Сила не в ньютонах? Разберемся! или «Чертежи Далёких Галактик»

Глава 1

Синицын Пётр Алексеевич, ведущий инженер-конструктор отдела гидропневмоавтоматики крупного проектного института. Сорок пять лет, классическое высшее техническое образование (МГТУ им. Баумана, выпуск 2003 года).

Тактико-технические характеристики (ТТХ) объекта: рост 176 см, вес 82 кг, левое колено пренеприятно похрустывает к дождю, намечается начальная стадия возрастной гипертонии.

В свои сорок пять лет Пётр Алексеевич твёрдо знал две вещи: сопромат не прощает ошибок, а горячую воду в его подмосковной многоэтажке отключают аккурат в середине мая. Он умел читать советские ГОСТы с закрытыми глазами

и искренне верил, что надёжнее болта с гайкой человечество ничего не придумало.

Характер — нордический, приземлённый, намертво деформированный советским сопроматом. Инженерный педантизм Синицына давно перерос в бытовой культ: носки в его шкафу всегда разложены строго по парам

на неделю вперёд (пара на день), а меню на рабочие будни имеет жёсткую структуру (понедельник — пельмени, вторник — греча с котлетами, среда — рис с рыбным филе, четверг — макароны с печенью).

Обладает редкой способностью полностью гасить панику в аварийных ситуациях, хладнокровно раскладывая любой хаос на векторы сил и схемы отсечения контуров. Из иррационального: в лихие 90-е, будучи подростком,

по заданию мамы послушно расставлял трёхлитровые банки с водой перед пузатым телевизором «Рубин» во время сеансов Кашпировского. Этот опыт на всю жизнь оставил в его строго материалистическом разуме веру в

«некие скрытые силы и биополя», которые он, впрочем, упрямо пытался обосновать торсионными теориями и физикой сред.

Живёт один в типичной двухкомнатной панельке. Из близких контактов — временно-постоянная подруга Ольга, с которой он познакомился на своём единственном в жизни выезде на фестиваль исторических реконструкторов

(и которая сейчас улела на две недели в Турцию).

День первый. Четверг, начало июля.

Июльский зной плавил городской асфальт. Пётр Алексеевич отработал стандартную, но изматывающую смену на подстанции — с начала месяца руководство жестко потребовало предоставить бюджет по отделу до 15 числа, так что в

запасе оставалось еще 12 дней. Время поджимало, а не все участки ещё отрапортовались по необходимым МС и ТС.

Домой он вернулся около восьми вечера, чувствуя гудящую усталость в ногах. На кухне его ждал свежеприготовленный, наваристый рыбный суп. Инженер с удовольствием поел, покрошив в тарелку свежего зелёного лука, укропа и петрушки,

и нарезал простейший салат из двух помидоров и трёх огурцов.

После ужина он занялся рутинным планированием: аккуратно разложил по контейнерам макароны с печенью на завтрашнюю пятничную смену. В голове лениво крутились мысли о том, что отчёт по объекту нужно дописать к понедельнику,

а завтра вечером уже можно будет рвануть на дачу. Он немного посожалел, что Ольги нет в городе и не с кем распить бутылку вина. Перед тем как лечь, Пётр Алексеевич привычно забросил грязные носки в корзину для стирки,

перестелил кровать хрустящим, свежим постельным бельём, и ровно в 23:30 выключил свет.

Ночь первая. Смерть первая.

Пётр Алексеевич вернулся в свою комнату абсолютно опустошённым. Голова раскалывалась от усталости, а разум, перегруженный дневными заботами и расчётами, буквально умолял об отключении.

Он даже не стал снимать верхнюю одежду — просто рухнул на жесткую кровать, закрыл глаза и мгновенно провалился в глубокий, беспросветный сон.

И тут же очутился в кромешном аду.

Никакого плавного перехода. В следующее мгновение его оглушил яростный, первобытный рев тысяч глоток, звон сталкивающегося железа, хрипы умирающих людей и чавканье сапог по раскисшей от крови грязи.

Вокруг него раскинулось огромное, тонущее в предрассветном тумане поле средневекового боя. Земля дрожала от топота тяжелой конницы. Воздух был черным от туч летящих стрел. Мужчина ошалело огляделся, обнаружив себя в чужих,

невероятно тяжелых кольчужных доспехах, которые сковывали движения. В руке был занят незнакомый, зазубренный меч.

«Что происходит?! Где я?!» — дико подумал его инженерный разум, попытавшись мгновенно найти логическое объяснение. Но времени на анализ не было. Вокруг было только чужое, неповоротливое, смертельно уставшее человеческое мясо,

запертое в куске ржавого железа.

Он не успел сделать даже вдоха.

Из серого тумана войны прямо на него на полной скорости вылетел огромный, безумный от ярости бородатый латник. В его руках было тяжелое пехотное копье с широким граненым наконечником. Пётр Алексеевич попытался уйти с траектории

атаки, рассчитать вектор уклонения, сместить центр тяжести... Но тяжелый доспех и инерция незнакомого тела превратили его в неподвижную мишень.

ХРУСТ.

Острое, холодное железо с дикой, сокрушительной силой пробило кольчужные кольца и вошло аккурат в центр живота, глубоко в брюхо. Ощущение было таким, словно в него на полном ходу вогнали раскаленный добела стальной лом.

Из рта мгновенно хлынула теплая, солоноватая кровь. Воздух с хрипом покинул легкие.

Латник с перекошенным лицом рванул древко на себя, выкручивая наконечник из разорванной плоти, и побежал дальше, даже не взглянув на падающего врага.

Он рухнул лицом прямо в холодную, жирную грязь, перемешанную с чужими внутренностями. Боль была абсолютной, парализующей, не оставляющей места для мыслей. Мужчина мелко дрожал, судорожно пытаясь зажать руками развороченное брюхо,

из которого толчками уходила жизнь. Сознание стремительно гасло, сужаясь до размеров одной темной точки.

Секунда. Две. Три.

Сердце сделало последний, судорожный толчок и остановилось.

Он умер. Настоящей, необратимой, страшной смертью на безымянном поле чужого средневекового боя. Физическое тело перестало функционировать, и наступила полная, звенящая темнота.

Сквозь пелену сна мерно пробивался писк будильника. Пётр Алексеевич открыл глаза. Ночной кошмар полностью стёрся из его измученной вчерашними заботами памяти — мозг сработал как надёжный предохранитель,

наглухо заблокировав воспоминания о грязи, кольчуге и копье в животе. В сознании не осталось ни латника, ни пики, ни порыва ветра — он помнил только зелень травы и тяжесть, навалившуюся на грудь туманным эхом,

оставив после себя лишь смутное чувство разбитости.

— На старости лет какая-то ерунда сниться начала... — пробормотал он, озадаченно разглядывая потолок.

Введя поправку на общее недомогание, Пётр Алексеевич начал соображать себе на завтрак бутерброды и заваривать чай. Привычно сложив термос и контейнер с обедом (макароны с печенью) в свой полупортфель,

где было всего одно отделение, и лист А4 входил только сложенным пополам, зато не мялся. Пиджак висел на стуле. Пётр Алексеевич проверил карманы, нахмурился, но решил, что все рабочие файлы и так лежат на сетевом диске подстанции.

Перекинув пиджак через руку, он отправился работать. Прибыв на подстанцию ровно к восьми часам, инженер сразу включил рабочий компьютер. До 15 числа оставалось всего 12 дней, и нужно было действовать жёстко, по регламенту.

Первым делом Пётр Алексеевич открыл почтовую программу и принялся направлять официальные запросы по бюджету на все подчинённые участки. В электронных письмах он чётко, сухим техническим языком прописал требования:

срочно предоставить остатки и обоснования по необходимым материальным (МС) и техническим средствам (ТС). Инженерный ум понимал, что если не пнуть линейщиков прямо сейчас, в понедельник сводная таблица превратится в хаос.

День обещал быть жарким во всех смыслах. Зной плавил асфальт за окном, а Пётр Алексеевич методично обзванивал начальников участков, дублируя запросы голосом. Время поджимало. Да и сводную таблицу тоже надо будет корректировать,

сводя дебет с кредитом, а ещё — закончить текущий отчёт по объекту к понедельнику и собраться на дачу.

Пятница прошла продуктивно: благодаря утренней веерной рассылке запросов, ближе к вечеру почти все участки дисциплинированно отрапортовались, прислав свои цифры.

Данные легли в таблицы ровно, без перекосов по фазам. Вернувшись домой в прохладу квартиры, Пётр Алексеевич поужинал остатками наваристого рыбного супа. После этого планомерно подготовил удобную старую одежду на завтра для

сада и сложил вещи для будущей стирки в корзину, где сиротливо лежало четыре пары носков и трусы — ровно по паре на каждый отработанный день этой недели и замена после помывки. Закончив все бытовые дела, он с чистой совестью лёг

спать, предвкушая субботнюю поездку на дачу.

Ночь Вторая. Смерть вторая.

Пётр Алексеевич уснул как обычно. Пережитый накануне кошмар почти стерся из его измученной дневными заботами памяти — мозг сработал как надежный предохранитель, заблокировав воспоминания о грязи, кольчуге и копье в животе,

оставив лишь смутное чувство разбитости. Он просто закрыл глаза в своей постели и мгновенно провалился в темноту.

И снова очнулся внутри чужой катастрофы.

Никакого плавного погружения. Его легкие мгновенно обожгло соленым, едким воздухом, смешанным с пороховой гарью. Вокруг стоял оглушительный, хаотичный грохот: треск ломающегося дерева, истошные крики, рев морской волны и звон

скрестившихся сабель. Он стоял на залитой кровью, качающейся палубе деревянного парусника. Прямо над его головой хлопали разорванные паруса, а такелаж стонал под шквальным ветром. Судно находилось в самой гуще жестокого абордажа — борта двух кораблей были намертво стянуты железными баграми и канатами.

Пётр Алексеевич ошалело посмотрел на свои руки — грязные, мозолистые, в каких-то рваных обносках. Извилины его инженерного разума лихорадочно попытались уцепиться за логику, оценить конструкцию судна, крен палубы или хотя бы

понять, на чьей он стороне. Но времени на анализ не было. Вокруг него кипела беспощадная рукопашная свалка.

Прямо перед ним из порохового дыма вырос вражеский матрос. Лицо незнакомца было перекошено яростью, а в руке тускло поблескивал массивный, архаичный пистоль с кремневым замком.

Мужчина попытался среагировать, рвануться в сторону, уйти с линии огня, используя законы баллистики и смещения масс. Но мокрая от крови и морской пены древесина палубы ушла из-под ног из-за резкого удара волны.

Новое, неуклюжее тело потеряло баланс.

ГРОХОТ.

Кремневый замок щелкнул, высекая искры. Из короткого толстого ствола вырвалось облако черного дыма и свинцовая пуля.

Удар пришелся прямо в грудь, чуть выше сердца. Физика этого процесса была мгновенной и страшной: кинетическая энергия тяжелого куска свинца на такой короткой дистанции буквально раздробила кости и разворотила легкие. Петра Алексеевича отбросило назад, он больно ударился спиной о фальшборт и сполз на палубу.

Грудь горела так, словно туда плеснули жидким металлом. Дышать стало невозможно — вместо воздуха горло заполняла горячая, густая кровь. Звуки абордажного боя начали стремительно отдаляться, превращаясь в глухой, глубинныи гул. Небо над мачтами закружилось и почернело.

Секунда. Две.

Сердце сделало судорожный сбой и остановилось.

Он умер. Снова. Быстро, необратимо и страшно, оставшись лежать на чужой окровавленной палубе посреди бушующего моря. Сознание погасло, оставив после себя лишь абсолютную, ледяную пустоту.

В субботу всё шло своим чередом, и Пётр Алексеевич почти полностью забыл те странные, душные кошмары. Начало Июля стояло в самом разгаре, плавя городской асфальт, поэтому он с облегчением поехал на любимую дачу. День выдался

продуктивным: он не спеша поправил покосившуюся теплицу, подтянув крепления, а потом собрал первый приличный урожай. В корзине оказались крепкие грунтовые помидоры, пупырчатые огурцы, пучки свежей зелени и сочный редис для

вечернего салата.

Вернувшись в город, он приготовил свежий салатик из домашних овощей. И с удовольствием поел. Перед тем как лечь в кровать, Пётр Алексеевич забросил рабочую одежду в машинку и поставил её на стирку на ночь.

Слушая привычный, успокаивающий гул запускающегося барабана и чувствуя приятную физическую тягость в мышцах, он закрыл глаза и заснул в своей постели.

И снова бездну сна разорвал первобытный ужас.

Пётр Алексеевич очнулся на бегу. Его босые ноги утопали в колючей высокой траве дикой, бескрайней степи. Вокруг него с дикими, гортанными воплями неслись полуголые, заросшие люди, одетые в звериные шкуры. В руках они сжимали

тяжелые копья с обветренными кремнёвыми наконечниками. Это была первобытная загонная охота.

Земля под ногами не просто дрожала — она ходила ходуном, издавая утробный, нарастающий гул. Инженерный разум Петра Алексеевича, ещё секунду назад помнивший вкус свежего дачного салата, полностью растерялся от такой резкой смены

декораций. Он замер на месте, ошалело пытаясь оценить обстановку и сообразить, в какую сторону двигаться.

Эта секундная заминка стала фатальной.

Из-за крутого холма прямо на него вылетела лавина живого веса. Огромное, обезумевшее от страха загонное стадо диких туров неслось сплошной стеной. Мужчина попытался отбежать в сторону, рванулся к редкому кустарнику, но слабое,

непривычное тело древнего человека не успело набрать нужную скорость. На него обрушилась тонна яростных мышц, костей и острых, загнутых вперед рогов.

Удар.

Мощный лоб вожака стада на полной скорости врезался ему в грудь, мгновенно ломая ребра и сбивая с ног. Пётр Алексеевич упал на спину, и в ту же секунду его поглотило стадо. Тяжелые, твердые как камень копыта десятков исполинских

быков методично и страшно втаптывали его в сухую степную землю. Боль была вспышкой, разорвавшей сознание, — кости ломались как сухие ветки, внутренние органы превращались в месиво под неостановимым весом испуганных животных.

Последнее, что зафиксировал гаснущий мозг инженера, — это грохот уходящего стада и клочок чистого, пронзительно-синего доисторического неба над головой.

Секунда. Две.

Дыхание прервалось, и Пётр Алексеевич умер. В третий раз. Быстро, безжалостно, растоптанный в пыли дикой степи за тысячи лет до появления первых городов. Наступила глухая, ледяная темнота.

Воскресенье.

Пётр Алексеевич проснулся от короткого звукового сигнала стиральной машины, оповестившего об окончании стирки. В голове стоял тяжелый, чугунный гул. Мужчина с трудом пытался хоть что-то вспомнить из ночного кошмара,

но из памяти всё безжалостно выветрилось — вспомнил только какой-то дикий, нарастающий топот копыт и синее небо.

Тяжело вздохнув, он поднялся с кровати, достал из барабана чистые вещи и аккуратно развесил одежду сушиться на балконе. На кухне он привычно сделал себе пару бутербродов: один — хлеб, масло-колбаса, второй — хлеб, масло-сыр.

Заварил крепкого черного чаю с бергамотом и с удовольствием позавтракал под негромкое бубнение телевизора.

Ближе к полудню Пётр Алексеевич взял рюкзак и сходил в магазин, чтобы привычно закупиться на неделю вперед. Рациональный ум инженера требовал четкого планирования, поэтому меню было расписано строго по дням:

•Понедельник — пельмени.

•Вторник — греча с котлетами.

•Среду — рис с рыбным филе.

•Четверг — макароны и печень.

•Пятницу — картошка (из расчета, что к пятнице он еще докупит свежих вешенок).

Для души и долгосрочной перспективы он купил капусты, свеклы и хороший кусок мяса, чтобы наварить борща на следующую неделю. Также он не забыл докупить колбасы, масла и сыра для утренних бутербродов.

Вернулся домой, разложил все продукты по полкам холодильника и сразу же занялся готовкой — приготовил суп, наполнив квартиру ароматом наваристого бульона. Время пролетело незаметно. Ближе к вечеру Пётр Алексеевич собрал

высохшую одежду, аккуратно погладил рубашку на работу и строго по парам разложил носки на следующую неделю (пара на день).

Изначально у него были мысли сходить к знакомой Ольге, попить вина, посидеть в хорошей компании, да она, как назло, в Турцию укатила в отпуск. Оставшись предоставленным самому себе, Пётр Алексеевич под вечер сходил в местную

баньку, отлично помылся и распарился, смывая с себя всю недельную усталость. Дома он перестелил спальное белье, застелив кровать хрустящими свежими простынями, и окончательно приготовился к новой неделе.

Около одиннадцати вечера он выключил свет и пошел спать.

________________________________________

Осознание реальности обрушилось на него не сразу. Первое время Пётр Алексеевич пребывал в глубоком шоке, похожем на затянувшийся бред. Его взрослый разум, наполненный десятилетиями опыта, формул и воспоминаний, попытался

развернуться в черепной коробке четырёхлетнего ребёнка. Произошло жесткое системное замыкание: недоразвитый «процессор» детского мозга попросту не имел достаточного количества белого вещества и нейронных связей, чтобы переварить

такой колоссальный массив данных. Миелинизация префронтальной коры, отвечающей за логику и контроль, по меркам земной науки только начиналась, и детская физиология безжалостно диктовала свои условия.

В те редкие минуты, когда взрослый архив памяти приоткрывался, Пётр Алексеевич с трудом пытался сопоставить обрывки местных знаний со своей временной шкалой. Официальные хроники Храма вели отсчёт по календарю Республики,

отсчитывая двадцать один век с момента окончания Новых войн ситов. Путём нехитрых вычислений в уме Пётр сопоставил факты: Галактическая Республика пока безмятежно спала в сытости и покое, но до момента, когда ситские корабли

закроют небо над Корусантом, а Дарт Малгус ворвётся в этот самый Храм, оставалось ровно сорок лет. Масштаб грядущей катастрофы пугал его настолько, что детский мозг тут же включал предохранители, и Пётр просто... засыпал

свернувшись калачиком. В остальное время им правила лимбическая система — гормоны и чистые эмоции. Он мог секунду назад размышлять о векторах напряженности, а в следующую — горько плакать до соплей, потому что рогатая девчонка

из группы отобрала у него синий мелок, которым он пытался нарисовать схему заземления.

В Храме джедаев на Корусанте обучение начиналось строго с четырёх лет, и Петра почти сразу определили в группу — клан юнлингов «Белта». Первый год этой новой жизни превратился для него в суровый, сюрреалистический марафон

выживания в режиме тихого часа. Пётр Алексеевич чувствовал себя крайне глупо, когда его, сорокапятилетнего мужика с высшим техническим, учили правильно держать ложку, завязывать пояс на робе и спать по расписанию.

Однако именно в этот период его прошлая жизнь преподнесла ему неожиданный подарок.

В своей земной молодости, пришедшейся на конец восьмидесятых и лихие девяностые, дипломированный инженер Пётр Алексеевич, как и миллионы соотечественников, послушно садился перед пузатым телевизором и заряжал трёхлитровые банки

с водой под пассы Анатолия Кашпировского и Аллана Чумака. Он всем сердцем верил в существование неких биополей и пытался подвести под это торсионную научно-теоретическую базу. Когда его начали учить базовым медитациям и концепции

Великой Силы, внутри Петра проснулся бурный восторг: «Работает чертовщина! Кашпировский-то был прав!» Пока другие дети интуитивно тянулись к Силе или плакали по дому, Пётр действовал по старой проверенной методике. Он закрывал

глаза, мысленно ставил перед собой ту самую трёхлитровую банку и воссоздавал специфическое ментальное напряжение «установки на исцеление». Чистая, не испорченная сомнениями детская вера в чудодейственные поля дала поразительный

синергетический эффект. Пётр раскладывал Силу в уме на классическую векторную физику с градиентами давления, и Сила откликалась мгновенно. Один раз, обидевшись на слишком горячую кашу, он так яростно «зарядил» тарелку ментальным

пассом, что овсянка в секунду покрылась коркой льда, а сама миска приподнялась над столом на пару сантиметров.

