– Ну, зато дозвонился, а то они обещали предупредить и, похоже, забыли.

– А знаешь, ты такой милый, когда волнуешься, прям как раньше.

– Что вспомнила... мы детьми были. Ты там давай не перенапрягайся и отдыхай. Если что нужно будет – сразу сообщи, хорошо?

– Ой всё! Стоит похвалить – как ты тут же перегибаешь с контролем. Давай, занимайся своим расследованием, я тут в безопасности, со мной всё хорошо, не переживай лишний раз.

Связь оборвалась. Тома никогда не любила долгих прощаний. Да и вокс был не совсем мобильной связью. Я повесил трубку на крючок и вышел на улицу. То тут, то там на дороге гудели коммерческие маршрутки, между ними, окутанные паром, проносились пузатые корпоративные автобусы с заводчанами. Мирный Урумчи жил своей беззаботной жизнью. Я повернулся к ожидавшему меня автомобилю и, запахнув пальто, зашагал в его сторону.

Мягкое кресло автомобиля приняло меня, скрипнув пружинным блоком. Что-то чрезмерно мягкое. Я кивнул водителю.

– На центральный рынок. Затем в бани.

– Странный маршрут, ищите что-то особенное или отдых?

– Ищу. Какой отдых... Хочу выйти на местных воротил бизнеса...

– А-а-а, тогда не совсем тот бизнес.

– Поясни?

– Ну, рынки давно так не крышуют. Может, лет двадцать назад такое и практиковали, да в старых фильмах, но не сейчас. Что до бань... та же песня. Бизнес другой стал. – Пожилой офицер с слегка помутневшими от возраста серо-карими зрачками смотрел на меня в зеркало автомобиля, жуя табак.

– Вот как. – Я задумался. Затем спросил: – И где же сейчас промышляют?

– Додзё и монастыри. Всё то, что не облагается налогом, а то как иначе-то.

– И правда, как иначе. Что-то мне это напоминает... Значит, додзё. И кому принадлежат и много ли?

– Так сектам же, что и монастыри. У каждого монастыря по несколько додзё в черте города.

Я прищурился:

– Секты... – Я задумчиво постучал по ручке двери авто. – А каким конкретно? Буддийским, даосским? Или что сейчас в моде?

Водитель хмыкнул, и в зеркале заднего вида мелькнули его слегка прищуренные глаза:

– Вы будто там, у себя в Новиграде, ничего и не знаете? Тут секты – как грибы после дождя. Не знаю ничего про даосов или буддийских, такие, может, тоже есть, но чаще у нас их делят на два полюса: одни – «светлые», а другие – «демонические». И те и другие стремятся к одному, только по-разному.

– И в чём разница?

– Представители так называемых «светлых» используют эфир стихийного спектра и стараются постигать его через упорный труд и медитации, но и не гнушаются принять мастера, который привнесёт что-то новое. От пожертвований не отказываются, но и не вымогают, предпочитая вести бизнес путём инвестиций и кредитования. За процент, конечно же. У них додзё – деревянные казармы и вытянутые залы, много зелени, шума, запах сандала и цветов. Молодёжь туда гонят чуть ли не со школы – экскурсии, традиционные чайные церемонии, женский театр в странных нарядах и феерические огненные и световые шоу – зимой, летом водные гонки и баталии или снежные шоу. Доход больше, чем бюджет города.

– Страшно спросить, а что этому противопоставляет те, что называют себя «демоническими»?

– Называют, – офицер поперхнулся табаком и закашлял. – Смотрите не скажите где-нибудь на улице так. Нет, так они себя не называют. Ортодоксальная, или праведная – не иначе. – Офицер покачал головой.

– Очень познавательно. Тогда «демонической» обзывают их «светлые»?

– В точку! – кивнул водитель, резко обгоняя грузовик, который неожиданно перестроился и затормозил, чуть не столкнувшись с нашим авто. – Любят камень, минимализм и тишину. У них уважают самоотречение и маниакальность к величию выше всех благодетелей. Вместо стихий эфир используют как барьеры и ментальные техники, но подробнее не знаю.

– Даже это очень даже немало. Но поясни, почему такая оговорка? Со «светлыми» ты не отмечал своё незнание?

– Всё просто: те, кто видел ведьмаков этой секты, обычно либо сумасшедшие, либо мёртвые. Поэтому лишь слухи и ничего больше... с полицией, как понимаешь, дружат они неохотно. Если это можно так назвать. – Он помолчал, жуя табак. – Эта секта поднялась из старых бомбоубежищ и скорее реликт прошлого, чем продукт настоящего, да и Император неоднозначно встретил представителей. По слухам, лидер напал на Императора, заявив, что тот лжец и самозванец, – в итоге его и свиту вырезали, а трупы вывесили на скалах в Ущелье плача. Там до сих пор отвесные стены будто кровью расписаны. – Старик передёрнул плечами, будто скинул ношу, и повернулся ко мне. – Вы с ними поаккуратнее, если сунетесь копать под них. Они люди резкие. Чаще любят прятать лицо, чёрные одежды или рясы с капюшонами – их визитная карточка. Молодёжь туда идёт за острыми ощущениями – адреналин, запрещёнка, риск. Ну и платят... по слухам, рынок убийц и воров под ними, но опять же, только слухи. А так они благотворительностью занимаются. Больницы, роддома, фельдшерско-акушерские пункты и лепрозории – вот их вотчина и бизнес.

– И эти секты друг с другом не конфликтуют?

– Конфликтуют, ещё как! «Светлые» их еретиками клеймят, «тёмные» – тех лицемерами. «Светлые» в разы больше, они открыты, и их любят, да только «тёмные» влиятельнее и сильнее – они костяк всех наёмников в Дистрикте, в каждом городе у них связи в магистрате, а деньги, деньги к ним липнут чуть ли не больше чем немерено. «Светлые» держатся за счёт авторитета финансового сектора и активной работы и пропаганды. Тёмным на это плевать: больные будут всегда, а значит, ходить к ним так же будут всегда.

– И много тут таких монастырей и додзё?

– Да ну нет. У «светлых» за городом на востоке, где мыс, большой монастырь, да парочка додзё в городе у крупных банков – по одному точно есть. Те банки, что помельче, тоже стараются соответствовать, но или там откровенные самозванцы под вывеской «светлых», или пришлые, – редко кто-то из ортодоксов пытается выйти на этот рынок. Но взлетать таким не дают. Уж не знаю почему. А так туристы бегут на мыс.

Я вздохнул. Посмотрел в окно. Мы проехали уже весь город, и теперь машина свернула на набережную. По правую сторону в окно виднелась серая гладь Сибирского моря, над которым кружили стаи птиц.

– А тёмные? Где их монастырь?

– А кто ж его знает? Но чаще их встретить можно у центрального госпиталя. Там школа есть для юных дарований, тренируют там техники эфира для работы с живыми тканями. Наёмников можно поискать через бюро диспансеризации, но подробностями никогда не интересовался. Можно спросить у патруля, они, может, что слышали. Им иногда попадаются болтливые пьяницы, которые что-то да могут выболтать.

Машина свернула с набережной в узкий переулок, вынырнула на широкий проспект, потом снова нырнула в лабиринт старых кварталов. Я молча смотрел в окно, но через несколько минут заметил, что мы уже второй раз пересекаем один и тот же мост.

– Мы кружим, – спокойно сказал я.

Водитель крякнул, поправил зеркало заднего вида.

– Есть такое дело. Заметили?

– Я не слепой. Объяснитесь.

– Эх, быстро вы... – Водитель вздохнул, почесал щетинистый подбородок. – Полчаса назад, пока вы в будке торчали, ко мне подошёл человек. Сказал, что если я привезу вас к причалу, у моей дочери появится новое лекарство. Дорогое. Очень. Такое, что я за пять лет не накоплю. А она в больнице, астма, тяжёлая.

– И вы согласились? – Я прищурился.

– А вы бы на моём месте отказались? – голос водителя дрогнул.

– Туше! И что же надо сделать на причале? – Я незаметно взял в руку рукоять меча и сформировал глиф щита.

– Не переживайте, господин асессор. Я не сволочь. Я подожду вас, вы же не будете делать глупости... Вы важный гость, они не последние люди тут, наверняка у вас есть что обсудить. Да и вы искали встречи с ними.

Я помолчал. За окном снова проплыл знакомый мост.

– Вези, – сказал я. – Раз уж так вышло. Посмотрим, кто эти «доброжелатели».

Офицер хмыкнул. Машина в этот момент, минуя перекрёсток, свернула и подкатилась к пирсу, где на воде покачивалось довольно неплохое судёнышко прогулочного типа.

Машина выкатилась на бетонную площадку у воды. Впереди, у деревянного причала, покачивалась небольшая, но дорогая яхта – белая, с хромированными поручнями и приглушённой подсветкой по борту. У трапа стояли двое.

Один – высокий, жилистый, в чёрном плаще с капюшоном, лицо скрыто плотной тканью, лишь глаза – неестественно светлые, почти белые – смотрели из-под капюшона. Второй – ниже, коренастее, в строгом тёмно-сером костюме без единой морщинки, с короткой стрижкой и абсолютно неподвижным лицом. На поясе у обоих – длинные узкие ножны, похожие на те, что носят для церемониальных ножей.

Когда я вышел из машины, они синхронно, не обменявшись ни словом, слегка склонили головы.

– Господин асессор, – голос первого был глухим, лишённым интонаций, словно из-под толщи воды. – Вас ожидают. Прошу следовать за нами.

– Я надеюсь, у вас подают вкусный кофе?

Первый напрягся и медленно повернул голову. Второй, в костюме, чуть заметно улыбнулся – одними уголками губ.

– Немножко не то ожидал услышать, мой друг. Да, есть.

– А что ожидали? Что я начну ломать тут всё налево и направо, вопя «полиция»?

– Если вы будете так делать, мы будем вынуждены напомнить вам, что вести себя так невежливо. Но вы ведь шутите?

Я окинул взглядом пустынную набережную, тёмную воду, далёкие огни порта. Кричать бесполезно. Бежать – глупо. И, честно говоря, интересно.

– Естественно! После вас, – кивнул я. – И кофе, не забудьте принести кофе.

На яхте пахло дорогим деревом, лаком и морем. Мы прошли через небольшую кают-компанию, поднялись на верхнюю палубу, где под тентом, за столиком из полированного ореха, сидел человек.

Он был не очень молод – на вид чуть за сорок. Идеально выбритая голова, острые скулы, тонкие губы. Одет в простой чёрный китайский ханьфу из тяжёлого шёлка, без украшений, если не считать таковыми тяжёлые массивные бусы-чётки, которые он держал в руке. Из чёрного камня, с едва заметным красным отливом в глубине, нанизанные на нить из тусклого серебра.

Он не встал при моём появлении. Только поднял глаза – холодные, серые.

– Господин асессор Дубин. – Голос тихий, вкрадчивый, без единой эмоции. – Прошу, присаживайтесь. Я слышал, вы предпочитаете кофе, но на яхте, увы, только чай. Однако мои люди спешат уже это исправить, надеюсь, вы потерпите?

Он сделал лёгкий жест, и один из провожавших – тот, что в костюме – бесшумно наполнил две фарфоровые чашечки беловатой, почти невесомой, как туман, и ароматной, словно пагода, чаем.

– Довольно редкий сорт. Не побрезгуйте, отведайте. Возможно, после ваш варварский напиток покажется уже не столь чарующим. – Он замолчал, отпивая аккуратно из своей чашечки, при этом закрыв глаза и полностью отрешённый, поставил чашечку на стол. – Вы зря так переживаете, хотя я и не уверен. Но мы отнюдь на вашей стороне. Вы наверняка уже знаете, что ваша беременная супруга утром была доставлена в Новиград. Замечу, не без нашей помощи. Поймите, мы не то, о чём судачат смертные простолюдины. У нас другие методы решения проблем. Более... изящные.

Я смотрел на ровное полотно чая в белой фарфоровой чашечке. Я замер стоя, не пытаясь взять её в руки, и уж тем более у меня не было желания ничего тут пить. Я стоял, слегка расставив ноги, пальцы сжимали пояс, где под пальто лежала рукоять меча.

– Я не пью с незнакомцами, которые привозят меня на яхту, пускай и средь бела дня, но с неясными намерениями.

– Справедливо. – Человек в ханьфу кивнул, словно ожидал этого ответа. – Тогда перейдём к делу. Меня зовут Чжан Вэй. Я – хранитель архива нашей... организации. Вы, вероятно, слышали о нас как о «демонической секте». «Ортодоксальная ветвь истинного пути» – если быть точным, но в массы это название не выносят.

– Мне без разницы, как вы себя называете.

– И правильно. Имена – это ярлыки. Суть важнее. – Чжан Вэй взял чай, отпил маленький глоток, поставил на место. – Суть же в следующем, господин асессор. У нашей организации... пропали некоторые материалы. Архивные. Очень старые. Очень... старые. Настолько, что вы даже себе представить не можете.

– Вам надо было заявить о краже, – притворно наивно заявил я, улыбаясь, – ну или нанять детектива. Я же не очень понимаю, зачем вам связываться с моим отделом?

– О! Ирония. Вы, русские, знатные любители иронии. – Он вновь сделал глоток. – Но вы же не думаете, что я бы позвал вас неподготовленным?

– Боже, мы уже 700 лет так не зовёмся. Удивительно, что вы так поднатарели в истории, раз старые самоназвания народов и государств знаете.

– А у вас внешняя реакция отличается от внутренней, знаете?

– Что вы имеете в виду?

– Ровно то, что сказал. Вы крайне удивлены, но самое странное для современного общества – вы знакомы... вы будто имеете некое осознание... – Вэй замолчал, пристально смотря мне в глаза. Я лишь поморщился.

– Вы крайне преувеличиваете. Моё удивление – банальная реакция на наличие странного, по мнению большинства, увлечения читать историю прошлых цивилизаций.

– И то верно. Приятно быть странным. Ещё больше приятно, когда ты не один такой. – Он улыбнулся, возвращаясь к чаю. – Я думаю, мы сработаемся. Напомню, что речь идёт об очень старом архиве. Скорее материале.