В некий день тренировки в Храме джедаев пошли совсем не по его плану. Клан юнлингов «Белта» вывели в тихий сад для отработки чувствительности к Силе. Заданием было войти в глубокую медитацию и попытаться бесконтактно поднять

небольшой камешек, лежащий на траве. Пётр Алексеевич, напрочь растеряв детскую непосредственность и чистую экстрасенсорную веру девяностых, снова включил сурового инженера. Он начал мысленно городить сложные торсионные контуры,

рассчитывать векторы гравитации и натягивать Силу, словно стальной трос на лебедке. Напряжение внутри цепи возросло до предела.

В какой-то момент что-то пошло не так. Замкнутый контур оборвался, поле джедайских частот резко деформировалось, и отпущенный в пространство импульс сработал по принципу натянутой резинки. Гладкий гранитный камень со всей дури

ударил прямо в лоб юнлингу.

Мир мгновенно взорвался искрами и погрузился в темноту.

Будильник мерзко пиликал, настойчиво разрывая тишину квартиры и напоминая, что пора на работу.

Пётр Алексеевич резко открыл глаза в своей постели и сел. Голова странно гудела, словно после знатной попойки или тяжелого сотрясения. Вчерашний сон абсолютно не мог вспомниться — в памяти не осталось ни Храма, ни мечей, ни

магистров, лишь глухая пустота.

Мужчина на автопилоте дошел до ванной. Взглянув в зеркало, он ошалело замер: прямо по центру, на лбу почему-то красовался сочный, наливающийся синяк. Откуда он взялся в пустой квартире посреди ночи, инженерный разум объяснить

не мог.

Делать нечего, Пётр Алексеевич начал собираться на работу и вышел в душный утренний город. К счастью, понедельник прошел без ЧП: он отработал весь день, хорошо что кондей на работе был исправен и спасал от июльского зноя.

Вернувшись вечером домой, он строго по своему недельному графику занялся бытом. Переоделся в домашнее. Потом отварил гречу и пожарил котлеты на завтра, чтобы взять контейнер на смену. С аппетитом поел вчерашнего наваристого борща.

Перед сном снял рабочую одежду и по привычке носки забросил в "стирку", дверь на балконе открыл по шире, поправил противомоскитную сетку и лег в кровать.

Ночь третья. Смерть третья.

Он очнулся в теле тощего тринадцатилетнего сироты по имени Глеб, запертого в сырых каменных стенах Даларана — города-государства магов.

Местные хроники вели отсчёт от открытия Темного Портала, вот только до самого этого открытия оставалось ещё добрых пятнадцать лет. Галактика... вернее, Азерот жил в шатком, благополучном покое. Человеческие королевства Лордерон,

Штормград и Стромгард лениво спорили о торговых пошлинах, а в Даларане Кирин-Тор высокомерно изучал тайные искусства. Никто из смертных ещё не знал ни про зеленокожую Орду, ни про демонов Пылающего Легиона, ни про грядущий крах.

Глеба определили на самую нижнюю ступень местной иерархии — он стал акколитом магии. Детский мозг подростка, как и в любой классической истории о перерождении, поначалу отчаянно бунтовал против колоссального массива взрослой

памяти. Префронтальная кора тринадцатилетнего мальчишки плавилась от обилия терминов, формул органической химии и чертежей промышленных реакторов. Первые месяцы Глеб то впадал в ступор, пытаясь просчитать плотность

энергетического потока, то по-детски горько рыдал в подушку, потому что старший адепт отобрал у него пайку тёплого хлеба со свежим маслом.

Но настоящая катастрофа для его инженерного разума случилась на первом же практическом занятии по основам Арканы.

— Магия — это искусство воображения и воли, — напыщенно вещал престарелый магус в фиолетовой мантии. — Вы должны представить пламя. Почувствовать его тепло, воззвать к струнам плетения и позволить энергии искриться на кончиках

ваших пальцев!

Глеб смотрел на то, как другие акколиты зажмуривали глаза, тужились и с трудом высекали жалкие, нестабильные искры. Инженерный мозг Глеба, окончательно сросшийся с подростковым сознанием, взвыл от профессионального

ужаса.

«Какое воображение?! Какое плетение?! — думал он, лихорадочно кусая губы. — Магия Арканы — это же чистый, концентрированный высокооктановый энергоноситель! У него есть плотность, вязкость и критическая точка воспламенения!»

Вместо того чтобы «взывать к струнам», Глеб подошёл к магии как к технологическому процессу нефтепереработки. Он закрыл глаза и представил, что Тайная магия вокруг него — это сырой газ, циркулирующий по невидимым трубам.

Чтобы получить контролируемый огненный шар, не нужно молиться или напрягать волю. Нужно создать разность давлений, сжать этот «газ» внутри ментального контура, подать его через форсунку и обеспечить точечный катализатор — искру.

Глеб вытянул руку вперед. Он не стал представлять абстрактный огонь. Он ментально выстроил внутри своей ладони миниатюрную крекинг-колонну, сжав потоки Арканы до критических атмосфер.

Хлопок!

Из его ладони вырвался не кособокий огненный всполох, как у остальных, а идеально сфокусированная, ослепительно-белая струя пламени. Огонь ревел с характерным, оглушительным свистом реактивной горелки высокого давления.

Струя ровно и страшно ударила в тренировочную мишень, за долю секунды превратив толстый дубовый щит в горстку идеально седого пепла.

Магус-инструктор выронил свою книгу, а остальные акколиты в ужасе отшатнулись.

— Что... что это было, мальчик? — заикаясь, спросил преподаватель. — Где плетение? Где формула школы Разрушения? Это не магия Кирин-Тора!

Глеб вытер рукавом выступивший на лбу пот, шмыгнул носом и совершенно серьезно ответил:

— Это не Разрушение, господин магус. Это контролируемый термический крекинг с избыточным давлением в системе. У вас тут, кстати, в зале вентиляция слабая, продукты горения плохо отводятся.

За прошедшие четырнадцать лет «процессор» Глеба окончательно переварил архив прошлой жизни, превратив советского инженера и молодого мага Азерота в единое целое. Биологическое созревание мозга завершилось.

Глеб больше не плакал из-за отобранного хлеба и не страдал от детских гормональных бурь. Теперь это был подтянутый, собранный молодой мужчина двадцати семи лет с абсолютно сухим, рациональным взглядом и дипломом полноценного мага

Кирин-Тора. Официальный календарь Даларана неумолимо отсчитывал последние мирные дни. До открытия Темного Портала и вторжения Орды оставался ровно один год. Восточные королевства всё ещё пребывали в блаженном неведении.

В Штормграде подрастал принц Вариан, Медив в своей башне Каражан уже заканчивал плести сети предательства, а маги Даларана высокомерно спорили о высоких материях.

И только Глеб, запертый в своей подвальной лаборатории, лихорадочно чертил на пергаменте схемы, которые повергли бы в ужас любого классического чародея.

Все эти четырнадцать лет его обучение шло волнообразно, стирая грани между традиционным чародейством и прикладной химической инженерией. В то время как другие адепты годами зазубривали заклинания из пыльных гримуаров,

Глеб переводил магию на язык термодинамики и гидравлики. Аркана в его понимании была идеальным, бесцветным флюидом, высокооктановым топливом, которое подчинялось законам сохранения энергии. Альтернативные школы магии он воспринимал

и как разные фракции перегонки: школа Льда — это эндотермический процесс с поглощением тепла, а школа Огня — экзотермическая реакция с резким выбросом энтальпии.

Накануне финального экзамена на звание Магистра, который должен был подтвердить его статус, Глеб окончательно завершил модернизацию своего личного «Агрегата». Пока его сокурсники шили дорогие мантии и инкрустировали посохи

редкими самоцветами ради эстетики, Глеб подошёл к делу как суровый практик.

Его «посох» больше напоминал переносной распределительный узел химического завода. Выточенный из закаленной стали, опутанный тонкими трубками из очищенного тория, он имел на конце не кристалл, а герметичную фокусировочную камеру

с тремя манометрами ручной работы. Внутри этой камеры Глеб силой мысли удерживал постоянное избыточное давление Арканы.

Высший Совет Кирин-Тора собрался в парадном зале. Магистры в расшитых золотом фиолетовых робах снисходительно разглядывали странного выпускника с его железной конструкцией.

— Маг Глеб, — провозгласил верховный чародей, — продемонстрируйте нам классическое заклинание «Огненного столба». Покажите вашу волю и единение с плетением Арканы.

Глеб спокойно вышел в центр зала, закрепил посох на полу и открыл мысленный вентиль. Он не стал призывать огонь из пустоты. Вместо этого он запустил каскадный процесс. Локальные потоки сырой магии в зале хлынули в ториевые трубки,

сжимаясь внутри стального сердечника по принципу компрессора высокого давления. Манометры на посохе бешено задергались, стрелки поползли к красной зоне. Воздух вокруг Глеба зазвенел от колоссального напряжения, а из стыков

конструкции вырвался резкий, шипящий свист перегретого пара.

— Погодите... давление в контуре стабилизировано. Подача катализатора, — негромко произнес Глеб по-русски.

Рев!

Вместо привычного, лениво разгорающегося столба пламени, из пола в назначенной точке с оглушительным реактивным воем вырвался абсолютно прямой, ослепительно-синий столб плазмы. Скорость потока была настолько огромной,

что создавшийся вакуум в мгновение ока всосал в себя весь дым, а температура горения мгновенно оплавила каменные плиты пола, превратив их в жидкое зеленое стекло. Потолок зала Кирин-Тора жалобно треснул от термического удара.

Магистры Совета в панике вскочили со своих кресел, судорожно выставляя перед собой магические щиты. Защитные чары зала сработали на пределе возможностей, гася чудовищный выброс чистой энергии.

Когда Глеб перекрыл подачу и пламя исчезло, в зале воцарилась гробовая, звенящая тишина. На месте тренировочной зоны зияла идеально ровная, дымящаяся лужа жидкого гранита.

— Это... это несанкционированное использование силы! — заикаясь от гнева и испуга, выкрикнул один из старых магистров. — В этом нет гармонии! Где фазы заклинания? Где уважение к законам тайной магии? Вы едва не обрушили свод!

Глеб спокойно вытер ветошью ториевую трубку на посохе, закрутил вентиль и вежливо поклонился Высшему Совету.

— Это не нарушение законов, уважаемый Совет. Это Высшая гармония точности. Я просто оптимизировал расход маны, убрал сопротивление среды и поднял КПД заклинания.

Он знал, что ровно через год из Черных Топей хлынут бесчисленные орды зеленокожих захватчиков, ведомые темной магией скверны. И Глеб, новоиспеченный магистр Кирин-Тора, собирался встретить их во всеоружии — с

железными расчетами в голове и автоматизированными линиями магической обороны, бьющими строго по секторам.

Когда Черный Портал с жутким гулом разорвал ткань пространства в Черных Топях, весь Азерот содрогнулся. Никто в Лордероне и Даларане ещё не понимал масштаба катастрофы, но Глеб, сверяясь со своими внутренними часами, чётко знал:

Первая Война началась. Пока Высший Совет Кирин-Тора высокомерно рассуждал о «локальной аномалии», Глеб не стал дожидаться, пока неповоротливая бюрократическая машина магов сообразит, что к чему. Он добровольно вызвался на южный

фронт и был прикомандирован к передовому отряду королевской разведки Штормграда.

Его назначили в дозорную группу, состоящую из опытных следопытов и тяжелых пехотинцев. Солдаты поначалу косились на странного двадцатисемилетнего мага, который вместо расшитой золотом мантии носил грубый кожаный доспех с а

лхимическими подсумками, а свой тяжелый ториевый посох-агрегат таскал на брезентовом оружейном ремне за спиной, словно суровый советский монтажник.

Встреча с противником произошла сырым осенним утром на границе болот и Красногорья.

Отряд разведки попал в классическую засаду. Из тумана, ломая кусты, с диким, утробным ревом вырвался передовой авангард Орды. Это были не книжные монстры, а огромные, перетянутые стальными жилами зеленокожие орки клана

Черной Горы. Их топоры из грубого железа были размером с хорошую совковую лопату, а в глазах горела противоестественная кровавая ярость Скверны.

— К бою! Держать строй! — прерывающимся голосом крикнул капитан разведчиков, но первый же удар огромного орка смял щит передового пехотинца вместе с рукой. Сразу завязалась жестокая, кровавая свалка. Смертные люди орали от

боли, сталь звенела о сталь, а численное преимущество врага было абсолютным.

Глеб среагировал мгновенно, без тени детской паники. Его сорокапятилетний опыт и четырнадцать лет жестких тренировок слились в холодный боевой алгоритм.

— Дистанция тридцать. Отсекаю вторую линию! — крикнул Глеб, срывая посох с плеча.

Он упал на одно колено, уперев стальной тыльник посоха в грязь, и до упора открыл мысленный вентиль подачи Арканы. Три манометра на фокусировочной камере бешено крутанули стрелками, мгновенно уйдя в глубокую красную зону.

Ториевые трубки раскалились добела.

Рев!

Вместо классического «огненного шара» Глеб выдал направленный, сфокусированный направленный взрыв по принципу кумулятивного снаряда. Ослепительно-синий луч перегретой плазмы со свистом рассек воздух. Первого орка-рубаку

буквально испарило, оставив лишь дымящиеся сапоги, а тридуйный поток энергии пошел дальше, прожигая тяжелые доспехи и плоть врагов строго по линии отсечения. Глеб перевел посох правее, работая им как тяжелым брандспойтом,

выжигающим целые просеки в нападающих рядах.

Орки взвыли, столкнувшись с такой пугающей, индустриальной точностью. Но их было слишком много. Черная лавина катилась прямо по трупам своих сородичей.

— Маг, отходи! Их слишком много, нас обошли с флангов! — донесся сквозь грохот предсмертный крик капитана. Следопыты были мертвы, пехота Штормграда смята. Глеб остался один в кольце из трех десятков разъяренных гигантов.

Его посох уже вибрировал от критического перегрева, сталь шла трещинами от чудовищного внутреннего давления маны. Времени на перезарядку или бегство не оставалось. Орк-вожак с залитым кровью лицом уже заносил над головой огромный

топор.

Глеб посмотрел на манометры. Давление в контуре превышало норму в восемь раз. Конструкция была обречена на тепловой взрыв.

Сорокапятилетний советский инженер внутри него спокойно улыбнулся. Он не собирался сдаваться на милость дикарям. Если оборудованию суждено взлететь на воздух, то этот демонтаж будет проведен с максимальными разрушениями для

противника.

— Нарушение техники безопасности первой категории, — негромко произнес Глеб по-русски. — Аварийный сброс давления... отменяется.

Он заблокировал все выпускные клапаны внутри своей головы и изо всей силы вогнал Силу Арканы прямо в разрушающийся сердечник посоха, замыкая контур на себя.

ВСПЫШКА.

Мир вокруг Глеба перестал существовать. Ториевый агрегат сработал как миниатюрный ядерный реактор, у которого мгновенно вытащили все регулирующие стержни. Взрыв колоссальной мощности — чистая, спрессованная до

абсолютного предела энергия Арканы — радиально ударил во все стороны на пятьдесят метров. Огненная сине-белая волна превратила землю, кусты, орков и самого Глеба в единое облако раскаленных атомов. На месте лесной поляны

осталась лишь идеально круглая, оплавленная воронка, покрытая слоем жидкого стекла.

Утро вторника не сильно отличалось от понедельника. Правда, на этот раз ночной сон вспоминался лишь короткими, яростными всполохами пламени, а руки были красные, как будто он их обварил. При этом синяк на лбу почти пропал.

Но боли не было. Совсем. Чистая, необъяснимая чертовщина. Ничего не понятно.

Делать нечего, Пётр Алексеевич привычно собрался, на всякий случай намазал руки кремом от загара, чтобы защитить поврежденную кожу, и выдвинулся на работу. День пролетел в рабочих хлопотах. Под вечер он вернулся домой и

приготовил свой будущий обед: упаковал в контейнер ту самую вчерашнюю гречу с котлетами. За ужином он почти доел борщ. По прикидкам, еще на завтра точно хватит. В голове промелькнула мысль, что надо будет что-то думать на потом

в плане супчика, но это думы завтрашнего времени.

Знакомая подруга всё еще не вернулась из своей Турции, звать в гости было некого. Усталость навалилась свинцовым грузом, и Пётр Алексеевич решил лечь пораньше.

Ночь. Сон.

________________________________________

В деревне Беспокойные Сойки детям было много работы. Юному Синьа по прозвищу Шмылец (от «шмыг» и «малец») присесть за день толком не удавалось. И в лес сбегай: листьев с кустов, которые показывала ба, собери. И корешков для нее же

накопай. Ноги гудели от бесконечной беготни по оврагам.

Тем не менее, вечером Шмылец из последних сил бежал к общинному дому. Там сегодня давал урок приезжий травника Чэнь Му, который рассказывал любопытным детям и немногим подросткам (среди которых был и сам Шмылец, которому на вид

было около одиннадцати лет) значение начертания ключей.

Вчера он рассказывал, как правильно надо делать базовые черты. И хотя этот травник уже не первый раз задерживался в их деревне, одиннадцатилетний Синьа не пропускал ни единого слова. Мало кто знал, но благодаря своему странному,

взрослому «процессору» в голове, Шмылец уже умел писать иероглифы и знал все правила, которые выдавал этот травник. Мужчина уже как минимум третий раз приходил в их деревню и вел эти нехитрые уроки. Как сказала его ба,

императорский двор рассылал таких людей, чтобы проверить и точно убедиться, что жители провинции умеют писать и считать.

Но Шмыльца на самом деле интересовали не банальные прописи травника. Всё его внимание было поглощено странной книжкой, которую он пару недель назад нашел на обочине дороги. В тех краях часто проходили караваны, и иногда после

них что-то да терялось, а местными находилось. Вот и он нашел.

На грубой пожелтевшей бумаге значилось название: «Техника Внутреннего Ока». Пётр Алексеевич внутри одиннадцатилетнего тела вчитывался в ровные строчки. Вроде все символы понятны, но с точки зрения инженерной логики ничего не

понятно. Авторы древнего трактата вместо четких инструкций описывали «созерцание пустоты внутри ментального пруда» и «раскрытие незримого зрачка души». Никаких тебе формул, никаких понятных векторов и ГОСТов — сплошная туманная

метафизика, в которой советскому конструктору еще только предстояло разобраться.

Наконец урок подошел к концу. Гудящая толпа деревенской детворы с шумом высыпала на улицу, спеша по домам к вечерней похлебке. Синьа терпеливо подождал, пока остальные разойдутся, и в общинном доме не останется лишних ушей.

Шмыгая носом, одиннадцатилетний подросток подошел к столу, бережно достал из-за пазухи свою находку и спросил почтенного травника, что это за книга и как увидеть внутренний пруд.

Чэнь Му, собиравший свои кисти и свитки, удивленно приподнял седеющие брови. Он взял пожелтевший трактат, аккуратно перевернул несколько страниц и на мгновение замер. На его лице отразилась смесь легкого испуга и глубокого

почтения.

— Шмылец, где ты взял это? — тихо, почти шепотом спросил травник, оглядываясь на пустую дверь. — Это не простая книга. Это начальные духовные практики для практиков, ищущих бессмертия. «Техника Внутреннего Ока» позволяет мастеру

заглянуть в собственное тело и управлять скрытыми потоками энергии Ци.

Чэнь Му вздохнул, присел на край грубой деревянной скамьи и жестом подозвал мальчика ближе:

— Ты спрашиваешь, как увидеть внутренний пруд? Древние мудрецы пишут загадками, но суть проста. Твой внутренний пруд — это Нижнее Даньтянь, энергетическое хранилище чуть ниже пупка. Обычный человек слеп к нему. Чтобы увидеть его,

ты должен закрыть глаза и перенаправить внимание внутрь себя. Представь, что твой разум — это луч света, опускающийся в темноту живота. Там, где этот свет встретит тепло, и находится твой пруд. Но помни: если твои мысли будут

метаться, как испуганные сойки, гладь пруда пойдет рябью, и ты ничего не увидишь.

Инженерный «процессор» Петра Алексеевича внутри Шмыльца мгновенно заработал на полную мощность, переводя туманные объяснения травника на нормальный технический язык.

«Ага, Нижнее Даньтянь — это, стало быть, центральный аккумуляторный бак или гидроаккумулятор давления, — смекнул он. — А внутренний пруд — это рабочее тело, жидкий энергоноситель Ци. Увидеть его — значит просто настроить

обратную связь в системе и считать показания датчиков давления и уровня жидкости».

Шмылец вежливо поклонился Чэнь Му, прижал ценную книгу к груди и поблагодарил наставника. Травник лишь предостерегающе покачал头:

— Будь осторожен, малец. Не пытайся мутить воду в пруду раньше времени.

Вернувшись в свою хижину, Шмылец дождался, пока ба крепко уснет. Он сел на циновку, скрестив ноги, закрыл глаза и решил провести первый запуск системы по ГОСТу. Вместо того чтобы «усмирять мысли как соек», он подошел к делу как

оператор пульта управления. Он заблокировал внешние шумовые сигналы от ушей и глаз, сосредоточился на точке ниже пупка и начал мысленно прозванивать эту зону, повышая чувствительность нервных окончаний.

Он медленно опускал фокус внимания ниже, пока не наткнулся на странную тепловую аномалию. Внутри живота, прямо в темноте, вдруг отчетливо проступило осязаемое, концентрированное марево. Оно действительно напоминало резервуар,

наполненный тяжелой, густой и абсолютно неподвижной энергией, похожей на жидкое темное стекло.

«Система обнаружена. Давление в норме, уровень заполнения бака — базовый», — удовлетворенно подумал его инженерный разум.

Стоило ему попытаться чуть ближе «подплыть» вниманием к этой глади, чтобы замерить температуру рабочего тела, как внутреннее стекло пруда резко всколыхнулось. Строгий, холодный ум советского инженера совершил фатальную ошибку:

Пётр Алексеевич полностью заблокировал все естественные биологические предохранители и обратные сигналы тела, посчитав их «помехами в цепи». Лишённый естественного оттока и контроля клапанов, резервуар взорвался.

Колоссальное внутреннее давление Ци мгновенно разорвало ткани Нижнего Даньтяня. Ибо строгий ум, отключив ощущения, привел к физической смерти одиннадцатилетнего тела от внутреннего кровоизлияния за доли секунды.

Шмылец умер, так и не успев сделать свой первый глоток бессмертия.

________________________________________

Утро среды встретило его настоящим физическим кошмаром. Пётр Алексеевич еле разлепил глаза под пиликанье будильника. Надо было что-то с этим делать, ведь оставаться в таком состоянии было просто опасно для жизни.

Голова продолжает болеть, причем с такой силой, словно по ней прошлись молотком, синяк еще виднеется блеклым пятном, руки красные, и живот так крутит, что просто жуть — фантомные последствия разрыва Даньтяня прочно въелись в

реальное сорокапятилетнее тело.

Поняв, что дойти до подстанции к восьми часам он физически не сможет, Пётр Алексеевич позвонил Иванычу (Орый Игорь Иванович), своему начальнику, сказал, что опоздает по состоянию здоровья.

Вместо работы он пошел в больницу. Выстоял очередь, заплатил за анализы и прошел экспресс-обследование. Однако современная земная медицина оказалась бессильна перед магическими и энергетическими травмами из снов. Врачи лишь

развели руками и сказали, что всё нормально: синяк пройдет, голова болит, видимо, от постоянной жары, да и 45 лет, всё же возраст. Комплексный осмотр и экспресс-анализы ничего не выявили, живот в порядке, а на жалобы о резких

спазмах терапевт лишь предположил, что съел что-то не то на своей даче — например, немытый редис или огурец.

Выйдя из клиники с пачкой бесполезных рекомендаций и предписанием пить больше воды, Пётр Алексеевич ближе к обеду вернулся на работу. Кое-как, на таблетках, доработал смену под прикрытием кондиционера. Вечером дома он на

автопилоте доел остатки борща, по графику приготовил обед на завтра (рис с рыбным филе) и, совершенно измотанный физически и морально, рухнул на кровать.

Осознание реальности происходило мучительно. Мальчик, которого теперь звали Осио Узуки, очнулся в сырой каморке, а его взрослый разум, перегруженный схемами высоковольтных линий и правилами технической эксплуатации, попытался

развернуться в слабом детском теле. Мозг семилетнего ребенка физически не справлялся с архивом сорокапятилетнего мужчины. В первые месяцы Осио то впадал в кататонию, пытаясь рассчитать фазное смещение в местной энергетической

системе, то горько плакал навзрыд, потому что здешний комендант приюта отказался выдать ему лишнее дырявое одеяло. Детская гормональная система правила бал, отбрасывая взрослую логику назад при любой сильной эмоции.

Сверяясь с обрывками памяти этого мира и слухами на улицах, Осио Узуки быстро сориентировался в хронологии. На дворе стоял мирный, но тревожный период. Наруто Узумаки уже родился, но до его официального поступления в Академию

ниндзя оставалось ещё около двух-трех лет. Деревня Скрытого Листа медленно восстанавливалась после нападения Девятихвостого Демона-Лиса, а третий Хокаге пытался удержать хрупкий баланс сил.

Осио, как сироту войны, без лишних церемоний зачислили в подготовительный класс для будущих шиноби. И первый же урок по теории чакры вызвал у советского электрика глубокое профессиональное недоумение.

— Чакра — это слияние духовной и физической энергии, текущей по особым каналам внутри вашего тела! — монотонно объяснял чунин-инструктор, рисуя на доске витиеватые схемы тенкецу. — Вы должны слить их воедино силой концентрации и

выпустить наружу!

Осио смотрел на то, как дети прилежно складывали пальцы в печати, пытаясь выжать из себя крупицы энергии. Его собственный инженерный мозг, окончательно адаптировавшийся к детскому «процессору», категорически отказался воспринимать

это как мистику.

«Какая духовная энергия?! Какая концентрация?! — раздраженно думал Осио, глядя на свои ладони. — Это же чистая разность потенциалов! Система каналов чакры — это обычная замкнутая электропроводка с кучей распределительных коробок.

Духовная энергия — это управляющий сигнал, напряжение сети, а физическая — сила тока!»

Вместо того чтобы следовать стандартным духовным наставлениям, Осио Узуки подошёл к делу с точки зрения электротехники. Он сел в позу медитации, закрыл глаза и мысленно прозвонил всю свою энергосистему цепным методом.

Он обнаружил, что чакра движется хаотично, с огромными потерями на сопротивление тканей. Используя детскую веру в «невидимые биополя» (остатки увлечений экстрасенсорикой из девяностых), он начал принудительно выстраивать

внутри себя четкие изолированные магистрали. Он создал внутри своей энергосистемы аналог трехфазного трансформатора, закоротив несколько узлов тенкецу на ладонях для снижения общего сопротивления.

— Ну, погнали, фаза первая... — прошептал Осио по-русски и резко выставил руку вперед, не используя никаких печатей.

Вместо стандартного, едва заметного искажения воздуха, которое обычно выдавали семилетние дети, из его раскрытой ладони вырвался жесткий, ослепительно-голубой электрический разряд. Дуга статического напряжения с громким,

сухим щелчком пробила воздушное пространство на три метра вперед и намертво замкнулась на металлической стойке с тренировочным оружием. Железные кунаи мгновенно раскалились докрасна, а по залу распространился стойкий запах озона.

Инструктор-чунин ошеломленно замер с мелом в руке.

— Мальчик... Осио... У тебя пробудилась стихия Молнии? Но без печатей? В таком возрасте? Как ты направил поток по каналам?

Осио вытер рукавом сопливый нос, шмыгнул и совершенно серьезно ответил:

— Я просто убрал реактивное сопротивление в цепи и закоротил выходной каскад, товарищ инструктор. У вас тут, кстати, изоляция на проводке в зале слабая, при коротком замыкании всё здание выгорит.

До начала основных событий оставались годы. Маленький Наруто еще рисовал на заборах, не подозревая о своем будущем, но советский электрик Осио Узуки уже твердо решил: он переберет эту деревню по ГОСТу, настроит правильное

заземление для каждого шиноби и встретит любые угрозы с полностью заряженным аккумулятором.

Пока другие дети радовались редким свободным часам, Осио Узуки проводил время с пользой для своего подросшего «процессора». Его сорокапятилетний разум требовал структурированных данных. Записавшись в местную библиотеку,

Осио с инженерной дотошностью засел за изучение Галактической... точнее, местной истории Скрытого Листа. Хроники клановых войн, создание системы скрытых деревень Хаширамой Сенджу и Мадарой Учихой, три мировые войны —

всё это он раскладывал в уме как геополитическую карту с вполне понятными экономическими и ресурсными предпосылками.

Но сухая теория требовала практического подкрепления. Именно поэтому по вечерам Осио тайно пробирался к границам заброшенного полигона клана Учиха. Затаившись в густых кустах, семилетний инженер внимательно шпионил за тренировками

Саске Учихи. У Хьюго его сразу прогнали: сказали, нечего за заюоры заглядывать. Маленький Саске — гордость клана — тренировался до изнеможения под присмотром своего отца или в одиночку. Его движения в тайдзюцу (рукопашном бою) были

стремительными, плавными и смертоносными. Обычные дети видели в этом крутизну и грацию гения, но Осио Узуки смотрел на это как профессиональный электрик и механик.

«Так, стоп, — думал Осио, прикусив губу и фиксируя взгляд на движениях Саске. — Этот пацан делает упор на кинетическую энергию. Перенос центра тяжести с пятки на носок, угловая скорость вращения бедра при ударе ногой с разворота...

Это же чистая теоретическая механика! А как он ускоряется? Он не просто бежит. Он подаёт импульс чакры в икроножные мышцы. Это как кратковременный пусковой ток на электродвигатель для преодоления инерции!»

Вернувшись в свою каморку, Осио Узуки принимался осваивать основы тайдзюцу по собственной, глубоко модернизированной системе. Он категорически отказался от тупого зазубривания стоек. Для него тело было биомеханической машиной,

где мышцы — это приводы, кости — рычаги, а каналы чакры — силовые кабели.

— Если я подам напряжение на квадрицепс на ноль целых три десятых секунды раньше, — бормотал Осио по-русски, стоя посреди комнаты в базовой стойке шиноби, — то угловое ускорение кулака вырастет в полтора раза за счёт рычага

предплечья. Первые попытки применить инженерный подход на практике закончились болезненно. Детские мышцы не выдерживали резких пусковых токов чакры. Осио то и дело растягивал связки, падал из-за неправильно рассчитанного вектора

торможения и покрывался синяками. Гормоны семилетки снова брали своё: после очередной неудачи он в сердцах пинал стену, больно отбивал пальцы и выл от обиды на весь приют, размазывая слёзы по лицу. Взрослый опыт инженера

матерился внутри него, но слабое детское тело требовало постепенной обкатки.

Тем не менее, через два месяца упорного шпионажа и расчётов Осио добился своего. Он научился координировать микровыбросы чакры-молнии в мышечные узлы в момент удара. Его движения потеряли изящество клана Учиха, но обрели пугающую,

резкую эффективность отбойного молотка. В его тайдзюцу не было красоты — только сухой расчёт векторов сил, идеальное заземление опорной ноги и сокрушительный КПД каждого выпада.

До поступления в Академию оставалось совсем немного, и Осио Узуки шаг за шагом превращал своё маленькое тело в идеально отлаженный распределительный щит, готовый к любым перегрузкам.

Следующие годы превратились для Осио Узуки в непрерывный процесс обкатки и модернизации своего биомеханического «процессора». Его мозг развивался строго по законам нейробиологии. К моменту окончания Академии ниндзя

лимбический хаос семилетнего ребенка наконец-то уступил место стабильной логике префронтальной коры четырнадцатилетнего подростка. Прошлая жизнь ведущего инженера-электрика полностью интегрировалась с телом шиноби.

Осио больше не плакал из-за неудач. Перед зеркалом стоял крепкий, жилистый парень с абсолютно спокойным, сухим и оценивающим взглядом человека, который привык работать под высоким напряжением.

Все годы учебы Осио Узуки тренировался с упорством тяжелого дизельного генератора. На уроках тайдзюцу он довел свои расчеты векторов и «пусковых токов» до автоматизма. Пока его сверстники тратили чакру на красивые,

но энергозатратные техники, Осио оптимизировал энергопотребление. Его стиль боя стал кошмаром для экзаменаторов: резкие, угловатые, лишенные всякого изящества движения обладали сокрушительной эффективностью. Он подавал

микроимпульсы чакры стихии Молнии напрямую в мышечные приводы строго в момент контакта, из-за чего его удары действовали по принципу высоковольтного пробойника.

На выпускном экзамене Осио выдал идеальный результат по теории, расписав баллистику полета кунаев через тригонометрические формулы Земли, и без суеты сдал практическую часть.

День распределения по командам генинов Осио встретил с блокнотом в руках, просчитывая вероятности. Когда преподаватель начал зачитывать списки, Осио Узуки с удивлением обнаружил, что его не распределили в стандартную тройку с одноклассниками. Из-за его нестандартного, «индустриального» стиля и явного перекоса в физику молнии, руководство деревни приняло иное решение.

— Команда особого назначения, — звучно объявил чунин-инструктор. — Осио Узуки. Твой наставник — Ширануи Генма. Явись на четырнадцатый тренировочный полигон.

Осио спокойно кивнул, закинул за спину брезентовый подсумок с инструментами и кунаями (которые он лично перебрал и сбалансировал на точильном станке) и направился к выходу.

На четырнадцатом полигоне было тихо. На деревянном столбе, лениво прислонившись спиной и привычно покусывая деревянную сенбон-зубочистку, стоял специальный джонин Генма. Его бандана была сдвинута набок, а во всем облике сквозила

расслабленная, но опасная уверенность опытного ветерана, прошедшего Третью мировую войну ниндзя.

— Значит, ты и есть тот самый странный малый, который считает чакру в амперах? — лениво перекатил зубочистку во рту Генма, окинув Осио внимательным взглядом. — Я изучил твое личное дело. В рукопашке ты бьешь сильно,

но совершенно не используешь стандартные иллюзии и печати.

Осио Узуки вежливо поклонился, сохраняя абсолютно невозмутимое инженерное лицо.

— Печати — это лишнее переходное сопротивление в цепи, товарищ джонин, — спокойно ответил четырнадцатилетний генин. — Прямая подача импульса от источника к потребителю экономит до тридцати процентов полезной мощности. Осио Узуки к прохождению службы готов. Заземление проверено.

Генма на секунду замер, а затем тихо хмыкнул, и в его глазах промелькнул искренний интерес.

— Ну что ж, проверим твою пропускную способность, электрик. Попробуй коснуться меня до того, как у меня догорит эта зубочистка.

Тот факт, что Ширануи Генма в молодости входил в состав элитного взвода охраны Четвёртого Хокаге Минато Намиказе, стал для Осио Узуки главным технологическим джекпотом этой жизни. Генма вместе с двумя другими шиноби умел применять

технику Формирования Летящего Бога Грома — упрощённую, коллективную версию пространственно-временного перемещения.

Когда Осио впервые увидел, как три человека, сложив руки, мгновенно перемещают массивный объект в пространстве, его четырнадцатилетний окрепший мозг едва не закоротило от восторга. Внутренний сорокапятилетний ведущий инженер-электрик

взвыл: «Да это же чистая телепортация! Физический прокол пространства-времени! Квантовый переход без разрушения структуры объекта!»

— Даже не думай об этом, Осио, — лениво проговорил Генма, заметив, как у его подопечного бешено расширились зрачки, а сам он лихорадочно начал зарисовывать структуру фуиндзюцу (техники печатей) в свой блокнот. — Для этого нужны

десятилетия тренировок, колоссальный контроль и врождённый пространственный гений, как у Четвёртого. Мы втроем-то еле справляемся. А для одиночного использования... у тебя просто не хватит мощности «батарейки».

— Тайчо, дело не в мощности батарейки, — твердо ответил Осио, не отрывая взгляда от остаточного следа чакры. — Дело в топологии схемы и частотных характеристиках контура.

Получив с неохотного разрешения Генмы доступ к базовым, незасекреченным свиткам по теории пространственных формул, Осио Узуки заперся в своей комнате. Для обычных шиноби фуиндзюцу было сродни высшей магии и каллиграфическому

искусству. Но Осио, глядя на переплетения линий, иероглифов и триграмм, увидел в них... печатные платы и волноводы СВЧ-излучения.

«Так, стоп, — рассуждал он, раскладывая свитки на полу. — Пространственная печать — это не просто рисунок. Это плоский колебательный контур. Иероглифы в центре выполняют роль логических вентилей и микропроцессора, задающего

координаты. А внешние круги и радиальные линии — это дорожки проводимости, которые генерируют направленное электромагнитное... точнее, чакромагнитное поле, способное сжать метрику пространства до нулевой точки!»

Осио подошел к изучению пространственных печатей с позиции квантовой физики и теории цепей:

•Вместо медитативного вырисовывания кистью, он начал использовать чертежную тушь с добавлением мелкодисперсной железной стружки — для повышения магнитной проводимости линий.

•Он пересчитал геометрию стандартных символов. Оказалось, что древние мастера рисовали печати «на глаз», допуская огромные потери энергии на углах и изгибах. Осио скруглил дорожки по правилам проектирования современных

высокочастотных плат, убрав паразитные емкости.

•Главную проблему — нехватку чакры для прокола пространства в одиночку — он решил инженерным методом. Зачем пытаться пробить стену лбом (огромным разовым выбросом чакры), если можно создать резонансный контур? Если подать

чакру стихии Молнии на определенной ультравысокой частоте, сама печать начнет раскачивать пространство волновым методом, пока барьер не истончится.

Через три месяца непрерывных расчетов, синяков от микровзрывов и сожженных предохранителей, Осио создал свой первый рабочий прототип. Это был особый кунай, на рукоять которого он намотал тончайшую медную проволоку, соединенную с

миниатюрной, геометрически идеальной печатью-платой.

На очередных сборах команды на четырнадцатом полигоне Осио молча воткнул размеченный кунай в дерево в пятидесяти метрах от себя.

— И что это за радиотехника? — приподнял бровь Генма, выплевывая зубочистку.

Осио не стал отвечать. Он глубоко вдохнул, сжал ладони и пустил по своим каналам чакру Молнии, мгновенно выведя её на частоту резонанса с печатью на кунае. Внутри его тела силовые кабели чакры загудели. В воздухе запахло озоном,

а пространство вокруг Осио пошло легкой, едва заметной высокочастотной рябью, похожей на марево над раскаленным асфальтом.

Свист!

Раздался не грохот, а сухой, схлопывающийся звук, напоминающий разряд мощного конденсатора. Осио Узуки мгновенно исчез с места. В ту же микросекунду он материализовался ровно в полуметре от куная, покачнулся от резкого перепада

давления и тяжело опёрся о ствол дерева. Его тошнило, голова раскалывалась от перегрузки, но взгляд четырнадцатилетнего инженера сиял абсолютным триумфом.

Генма, который в этот момент собирался достать новую зубочистку, так и застыл с открытым ртом. Его рука зависла в воздухе. Он медленно повернул голову к Осио, затем посмотрел на выжженный пятачок травы, где парень стоял мгновение

назад.