– Повторюсь. Я не ищейка.

– Возможно. Однако пока что вы лучшие, что есть у меня. А учитывая старт, хочется верить в результат и вложение, верно?

– Вы хотите нанять нас?

– Нанять? – Вэй усмехнулся. – Я бы стал везти кого-то на яхту, чтобы потом говорить о найме? Отнюдь. Я хочу вам предложить информацию, а также сотрудничество. В обмен вы поможете мне. Справедливо?

Чжан Вэй улыбнулся, при этом его глаза стали больше походить на лисьи, а на щеках странным образом проявились складки, больше похожие на кошачьи усы.

– Такое себе, больше похоже на угрозу? – уточнил я.

– Я не угрожал. Я констатировал факт: отказ был бы невежлив. Это вежливость, а не угроза. Что касается задачи... мы просим вас вернуть то, что принадлежит нам по праву. Бумаги. Ничего больше.

– И почему столь ценные документы вдруг оказались не пойми где?

Вэй скривился. Поднял руку и сделал жест ладонью. Тут же рядом с ним материализовалась тень с подносом. Он опустил чашечку на поднос и махнул рукой.

– Ошибки. Все допускают ошибки.

– Очевидно. – Лаконично заметил я.

– Когда-то ко мне обратился один очень уважаемый человек и поведал довольно любопытную историю. Он заверил меня, что необходимые ему данные находятся в тех бумагах, и что только с ними он сможет найти нечто, что поможет нам значительно оторваться от этих бледных лицемерных ублюдков.

– Бледных? Вы про «светлых» так?

Чжан Вэй медленно кивнул, его пальцы вновь перебрали чёрные бусы.

– Их самодовольные физиономии, их показная благотворительность, их банки, кредиты, проценты... Они возвели лихоимство в добродетель, а истинное служение подменили торговлей индульгенциями. Но речь не о них. Речь о человеке, который пришёл ко мне за помощью. Он сказал, что эти бумаги – ключ. Что в них записано нечто, способное если не уничтожить «светлых», то по крайней мере заставить их играть по-честному. Я поверил. Я дал ему доступ к архиву.

– И он их украл, – закончил я.

– И он их украл, – эхом повторил Чжан Вэй без тени эмоций. – Или не он. Возможно, их украли у него. Возможно, он сам стал жертвой. Возможно, он давно мёртв, а бумаги гуляют по рукам. Мне не важно, как и почему. Мне важно, чтобы они вернулись.

– Кто он? Этот человек?

Чжан Вэй сделал паузу, погладил бусины.

– Учёный. Археолог. Он работал на раскопках в Восточном Дистрикте много лет назад. Нашёл нечто... необычное. То, что привлекло внимание многих. В том числе и моё. Я предложил ему защиту и ресурсы в обмен на доступ к находкам. Он согласился. А потом... пропал. Вместе с частью архива.

– Как интересно... Знаете, прям правда, всё интереснее и интереснее. И речь, конечно, только про бумаги?

– Бумаги. Человек уже не важен. Если он жив – тем лучше. Если нет... – Чжан Вэй развёл руками. – Бумаги важнее. В них то, что не должно попасть в чужие руки. Особенно – к господину Лу Цзы.

– К Лу Цзы? – Я приподнял бровь. – Вы боитесь местного главу самоуправления?

– Я ничего не боюсь, – голос Чжан Вэя стал тише, но острее. – Я просчитываю риски. Лу Цзы – человек амбициозный. Если он получит эти бумаги, он попытается использовать их против нас. А если мы начнём войну с магистратом... вы же не хотите, чтобы ваш отпуск испортили уличные бои и трупы на набережных?

– Красноречиво, – сухо заметил я.

– Я стараюсь. – Чжан Вэй улыбнулся одними уголками губ. – Итак, господин асессор. У вас есть информация, которой нет у меня. Вы знаете, как двигаются деньги, как плетутся интриги, как люди исчезают и появляются. Я предлагаю обмен: вы делитесь тем, что знаете о краже, я делюсь тем, что знаю о тех, кто за ней стоит. И, разумеется, обеспечиваю полное содействие в вашем... основном расследовании.

– А если я откажусь?

Чжан Вэй посмотрел на воду. Яхта тем временем бесшумно отчалила – я не заметил когда. Берег отодвинулся, превратился в тонкую светящуюся нить.

– Тогда, – сказал Чжан Вэй, возвращая взгляд ко мне, – вам придётся плыть обратно. А вода в этом заливе... холодная. И тёмная. И полная того, о чём лучше не знать. – Он снова улыбнулся. – Я, конечно, шучу. У нас есть катер. Мы доставим вас на берег в любой момент. Но, господин асессор, подумайте: что вам терять? Вы и так расследуете это дело. Вы уже напали на наш след. Почему бы не сделать это с нашей поддержкой?

Я молчал. Ветер трепал моё пальто, вода мерно билась о борт. Вдалеке мигал огонёк маяка.

– Что за бумаги? – спросил я наконец. – Без конкретики сделки не будет.

Чжан Вэй медленно кивнул, словно благодарил за правильный ответ.

– Архивные записи. Экспедиционные дневники. Карты. И... бамбуковые дощечки с текстами, которые были вместе с бумагами. Названия вам ни о чём не скажут. Но поверьте – они опасны в чужих руках.

– Опасны для кого?

– Для всех, – просто ответил Чжан Вэй. – Включая вас и вашу беременную жену. Вы же не хотите, чтобы ей причинили вред?

Я сжал челюсть.

– Это угроза.

– Это констатация факта. – Чжан Вэй взял новую чашечку с подноса вновь материализовавшегося официанта, поднял её, отпил, поставил на стол. – Бумаги ищут не только мои люди. Их ищут и другие. И у этих «других» методы грубее. А они знают о вас, о вашей супруге, о вашем интересе и о том, что вы тут были. И если вы найдёте их, а я уверен, что с нами или без нас у вас всё получится... то боюсь, ваша супруга может пострадать. Не из-за нас, а вопреки нам. Так что, господин асессор, работая на меня, вы работаете на безопасность своей семьи. Цинично? Возможно. Но честно.

Я молчал. Мои пальцы сжались на поясе, но меч остался в ножнах.

– Почему вы думаете, что я знаю, где и что искать, если сам ищу ответы? – спросил я глухо.

Чжан Вэй кивнул одному из провожатых. Тот бесшумно положил на столик тонкую папку из чёрной кожи.

– Адрес, фотографии, имена. Кажется, вы искали историю Сюэ?

– Откуда?

– У каждого свои секреты, не так ли?

– Она одна из вас?

– Что? Нет, то есть... вы чертовски проницательны. Даже не зная её историю, вы так быстро смогли понять её роль.

– Это было очевидно, раз вы носите такие примечательные костюмы...

– О, дар традиции. Да и чаще мы работаем по ночам, когда на наряд мало кто обратит внимание. Но не буду оправдываться, а то, пожалуй, и так уже выгляжу глупо.

– Даже в мыслях не было вас упрекнуть. Давайте лучше поясните, где мне начать её поиски?