— Ты... ты сделал это один? Без двух напарников? — в голосе опытного джонина впервые прорезался настоящий шок. — Как?! У тебя же резерв чакры обычного генина! Ты должен был упасть без сил!

Осио вытер рукавом выступившую из носа каплю крови, слабо улыбнулся и хрипло ответил:

— Я просто правильно рассчитал волновое сопротивление вакуума и вошел в резонанс на частоте пятьдесят гигагерц, товарищ джонин. Мощности хватило, но нужно доработать систему охлаждения. Потери на трение среды всё ещё высокие.

Осио Узуки тяжело дышал, прислонившись к стволу дерева на четырнадцатом полигоне. Тот первый успешный прыжок через пространственный резонанс выявил критический инженерный дефект. Пётр Алексеевич, запертый в четырнадцатилетнем

теле, отчетливо осознавал, что техника не идеальна и время на неё тратится столько, что его сотню раз убьют.

Пока он вручную выводил чакру Молнии на частоту резонанса в 50 гигагерц, тратились драгоценные секунды. В реальном бою опытный шиноби успел бы трижды снести ему голову до того, как замкнется колебательный контур. Приборная панель

его «мозгового процессора» перегревалась, а задержка сигнала (пинг) между решением прыгнуть и самой телепортацией была недопустимо высокой.

Ширануи Генма быстро выбил из парня излишнюю гордость. Покусывая свою неизменную сенбон-зубочистку, учитель старательно гонял подростка, устраивая ему жесточайшие спарринги.

— Твоя задумка хороша, Осио, — говорил Генма, с легкостью уклоняясь от угловатых, просчитанных по векторам ударов генина. — Но ты слишком много думаешь. Шиноби не считает частоты в бою, он действует на инстинктах. Если твоя

телепортация не станет мгновенной, ты просто красиво перенесешь свой труп прямиком на кунай врага.

Осио принял вызов как истинный советский конструктор. Раз автоматика выдает задержку, нужно модернизировать «аппаратную часть». Он модифицировал свои кунаи, превратив их в пассивные приемопередатчики: теперь печать на рукояти

постоянно находилась в режиме «ожидания вызова». Внутри собственной энергосистемы он создал постоянный «горячий резерв» — микроскопический, зацикленный контур чакры Молнии, который крутился на сверхвысоких частотах, готовый

к мгновенному сбросу нагрузки. Время отклика сократилось с трех секунд до долей мгновения. Прыжок стал происходить по щелчку пальцев.

Так продолжалось до самого Нападения Песка.

Когда во время финального этапа Экзамена на Чунина небо над ареной Конохи затянуло перьями усыпляющего гендзюцу, а звуки взрывов возвестили о предательстве Деревни Скрытого Песка и Звука, команда Генмы оказалась в самом эпицентре

хаоса. Осио Узуки стоял посреди трибун. Его префронтальная кора работала идеально четко, полностью отсекая панику. Вокруг кричали гражданские, шиноби Песка в белых чалмах уже выхватывали мечи, а гигантские змеи Орочимару крушили

внешние стены деревни.

Генма мгновенно перешел в боевой режим, сплюнув зубочистку:

— Осио! Задача — удержать восточный сектор трибун и обеспечить эвакуацию. Не лезь на рожон, работай в обороне!

— Понял, — спокойно ответил четырнадцатилетний инженер, активируя свой «горячий резерв». — Включаю линейное напряжение.

Прямо на него с верхнего яруса прыгнули трое вражеских чунинов Песка. Один из них уже складывал печати для техники Ветра, намереваясь разрезать генина на куски.

Осио не стал двигаться. Он просто метнул вперед веер из трех модернизированных кунаев, которые сбалансировал на точильном станке. Железные ножи веером разлетелись по трибунам, вонзаясь в деревянные перекрытия и каменные парапеты, создавая на поле боя идеальную распределительную сеть координат.

Свист!

Сухой, щелкающий звук разряда мощного конденсатора разорвал шум битвы. Осио Узуки мгновенно исчез с места, оставив после себя лишь легкий запах озона. В ту же микросекунду он материализовался за спиной первого чунина. Безпечатный

импульс Молнии, поданный как пусковой ток напрямую в квадрицепс и предплечье, сработал с сокрушительным КПД отбойного молотка. Удар кулаком с идеально рассчитанным вектором силы пришелся точно в основание черепа врага, мгновенно

отправляя того в глубокий нокаут.

Свист!

Второй прыжок — и Осио уже у второго куная, перехватывает руку нападающего, закорачивая выходной каскад своей чакры прямо на его металлический протез. Врага бьет мощнейшая электрическая дуга, заставляя его в судорогах рухнуть на

пол. Третий чунин Песка ошалело завертел головой, пытаясь поймать взглядом непредсказуемую голубую вспышку, которая перемещалась по арене вопреки всем известным законам шиноби. В его глазах застыл первобытный страх перед этой

пугающей новой молнией Конохи.

Осио материализовался прямо перед ним, намереваясь нанести решающий удар кулаком, заряженным пусковым током. Система охлаждения его «мозгового процессора» работала на пределе, виски ломило от дикой перегрузки, но здесь и сейчас

советский электрик полностью контролировал свой сектор сети.

Эта секундная перегрузка восприятия и стала фатальной ошибкой инженера.

Он слишком сосредоточился на трех видимых целях, забыв о скрытых угрозах. Из порохового дыма позади него бесшумно выскочил четвертый враг — скрытый кукловод Звука. Осио Узуки не успел зафиксировать движение. Раздался тихий,

сухой щелчок скрытого механизма.

Пш-ш-шик!

Прямо в лицо четырнадцатилетнему подростку ударило плотное, фиолетовое облако мелкодисперсного газа. Пётр Алексеевич рефлекторно вдохнул, и его убили, отравив особо опасным, быстродействующим ядом.

Химическая формула токсина оказалась смертоносной. Она действовала как сильнейший нейропаралитик, мгновенно разрушающий нервные связи. Для Осио это выглядело так, словно на его главной подстанции разом перерубили все силовые

кабели и отключили подачу напряжения. Первым делом погас «горячий резерв» чакры Молнии — резонансный контур рассыпался, так и не успев сработать на спасительный прыжок к кунаю.

Следом отказали легкие. Осио рухнул на колени, судорожно хватая ртом воздух, но грудная клетка парализованных мышц больше не подчинялась командам мозга. В глазах стремительно темнело. Сердце сделало один рваный, хаотичный удар,

словно трансформатор под мертвым коротким замыканием, и полностью остановилось.

Четырнадцатилетний инженер Осио Узуки умер прямо на разрушенных трибунах арены Конохи, так и не успев завершить свой первый боевой триумф. Сознание погасло, оставив после себя лишь глухую, ледяную темноту.

Утро четверга (хотя по внутренним часам Петра Алексеевича всё шло своим чередом) началось относительно сносно. Голова болела, но как-то отстраненно, тупой привычной болью. Живот вроде не крутило, да и в целом вроде все было

нормально — фантомный паралич легких и яд Конохи, к счастью, не оставили явных физических ожогов на коже, в отличие от пламени Даларана.

Привычно позавтракав бутерами и чаем с бергамотом, Пётр Алексеевич проверил рюкзак, подхватил свой термосок с обедом (вчерашний рис с рыбным филе) и пошел на работу. Ночной сон вспоминался как далекие раскаты грома.

И ничего больше — сознание взрослого мужчины упорно вытесняло пережитую смерть на трибунах, оставляя лишь смутный отголосок электрического гула.

В целом день прошел стандартно. Инженерные будни текли своим чередом, только то, что опять надо было составить отчет по объекту работы. Бумажная волокита, конечно, утомляла, но его сдавать только в понедельник, так что времени

хватало. По дороге домой Пётр Алексеевич размышлял о меню. Борщ окончательно закончился, и в качестве супа решено было сделать гороховый с копчеными рёбрышками. Посему сперва в магазин после работы, потом готовить. Купив

ароматных свиных рёбер и колотого гороха, он вернулся в квартиру. Пока на плите варился суп, наполняя кухню густым копченым ароматом, инженер сидел у окна и размышлял. Что-то надо было решать с этим непонятным состоянием.

Физиологические анализы чистые, голова цела, а сны всё безумнее. «Видимо точно спермотоксикоз, не иначе, — цинично подумал 45-летний мужик, вспомнив уехавшую в Турцию Ольгу. — Но передергивать как-то не привык, в моем-то возрасте,

не пацан уже».

Поужинав свежим супом и разложив по контейнерам макароны с печенью на завтрашний четверг, Пётр Алексеевич лег в постель. Едва он закрыл глаза, как реальность Подмосковья свернулась в сингулярность. Он уснул и

четверга Ночь. Смерть восьмая.

Пётр Алексеевич уснул в своей квартире, наполненной ароматом свежего горохового супа с копчёными рёбрышками. Его сорокапятилетний разум, уставший от составления отчёта по объекту, мгновенно отключился. Инженерный предохранитель сработал штатно, заблокировав воспоминания об отравлении в Конохе и тренировке с УЗО в Храме джедаев. Осталось лишь привычное ощущение разбитости.

И он снова очнулся посреди первобытного, кровавого ада.

Никакого плавного погружения. Его уши мгновенно заложило от яростного рёва тысяч глоток, лязга железа и хрипов раненых. Вокруг расстилалось то самое, уже знакомое по первой ночи огромное, тонущее в предрассветном тумане поле средневековой сечи. Земля дрожала под ногами, а воздух был серым от летящей копоти и грязи.

В этот раз архив памяти сработал быстрее: Пётр Алексеевич мгновенно осознал себя в тяжелых кольчужных доспехах, с зазубренным мечом в правой руке. И опасность пришла оттуда же. Из тумана прямо на него на полной скорости вылетел огромный бородатый латник, целясь тяжелым пехотным копьем точно в центр живота.

Но советский инженер-конструктор больше не был беспомощной мишенью. Взрослый опыт ледяного спокойствия во время аварий на подстанциях и механика движений, отточенная в прошлых снах, сработали как единый боевой алгоритм.

Пётр Алексеевич не стал паниковать. Он чётко рассчитал вектор атаки, сместил центр тяжести и резким, выверенным движением отвёл копьё мечом в сторону. Инерция латника потащила его вперед, и Пётр, используя законы кинетической энергии, нанёс быстрый рубящий удар снизу — рубанул по левой отставленной ноге врага. Бородач с воплем рухнул в грязь. Пётр не стал его добивать. Наклонившись, он ловко подобрал оброненный кем-то тяжелый деревянный щит.

Отрезав аварийный участок, он постарался быстро осмотреться и сдвинуться к своим. На левом фланге сквозь туман виднелись родные штандарты. Пётр Алексеевич пробивался туда, чтобы вместе с остальными создать стену щитов — идеальную с точки зрения термеха инженерную конструкцию, способную выдержать любой фронтальный удар конницы или пехоты. Ему удалось встать в строй, сомкнуть края и стабилизировать линию обороны. Стенка держала нагрузку идеально по ГОСТу.

Но через 15 минут его все равно убили.

Конструкция стены щитов была рассчитана на плотный, направленный штурм, но не учла случайную погрешность среды. Сверху на их позиции обрушился очередной залп вражеских лучников. Пётр Алексеевич контролировал траекторию падающих снарядов, но стрелу точно в правый глаз неудачно снесло резким порывом ветра

. Из-за недавней рукопашной сшибки его тяжелый шлем был сбит на землю, и защититься, наклонив голову и прикрыться козырьком, он физически не смог.

Тонкое деревянное древко с гранёным стальным наконечником на излёте пробило глазницу и вошло глубоко в мозг.

Боль была мгновенной вспышкой, парализовавшей нервную систему. Система управления телом полностью отключилась от источника питания. Пётр Алексеевич выпал из сомкнутого строя, рухнув навзничь на тела павших воинов. Правый глаз залила густая, темная кровь, а левый в последний раз зафиксировал серое, равнодушное небо средневековой эпохи.

Секунда. Две.

Сердце сделало короткое замыкание и остановилось. Он умер в восьмой раз. Глухо, необратимо, сраженный случайным вектором ветра посреди чужой войны. Наступила ледяная темнота.

Пятница.

Сквозь плотную пелену сна мерно пробивался писк будильника. Пётр Алексеевич открыл глаза. Голова почти не болела, синяк окончательно сошёл, и в целом самочувствие было нормальным. Но странное, глубокое понимание неверного расчета

прошедшего боя тихо скребло на задворках разума.

Он лёг в постели и вдруг четко осознал, что помнит весь бой. В деталях, до мельчайших подробностей. Помнил латника с пикой, помнил бойца, с которым он встал в стену щитов, и даже тот злополучный порыв ветра, снесший стрелу.

— На старости лет вдруг юношеский задор проснулся? С чего это меня в сечу вдруг закинуло? — вслух подумал наш герой, озадаченно разглядывая потолок. — Я же и на фестиваль реконструкторов только раз съездил.

Именно там, на том единственном фестивале, где он, кстати, и познакомился со своей временно-постоянной подругой Ольгой. Воспоминание вышло тёплым, но время идет, а собираться на работу надо.

Всю эту мистику Пётр Алексеевич продумывал, уже соображая себе на завтрак бутерброды и заваривая чай с бергамотом. Бытовые рефлексы инженера-электрика Синицына работали без сбоев. Привычно сложив термос и контейнер с обедом

(рис с рыбой) в свой полупортфель, в котором было всего отделение одно, и лист А4 войдет только сложеным попалам, зато не помнется. Он закинул флешку с отчетами в карман пиджака, который перекинул через руку, и отправился совершать

трудовые подвиги.

День сегодня будет жаркий. Во всех смыслах. На улице плавился июль, а на подстанции горели дедлайны. Во-первых, с начала июля потребовали до 15 числа предоставить бюджет по отделу. На календаре поджимали сроки, а не все участки

еще отрапортовались по необходимым МС и ТС (материальным и техническим средствам). Да и сводную таблицу тоже надо будет корректировать, сводя дебет с кредитом. Еще и отчет закончить бы надо — тот самый, который к понедельнику.

Еще и на дачу надо собраться, чтобы успеть полить теплицу в выходные.

Но советская закалка Бауманки помогла выстоять под нагрузкой. День прошел продуктивно. В основном почти все участки отрапортовались, данные легли в таблицы ровно, без перекосов по фазам.

Ближе к вечеру, вернувшись в прохладу квартиры, Пётр Алексеевич поужинав супчиком — наваристым гороховым с копчёностями. После этого планомерно подготовил одежду на завтра, для сада, выложив удобные старые вещи. Сложив одежду для будущей стирки в корзину, где сиротливо лежало четыре пары носков — по одной паре за каждый отработанный день этой сумасшедшей недели.

Закончив все бытовые дела, Пётр Алексеевич с чистой совестью лег спать, предвкушая субботнюю дачу.

И снова реальность Подмосковья разорвало в клочья.

Он снова очутился на борту корабля во время абордажа. В нос ударил соленый запах океана, пороховая гарь и крики матросов. Пётр Алексеевич мгновенно вспомнил эту локацию — качающаяся мокрая палуба деревянного парусника, скрежет

багров и летящие щепки. Он уже знал, откуда придет смерть.

Взрослый разум инженера лихорадочно попытался скорректировать прошлые ошибки. Он попытался учесть крен судна, просчитать траекторию движения волн, чтобы удержать баланс на скользких досках, и уйти из зоны поражения. Из порохового

дыма снова вырос вражеский матрос с массивным кремневым пистолем.

Пётр Алексеевич рванулся в сторону, группируясь для рывка. Но физика морского боя и чужое, неповоротливое тело опять подвели инженера Синицына. Палубу резко подкинуло на очередной волне. Опять не смог ничего сделать и умер так же

от пули.

ГРОХОТ.

Кремневый замок высек искры, свинец пробил грудную клетку ровно в той же точке, чуть выше сердца. Тяжелый кусок металла мгновенно смял ребра и разорвал легкие. Петра Алексеевича отбросило спиной к фальшборту. Грудь обожгло жидким

огнем, дыхание перекрыло хлынувшей кровью, а небо над мачтами стремительно затянуло черным вакуумом.

Секунда. Две.

Сердце выдало короткое замыкание и остановилось. Он умер в девятый раз. Абсолютная, ледяная пустота поглотила его сознание, стирая шум морского сражения.

Суббота. Ночь субботы. Смерть десятая.

Пробуждение было относительно лёгким. Ночной сон запомнился только шумом волн и свистом ветра, а детали абордажного боя снова стёрлись. Проделав утренние гигиенические процедуры — почистив зубы и сбросив ночной балласт

(опорожнился в гальюне, вот что значит побывал на корабле), Пётр Алексеевич завтракать не стал. Бутерброды с сыром и колбасой он взял с собой. Как и термос чая. Дома он ограничился тем, что выпил лишь стакан воды.

Переодевшись для дачи, он аккуратно уложил инструмент: не забыл пачку саморезов, прикупленных для ремонта теплицы, и прихватил шуруповёрт. Электрический инструмент на даче не оставишь — быстро нарисуют ноги, было уже такое раз,

с простым топором, но намёк был ясен, больше инструмент на даче не хранился.

Загрузив всё в рюкзак, сам рюкзак он забросил на заднее сиденье десятилетнего равчика 4 модели, а себя устроил на место водителя. Перед стартом прежде протерев боковые стёкла, странно запотевшие за неделю тополиными соплями,

Пётр Алексеевич отправился на дачу.

Приехал на дачу без приключений. Рюкзак забросил в однокомнатный домик 3 на 4 метра. Маленький, но аккуратный. Изнутри вся обстановка — небольшой топчан, стол перед ним, табурет да старый холодильник советских времён. Который

если и включал, то только тогда, когда оставался на более чем рабочий день, чтоб сложить продукты. Так-то он морозил ещё ого-го, но постоянно его держать включенным смысла не имело.

Первым делом инженер включил насос, оставил его набирать воду для полива в бочку (уже горячую в 9 утра). Пока набиралась вода, хозяин прошёлся вдоль нескольких небольших грядок, попутно выдирая вылезшие сорняки.

Безжалостное солнце всю зелень бы за 5 дней без полива уже бы всю выжгло, но инженерный ум уже давно сделал из бочки и водных часов своей конструкции довольно простой механизм, который при нагреве открывает ход шестерни,

которая, прокручиваясь на пару делений, опрокидывала примерно ведро воды в закрытый бак, у которого, наоборот, открывался клапан при охлаждении, и выливалось это ведро, по трубкам распределяя весь десяток литров по 4 грядкам и

теплице. Прямо к корням.

Ну а в субботу уже приходилось бочку наполнять доверху, заодно запуская водно-пылевой фонтан над небольшим участком. Вода мелкой оросью ложилась на все растения, кроме теплицы. За час насос наполнял почти столитровую бочку и

неплохо увлажнял всё на участке. Благодаря тому, что тропинки на участке и между грядок были выложены камнем, грязи особой не было.

Основной задачей на сегодня было починить парник. Надо было переделать две рамы на теплице. Там рассохлись два бруса. Пришлось крепить их алюминиевой полосой и сажать на саморезы. Работы хватало. Так и прошёл весь день до 5 вечера.

В обед Пётр Алексеевич перекусил бутербродами. Чай постепенно допил за день — полторалитрового термоса хватило. Во время перерыва он в телеге спросил Ольгу, как отдых. В ответ получил десяток фотографий, которые ещё долго будут

грузиться, всё же мобильный интернет не самый быстрый в садовом участке. Да и по большому счёту и потом как-нибудь посмотрит. Главное — написала, что всё отлично и море просто уххх. По планам у неё двухнедельный отпуск,

из которого 10 дней она будет на море.

Перед отъездом он подсобрал овощи и немного ягод. Пара огурцов явно перезрели, забрал их на семена. Нарвал немного листьев смородины — будет добавка к чаю. Урожай радовал: в рюкзаке собралось с десяток помидоров, пятнадцать

огурцов, не считая перезревших, пара пучков редиса да зелени разной нарвал. Витамины.

Пётр Алексеевич собрал всё, что привёз, убрав лишний мусор в полиэтиленовый мешок. Его надо будет перед выездом из садового хозяйства в мусорку выбросить. Затем досконально проверил, что выключил все электроприборы, отцепил насос

и убрал его обратно в багажник. Не забыв закрыть домик на самый надёжный советский замок — перемотал проволокой, поехал до душной квартиры.

Добрался с небольшой пробкой, хотя обычно в это время народ едет из города, а не в город. Прибыв во двор, поставил машину на стоянку. Помывка кузова пока не требовалась. Да и с топливом всё пока в норме, ещё на 4 поездки должно

хватить. Заботливый автовладелец открыл капот: проверил масло, долил омывайку, проверил хладагент и охлаждающее. Благо риски находились в пределах нормы, но масло скоро надо будет скоро доливать.

Вернулся домой. Сполоснулся в душе, переоделся. Разобрал рюкзак. Разогрел себе супчик и, покрошив в него немного зелёного лука, укропа и петрушки, нарезал пару помидоров и тройку огурцов в салат. Употребил всё это с удовольствием,

хотя опять посожалел, что подруги нет.

Перед сном Пётр Алексеевич сбросил всё грязное в стирку, кроме трусов. Завтра будет помывка, завтра и сменит. Вместе с постельным. Бережливый инженер поставил стиралку на ночную стирку. Ночью электричество дешевле, как и вода.

Закончив все дела, он пошёл спать ближе к полдвенадцатому.

________________________________________

И снова бездну сна разорвал первобытный кошмар третьей ночи.

Пётр Алексеевич очнулся посреди бескрайней, залитой предрассветным туманом степи. Вокруг него с дикими воплями бежали вместе со всеми полуголые люди в шкурах с кремнёвыми копьями в руках. Под ногами ходила ходуном и дрожала земля,

а из-за холма неостановимой лавиной неслось испуганное загонное стадо диких туров.

Пётр Алексеевич мгновенно вспомнил эту диспозицию и изо всех сил рванулся в сторону, пытаясь уйти с траектории несущейся живой стены. Он почти успел достичь безопасного кустарника, но споткнулся об камень. Неуклюжее тело древнего

человека потеряло баланс, и инженер навзничь рухнул в сухую траву.

Эта заминка стала роковой. Стадо туров накрыло его в ту же секунду. И его снова затоптали — тяжелые, твердые копыта десятков исполинских быков мгновенно превратили кости и внутренние органы в месиво. Вспышка абсолютной боли

разорвала сознание, и Пётр Алексеевич умер в десятый раз, провалившись в ледяную темноту.

Воскресенье.

Утром в памяти не осталось ни копыт, ни загонной охоты — помнился лишь терпкий, горьковатый запах полыни, принесённый из доисторической степи.

Пётр Алексеевич позавтракал стандартно бутербродами с чаем, лишь добавил огурец, порезанный вдоль и посоленный слегка, — свежий, прямо с дачной грядки. Сегодня по плану был ППД (план наведения порядка и дисциплины): масштабная

уборка двухкомнатной квартиры.

Инженерный ум Синицына требовал точности даже в быту, поэтому жильё обслуживалось по чёткому алгоритму. Уборка пыли да и приведение жилья в порядок заняли около двух часов. Сначала он прошёлся по всем поверхностям влажной ветошью,

затем достал из стиральной машины отжатые за ночь дачные вещи и ещё и на просушку бельё повесил на балконные верёвки.

Перед выходом нужно было приготовить всё к бане (собрать свежее полотенце, шлёпанцы, мыльно-пузырные принадлежности). Параллельно Пётр Алексеевич успел постельное поменять и постирать грязное — забросил в машинку снятые простыни

вместе с той самой парой трусов и носков, что отложил с вечера.

Жильё инженера Синицына на пятом этаже блочной панельки представляло собой образец практичного советского минимализма с элементами холостяцкого порядка:

•Прихожая: Небольшой коридор с трёхстворчатым шкафом для верхней одежды. На стене — ростовое зеркало, под ним — обувница, где строго по линейке выставлены туфли для работы и дачные калоши. На полочке всегда лежит рожок для

обуви и связка ключей.

•Кухня (6 кв. м): Сердце квартиры. Здесь всё оптимизировано под эргономику. Компактный гарнитур «под дерево», газовая плита, чисто вымытая раковина. На подоконнике — радиоприёмник, выдающий утренние новости. В углу урчит

тот самый старый, но надёжный двухкамерный холодильник, где по контейнерам разложены макароны с печенью и кастрюля со свежим супом. А также колбаса, сыр, масло и овощи с зеленью.

•Большая комната (Зал): Место отдыха. У стены стоит раскладной диван (сегодня застеленный свежим хрустящим бельём). Против него — полированная советская стенка «политура», за стеклом которой аккуратно расставлены подшивки

журналов «Наука и жизнь», «Техника — молодёжи» и учебники по гидроприводам. На тумбе высится старый пузатый телевизор с кинескопом — тот самый, перед которым в детстве заряжались трёхлитровые банки. Выбросить бы его, да всё руки

не подымались. Всё же память. Да и всё еще рабочий и ремонтопригоден.В углу обустроено рабочее место: строгий стол, настольная лампа на струбцине и стопки чертежей. Ноутбук лежал слева, у лампы. Выключен и сложен.

•Маленькая комната (Спальня/Кладовка): Пётр использовал её как гардеробную и склад. Здесь стоял платяной шкаф с отглаженными рубашками и брюками, а в углу аккуратно штабелировались коробки с дачной электрикой,

запасные фильтры для воды и неиспользуемый инструмент.

•Санузел (Раздельный): В туалете (гальюне) — идеальная чистота. В ванной комнате — гудящая узкая стиральная машина-автомат, полочка с бритвенными станками, жесткая вехотка и кусок дегтярного мыла для бани. На двери полотенце.

Закончив со всеми домашними хлопотами и наведя в двухкомнатной крепости идеальный блеск по ГОСТу, Пётр Алексеевич подхватил банную сумку и запер дверь на замок. Приготовившись к чистой бане, он вышел в июльский зной.

Хорошенько попарившись и помывшись, Пётр Алексеевич вышел из бани обновлённым. На выходе из банного комплекса он купил пару литров холодного разливного кваса. До дома недалеко, не успеет нагреться в душном июльском воздухе,

так что инженер дошагал до пятиэтажки быстрым и размеренным шагом.

Придя домой, квас он сразу отправил в холодильник, успев ухватить один стаканчик холодного, резко бьющего в нос напитка. Настоящее блаженство после жаркого парного отделения.

Затем пришло время завершить ППД. Пётр Алексеевич прошёл на балкон, снял просохшие простыню, покрывало и наволочку, аккуратно сложил их по линиям сгиба и уложил их в шкаф в маленькой комнате. Старые носки и трусы, переодетые в

бане, отправил в корзину для будущей стирки — там они сиротливо легли на дно, открывая отсчёт вещам новой трудовой недели.

В квартире пахло чистотой, выстиранным бельём и лёгким ароматом горохового супа с копчёностями. Пётр Алексеевич сел на кухне и, попивая квас, расслабленно начал рассматривать фото в телефоне, которые наконец-то полностью

прогрузились в телеге. Ольга прислала целую галерею: лазурное турецкое море, пальмы, золотистый песок и она сама — загорелая, счастливая, в ярком купальнике на фоне какого-то древнего амфитеатра. Инженер Синицын лениво

перелистывал снимки, чувствуя приятную истому во всём теле и радуясь за подругу.

Допив квас, он перекусил гороховым супом с зеленью, проверил отглаженную к понедельнику рубашку и разложенные по парам носки. В районе одиннадцати вечера Пётр Алексеевич перестелил кровать, выключил свет и лёг спать, готовый к

новой рабочей неделе.

Осознание реальности обрушилось на него резким смещением кадра. Никакой ледяной темноты Подмосковья. Пётр Алексеевич очнулся внутри одиннадцатилетнего тела Синьа по прозвищу Шмылец, но не в тёмной хижине, а прямо в моменте, когда

он сидел на грубой деревянной скамье и внимательно слушал урок приезчего мастера.

Вокруг всё так же шумели деревенские дети, а почтенный Чэнь Му наглядно выводил на доске тушью базовые черты иероглифов. Инженерный «процессор» Петра Алексеевича мгновенно адаптировался к ситуации. Память о предыдущем жутком

случае смерти — от разрыва Даньтяня — зафиксировалась в его разуме как важнейший массив аварийных данных. Ошибки проектирования были ясны: нельзя слепо блокировать датчики нервной системы и нельзя запираться в ветхом помещении

без контроля периметра.

Синьа спокойно дождался, когда все уйдут и в общинном доме воцарилась тишина. Травник привычно собирал свои кисти и свитки, когда одиннадцатилетний подросток подошел к его столу, бережно вытащил из-за пазухи найденную книгу и

задал вопрос про трактат и внутренний пруд. Но теперь, ведомый опытом прошлой неудачи, Пётр Алексеевич сразу начал дотошно расспрашивать подробности и на что стоит обращать внимание.

— Почтенный Чэнь Му, — серьёзно, не по-детски глухо произнёс Шмылец, глядя прямо в глаза учителю. — Древние пишут о созерцании пруда, но каковы точные признаки верного движения Ци? На что именно обращать внимание внутри тела,

чтобы не допустить застаивания и резкого удара энергии? И как защитить себя в момент созерцания, если внешняя среда внезапно изменится?

Травник замер, глубоко поражённый такой недетской, основательной постановкой вопроса со стороны обычного деревенского мальчишки. Он внимательно посмотрел на Синьа, удивленно погладил седую бородку и ответил со всей серьезностью,

на которую был способен:

— Ты зришь в самый корень, Шмылец, хоть ты еще и мал. Многие глупцы сгорают изнутри, потому что пытаются копить Ци, словно воду за плотиной. Обрати внимание на три вещи. Первая — тепло не должно быть обжигающим. Если в Даньтяне

становится горячо, как в кузнечном горне, — ты слишком сильно сжал поток. Энергия должна быть тёплой и текучей, как разогретое масло. Вторая — дыхание. Меридианы твоего тела расширяются на выдохе и сужаются на вдохе. Выводи Ци из

пруда только на мягком, затяжном выдохе, давая ей свободный проход. И третья — чувства. Никогда не отсекай боль. Боль — это крик твоего тела о перегрузке. Если почувствуешь хоть каплю рези в животе — немедленно рассеивай контур

по всему телу, отдай энергию мышцам и костям, иначе резервуар лопнет.

Чэнь Му на секунду замолчал, а затем добавил, озадаченно оглянувшись на открытое окно:

— А насчет внешней среды... Духовное созерцание делает тебя глухим к миру. Никогда не практикуй в сырости или там, куда могут проникнуть лесные гады, привлеченные теплом твоей Ци. Перед началом медитации всегда очищай место,

жги полынь — её резкий запах отпугивает змей и удержит твой разум в тонусе, не давая провалиться в опасное беспамятство.

Инженерный ум Петра Алексеевича Синицына внутри одиннадцатилетнего Шмыльца сработал безупречно, разложив новые данные по ГОСТу.

«Всё сходится, — удовлетворённо подумал он. — Разогретое масло — это снижение вязкости рабочего тела для уменьшения сопротивления в трубопроводах. Вывод на выдохе — использование естественного расширения каналов под биологическим

давлением. А полынь — это пассивная система безопасности периметра».

Шмылец глубоко, уважительно поклонился старому мастеру:

— Благодарю за науку, почтенный Чэнь Му. Ваши правила я усвоил.

Спрятав «Технику Внутреннего Ока» за пазуху, Синьа быстрым шагом направился к своей хижине. Контур будущих тренировок был полностью пересчитан, технологический процесс модернизирован, а пассивная защита от змей учтена в смете.

Пётр Алексеевич был готов к безопасной и контролируемой обкатке своего нового энергетического оборудования.

Вернувшись в хижину, Синьа сразу принялся за подготовку пассивной системы безопасности. Полынь нашлась в травах ба, которая сушила пучки диких растений под стрехой. Как скрутить ароматную палочку, ба тоже ему показывала в прошлом

году — нужно было плотно перевязать сухие стебли льняной нитью, чтобы сгорело не за раз, а тлело постепенно, выдавая густой, едкий дым.

Подготовив плотную зелёную палочку, Шмылец аккуратно зажёг её от остывающего очага. По хижине растёкся резкий, терпкий полынный аромат, надёжно отсекающий любых лесных гадов. Подготовив всё к новой попытке медитации, он и своей

ба спросил про путь бессмертия, пока старушка укладывалась на своё место.

Та только задорно рассмеялась своим дребезжащим, но добрым голосом.

— Ишь чего удумал, малец! Ведь таких один на миллион,- так она сказала. -Бессмертные господа летают на мечах в сияющих одеждах, а мы — люди простые, землю пашем. Но ты, конечно, попробуй. Хуже не будет, хоть грамоту вон от травника

переймёшь.

Не стала она ему мешать, повернулась на бок и вскоре мирно запела носом.

Шмылец сел на циновку в углу. Запах полыни держал разум в идеальном тонусе. Учтя все наставления Чэнь Му, Пётр Алексеевич запустил контур. На мягком, затяжном выдохе он плавно приоткрыл ментальный вентиль. Тяжёлое тёмное стекло

Ци в Нижнем Даньтяне пришло в движение, превращаясь в тёплое, тягучее масло. Энергия медленно, градус за градусом, потекла вверх по меридианам. Датчики нервной системы работали штатно, УЗО держало нагрузку, пассивная вентиляция

была в норме. Конструкция функционировала идеально по ГОСТу.

Но советский инженер-конструктор Синицын снова не учёл специфику местной «экосистемы». Он защитил контур от физических угроз среды, но не учёл угрозы тонкого плана.

Едва чистая, идеально структурированная энергия Ци потекла по каналам одиннадцатилетнего подростка, её плотный энергетический фон пробил завесу между мирами. В хижину, просочившись сквозь щели в бревенчатой стене, ворвался дикий

дух — бесплотная тварь, привлечённая сладким запахом пробуждающегося Даньтяня.

Шмылец не успел даже открыть глаза. Потусторонняя сущность мёртвой хваткой вцепилась в его энергетические каналы. Тварь почувствовала течение Ци и выпила его до смерти, действуя как чудовищный внешний насос, работающий на

вакуумное всасывание. Энергия была выкачана вместе с жизненными силами за несколько секунд. Сердце Шмыльца выдало глухой сбой и остановилось. Он умер в двенадцатый раз, снова рухнув в ледяную темноту.

Утро понедельника.

Пётр Алексеевич резко открыл глаза. Будильник мерзко пиликал, напоминая, что июльские выходные закончились и пора на работу.

Голова была абсолютно лёгкой, фантомные боли отступили, но в носу отчётливо стоял стойкий, едкий запах жжёной полыни, который никак не хотел выветриваться из подмосковной квартиры. Мужчина тяжело вздохнул, сел на кровати и потёр

лицо ладонями.

— Ну и чертовщина, — пробормотал он по-русски, глядя на свои абсолютно чистые руки. — Змеи, духи... Прямо не сны, а сплошной производственный травматизм.

Быстро умывшись, он позавтракал дежурными бутербродами, наскоро сполоснул чашку и достал из холодильника контейнер с макаронами и печенью. Флешка с отчётом уже лежала в кармане отглаженного вчера пиджака. Ему предстояло сдать

важную сводную таблицу Иванычу и окончательно закрыть бюджет по отделу. Пётр Алексеевич запер квартиру на замок и вышел к машине, готовый к затяжному рабочему понедельнику.

Пётр Алексеевич приехал на работу вовремя. Загнал свой равчик на стоянку у подстанции, поднялся в отдел и сразу сел за компьютер. Сводную таблицу по бюджету участка он пересчитал ещё в пятницу, оставалось лишь свести пару цифр

от припозднившихся линейщиков. Запах жжёной полыни постепенно выветрился из носа, сменившись привычным ароматом машинного масла и озона.

Отчёт Иванычу нужно было отдавать после обеда, ближе к двум часам дня, так что времени хватало. Пётр Алексеевич работал спокойно, размеренно, строго по инструкции — как умел только он.

В районе половины одиннадцатого он сходил на общую кухню, налил себе вторую чашку чая с бергамотом и вернулся за рабочий стол. В кабинете мерно гудел исправный кондиционер, спасая от душного июльского тепла. Инженер Синицын

открыл текстовый файл с пояснительной запиской, выпил глоток чая и... замер.

В груди внезапно и страшно кольнуло.

Это не было похоже на фантомные боли из его безумных ночных сновидений. Это была реальная, острая, парализующая вспышка. Словно мощный высоковольтный кабель внутри его собственного тела закоротило накоротко. Чашка с чаем выпала

из онемевших пальцев, с глухим стуком перевернувшись прямо на клавиатуру и свежие чертежи. Пётр Алексеевич попытался сделать вдох, но легкие отказались подчиняться — пусковые токи его собственной биологической системы иссякли.

«Перегрузка... Обрыв фазы...» — промелькнула последняя отстранённая инженерная мысль в его затухающем сознании.

Он попытался потянуться к телефону, чтобы вызвать скорую или позвать Игоря Ивановича из соседнего кабинета, но руки больше не слушались. Глаза застлала плотная, тёмная пелена, поразительно похожая на ночное небо доисторической

степи. Стрелки его внутренних часов остановились ровно в 11 часов утра.

Сердце сделало последний, хаотичный сбой и полностью прекратило работу. Массивный инфаркт миокарда, который подтачивал сорокапятилетнего инженера все эти душные июльские дни, выдал окончательный аварийный останов. Пётр Алексеевич

Синицын повалился грудью на заваленный бумагами рабочий стол.

Но умер он в 11 утра. Тихо. Настоящей, физической смертью в своём родном Подмосковье. Отчёт Иванычу так и остался лежать на флешке в кармане пиджака, перекинутого через стул.

ХЛОПОК.

Пётр Алексеевич резко, судорожно вдохнул и распахнул глаза. Вокруг него снова шумели деревенские дети, а в воздухе явственно пахло сухими травами, пылью и дешёвой тушью. Он сидел на той же самой грубой деревянной скамье в

общинном доме деревни Беспокойные Сойки. Перед ним на доске почтенный Чэнь Му всё так же спокойно выводил базовые черты иероглифов.

Новый цикл не перебросил его к звёздам. Он продолжился в мире Синьа, на моменте урока у травника.

Инженерный «процессор» внутри одиннадцатилетнего тела Шмыльца заработал с пугающей, абсолютной, стопроцентной мощностью. Произошла финальная, необратимая распаковка данных. Пётр Алексеевич чётко, во всех деталях вспомнил свой

реальный понедельник на Земле. Вспомнил душный кабинет, чашку чая с бергамотом, упавшую на чертежи, флешку в кармане пиджака и ту самую страшную, парализующую вспышку в груди ровно в 11 часов утра.

«Аварийный останов, — хладнокровно зафиксировал его разум. — Настоящее сердце в Подмосковье встало. Всё. Земная вахта окончена. Обратного пути к подстанции, к отчёту для Иваныча и к Ольге больше нет. Теперь этот мир — моя

единственная реальность».

Вместе с этим осознанием в памяти мёртвым грузом зафиксировались и все предыдущие смерти. Взрыв Даньтяня, и та последняя, жуткая атака дикого духа, который высосал его Ци до капли. Архивы безопасности были обновлены. Ошибка

третьей попытки культивации лежала на поверхности: полынь защитила от змей, но тепло его каналов сработало как радиомаяк для потусторонних паразитов. Защита периметра была неполной — отсутствовала изоляция от тонкопланового шума.