– Там же, где бумаги. Боюсь, эту ниточку потянуть придётся уже вам. Она не горит желанием контактировать. Причина мне, увы, не известна. Однако то, что она в бегах, очевидно для многих, особенно в свете пожара. Последний раз её видели в старом портовом районе с одним непримечательным человеком, который промышляет скупкой краденого. Он не знает, что мы это знаем. Ваша задача – выйти на них быстрее прочих.

– А если они связаны с детьми, которых нашли в горах?

– Как это должно нам помешать сотрудничать?

– Я просто не допущу, чтобы документы, связанные с оккультной методикой и жертвоприношениями, попали обратно вам в руки.

Чжан Вэй взял бусы, перекинул их через ладонь.

– Тогда, господин асессор, вы узнаете, почему наша организация пережила Императора. И переживёт его снова. – Он улыбнулся. – Но вы этого не сделаете. Потому что вы умны. А умные люди не начинают войну, которую не могут выиграть.

Он поднялся, давая понять, что аудиенция окончена.

– Ваш водитель ждёт вас на пирсе. Кофе, к сожалению, не успели приготовить, но, возможно, в следующий раз. – Чжан Вэй склонил голову. – Доброй охоты, господин асессор.

Я развернулся и, сопровождаемый молчаливыми фигурами в чёрном, пошёл к трапу. Папка тяжело лежала в руке.

На пирсе меня ждала машина. Тот же водитель. Тот же табак. Те же помутневшие глаза в зеркале заднего вида.

– Ну что, – спросил он, когда я хлопнул дверью, – живой?

– Живой, – буркнул я.

– Кофе?

– Руссиано?

Водитель усмехнулся, протягивая стаканчик и заводя мотор.

– Как же без кофе? Без него дела не спорятся.

Я посмотрел на чёрную папку, на тёмную воду за окном и на ароматный чёрный кофе в другой руке.

– В участок, – сказал я, делая глоток. – Чёртовски вкусный кофе.

Водитель хмыкнул, выкрутил руль.

– Поехали, господин асессор. – И, помолчав, добавил тихо: – И извините меня.

Глава 14

До участка я не добрался. Уняв адреналин после столь неоднозначной встречи и трезво рассудив, что в участок можно вернуться и позже, я попросил водителя высадить меня. Благо на вопрос, много ли ломбардов в районе, водитель припомнил лишь несколько, и мы проезжали как раз недалеко от одного из них. Как итог, машина свернула с широкой двухполосной дороги в лабиринт узких улочек, где бетонные коробки складов лепились друг к другу, образуя причудливый, хаотичный муравейник. Здесь царила своя, особая атмосфера. В глаза бросалось нагромождение ящиков, некоторые были доверху набиты рыбьей требухой, в другие свалены куски, детали и лом, возможно от рыболовных судов или других механизмов. С этими ящиками соседствовали тюки, набитые опилками от гудящей пилорамы, к которой тянулся длинный остов крытого дока прямо до самого берега, у которого виднелся траулер-погрузчик, набитый мокрой древесиной, добытой со дна Сибирского моря. Сразу за ними — пряности, навесы из рваного брезента, блестящие от утренней росы мостовые. В воздухе витал густой, пряный дух, в котором смешались запахи жареного лука, дешёвого табака, сырой древесины и машинного масла.

Водитель остановил машину у покосившегося фонарного столба, покрытого слоями старых афиш.

— Дальше я не поеду, господин асессор. Там уже пешком лучше.

Я кивнул, открыл дверцу и ступил на влажный, неровный асфальт. Моросил мелкий, противный дождь, смешиваясь с солёными брызгами, которые ветер приносил с моря. Холодный, пронизывающий ветер рванул в лицо, разметал полы пальто. Я запахнул плащ плотнее, поднял воротник, пряча лицо и грудь от непогоды. Медальон оперативника, который обычно висел на груди, я предусмотрительно убрал под китель — здесь, в этом районе, любая официальная символика могла привлечь ненужное внимание. Я огляделся. Вокруг кипела жизнь: грузчики в промасленных куртках волокли тяжёлые тюки, торговцы выкрикивали цены, где-то завывал эфирный погрузчик. Но сквозь этот гомон я высмотрел то, что искал, — серую, обшарпанную будку вокс-связи на углу, притулившуюся между лотком с вяленой рыбой и мастерской по ремонту паровых двигателей. Нужно было срочно предупредить команду, пока я окончательно не ушёл в эти джунгли без связи.

Я зашагал к ней, лавируя среди прохожих и тележек. Дверь будки жалобно скрипнула, когда я втащил внутрь своё тяжёлое, уставшее тело. Внутри пахло озоном и старой бумагой. Коммутатор, облезлый и видавший лучшие времена, щёлкнул, принимая мои пальцы. Я набрал код.

— Миша, на связи.

— Шеф! — голос корнета звучал бодро, но с оттенком удивления. — А мы тут с Аней как раз... Эд отлучился, но я слушаю.

— Слушай сюда, — я говорил быстро, чётко, каждое слово отскакивало от стен будки и уносилось по проводам. — У меня новые вводные. Срочно проверь владельца яхты. Белая, прогулочная, стоит у западного пирса. Я только что оттуда. Потом — я иду по ниточке, которую мне подкинули. Свяжись с Линь Яо и...

— Погоди, шеф, — перебил Миша. — Какая яхта? Ты чего не сказал, что на яхту собираешься?

— Не было времени. Работай. И передай Борису — пусть проверит досье на Чжан Вэя.

— На кого?

— На Чжан Вэя. Он себя называет хранителем архива у «ортодоксов». И он знает о Сюэ больше, чем говорит.

Я замолчал, давая Мише время записать.

— Так, записал. А ты куда сейчас?

— На поиски. Мне сказали искать ломбард или скупку краденого в старом портовом районе. Я уже здесь. Если что — выйду на связь.

— Понял, шеф. Будь осторожен.

— Всегда, — бросил я и повесил трубку.

Выйдя из будки, я снова вдохнул солёный, терпкий воздух порта и, сверившись с адресом, который мне дал Чжан Вэй, зашагал в глубь квартала. Узкие улочки становились всё запутаннее, вывески — всё пестрее и неразборчивее. Дождь усиливался, превращаясь в стену воды, и я то и дело утирал лицо, проклиная непогоду. Но я упрямо продвигался вперёд, лавируя между лужами и грязными потоками, стекающими с жестяных крыш, пока не остановился перед массивным оцинкованным контейнером, который — судя по ржавой вывеске над дверью — служил лавкой. «Сокровища глубин» — гласила вывеска, и буквы были выведены краской, которая уже давно облупилась и выцвела.

Я помедлил секунду, прислушиваясь к себе. Интуиция молчала — ничего опасного. Просто обычная дыра, каких здесь десятки. Я толкнул дверь, и та с протяжным скрипом поддалась, открывая мне путь внутрь.