Шмылец глубоко вдохнул, унимая детскую дрожь в руках, и заставил себя сосредоточиться на голосе Чэнь Му. До конца урока оставалось около двадцати минут.

Пётр Алексеевич Синицын, окончательно ставший одиннадцатилетним Синьа, прикусил губу. Впереди его ждал тот самый разговор с травником. Но теперь, зная, что за пределами этого сна его ждёт только пустота морга в Подмосковье,

советский инженер собирался выбить из Чэнь Му абсолютные, фундаментальные правила безопасности. Раз уж ему суждено выживать здесь, этот «путь бессмертия» будет пересчитан по самым строгим ГОСТам и защищён от любых духовных

диверсий.

Наконец урок подошел к концу. Гудящая толпа деревенской детворы с шумом высыпала на улицу, спеша по домам. Синьа терпеливо подождал, пока остальные разойдутся, и в общинном доме не останется лишних ушей. Шмыгая носом,

одиннадцатилетний подросток подошел к столу, бережно достал из-за пазухи свою находку и почтенного травника спросил, что это за книга и как увидеть внутренний пруд. Но в этот раз в его голове творилось нечто неописуемое.

Внутренний «процессор» Петра Алексеевича Синицына, запертый в теле Шмыльца, буквально плавился от дикого, ошеломляющего удивления. Это не было смутным дежавю или отголоском кошмара. Он точно, в мельчайших, осязаемых деталях

помнил, как умирал. И не один раз.

В его префронтальной коре, словно на экранах диспетчерского пульта, со стопроцентной четкостью крутились записи его собственных смертей. Он помнил холодное железо пики в брюхе посреди средневековой грязи. Помнил жгучий свинец в

груди на качающейся палубе парусника. Помнил хруст собственных ребер под копытами диких туров и удушающий паралич от яда в Конохе. Помнил даже, как дикий дух выпивал его Ци, оставляя лишь ледяную пустыню.

Но самым страшным и достоверным было воспоминание о сегодняшнем утре — он помнил свою истинную, физическую смерть на Земле в 11 часов утра. Пётр Алексеевич до мельчайших подробностей помнил ту парализующую вспышку инфаркта в груди,

падение чашки с чаем на клавиатуру, остановившееся сердце в Подмосковье и то, как его сорокапятилетний жизненный путь оборвался на рабочем месте.

Электрик Синицын привык верить приборам и фактам. И сейчас факты кричали об одном: его земное тело мертво, а сам он — мертвец, который помнит вкус горохового супа, нестиранные носки, уехавшую в Турцию Ольгу и то, как его

биологический мотор выдал окончательный аварийный останов. Удивление от того, что его сознание не растворилось в небытии, а с идеальной четкостью зафиксировало момент гибели и перенесло сюда, в одиннадцатилетнего пацана, граничило

с шоком.

«Я же умер. Физически умер за рабочим столом, — кричал его внутренний голос, пока внешне Шмылец сохранял спокойствие шиноби и джедая. — Как может мертвец стоять здесь и разговаривать с травником?! Какая чертовщина перекоммутировала

мои фазы?!»

Подавив волну этого колоссального, растерянного удивления и заставив свой инженерный разум работать на холодном резерве, Синьа посмотрел на Чэнь Му. Раз уж смерть на Земле стала окончательным фактом, а этот мир — его единственной

новой реальностью, он должен был выжать из травника все скрытые инструкции.

— Почтенный Чэнь Му, — тихим, но пугающе твердым голосом спросил Шмылец, сжимая книгу. — Расскажите о трактате. На что именно стоит обращать внимание внутри тела, чтобы пруд Ци не взорвался? И главное... как защитить себя во

время созерцания от диких духов и невидимых тварей, которые могут прийти на тепло энергии и выпить человека досуха?

Пётр Алексеевич горько усмехнулся своим мыслям про бересту. Какая, к чёрту, береста? Оглядевшись по сторонам, он понял, что да и до берёз здесь далековато. Ландшафт вокруг Беспокойных Соек вообще мало напоминал родное

Подмосковье. Ткань и бамбук — вот и весь спектр систем хранения данных древнего псевдокитая.

Для инженера, привыкшего к терабайтным флешкам в кармане пиджака, чертежам формата А4 и бесконечным базам данных на серверах подстанции, это был технологический ад. Все знания этого мира — от прописей Чэнь Му до трактатов о

бессмертии — фиксировались либо чернилами на грубом шёлке, либо вырезались ножом на связанных верёвками бамбуковых дощечках. Никакого резервного копирования, никакой защиты от влаги или банального пожара. Загнили нити на

бамбуковой связке — и вся твоя «база данных» рассыпалась ворохом палок под ногами.

Шмылец вошел в хижину. Ба уже дремала, укутавшись в старое лоскутное одеяло. Палочка полыни продолжала мирно тлеть в углу, наполняя комнату плотным, горьким дымом.

Пётр Алексеевич аккуратно спрятал найденную на дороге книгу между бамбуковыми перекрытиями стены, предварительно завернув её в кусок сухой ткани. Пусть лежит до лучших времен. Раз уж Ци оказалась слишком нестабильным и

опасным энергоносителем, лезть в распределительный щит души без схем заземления и приборов контроля он не станет.

Он сел на топчан, подтянул колени к груди и стал смотреть на тлеющие угли в очаге. Детское одиннадцатилетнее тело требовало сна, но взрослый мозг Синицына продолжал лихорадочно работать, адаптируясь к новым техническим условиям.

«Ладно, Синицын, отставить панику, — приказал он себе. — Нет кремния, нет меди, нет бумаги. Зато есть законы Ньютона, термодинамика и сопромат. Бамбук обладает великолепной прочностью на изгиб и растяжение, из него можно собирать

отличные фермы и фермовые конструкции. Ткань пойдет на фильтры и приводные ремни. Если верёвка и бамбук — мои единственные материалы, значит, я выжму из них максимальный КПД».

С этими мыслями, окончательно заземлив катарсис и приняв новые правила игры, Пётр Алексеевич закрыл глаза. Ему больше не нужно было просыпаться от мерзкого писка будильника в Подмосковье, не нужно было доедать борщ и сдавать

отчёт Иванычу. Его вечная вахта в Беспокойных Сойках началась.

Денб первый в новом мире.

Логистика водных ресурсов в Беспокойных Сойках находилась в первобытном состоянии. Каждый божий день бабы и дети спускались к ручью на дно оврага, черпали мутную воду деревянными бадьями и, надсаживаясь, тащили её вверх по крутому

склону холма к домам. Общий расход воды на деревню был копеечным, но физических сил на эту транспортировку тратилось столько, словно они ежедневно разгружали вагон угля.

Инженер-гидротехник Синицын посмотрел на этот процесс с глубоким профессиональным отвращением. Таскать воду ведрами вверх против вектора силы тяжести там, где можно заставить работать саму гравитацию, было преступлением против

здравого смысла.

«Перепад высот на местности очевиден, — Пётр Алексеевич прищурился, оценивая рельеф глазомером опытного конструктора. — Наша холмистая гряда уходит вверх к лесному массиву. Если пройти по руслу ручья выше по склону, мы неизбежно

найдем точку истока, которая находится выше уровня самого верхнего дома в деревне. Нужен самотечный водовод. Примитивный бамбуковый водопровод».

Сказано — сделано. Вместо того чтобы сразу возвращаться к хижине, Шмылец двинулся вдоль русла ручья вверх, углубляясь в заросли. Подниматься в одиннадцатилетнем теле без привычной одышки было даже приятно. Примерно через

полкилометра Пётр Алексеевич наткнулся на идеальное место: ручей здесь зажимало между двумя гранитными валунами, образуя естественное сужение с чистой, прозрачной водой. С помощью примитивного отвеса — привязанного к бечевке

плоского камешка — и двух скрещенных бамбуковых палочек вместо нивелира, инженер прикинул уклон. Точка водозабора находилась примерно на пятнадцать метров выше уровня деревни.

«Гидравлический напор обеспечим за счет естественного перепада высот. Длина трассы — метров сорок. Если пустить воду самотеком по желобам, скорость потока на выходе в деревне будет идеальной, чтобы наполнять общую емкость за

считанные минуты, — Синицын прикинул в уме ТТХ будущего объекта. — Но тут мы упираемся в главный технологический тупик этого псевдокитая».

Материал. Местный бамбук вообще-то довольно быстро растет, и надо это как-то решить.

Для обывателя бамбук — идеальная готовая труба: полый внутри, жесткий, легкий. Но Пётр Алексеевич, как материаловед, четко знал физику этого сорняка. Молодой бамбук, проложенный в качестве водовода, под воздействием постоянной

влаги внутри и солнца снаружи начнет стремительно прорастать новыми побегами прямо из узловых сочленений. Изнутри труба за пару недель забьется корневыми волокнами и заилится, а снаружи превратится в живой зеленый куст, который

просто разорвет геометрию стыков. Водопровод умрет, не проработав и месяца.

Инженер Синицын присел на поваленный ствол и стал ковырять ногтем плотную волокнистую кожицу растущего рядом стебля, набрасывая в уме схему технологического процесса подготовки труб:

1. Термическая калибровка (выжигание): Бамбуковые хлысты нужно срезать только зрелые, одеревеневшие. Каждую внутреннюю перегородку (мембрану) придется пробивать длинным стальным штырем (которого в деревне нет, придется вытесать

тяжелый бамбуковый поршень с кремнёвым наконечником). Но главное — внутреннюю полость и внешнюю оболочку необходимо прожечь раскаленным углем или обдать перегретым паром. Это убьет живые растительные клетки, прижжет точки роста и

остановит любой потенциальный биологический запуск системы внутри древесины.

2. Гидроизоляция и консервация: Чтобы мертвая древесина не сгнила от постоянной сырости за три месяца, внутренние каналы нужно покрыть защитным слоем. Нефтепродуктов и лаков тут нет, зато у ба в запасах есть конопляное масло,

а у Чэнь Му — древесная смола. Если смешать смолу с горячим маслом, получится отличный гидрофобный антисептик. Олифа древнего мира.

3. Компенсация линейного расширения: Трассу нельзя монтировать намертво. Бамбук от влажности будет «дышать» — расширяться и сужаться. Значит, стыки труб нужно делать по принципу «раструб-втулка» с зазором в пару сантиметров, а

в качестве уплотнителя использовать ту самую пеньковую веревку, густо промазанную жиром или воском. Кабельная муфта, примитивно и надежно.

Шмылец поднялся, закинул ведро за спину и пошагал обратно к деревне.

Поселение Беспокойные Сойки встретило его скрипом покачивающихся на ветру стен. Там не мазанки, там были аккуратные, но легкие и продуваемые бамбуковые домики. Этот же материал служил здесь крышей, полами и заборами. Всё вокруг

дышало волокнистой пустотой. Псевдокитайская деревня буквально жила внутри бамбукового биоценоза.

Проект бамбукового водопровода «Сойки-1» был полностью просчитан в его префронтальной коре и готов к реализации по ГОСТу. Оставалась сущая чепуха — объяснить местным жителям, на кой лад малец Синьа собирается жечь дефицитное масло,

пробивать палки и укладывать их на склоне холма, вместо того чтобы послушно таскать воду ведрами, как это делали их деды последние триста лет.

Одиннадцатилетний Синьа переступил порог родной хижины, аккуратно поставил ведро на земляной пол и тут же получил знатный нагоняй за пустое ведро, и почему так долго ходил.

Ба, уперев руки в бока, сердито прикрикнула на него своим дребезжащим голосом:

— Шмылец! Тебя только за смертью посылать! Полчаса мальчишки нет, похлёбка на очаге выкипает, а он заявляется с пустыми руками! Где тебя сойки носили, оболтус?

Пётр Алексеевич внутри детского тела мысленно вздохнул. Сорокапятилетний ведущий конструктор Синицын, ещё секунду назад рассчитывавший гидравлический напор и линейное расширение волокна, послушно шмыгнул носом и покорно опустил

голову перед разбушевавшейся старушкой. Против суровой бытовой диктатуры бабского очага не работал ни один закон Бауманки.

— Извини, ба, — тихо пробормотал Шмылец, быстро соображая, как перевести инженерные изыскания на понятный ей язык. — Я у ручья засмотрелся... Там вода мутная у берега была, я повыше пошёл, где чище. И подумал... Ба, а почему мы

каждый день в овраг с вёдрами бегаем, спины надсаживаем? Там же, выше по склону, за валунами, ручей прямо над нашей деревней течёт. Если бамбуковые стволы правильно соединить, вода сама к нашему порогу прибежит! Сама, понимаешь?

И тебе больше ходить к ручью не придётся.

Старушка на секунду замерла с деревянной ложкой в руке, ошалело глядя на внука. А потом махнула на него рукой и задорно рассмеялась:

— Ишь, фантазер! Вода у него сама побежит! Бамбук — он живой, дурная твоя голова. Стоит в него воде попасть, как он из всех узлов новыми побегами выстрелит, за неделю всю твою трубу корнями забьёт, да прямо посреди двора новым

лесом прорастёт! Твой водовод через луну превратится в зелёный куст, а гниль внутренности сожрёт. Сама прибежит, скажи на милость... Хватай ведро и дуй обратно к ручью! И без чистой воды не возвращайся!

Шмылец молча подхватил бадью и послушно засеменил обратно к выходу из бамбукового домика. Бытовой консерватизм местных жителей оказался прочнее высушенного дуба. Но слова ба лишь подтвердили его собственные материаловедческие

расчёты: проблема неконтролируемого биологического запуска и прорастания бамбука была здесь главным сдерживающим фактором. Местные знали о свойстве бамбука расти от влаги, но не знали, как его «убить» и законсервировать по ГОСТу.

Спускаясь обратно к оврагу с гремящим ведром, Пётр Алексеевич хладнокровно набрасывал план действий. Чтобы доказать жизнеспособность проекта «Сойки-1», ему нужен был работающий предсерийный образец. Маленькая демонстрационная

модель, которая погонит воду прямо на глазах у всей деревни и при этом не прорастёт через неделю.

Для этого требовалось три вещи: зрелый бамбук, огонь для обжига и немного смолы с конопляным маслом. За маслом и смоляным катализатором нужно было идти к Чэнь Му, но сперва — следовало наконец принести бабке эту чёртову воду

для похлёбки.

Воду он принес, даже два раза, чтобы бабка уж точно сменила гнев на милость, наполнив до краёв все домашние бадьи. Следом Шмылец был тут же усажен есть — ба налила ему полную глиняную миску горячей, исходящей паром похлёбки

из дикой репы. Пётр Алексеевич, орудуя грубыми бамбуковыми палочками, съел всё до последней капли. Организм одиннадцатилетнего пацана требовал калорий.

Полдничать долго ему не дали. Сразу после еды ба вытащила из угла старую, потемневшую от времени плетёную заплечную корзину, которую выдала с таким привычным видом, как и надо.

— Поел — теперь за дело, Шмылец. Дуй в лес за травами и кореньями. Ба Чэнь Му просила собрать свежего лапчатника да корней дикого имбиря, у неё запасы к исходу подходят. Да под ноги смотри, не хватай всё подряд!

Синьа послушно накинул пеньковые лямки корзины на плечи. Для сорокапятилетнего инженера Синицына этот заплечный короб был примитивным, но анатомически верным контейнером — нагрузка распределялась по позвоночнику куда правильнее,

чем при переноске вёдер в руках.

Выйдя за околицу деревни, Шмылец направился вверх по склону, в сторону густого леса. Пётр Алексеевич радовался этой командировке: во-первых, сбор трав освобождал его от домашней рутины, а во-вторых, это давало легальную

возможность провести глубокую инженерную разведку местности для будущего водопровода.

Шагая по лесной тропе и лениво высматривая нужные бабке листья лапчатника, Синицын внимательно фиксировал ТТХ окружающего лесного массива. Его интересовал не только уклон ручья. Настоящему конструктору требовался материал.

Бамбуковая роща на границе леса оказалась старой и плотной. Пётр Алексеевич подходил к исполинским, толстым стеблям, стучал по ним согнутым пальцем и слушал звук. Сухой, звонкий, глубокий гул означал, что хлыст полностью созрел,

одеревенел и накопил максимальный слой кремнезёма в стенках — идеальная заготовка для магистральной трубы, способная выдержать избыточное давление воды. Молодые, гибкие побеги он сразу отбраковывал.

«Так, — прикидывал он в уме, срезая кремнёвым ножом очередной корень дикого имбиря и бросая его в корзину. — Инструментальная база в деревне нищая. Пилить бамбук нечем, придётся рубить под углом ржавым топориком общины, а потом

выжигать мембраны. Но это решаемо. Главное — пока я здесь один, нужно найти поваленный, уже мёртвый и высохший на корне бамбук. На нём можно провести первый тепловой эксперимент без затрат сил на сушку».

Корзина за спиной постепенно наполнялась ароматными кореньями и зелёными пучками трав, а в голове ведущего инженера-гидротехника Синицына Системный Анализ уже окончательно увязал трассировку водовода с технологией обжига. Пётр

Алексеевич возвращался в деревню с полным коробом травы для ба и готовым техническим проектом первой бамбуковой магистрали в этой глуши.

Бамбуковый водопровод в чертежах префронтальной коры выглядел красиво, но суровая реальность псевдокитайских будней быстро напомнила Петру Алексеевичу, что такое неоптимизированный ручной труд. Быстро не получится. Большая,

ростовая плетеная корзина, которая в его одиннадцать лет доходила почти до затылка, наполняется не быстро.

Приходилось кланяться чуть ли не каждому кусту. Инженерный ум Синицына Системный Анализ быстро переключил на ботаническую сортировку: лапчатник — к лапчатнику, имбирь — к имбирю, чтобы потом меньше тратить времени на конвейерную

сборку. Но пока он прочесывал овраги и склоны, солнце неумолимо покатилось к закату, окрашивая бамбуковые домики Беспокойных Соек в густой золотистый цвет. Линейное время шло, а физическая батарейка одиннадцатилетнего пацана

стремительно садилась.

Когда Шмылец, пошатываясь под тяжестью короба, наконец притащил урожай во двор, работа не закончилась. А потом надо еще все перебрать, коренья отмыть в деревянной лохани от жирной лесной земли. Вода, которую он так усердно таскал

днем, уходила ведрами на эту чертову помывку. Руки Синьа онемели от холодной воды, а пальцы пахли горьким соком трав и сырым песком.

А там наступил глубокий вечер уже, в бамбуковых жилищах начали теплиться редкие лучины, и есть хочется так, что внутри всё сводило от голода. Ба выдала ему на ходу лишь лепешку из грубого проса, но толком прожевать её Шмылец

не успел.

Подхватив суетящегося внука за шиворот, ба грозно напутствовала его полотенцем и буквально вытолкала со двора — гонит на урок к приезжему травнику.

— Шевелись, оболтус! Чэнь Му ждать не будет! Все дети уже в общинном доме, один ты как сойка в поле застрял! Бегом!

И Шмылец побежал, на ходу вгрызаясь в сухую лепешку и пытаясь переварить этот безумный, бесконечный день. Сорок пять лет жизни в Подмосковье, Бауманка, подстанция, инфаркт в 11 часов утра — всё это казалось теперь фантастическим

сном. Реальностью была эта пыльная тропа, бамбуковые стены вокруг и урок грамоты, на котором ему, ведущему инженеру-конструктору, сейчас будут заново показывать, как правильно держать кисть и выводить палочки.

Забежав в общинный дом, он тихо шмыгнул на свою свободную деревянную скамью, пристраиваясь рядом с другими заросшими деревенскими оборвышами. Урок Чэнь Му как раз начинался. Пётр Алексеевич Синицын приготовился слушать, понимая,

что до его водопровода «Сойки-1» и до заветной книжки «Техника Внутреннего Ока» ему сегодня придется пробиться сквозь дебри чужих иероглифов.

День второй в новом мире. Вторник.

Утренний туман лениво выползал из оврага, оседая каплями росы на полых бамбуковых стенах домика. Пётр Алексеевич открыл глаза. Мозговой «процессор» Синьа больше не штормило — фантомные боли Подмосковья исчезли вместе с остановкой

его земного сердца в 11 утра, оставив лишь кристально чистую память инженера-конструктора и холодную решимость.

Вчерашний разговор с Чэнь Му расставил всё по местам. Книгу «Техника Внутреннего Ока» он трогать не станет: без приборов контроля, систем заземления Ци и защиты от диких духов лезть в распределительный щит души — это гарантированное

самоубийство. Но вот проект самотечного водопровода «Сойки-1» из головы никуда не делся. Наоборот, жесткие экономические ТТХ Беспокойных Соек требовали немедленной оптимизации ручного труда.

Позавтракав остатками вчерашней пресной похлебки, Шмылец получил от ба очередное задание — на этот раз наколоть бамбуковых щеп для растопки и проверить целостность общинного загона.

Выйдя во двор со старым, ржавым общинным топориком, Пётр Алексеевич принялся за работу. Металла в деревне практически не было, и каждый удар инструмента приходилось рассчитывать с точки зрения термеха, чтобы не сколоть ветхое

лезвие.

«Пока Чэнь Му ведет свои дневные занятия с малышней, мне нужно подготовить опытную материальную базу, — хладнокровно рассуждал Синицын, мерно обрубая сучья на бамбуковом хлысте. — Бабка вчера правильно обозначила главный

технологический дефект сырого бамбука: он моментально пускает стрелы и прорастает от воды. Значит, мне нужен контролируемый термический обжиг. Нужен предсерийный образец трубы, который докажет этим дремучим людям силу ГОСТа.

Но для изоляции внутренних стенок мне дозарез необходима гидрофобная олифа — смесь конопляного масла и древесной смолы».

Масло у ба в закромах имелось — граммов двести, выпросить можно. А вот со смолой был дефицит. Вся надежда оставалась на приезжего травника.

Ближе к вечеру, когда солнце окрасило верхушки бамбуковых рощ в ровный янтарный цвет, ба снова вытолкала Шмыльца со двора, погнав его на вечерний урок. Сегодня Чэнь Му показывал новые ключи начертания. Дети уныло скрипели

палочками, а Пётр Алексеевич выводил иероглифы с точностью чертежного шрифта, параллельно компонуя в уме план разговора.

Наконец урок подошел к концу. Гудящая детвора мгновенно разбежалась по домикам. Дождавшись, пока в общинном строении воцарится полная тишина, одиннадцатилетний Синьа не спеша подошел к столу травника. Чэнь Му привычно собирал

свои кисти в холщовый сверток.

— Почтенный Чэнь Му, — Шмылец вежливо и глубоко поклонился, удерживая лицо абсолютно спокойным и заземленным. — Вы учили нас, что в каллиграфии и лекарском деле важен строгий порядок. Я сегодня помогал ба перебирать коренья и

заметил, как быстро сырость от бамбуковых полов портит вещи. У вас в коробах много ценных свитков и книг, которые нужно беречь. Подскажите... не завалялось ли у вас в запасах хотя бы немного густой древесной смолы?

Травник замер, удивленно приподняв седеющие брови. Он внимательно посмотрел на не по годам серьезного мальчишку.

— Смолы? — переспросил Чэнь Му. — Зачем она тебе, малец?

— Ба говорила, что если растопить древесную смолу и промазать ею стыки бамбуковых дощечек или обернуть ткань, влага не проберется внутрь. Хочу попробовать укрепить наш короб для хранения зерна, а то к зиме всё покроется гнилью.

Мне нужно совсем чуть-чуть, почтенный мастер. Буквально один небольшой горшочек.

Чэнь Му озадаченно погладил бородку. Прагматичный, сугубо хозяйственный склад ума этого сироты вызывал у него искреннее уважение. В мире, где большинство детей думали только о том, как стащить лишнюю лепешку, этот парень мыслил

категориями долгосрочного хранения и консервации фондов.

— Хм. Разумно мыслишь, Шмылец, — травник удовлетворенно кивнул и повернулся к своему тяжелому дорожному сундуку. — Смола у меня есть. Заклинатели используют её для запечатывания редких эликсиров, а я храню в ней пасты от лехорадки.

- Держи.

Мужчина достал небольшой, запечатанный воском глиняный горшочек, весом примерно в пол-литра, и аккуратно поставил его на край стола.

— Но помни, просто так её на бамбук не мажут, она быстро растрескается на солнце. Её нужно греть вместе с жиром или растительным маслом, чтобы стала мягкой.

«Знаю я, товарищ Чэнь Му. Это называется пластификатор для олифы», — мысленно усмехнулся Пётр Алексеевич, а вслух прилежно произнес:

— Премного благодарен, почтенный мастер. Ваше наставление я запомню.

Бережно прижав горшочек со смолой к груди, Шмылец поклонился и быстрыми шагами направился к своему бамбуковому домику. Главный химический компонент для консервации труб был добыт. Завтра утром, пока ба уйдет на общинный огород,

Пётр Алексеевич Синицын планировал начать заготовку первого сухого бамбукового хлыста для сборки испытательного стенда гидросистемы «Сойки-1».

День третий. Среда.

Инженерный план Петра Алексеевича по заготовке бамбука и варке олифы прямо с утра потерпел полное фиаско. Он забыл главный закон экономики этого примитивного псевдокитая: здесь не существовало бесплатного снабжения, и у каждого

ресурса была своя цена. Едва Шмылец открыл глаза и потянулся к припрятанному в углу горшочку со смолой, как над ним коршуном выросла ба. А на утро его бабка опять отправила внука в лес, потому что просто так никто ничего не дает.

А за смолу надо платить.

— Ишь, разжился богатством у Чэнь Му! — сурово прикрикнула старушка, завязывая на его шее лямки пустой ротовой корзины. — Травник у себя в сундуке лишней щепки не держит, а тут целый горшок драгоценной запечатанной смолы малому

выкатил! Думаешь, за красивые глаза? Чэнь Му вчера вечером к старосте заходил, сказал, что ему к пятнице позарез нужно три полных короба сушеного горного чистотела и корней дикого девясила для имперского налога. Так что хватай

корзину, фантазер, и шагом марш в дальние овраги. Пока долг за смолу лекарю не вернем — никакого тебе «домашнего дела» и никаких палок во дворе!

Пётр Алексеевич внутри одиннадцатилетнего тела только тихо и тоскливо вздохнул. Сорокапятилетний ведущий конструктор Синицын в очередной раз убедился, что суровая реальность Беспокойных Соек плевать хотела на его проектную

документацию. Смету пришлось пересчитывать на ходу с учетом непредвиденных трудозатрат на оплату сырья.

Делать нечего, Шмылец шмыгнул носом, поправил лямки и привычно отправился обратно на лесную тропу.

Весь день среды превратился в изнурительную, монотонную каторгу. Погода стояла душная, июльский зной пробивался даже сквозь густые кроны деревьев, а ростовая корзина за спиной казалась бездонной. Чтобы собрать три короба целебных

трав и кореньев, Петру Алексеевичу пришлось уйти гораздо дальше обычного — к самым дальним скалистым оврагам, где из-за влажности и тени рос нужный Чэнь Му девясил.

Его взрослый разум, запертый в слабом подростковом организме, работал как безжалостный внутренний метроном: «Так, сорок кустов лапчатника — это один килограмм сушеного веса. Девясил тяжелый, но его надо копать кремнёвым ножом,

тратя кучу кинетической энергии. Эффективность труда — крайне низкая. Индустриальный прорыв снова откладывается из-за сбора гербария».

К пяти часам вечера, едва волоча ноги от усталости и голода, Шмылец притащил первую партию травы во двор. Но, как и в понедельник, на этом работа не закончилась — коренья нужно было тщательно перебрать, очистить от волокон и

отмыть в холодной воде от жирной серой глины, пока ба строго следила за качеством «оплаты». Пальцы Синьа горели и ныли, намертво пропитавшись едким соком чистотела.

Только к глубокому вечеру, когда в бамбуковых домиках деревни начали зажигать редкие масляные плошки, уставший Пётр Алексеевич смог присесть у очага. Желудок сводило от голода, лепешка из проса исчезла вмиг, а ба уже недовольно

поглядывала на него, напоминая, что скоро начнется очередной урок грамоты. Горшочек со смолой сиротливо стоял на бамбуковой полке, напоминая инженеру, что за каждую крупицу прогресса в этом мире ему придется платить собственным

потом и мозолями.

Поздно вечером, уже через силу, Шмылец сидел на своей деревянной скамье в общинном доме, слушая монотонный голос Чэнь Му. Пальцы, испачканные въевшимся соком чистотела, судорожно сжимали бамбуковую палочку, а префронтальная кора

Петра Алексеевича Синицына выдавала трезвый, безжалостный инженерный расчёт.

Конструктор чётко понимал, что так он ничего не добьётся — времени ему просто не дадут на его фантазии. Вся его стройная проектная документация на самотёчный водопровод «Сойки-1» разбивалась о суровый первобытный уклад этой

глухомани. В Беспокойных Сойках не существовало понятия «детство» или «свободное время». Здесь каждый с пяти лет, как только начинал хоть что-то понимать, так сразу пристраивался к делу. Община жила на грани голодного выживания,

и любой лишний рот обязан был ежедневно оправдывать своё существование физическим трудом.

А делом Шмыльца было собирать травы. И точка. Из этой колеи его никто не выпустит. Каждый божий день, от рассвета до заката, бабка будет выдавать ему ростовую корзину, отправляя в овраги, а каждый вечер его будут заставлять

перебирать, чистить и мыть коренья.

«Система зациклена, — Пётр Алексеевич тупо смотрел на выведенный травником иероглиф. — Суточный баланс времени равен нулю. У меня физически нет свободных двух-трёх часов в день, чтобы рубить зрелый бамбук, мастерить поршни,

выжигать точки роста и варить олифу. Как только я попытаюсь заняться трубами, бабка выдаст нагоняй и отберёт инструмент. Если я хочу построить этот чёртов водопровод, мне нужно не просто оптимизировать технологический процесс.

Мне нужно сломать саму экономическую модель моих будней. Мне нужно сделать так, чтобы сбор трав занимал у меня в два раза меньше времени. Либо... переложить эту работу на кого-то другого».

Инженерный разум Синицына, привыкший решать задачи оптимизации производства на Земле, мгновенно переключился на новую цель. Раз бамбук и верёвка — его единственные инструменты, значит, пришло время применить законы механики и

конвейерной сборки непосредственно к лесному промыслу. Чтобы выкроить время на водопровод, одиннадцатилетнему Шмыльцу требовалось срочно модернизировать сам процесс заготовки кореньев.

Ночь среды. Продолжение.

Вернувшись в бамбуковый домик, Шмылец дождался, пока ба крепко уснет. По полам и стенам из полых стеблей гулял сквозняк, а в углу привычно и едко тлела полынная палочка. Пётр Алексеевич сидел на циновке, поджав под себя худые ноги. Его префронтальная кора, уставшая от дневной каторги в оврагах, лихорадочно искала лазейку. Раз уж физического времени на ручной труд община ему не давала, инженерный ум попытался нащупать скрытые резервы мощности.

Он вспомнил свои прошлые итерации. Вспомнил, как легко Сила джедаев или чакра шиноби позволяли двигать горы и экономить колоссальные объемы человеко-часов.

По старой, въевшейся в подкорку памяти Осио Узуки, Шмылец сложил ладони вместе и попытался выстроить внутри себя привычную трехфазную схему электропроводки. Он закрыл глаза, сосредоточился на узлах тенкецу и попробовал ощутить чакру, но результата не добился. Внутри этого тела не было никакой замкнутой энергосети, не было фазного смещения и пусковых токов. Этот мир никогда не слышал про Кагую, и биологическая структура древнего псевдокитая работала на совершенно других принципах. Контур был мертв.

Пётр Алексеевич не сдался. Раз уж электрика Конохи здесь не функционировала, он вспомнил Храм на Корусанте и свою ментальную «банку Кашпировского». Он заблокировал внешние шумы, настроил внутреннее устройство защитного отключения в разуме и потом попробовал воззвать к силе. Он направил ладонь на небольшой гладкий гранитный снаряд, который тайно притащил сегодня из лесного оврага.

В темноте за закрытыми веками что-то мелькнуло — короткая, едва заметная голубоватая искра, остаточный фантомный след далеких джедайских частот, но тестовый камушек даже не дернулся. Физика этой вселенной оставалась глухой к мистическому океану далекой-далекой Галактики. Камень весом в сто граммов продолжал неподвижно лежать на бамбуковом полу.

Шмылец бессильно опустил руки и шмыгнул носом. Чуда не произошло. Все внешние «генераторы» были отключены от этого тела. Книжка «Техника Внутреннего Ока», припрятанная в бамбуковой стене, по-прежнему оставалась единственным, но смертельно опасным ключом к местной энергии Ци, лезть в которую без защиты от диких духов он не имел права по инструкции безопасности.

«Ладно, Синицын. Хватит уповать на чужие чертежи, — хладнокровно приказал себе бывший ведущий конструктор подстанции, укладываясь на жесткий топчан. — Волшебных батареек не будет. Завтра четверг, и мне придется пахать руками. Раз Сила и чакра мертвы, значит, на утренней вахте в лесу мы будем разворачивать чистую, классическую механику Земли».

С этими мыслями одиннадцатилетний подросток закрыл глаза, проваливаясь в глубокий сон без сновидений, готовый встретить новый день тяжелого физического труда.

День четвёртый. Четверг.

С утра его осенило: а зачем вообще городить в уме эту ментальную банку Кашпировского? Ведь все эти фантомные образы из девяностых — лишь костыли для детской веры, которые его строгий бауманский разум использовал в других мирах. В этой реальности Ци была осязаемым физическим флюидом, рабочим телом, подчиняющимся законам гидродинамики. И Чэнь Му чётко дал инструкцию: Ци — это тёплое масло, которое нужно плавно выводить из гидроаккумулятора Даньтяня на мягком выдохе. Не нужны были никакие чужеродные схемы Конохи или Корусанта, требовалась лишь чистая внутренняя калибровка местного контура.

Но времени на посидеть в медитации ему всё равно никто не дал. Едва он успел открыть глаза, как ба привычно сунула ему в руки ростовую корзину и вытолкала со двора. Долг Чэнь Му за горшок со смолой сам себя не закрывал.

День пролетел как предыдущий: в изнурительном, монотонном темпе. Шмылец снова гнул спину в дальних скалистых оврагах, выковыривая кремнёвым ножом упрямые корни девясила и обрывая едкий чистотел. Внутренний метроном инженера Синицына глухо отсчитывал часы: сбор, сортировка, погрузка. Ближе к вечеру — опять ледяная вода в лохани, бесконечная переборка, мытьё серой глины, нагоняи от бабки и сухая просяная лепёшка на ходу по дороге на урок грамоты. Физическая батарейка одиннадцатилетнего тела к концу дня снова села в ноль.

Вернувшись в бамбуковый домик поздним вечером, Пётр Алексеевич дождался, пока ба заколышется на своём топчане и мирно запела носом. Полынная палочка привычно тлела в углу, наполняя комнату плотным, горьким дымом и надёжно отсекая лесных гадов.

Шмылец сел на циновку, скрестив ноги. На этот раз он полностью убрал из головы джедайские УЗО и экстрасенсорные банки. Действуя строго по инструкции Чэнь Му, он сосредоточился на тепловой аномалии ниже пупка, расслабил тело и на затяжном, мягком выдохе попытался плавно приоткрыть мысленный вентиль Даньтяня, чтобы пустить тёплое «масло» по меридианным трубам.

Однако накопленная за день чудовищная физическая усталость и перенапряжение мышц выдали критическую ошибку в системе. Истощённый за день «процессор» детского мозга попросту не справился с одновременным удержанием ментального фокуса и контролем уставшего тела. Внутренний контур заискрил, обратная связь оборвалась. Но от вечерней медитации только разболелась голова — виски ломило тупой, пульсирующей болью, а Ци во внутреннем пруду так и осталась неподвижным, тяжёлым тёмным стеклом.

Шмылец бессильно повалился на жёсткий топчан, прижав ладонь к гудящему лбу. Стало окончательно ясно: пока он пашет на износ в лесу с утра до вечера, его энергосистема физически не способна накопить потенциал для качественного старта. Проект «Сойки-1» и освоение «Техники Внутреннего Ока» намертво упёрлись в глухой тупик нехватки времени и сил. Пётр Алексеевич закрыл глаза, понимая, что завтра пятница — последний день, когда травник будет в деревне, и ему кровь из носу нужно что-то менять в своей лесной логистике.

День пятый. Пятница, 5 июля.

В пятницу Пётр Алексеевич проснулся ещё до первых криков соек, разбуженный яростным, требовательным урчанием в пустом животе. Он лежал на циновке, глядя в бамбуковый потолок хижины, и в его сорокапятилетнем разуме, очищенном голодом от всякой мистики, созрела чёткая, как чертёж, утренняя мысль: что вообще-то в лесу есть зайцы. Раз уж община сдаёт шкурки купцам, значит, ушастые длинноухие энергоносители бегают по оврагам в достаточном количестве.

«Заяц — это не только ценный мех, но и два, а то и три килограмма диетического, чистейшего мяса, — Синицын сглотнул вязкую слюну, мысленно раскладывая тушку на калории, белки и жиры. — Полноценный заправочный комплекс для моего истощённого одиннадцатилетнего тела. Пора разворачивать пассивную охотничью инфраструктуру».

Покупать стальные капканы в Беспокойных Сойках было не на что — отрез ткани и тот считался событием. Но инженерный ум Бауманки мгновенно нашёл выход из сырьевого кризиса. Из коры молодого бамбука можно соорудить отличные, прочные силки. Внешний слой бамбукового стебля состоит из плотных, кремниевых волокон. Если правильно нарезать его на тонкие ламели и свить в несколько жил, получится гибкий, скользкий и невероятно прочный трос, который под нагрузкой затягивается намертво не хуже стальной стропы. Попавший в такую петлю ушастый вредитель уже не вырвется.

Оставалась проблема гуманного и быстрого демонтажа добычи. Оставлять зверя мучиться в силках было нерационально — убьют или утащат лесные хищники. И заточенный под углом сорок пять градусов сухой бамбук вполне подойдёт как устройство для убийства зайца в силках. Кремнезём в составе старого одеревенелого бамбука делает его скол острым, как бритва. Простейшее пусковое реле: натянутая ветка-вешка, петля из бамбукового лыка на заячьей тропе и вбитый в землю направленный колышек-штырь. Чистая механика, кинетическая энергия падающего противовеса — и ужин обеспечен по всем правилам ГОСТа.

Шмылец резко сел на топчане. В его префронтальной коре уже вовсю крутился проект «Заяц-1», совмещённый с ТТХ бамбукового волокна.

Ба как раз загремела горшками у очага, готовясь выдать ему ростовую корзину для финального оброка перед Чэнь Му. Но сегодня Пётр Алексеевич отправлялся в лес не просто как бесправный сборщик трав. Он шёл туда как хищник Новейшего времени, вооружённый знанием законов физики и устройства простейших автоматических ловушек. Пятница должна была стать днём закрытия долгов и ликвидации продовольственного дефицита в его системе.

Инженерный план охоты на зайцев с помощью бамбуковых силков полностью готов. Как развернём события этой пятницы?

Ночь пятницы. Сон одиннадцатый (продолжение).

Сдав последние три короба идеально отмытого девясила и чистотела, Шмылец окончательно закрыл свой трудовой оброк. Чэнь Му удовлетворенно кивнул и пододвинул к краю стола заветный запечатанный горшочек с густой древесной смолой. Долг был выплачен по ГОСТу. Но уходить одиннадцатилетний Синьа не спешил. Пользуясь тем, что это был последний вечер лекаря в Беспокойных Сойках, Пётр Алексеевич засыпал его точными, системными вопросами.