Внутри оказалось тесно и душно. С потолка, под которым густо клубился табачный дым, свисала керосиновая лампа, разгоняя мрак маслянистым жёлтым светом. Пахло сыростью, старым металлом, рыбой и чем-то сладковатым — возможно, дешёвыми благовониями, которыми торговец пытался перебить все остальные, не самые приятные запахи. Стеллажи из грубо сколоченных досок ломились от хлама: обломки старых приборов с мутными стёклами, почерневшие от времени металлические детали, покрытые слоем морского налёта, какие-то непонятные механизмы, назначение которых я не мог определить даже с натяжкой. В углу громоздились ящики, доверху набитые битой посудой — осколки фарфоровых тарелок с поблёкшей позолотой, обломки глиняных кувшинов, куски цветного стекла, когда-то бывшие вазами или бокалами. Рядом лежали почерневшие монеты, спрессованные в плотные комки, и несколько истлевших книг, чьи страницы слиплись в единый, бесформенный кирпич, на котором лишь угадывались буквы старого, забытого алфавита. Всё это когда-то было частью жизни — домов, магазинов, библиотек, — а теперь лежало здесь, на прилавке старого торгаша, дожидаясь нового хозяина, который заплатит за обломок ушедшего мира.

За прилавком из старого, истрёпанного временем красного дерева сидел торговец. Сухопарый, жилистый, с лицом, будто вырезанным из старого, прогнившего корня — глубокие морщины, как русла пересохших рек, и быстрые, цепкие глаза, которые мгновенно оценили меня, хотя я старался выглядеть как можно незаметнее. Он держал в руках какую-то почерневшую от времени вещицу, вертел её, рассматривая под светом лампы, и казалось, что всё его внимание сосредоточено на ней. Но я знал: такие люди не упускают ничего. Он уже успел «просканировать» меня с головы до ног — одежда, походка, то, как я держусь. И оценил.

Я не спеша прошёлся вдоль стеллажей, делая вид, что рассматриваю товар. Взял в руки обломок пластикового джойстика от playstation, повертел, попытался безуспешно поклацать убитыми временем кнопками и поставил обратно. Торговец молчал, не отрываясь от своего занятия. Тишина затягивалась, становилась тягучей и почти осязаемой. Хороший знак. Тот, кто сразу начинает заискивать или, наоборот, грубить, обычно что-то скрывает. Этот выжидал. Играл в свою игру. Что ж, я умею играть.

— Слышал, у вас можно найти редкие вещицы, — начал я, стараясь, чтобы голос звучал небрежно, почти скучающе. — Рыбаки приносят что-то с глубины. Говорят, в последнее время стали находить интересное.

Торговец наконец поднял глаза. В них мелькнула искорка — не удивления, скорее оценки. Он отложил вещицу и неторопливо переложил на стойку какие-то счёты, щёлкая костяшками.

— Смотря что вы ищете, господин хороший, — произнёс он, и голос его был сиплым, будто он много лет дышал солёным воздухом и курил дешёвый табак. — Времена нынче разные. Кто-то ищет монеты старые, кто-то — инструменты. А кто-то... — он сделал паузу, и его глаза сузились, — ищет то, чего вообще не должно быть на этом свете.

Я почувствовал холодок под лопаткой. Удачно попал. Или слишком удачно. В таких местах ничто не бывает случайным.

— Я ищу кое-что для одного коллекционера, — ответил я, присаживаясь на шаткий табурет напротив прилавка. — Из серии, скажем так... восточных древностей. Бамбуковые таблички. Слышали о таких?

Торговец хмыкнул и снова взял в руки свою вещицу, делая вид, что изучает её. Но я заметил, как на секунду его пальцы сжались, побелели на суставах. Он знал. Чёрт возьми, он знал о табличках.

— Бамбук... — протянул он, словно пробуя слово на вкус. — На дне Сибирского моря много чего можно найти. Корабли старого времени, ещё с тех пор, когда тут была земля. Якоря, посуда, монеты... Но бамбук, господин хороший, — он покачал головой, — бамбук быстро гниёт. Слишком быстро. Чтобы сохраниться, ему нужен сухой климат, песок... или осторожные руки.

— Но если он хорошо сохранился, — я подался вперёд, — он может стоить целое состояние. На закрытых аукционах за такие вещи дают большие деньги. Особенно если на них есть письмена.

Он снова хмыкнул, но на этот раз в его взгляде мелькнула тень интереса. Я попал в точку. Для такого, как он, слово «аукцион» было магическим ключом.

— Слышал я про аукционы, — медленно сказал он, откладывая вещицу и теперь разглядывая меня уже открыто, без прежней маски равнодушия. — Бывает, люди ищут... определённые вещи. Иногда старые, иногда очень старые. Но в последнее время я таких не видел, господин хороший. В последнее время рыбаки приносят больше хлама, чем чего-то стоящего.

Он сказал это слишком гладко. Слишком уверенно. И я понял: он лжёт. Но не потому, что хочет скрыть, а потому что торгуется. Он ждал, что я предложу больше, назову цену, покажу, что готов заплатить за информацию. Но я не мог этого сделать. Не сейчас, когда у меня не было конкретных гарантий, что он действительно что-то знает, а не просто играет со мной.

Я вытащил фотографию Сюэ — ту самую, что нашёл в её квартире, — и протянул ему через прилавок.

— Возможно, вы видели эту женщину. Она часто приходила к вам? Или, может быть, она сама приносила что-то на продажу?

Торговец взял фотографию, долго всматривался в неё. Слишком долго. Я готов был поклясться, что узнал её мгновенно, но делал вид, что разглядывает. Он вернул мне карточку и покачал головой.

— Нет, господин хороший, такую я не видел. Или не помню. Ко мне приходит много людей. Рыбаки, торговцы, случайные прохожие. Всех не упомнишь.

Он сказал это с той лёгкой небрежностью, которая у людей его типа появляется, когда они уже решили для себя, что не будут говорить. Я ничего не мог с этим поделать. Не здесь, не сейчас. Игр с ним было слишком много.

Я вздохнул, поднялся, хлопнув ладонью по прилавку.

— Жаль. Говорят, у вас лучший товар в этом районе.

Торговец слегка поклонился, но в его глазах мелькнула тень удовлетворения. Он выиграл этот раунд.

— Заходите ещё, господин хороший. Может, в следующий раз найдётся что-то для вашего коллекционера.

Я кивнул и вышел из лавки, чувствуя на спине его цепкий, оценивающий взгляд. Дверь за мной захлопнулась с тем же протяжным скрипом. Дождь усилился, превратившись в холодную стену воды, и я снова запахнул плащ, поднял воротник, пряча лицо от непогоды и от возможных глаз. Мне нужно было отойти подальше, переварить этот разговор, найти в нём нить, которую я упустил.

«Он знает, — думал я, лавируя между лужами. — Он точно знает. И он не случайно упомянул аукционы. Возможно, таблички уже ушли с рук. Или он просто проверял меня — кто я, откуда, сколько готов заплатить. Но если таблички действительно всплыли на поверхности, то за ними должны были прийти. И эти люди, вероятно, и есть те, кто охотится за Сюэ».

Я уже удалялся прочь, погружённый в свои мысли, когда услышал за спиной резкий, нарастающий шум мотора. Сердце кольнуло холодом. «Чёрт, забыл щит поставить», — запоздало мелькнула мысль. Я обернулся на звук, судорожно формируя глиф, — и в тот же миг из темно-серой тонированной «Мицуоки», вынырнувшей из-за угла, раздались два глухих, сухих хлопка.

Не успел.

Боль обожгла плоть. Моё левое плечо, там, где лопатка переходила в руку, пронзило острой, невыносимой болью. Я вскрикнул, пошатнулся, ноги подкосились, и мир поплыл перед глазами, схлопываясь в тёмную воронку.

— Сейчас... сейчас... — прошептал я, падая, и провалился в черноту.

Очнулся от тупой, пульсирующей боли в плече. Голова гудела, во рту было сухо, как в пустыне. Я попытался пошевелиться — и понял, что крепко привязан к спинке грубого металлического стула.

Вокруг была тесная, плохо освещённая комната. Бетонные стены, голый пол, единственная лампа под потолком, отбрасывающая резкие тени. Напротив меня, сдвинув стул, сидел человек.

Он был невысок, лыс, с аскетичным, почти вытянутым лицом, напоминающим портрет серийного маньяка из старых криминальных хроник. На нём была полицейская форма, но с чужой, незнакомой нашивкой — жёлто-белая повязка на рукаве, негласный символ повстанцев. Пальцы его перебирали старые, потёртые деревянные чётки. Он молчал. Смотрел. Ждал.

Я попытался ощутить эфир — и похолодел. Пусто. Полная, звенящая пустота. Меня осушили, лишили доступа к той силе, что всегда была со мной. Потока не было тоже — я чувствовал себя беспомощным, отрезанным от привычного источника жизни.

Я скривился, ощущая абсурдность ситуации. Рука, простреленная в плече, уже онемела и почти не чувствовалась — значит, кровь остановили, регенерация запустилась. Поживём ещё. Осталось понять, чем же я так насолил этой странной группе. За пустяковые вопросы про Сюэ и бумаги меня бы не стали тащить в такой глухой угол. Хотя нет. Бумаги не дали той реакции, что вопрос о табличке. Глаза сидящего напротив человека — эти холодные, стеклянные зрачки — вспыхнули голодным, хищным огнём, когда я упомянул про табличку. Словно у шакала, который почуял кровь.

Я сглотнул пересохшим горлом. Лысый полицейский по-прежнему молчал, лишь перебирал чётки — мерный, гипнотический щелчок.

В голове проносились обрывки последних событий. Чжан Вэй на яхте, его слова о бумагах и бамбуковых табличках. Сюэ, исчезнувшая, словно её никогда и не было. Мин Чжан в заброшенной школе, его бледное лицо и нервные пальцы. И вот теперь — этот подвал, и полная, гудящая пустота там, где должен быть эфир. Всё это звенья одной цепи. Вопрос только — кто держит её концы? «Светлые»? Чжан Вэй? Хотя зачем я ему или Ортодоксам. Наоборот, они сами заинтересованы во мне. Кто же скрывается в тени? Слишком много вопросов, и все они крутятся вокруг одной точки — бамбуковых табличек. Что это такое, что стоит нападать на асессора?

Металлическая дверь скрипнула. На пороге, развязно облокотившись на косяк, появилось новое лицо — грубое, с наглым прищуром, одетое в поношенную куртку и тяжёлые ботинки.

— Ну что, — небрежно бросил он, глядя на лысого, — долго ты ещё будешь с ним возиться? Или уже начнёшь? Надо знать меру, мы не резиновые. Терпение кончится — придётся ломать тебя по-старинке, козёл...

Лысый не ответил. Но я заметил, как его пальцы на мгновение замерли. А затем, выпрямив сутулую спину, лысый резко ударил ладонью по столу. Волна эфира, тугая и плотная, как ударная волна, разошлась от его руки, выталкивая нахала в коридор. Дверь с натужным скрипом захлопнулась. Лысый снова повернулся ко мне.

Я поднял голову и встретился с ним взглядом. И в этот миг я увидел то, от чего кровь застыла в жилах, — абсолютно белые, молочные глаза. Без зрачков. Без следа радужки.

«Сука. Менталист», — пронеслось в голове единственной запоздалой мыслью. — «Сволочь».

Я вздрогнул, почувствовав, как в моё сознание вонзается чужое, холодное, чужеродное присутствие. Оно было вязким, тяжёлым, оно давило на затылок, просачивалось в мысли, словно масло в воду. Оно пыталось захватить контроль. Подавить волю. Вырвать тайны. Я поплыл. Мозги кипели, пульсирующая боль нарастала. Я попытался вспомнить всё, что знал про эту чертову технику. Всё, что мне когда-то говорила Тома, чему учили в Ските. Но понял главное — я беззащитен...

Неожиданно боль отпустила. Я ощутил поток эфира. Удивлённо дёрнул за неё, оценивая удачу, которую поймал за хвост, и вздрогнул, потому что моя манипуляция не прошла мимо моего визави. Неужто мне повезло и этот какой-то самоучка? Он, что, не изолировал прокол, а пытается подключиться к мастеру эфира напрямую? «Идиот, — с холодной злостью подумал я. — Ты даже не представляешь, с кем связался».

Не разрывая контакт глазами, я потянулся навстречу и сжал тугой эфир чужого поля. Он зазвенел натянутой струной. Менталист дёрнулся и забился, пытаясь вырваться, но я уже держал его крепче. Вцепился как мог и пил, пил, пил, делая жадные глотки в опустошённый организм. Чужой эфир вливался в меня, горячий и грубый, но живительный. Я чувствовал, как наполняются клетки, как возвращается контроль над телом. Менталист напротив бился в конвульсиях, его белые глаза вылезали из орбит, изо рта шла пена. Я смотрел на него немигающим взглядом, забирая последнее, не имея возможности остановиться. В голове всё пылало, а тело затрясло от холода.

Тем временем за толстым, зеркальным стеклом, которое в допросной было выполнено как обычная стена, стояли несколько человек. Наблюдали. Вяло переговаривались.

— Зачем он ходил к старику?

— Пёс его знает, но босс сказал следить за ним и за его клиентами.

— Может, он от той сучки?

— Ничего, сейчас его выпотрошат и узнаем.

— А кто потом избавится от овоща?

— А что переживаешь так?

— Так нам же в бар скоро.

— Точно, Ичиго проставляется!

— Ахаха, молодец Ичиго, так держать! Ты ведь взял монеты? К пиву нужно взять говядинку. Кстати, Мамочи-сан, Дэвис ещё не отпустили?

— Не, она крупно влипла с партией оружия на границе для этих ублюдков из чёрной секты...

— Ого, Мамочи-сан, вы так осведомлены.

— Хахах, — засмеялся молодой, которого звали Ичиго. — Да ну? Чёрные так удачно обосрались?

— Нет, конечно, — фыркнул старший из них, сидевший в кресле, которого звали Мамочи. — Это Лу провернул и навёл полицию, а Дэвис там просто была в нужный ему момент, чтобы быть пойманной с поличным, да ещё и грохнула кого-то в неразберихе.

— Очишуеть! Мамочи-сан, а вы были там? — ответить тот не успел, его перебил Ичиго.

— Я был...

— Брешешь! — воскликнул третий, толкнув малого в плечо.

— Зуб даю, — Ичиго открыл рот, показывая жёлтые зубы, и щёлкнул по одному пальцем, затем оскалился и сплюнул тягучую грязную слюну, полную снюса.

— Значит, мы скоро избавимся от этих ублюдков? Американцы им не помощники?

— Какой же ты тупой, Курадо, американцы за нас, они никогда чёрным и не помогали. Демоническая секта слишком верит в сказки императора и продалась с потрохами Родокам из Новиграда и этим сраным мутантам с севера. Мы будем скоро новой нацией и поднимем бело-красный флаг восходящего солнца! У нас будет свой Император — Ямомото.

— Заткнись, Ичиго, ты слишком громко орёшь, это информация закрыта.

— Мы скоро раздавим сопротивление, — однако продолжил он, — у нас все козыри, за нас вся администрация.

— Ичиго! — зло зыркнул на парня сидящий в кресле полубоком мужчина с мелкими раскосыми глазами. — Завались.

— Да понял, понял.

— Вечно ты влипаешь, говорил же, — третий парень хлопнул его по плечу, — не сцы, старший брат тебя научит.

Ичиго правда был не согласен с Курадо и толкнул того от себя.

Они продолжали болтать как ни в чём не бывало — о пустяках, о девках, о вечернем застолье.

Их разговор прервал пинком открывшаяся дверь. На пороге, с хищной улыбкой охотника, стоял Лу Цзы. Глава местного самоуправления собственной персоной. Его глаза горели торжеством, рот уже открывался, чтобы отдать приказ... И тут он посмотрел в окно допросной.

— Старший асессор?! — выдавил он, бледнея.

Улыбка сползла с его лица мгновенно, сменившись маской ужаса и бешенства. Он с размаху впечатал кулаком в лицо склонившегося в лабзызании перстня на руке Мамочи. Его рот скривился, а глаза, выпученные от гнева и ярости, устремились по собравшимся, запоминая каждое лицо:

— Вы, олухи! Вы вообще понимаете, кого притащили?! Это же старший асессор Дубин! Вы что, рехнулись?! — он заметался по комнате, размахивая руками. — Уберите тут всё! Быстро! Уничтожьте улики! Всё! Никто! Слышите, никто этого не должен узнать!

Он подбежал к стеклу, за которым я стоял, и заорал, уже не скрывая паники:

— Кретины! Кто с ним? Это менталист? Боже! Прекратить немедленно! И чтобы духа вашего не было! И слейте кого-нибудь из фанатиков, балласт, но чтобы тут была полиция! — Он перевёл дыхание и продолжил, понизив голос до шипящего шёпота: — Вы меня не видели! Не знаете, и я вас тоже, в противном случае вы знаете, какая судьба ожидает ваши семьи? Если кто-то хоть слово скажет...

Мамочи подскочил к пульту и дёрнул за рычаг. За стеклом повалил жёлтый дым. Газ.

— Идиот! Ты его убить хочешь?

— Господин, прошу, это всего лишь его усыпит!

— Пёс с вами, я ушёл. Мамочи, со мной. Эти дебилы пусть тут приберутся и оттащат тело к Скалду 4.

— Ортодоксы?

— Именно. Надо же получить какую-никакую пользу от ситуации. — Лу хищно улыбнулся, вернув самообладание. — Действуйте. Мамочи?

— Иду, господин.

Я очнулся от чьих-то рук, осторожно тормошащих меня за плечо. Голова раскалывалась, во рту был привкус химии, а лёгкие горели, будто я вдохнул напалм.

— Господин асессор! Господин асессор! Вы слышите меня?

Я сфокусировал взгляд. Надо мной склонились двое самых обычных полицейских в форме Урумчи. Их лица были встревоженными.

— Где... — прохрипел я, пытаясь сесть.

— В доках, склад №4.

— Кто владелец?

— А? Владелец Чжан Вэй… — неуверенно произнес полицейский, переглянувшись с напарником.

Я схватил второго полицейского за руку и посмотрел в глаза.

— Повтори?

— Чжан Вэй, он верно сказал. Склад под этим номером используется только им. Вы знакомы? Успели повздорить с черн… Ортодоксами?

— Не сейчас. — отмахнулся я от вопроса, — так как говоришь, нашли меня тут?

— Не совсем тут, сюда мы вас привезли. Это здание, контора, она расположена в доках. Помещение для полиции арендует город. Тут мы вас перевязали и ждём карету, чтобы отвести в больницу.

— Отставить больницу, мне нужен вокс.

— Но, асессор!..

Договорить ему не дал рев мотора и скрип тормозов. Минута — и дверь с шумом открылась. На пороге стояла Линь Яо.

— Господин старший асессор! — воскликнула она в ужасе, увидев меня забинтованного.

— Всё в порядке, мне уже лучше, но мне нужна ваша помощь.

— Всё, что в моих силах, но вам нужно как можно скорее в больницу.

— Нет, прошу, Линь Яо, мне нужно срочно связаться с коллегами. Можете обеспечить вокс и машину? Мне надо вернуться к антиквариату.

— Вокс есть здесь, — она указала на угол комнаты, где стоял старый коммутатор. — Я свяжусь с вашими людьми, но пообещайте, что после этого поедете к врачу.

— Сначала мне нужно к складу, а потом обязательно — солгал я, зная, что не сдержу обещания.

Линь Яо прищурилась, и я понял — она раскусила меня. Но спорить не стала. Лишь покачала головой и жестом указала на коммутатор.

— Вокс настроен на городскую сеть. Код набора стандартный. Я пока распоряжусь насчёт машины, — она уже разворачивалась к выходу, но на мгновение задержалась и бросила через плечо: — И, господин асессор... если вы собираетесь снова лезть в логово Ортодоксов, хотя бы возьмите с собой кого-то из моих людей.

— Я учту, — кивнул я, но мы оба знали, что это лишь вежливое согласие, не более.

Я поднялся, чувствуя, как боль в плече отдаётся тупой пульсацией. Перевязка была качественной — кто-то из полицейских знал своё дело. Кровь остановлена, рана обработана, но внутри всё ныло, напоминая, что организм не железный. Я подошёл к коммутатору, снял трубку и набрал код Миши.

Гудки. Долгие, тягучие. Я почти уже отчаялся, когда на том конце раздался знакомый голос:

— Шеф! Линь Яо сорвалась, сказав что у вас проблемы в доках?

— Всё в порядке, Миш. Я попал в небольшую переделку, — я говорил быстро, стараясь не тратить время на пустые объяснения. — Слушай, у меня есть информация. Меня похитили и привезли на склад №4 в доках. Владелец склада — Чжан Вэй. Но я не верю, что это он. Слишком очевидно и нелогично — зачем ему нападать на меня, если он сам предлагал сотрудничество? Скорее всего, это подстава. Мне нужно, чтобы ты проверил этот склад. И вызови на место Анну — пусть осмотрит всё, соберёт улики, особенно следы газа и остатки того, чем меня усыпляли. Найди что угодно, что укажет на реального заказчика.

— Понял, шеф. Сделаем. Вам точно не нужно в больницу? Вы где вообще?

— В доках, контора полиции. И нет, не нужно, я в порядке. Я собираюсь вернуться к тому антиквару, адрес которого дал мне Чжан Вэй. Надо понять, что он на самом деле знает. Только не теряй времени.

— Будь осторожен, шеф.

— Всегда, — бросил я и повесил трубку.

Коммутатор щёлкнул, отключаясь. Я постоял секунду, собираясь с мыслями. Слишком много вопросов без ответов. Чжан Вэй — да, он мог быть причастен, но зачем ему подставляться? Он ведь сам вышел на меня, сам предложил сотрудничество. Тогда кто же этот невидимый противник? Связаны ли они с Сюэ? Мицуока... Опять эта машина.

В комнату заглянула Линь Яо.

— Машина ждёт. Я поеду с вами, — сказала она без тени сомнения. — Вы ранены, и я не собираюсь рисковать, позволяя вам мотаться по городу в одиночку. К тому же, если там потребуется официальное присутствие полиции, я смогу это обеспечить.

Я хотел возразить, но она была права. И у меня не было времени спорить.

— Хорошо. Едем.

Мы вышли на улицу, и я снова запахнул плащ, пряча забинтованное плечо от посторонних глаз. Машина уже ждала, и мы нырнули в салон, не теряя ни секунды.

Дорога до нужного места заняла меньше десяти минут. Я смотрел в окно на проплывающие улицы, пытаясь собрать разрозненные куски информации в единую картину. Чжан Вэй, таблички, Мицуока, менталист, старый антиквар — все они были звеньями одной цепи, но я всё ещё не видел всей картины. А ещё школа, дети, смерти и раскопки. Как всё это связано? И какую во всём этом роль играет Сюэ?

Когда мы свернули на знакомую улицу, я почувствовал, как внутри закипает холодная злость. Контейнер, в котором ещё несколько часов назад стояла лавка, был на месте. Но дверь была закрыта наглухо. Ставни опущены, и висит замок.

— Никого, — сказала Линь Яо, заглядывая в щели ставен. — Говоришь, тут был антиквар? Странно. Эбико, — она подозвала девушку в форме сержанта, — пробей регистрацию. Если тут был антиквар, у него должна быть лицензия на торговый оборот.

— Есть, — девушка отсалютовала и убежала.

Я смотрел ей вслед, а затем повернулся к Линь Яо.

— Его не могли убрать, — пробормотал я, подходя к двери. Дёрнул за ручку — безрезультатно. — Нам нужно попасть внутрь. Вы можете обеспечить ордер?

— Я попробую, — ответила она и махнула рукой второй девушке в звании младшего сержанта, та уехала вслед за Эбико. — Это займёт какое-то время. Но девочки постараются привезти ордер сегодня. А почему ты думаешь, что может быть убийство?

— Я наоборот исключаю такую возможность. Этот человек нужен кому-то, чтобы выйти на Сюэ. Зачем его убирать?

— И при этом после напали на тебя?

— Да... Возможно, подумали, что я человек Сюэ.

— Сюэ... Это может помочь связать антиквара с делом в горах. Тогда у судьи не будет возможности отклонить запрос.

— А он может?

— Да, к сожалению. Он неохотно подписывает бумаги без веской причины. Придётся объяснять, что мы ищем пропавшего свидетеля по делу об исчезновении детей.

— Делайте что угодно, только быстрее.

— Сначала дождёмся Эбико, если она не смогла, поеду я.

Мы ждали. Двадцать минут, тридцать. Я ходил взад-вперёд, чувствуя, как каждая секунда отдаётся тяжестью в висках. Боль в плече пульсировала в такт сердцу, но я старался не обращать на неё внимания. Где-то там, за стенами этого контейнера, могли быть ответы. Или, наоборот, очередной тупик.

Наконец вернулась Эбико. Она припарковала мотоцикл и подошла к Линь Яо. Шёпотом доложила что-то, от чего лицо Линь стало бледным. Та резко повернулась ко мне, и я удивлённо отметил совершенно другой её взгляд. Он был полон боли и тревоги. Она положила руку на плечо Эбико, что-то приказала и пошла ко мне.

— Ордер будет через час, — сказала она. — Но есть кое-что ещё... Только что пришло донесение от патруля у подножия гор.

Я замер.

— Что?

— Патруль нашёл ещё тела.

Сердце пропустило удар.

— Где?

— За фуникулёром, у северо-западной части школы... Подростки. И, чуть дальше, у сломанной часовни — тело женщины.

Я смотрел на неё, пытаясь переварить услышанное. Тела. Снова тела. Подростки. И женщина.

— Сюэ? — мой голос прозвучал хрипло, чуждо.

— Патруль не смог идентифицировать. Тело сильно изуродовано. По описанию — возраст и телосложение совпадают. Документов при ней не было. — Линь Яо говорила ровно, профессионально, но я видел, как дрожат её пальцы, сжимающие планшет. — Подростки — двое. Тела и позы аналогичны найденным ранее. Мумифицированы и обескровлены. Женщина аналогичным образом. К сожалению, уникальных идентификаторов не обнаружено.

— Асессор.

— Да?

— К сожалению, мы не можем тут больше оставаться. Город ждёт от нас решения проблем с убийствами, нам отклонят ордер и... нужно выдвигаться в горы.

— Понял. Едем.

«Чёрт! Сука! Как же не вовремя, — я кипел. — Как же не вовремя, но почему именно сейчас?»

Я рванул к машине, чувствуя, как гнев и отчаяние смешиваются в груди в единый ком. Мы сели в машину, и я смотрел вперёд, на темнеющие вдали горы. Где-то там, среди скал и тумана, лежали тела, которые могли бы рассказать нам правду. Но теперь оставался только один путь — в горы, к школе, к фуникулёру, туда, где всё началось.

— Линь Яо, — сказал я, смотря в окно. — Нужно передать. Пусть ваши люди проверят все записи — кто покупал билеты на фуникулёр, пришли пешком или на машине, когда и кто арендовал машину. Кто-то должен был доставить их туда. А если нет, надо прочесать тропы.

— Сделаю, — ответила она, кивая водителю, чтобы он остановил у будки вокс-коммутатора.

Она вышла. А я, не дожидаясь возвращения, хлопнул водителя по плечу, и мы тронулись дальше. Машина вырвалась на главную дорогу, и городские огни поплыли за окном, размываясь в серой пелене. Впереди ждали горы.

Паршивый день. Мерзкий дождь.

Я откинулся на сиденье, чувствуя, как боль в плече пульсирует в такт сердцу. Всё, что произошло за последние часы, казалось бесконечным кошмаром, из которого не было выхода. Чжан Вэй, Лу Цзы, антиквар, менталист, Сюэ — все они были звеньями одной цепи, но я всё ещё не видел всей картины. Слишком много смертей. Слишком много вопросов. И слишком мало времени.

Где-то там, в горах, ждала развязка. Или очередной тупик. Но я должен был добраться до места, пока следы не остыли окончательно. Пока кто-то не заметал их так же тщательно, как исчезла лавка антиквара.

«Нужно срочно найти Сюэ и чертовы таблички».

Дождь усилился. Я смотрел вперёд, на горы, которые медленно вырастали на горизонте, и чувствовал, как холодная решимость вытесняет усталость. Впереди было дело. И я должен был довести его до конца.