И травник выдал ему базовую имперскую теорию о трех центрах силы в теле практика — трех резервуарах, которые на местном языке именовались Даньтянями:

• Нижнее Даньтянь (чуть ниже пупка) — гидроаккумулятор физической энергии и крови. То самое «тяжелое темное стекло», которое у Шмыльца в первую ночь едва не лопнуло от избыточного давления Ци.

• Среднее Даньтянь (в районе груди) — центр распределения жизненной силы, отвечающий за дыхание, выносливость и взаимодействие с элементами среды.

• Верхнее Даньтянь (в самом центре головы, за точкой между бровей) — ментальный процессор, резервуар духовной энергии, воли и сознания.

Услышав это, сорокапятилетний инженер-конструктор Синицын внутри подростка буквально сделал стойку. И ГГ заинтересовался головным центром силы. Тем, с помощью которого можно освоить телекинез и бесконтактное управление объектами.

В его памяти мгновенно ожили файлы из первой межигровой итерации — Храм джедаев на Корусанте, клан «Белта» и та самая левитация гранитного камня с помощью Силы. Пётр Алексеевич понял, что законы природы везде имеют схожую архитектуру. Если Верхнее Даньтянь — это центральный пульт управления волновыми колебаниями и гравитационными векторами, то развивать его для земного инженера было куда понятнее и безопаснее, чем качать «жидкое масло» в животе.

— Почтенный Чэнь Му, — Шмылец подался вперед, понизив голос. — А как мастера пробуждают Верхний центр? Безопасно ли созерцать его, не боясь, что дикие лесные духи прорвут меридианы? И правда ли, что силой Верхнего пруда можно заставить предметы двигаться без помощи рук?

Травник удивленно посмотрел на мальчика, бережно заворачивая свои каллиграфические кисти в ткань:

— Ты спрашиваешь о вещах, которые под силу лишь великим старейшинам орденов, Шмылец. Да, Верхнее Даньтянь дает власть над формой предметов. Сильный духом способен двигать камни и направлять клинки одним лишь взглядом. И в чем-то ты прав: Верхний центр гораздо меньше притягивает голодных тварей из оврагов. Дикие духи — это паразиты, они ищут тепла, сырой плоти и животной энергии Нижнего пруда. Им нужна твоя кровь и жизненный сок. Холодный, чистый свет разума в голове для них слишком прозрачен, им тяжело за него ухватиться. Но помни, малец: Верхний центр хрупок, как фарфор. Если подать туда слишком много воли без подготовки, твой разум просто расколется, и ты навсегда останешься пускающим слюни дураком.

«Понятно, — хладнокровно резюмировал Пётр Алексеевич, забирая горшочек со смолой и вежливо кланяясь Чэнь Му на прощание. — Верхнее Даньтянь — это высокочастотный контур с низким амперажем. Дикие духи-паразиты работают на низких частотах «мяса» и просто не видят этот сигнал. Экранирование обеспечено самой природой центра. Единственный риск — перегрузка по вольтажу, от которой плавятся извилины. Но против этого у меня есть проверенное средство: земной математический расчет, постепенный пошаговый пуск и плавный регулятор мощности. С умом Бауманки я этот фарфор не расколю».

Шмылец вышел на темную улицу Беспокойных Соек. Под его ростовой корзиной на самом дне, заваленный чистотелом, лежал добытый в силках трехкилограммовый заяц. В руках был горшок со смолой. А в голове — четкий чертеж новой, безопасной тренировки Верхнего Даньтяня. Вахта продолжалась.

Придя домой, Шмылец аккуратно выгрузил из ростовой корзины целебный чистотел и, убедившись, что в бамбуковые щели окон никто не подглядывает, сдал ба зайца. Глаза старушки ошалело округлились при виде трёх килограммов чистейшего диетического мяса, добытого внуком с помощью примитивных бамбуковых силков. Но Пётр Алексеевич не стал дожидаться, пока ушастый трофей пройдёт термическую обработку в кухонном очаге. Его инженерный «процессор» горел новой, безопасной схемой высокочастотного головного контура.

Пока ба, тихо и радостно ворча, принялась за разделку тушки, Синьа ушёл в самый тёмный угол хижины, зажёг полынь для очистки периметра, скрестил ноги и сам сел медитировать.

Вместо опасного Нижнего Даньтяня, притягивающего лесных гадов и духов, он нацелился строго на Верхний центр силы — ментальный процессор за точкой между бровей. Пётр Алексеевич попытался применить отработанный на Корусанте пошаговый пуск: убрал внутренние шумы, расслабил тело и начал плавно подавать вольтаж воли вглубь черепной коробки, надеясь нащупать контур для будущего телекинеза. По расчётам Чэнь Му, этот холодный свет разума должен был работать на частотах, недоступных для потусторонних паразитов.

Но строгая бауманская логика Синицына снова споткнулась о банальную биологическую нехватку питания. Высокочастотный контур Верхнего Даньтяня требовал колоссального количества энергии для первоначального импульса. А в системе Петра Алексеевича к концу этой изнурительной пятницы был полный ноль.

Через час бесплодных попыток он сдался — хотелось спать и ЖРАТЬ так, что перед глазами плыли голодные круги, напрочь гася любые ментальные волны. Измученный за день пустой двенадцатиперстный тракт одиннадцатилетнего пацана буквально выл, требуя обещанных белков, а извилины мозга отчаянно плавились от усталости. Никакого телекинеза не вышло.

Окончательно обесточив контур, Шмылец без сил повалился на жёсткую циновку. Ба как раз закончила варить мясо. В темноте хижины Пётр Алексеевич, едва соображая от дикого переутомления, жадно съел исходящий ароматным паром кусок варёной зайчатины, запил его пресным отваром и мгновенно провалился в глубокий, мёртвый сон.

Суббота.

Задач на травы пока нет. Пётр Алексеевич наконец-то смог нормально выдохнуть. Ба с утра выловила из закипевшего глиняного горшка наваристые куски мяса, и Шмылец с огромным удовольствием поел похлёбки. Горячий, жирный заячий бульон моментально провалился в истощённый желудок, запуская генерацию энергии по всем калорийным узлам одиннадцатилетнего тела. Батареи системы наконец-то зарядились до базового рабочего уровня.

Но сидеть без дела в Беспокойных Сойках не давали. Раз уж короб для лекаря был сдан, бабка тут же нагрузила внука рутиной: надо натаскать воды, чтобы заполнить домашние лохани и корыто. Подхватив бадью на пеньковом канате, Синьа привычно зашагал к оврагу. Спускаясь и поднимаясь со стоведерной каторгой, инженерный разум Синицына продолжал лихорадочно проектировать инструмент. Ржавым топориком общины толстый зрелый бамбук не свалишь — лезвие расколется, да и ровного торцевого среза под раструб не получится. Нужна была пила. Настоящая, примитивная, но эффективная ножовка.

Пётр Алексеевич стал думать, можно ли из осколков обсидиана и верёвки сделать билу. Вулканическое стекло в этих краях иногда попадалось в сухих руслах ручьёв — караванщики его не подбирали, для них это был мусор. Но Синицын знал физику материала: скол обсидиана имеет молекулярную толщину и режет волокно как лазер. Главное — закрепить резцы.

Он нашёл прочную, сухую бамбуковую щепу в качестве обушка. Кремнёвым ножом аккуратно процарапал в ней продольный паз. Затем набрал плоских, остроугольных осколков обсидиана и выставил их в ряд внутри паза, словно зубья ножовочного полотна, рассчитав оптимальный угол развода и наклона для пиления «на себя». Чтобы зафиксировать эту примитивную фрезу, он намертво, виток к витку, обмотал всю конструкцию тонкой конопляной бечёвкой, густо промазав её остатками вчерашней смолы из горшочка для гидроизоляции и жёсткости.

Инструмент получился на славу. Сделал. Самодельная обсидиановая била-ножовка сидела в маленькой ладони Шмыльца как влитая.

Не откладывая проект в долгий ящик, Пётр Алексеевич сразу отправился на окраину рощи, где приметил старый, высохший на корне бамбуковый хлыст. Обсидиановые зубья вгрызлись в каменистую, пропитанную кремнезёмом кору стебля с сухим, ровным шипением. Стекло аккуратно, без трещин перерезало прочные продольные волокна, формируя идеальный перпендикулярный срез по ГОСТу. Через десять минут непрерывной, точной работы Шмылец спилил толстый ствол. Исполинская сухая труба с глухим стуком повалилась на траву. Первая магистральная секция водопровода «Сойки-1» была успешно заготовлена.

Первая бамбуковая труба спилена самодельной обсидиановой пилой, механика сработала безупречно. Каков наш следующий шаг в субботний день?

Толстый сухой ствол надо было первым делом напилить на колена, чтобы превратить его в рабочие секции будущего водовода. Пётр Алексеевич прикинул оптимальную длину: метра по два с половиной на секцию. Если сделать длиннее — трубы начнут провисать под собственным весом под воздействием воды; если короче — увеличится количество стыков, а значит, вырастут гидравлические потери на местное сопротивление в муфтах.

Обсидиановая ножовка резала сухой бамбук на удивление чисто. Инженер Синицын методично, шаг за шагом, распилил гигантский хлыст на три равных заготовки. Торцы получились ровными, без опасных продольных трещин, способных нарушить герметичность контура.

Следующий важный этап технологического процесса — зелёную кору снять. На самом деле, у поваленного сухостоя верхний слой был уже не зелёным, а блекло-жёлтым, но эта плотная внешняя кожица всё ещё содержала остатки соков и живых пор. Её требовалось соскоблить кремнёвым ножом, обнажив чистое, пропитанное природным кремнезёмом волокно. Пётр Алексеевич монотонно счищал глянцевый слой, превращая заготовки в гладкие, матовые цилиндры. Без этой калибровки защитная олифа из смолы и конопляного масла просто не впитается в поры древесины, а останется на поверхности бесполезной плёнкой.

Когда с механической обработкой было покончено, Шмылец присел на колено и задумался. Перед ним встала серьёзная производственная проблема: и как-то придумать, где обжечь внутренности этих двухметровых труб.

Термическая калибровка была критическим узлом всей сметы. Если просто бросить бамбук в обычный костёр посреди двора, дерево обгорит снаружи, потрескается от неравномерного расширения газов внутри и превратится в непригодный для гидросистемы уголь. Обжиг должен быть строго внутренним и равномерным. Огонь обязан пройти сквозь трубу, как поршень через цилиндр, чтобы аккуратно спечь внутренние капилляры и напрочь прижечь точки роста скрытых побегов.

«Нужна горизонтальная печь туннельного типа или длинный направленный запал, — лихорадочно просчитывал варианты Пётр Алексеевич, вертя в руках обсидиановую пилу. — Костёр во дворе отменяется: бабка вернётся с огорода и за такое использование открытого пламени устроит мне новый аварийный останов. Нужно уходить обратно к оврагу, поближе к ручью. Там, между гранитными валунами, можно соорудить закрытый земляной очаг, использовать естественную тягу воздуха и превратить саму бамбуковую трубу в подобие дымохода, пустив раскалённый жар от углей прямо сквозь её внутренний контур».

Шмылец поднялся, подхватил первую заготовку на плечо и, стараясь не привлекать внимания редких деревенских жителей, понёс её в сторону лесного оврага. Конструктор Синицын приступал к монтажу своего первого теплового реактора под открытым небом.

Внутренние перегородки-мембраны, разделявшие бамбуковый ствол на изолированные колена, пока дерево оставалось сырым и необожжённым, были ещё мягкими, и их действительно было гораздо легче удалить именно сейчас, на стадии холодной калибровки. После термической обработки волокно спеклось бы, намертво одеревенело, и тогда пробивать эти перегородки пришлось бы разве что стальным ломом, которого в Беспокойных Сойках и в помине не было.

Для решения этой сугубо механической задачи Пётр Алексеевич применил классический бауманский расчёт. Шест должен быть идеально прямым, длиннее самой двухметровой трубы и обладать достаточной массой для создания нужного кинетического импульса.

Шмылец вернулся к бамбуковой роще и с помощью своей верной обсидиановой билы аккуратно срезал молодой, но уже плотный и тонкий хлыст длиной почти три метра. Он полностью очистил его от боковых веточек, превратив в идеальный направляющий шомпол. Торцевую часть этого шеста инженер модернизировал: кремнёвым ножом стесал конец на конус и туго, виток к витку, обмотал его пеньковой бечёвкой. Получился тяжёлый, жёсткий поршень-таран с наконечником повышенной плотности.

Вернувшись к своим заготовкам, Шмылец упёр первую двухметровую трубу торцом в массивный корень дерева. Перехватив трёхметровый поршень обеими руками, одиннадцатилетний Синьа размахнулся и с силой вогнал его внутрь бамбукового цилиндра.

ХРУСТ!

Мягкое необожжённое волокно первой мембраны внутри ствола лопнуло с характерным сухим щелчком. Поршень пошёл дальше. Шмылец резко рванул шест назад и снова нанёс хлёсткий, направленный удар, используя всю массу своего детского тела.

ХРУСТ! ХРУСТ!

Ещё две перегородки сдались под натиском примитивного тарана. Шомпол пробил трубу насквозь и вышел с противоположного конца, вытолкнув наружу ворох сочных волокнистых ошмётков. Пётр Алексеевич заглянул внутрь бамбукового хлыста, словно в орудийный ствол — внутренний канал стал идеально гладким, сквозным и чистым. Пропускная способность будущей гидросистемы была обеспечена.

С тем же методичным педантизмом Синицын за десять минут пробил пробки в оставшихся двух коленах. Механическая калибровка контура «Сойки-1» была завершена на сто процентов. Теперь, когда внутренние перегородки были полностью удалены и трубы превратились в полые сквозные цилиндры, они стали идеальными дымоходами. Всё было готово к тепловому обжигу в овраге.

Суббота.

Пётр Алексеевич работал в режиме непрерывного технологического конвейера. Как только первая партия труб была полностью очищена от коры и избавлена от внутренних перегородок, он сразу же вернулся к сырьевой базе на окраине рощи. Энергия, полученная от утренней заячьей похлёбки, расходовалась максимально эффективно. Инженер Синицын не делал лишних движений: выверенный взмах обсидиановой ножовки, чёткий упор в корень, хлёсткий удар трёхметровым поршнем-тараном.

Хруст! Хруст! — мембраны сдавались одна за другой.

Благодаря безупречно рассчитанной механике труда, до конца дня он смог так заготовить еще 3 ствола. В общей сложности в его распоряжении оказалось шесть идеальных, полых внутри и калиброванных снаружи двухметровых бамбуковых цилиндров. Это было уже пятнадцать метров будущей магистрали — почти половина от запланированной сорокаметровой трассы водопровода «Сойки-1».

Когда солнце начало клониться к горизонту, окрашивая бамбуковые домики в багровые тона, Пётр Алексеевич приступил к логистике. Сволок заготовки в овраг и полностью перенёс на место будущего обжига — туда, где ручей зажимало между двумя гранитными валунами. Уставший, с ноющими от непривычной работы мышцами одиннадцатилетнего подростка, но абсолютно довольный результатом, он аккуратно штабелировал трубы в тени гранитных глыб, укрыв их от вечерней росы широкими листьями папоротника.

Строгий ум советского конструктора зафиксировал успешное закрытие субботней смены. Материальная база была полностью подготовлена на холодную, пробки выбиты, а технологический плацдарм в овраге обустроен. Наступали сумерки, в деревне зажигались первые лучины, и Шмыльцу пора было возвращаться в хижину к бабке, чтобы не получить новый нагоняй за опоздание к ужину. Назавтра, в воскресенье, его ждал самый сложный и ответственный этап — проектирование закрытого земляного очага и первый термический пуск системы.

Вернувшись в бамбуковый домик, Шмылец застал ба в благостном расположении духа. На очаге тихо шкворчал жир, а в хижине стоял густой, сумасшедший аромат дичи. Трёхкилограммовый лесной трофей оказался настоящим спасением для их скудного домашнего бюджета. Пётр Алексеевич прикинул в уме калораж и суточную норму потребления: этого мяса хватит им на 3 дня точно, даже с избытком. Продовольственный кризис в их отдельно взятом контуре был полностью ликвидирован. Насытившись плотной, наваристой похлёбкой, Синьа почувствовал, как по жилам разливается непривычное, густое тепло. Физический базис системы наконец-то получил избыток питания.

Когда ба улеглась на свой топчан и мирно запела носом, Шмылец сел в углу на циновку. Полынная палочка привычно тлела, наполняя комнату плотным, горьким дымом и надёжно отсекая лесных гадов.

Этот вечер он посвятил медитации. Но теперь, имея за спиной сытный ужин и полностью закрытый трудовой оброк, Пётр Алексеевич действовал с холодной инженерной точностью. Он снова напрочь проигнорировал нижний бак Даньтяня, чтобы не привлекать диких духов, и сосредоточился исключительно на Верхнем центре силы за точкой между бровей — ментальном процессоре, отвечающем за телекинез.

Он убрал все мысли, выровнял дыхание и начал плавно, милливольт за милливольтом, подавать напряжение воли вглубь черепной коробки. Сытый организм работал штатно, предохранители не горели, а извилины мозга больше не плавились от голодного спазма. Пётр Алексеевич методично прозванивал темноту внутри головы, выстраивая устойчивую обратную связь с частотами Верхнего Даньтяня.

И под конец часа, когда сознание уже балансировало на грани сна и бодрствования, он что-то почувствовал. Это не было галлюцинацией или искрой от усталости. В самом центре лба, глубоко внутри кости, вдруг возникло странное, ни на что не похожее ощущение — едва заметный, прохладный высокочастотный зуд, похожий на слабую вибрацию работающего под нагрузкой кварцевого резонатора. Словно в темноте пустой приборной панели внезапно ожил и слабо засветился крошечный диодный индикатор. Контур Верхнего Даньтяня дал первый, едва заметный отклик. Но зафиксировать этот сигнал и подать пусковой ток на тестовый камушек Пётр Алексеевич уже не успел — физическая усталость от заготовки шести тяжелых бамбуковых стволов взяла своё, контроль разомкнулся, но он уснул. Провалился в глубокий, мёртвый сон прямо на циновке, унося с собой это новое, пугающее и интригующее ощущение проснувшегося ментального процессора.

Воскресенье.

Технологический процесс термической консервации древесины оказался делом неспешным. Скорость протяжки раскалённого воздушного потока сквозь внутренний контур бамбукового дымохода зависела от качества углей и стабильности тяги в земляном очаге. Пётр Алексеевич строго следил за температурным режимом: если трубу перегреть, кремнезём в стенках пойдёт трещинами и секция отправится в брак, а если недогреть — точки роста выживут и водовод прорастёт. Из-за такой ювелирной калибровки до вечера смог обжечь только три трубы из шести. Зато эти три секции — без малого восемь метров будущей магистрали — вышли идеальными: изнутри их капилляры намертво спеклись в плотный глянцево-коричневый слой, полностью защищённый от биологического прорастания.

Перед тем как затушить очаг и возвращаться в деревню, Шмылец решил проверить пассивную инфраструктуру снабжения. Но на этот раз расчёт кинетической энергии противовеса подвёл инженера. Спустившись в низину оврага к побегам дикой капусты, Синьа обнаружил, что ловушка «Заяц-2» сработала, ветка-вешка взведена, но сама петля пуста. Крупный заяц порвал петли и ушёл — бамбуковое лыко, наспех скрученное на ходу, не выдержало динамического рывка мощных лап взрослого зверя и лопнуло по линии волокон.

«Технический дефект узла, — хладнокровно зафиксировал в уме Синицын, сматывая остатки порванного троса. — Запас прочности бамбукового лыка на разрыв оказался ниже критической массы добычи в момент рывка. Нужно менять технологию плетения: в следующий раз буду вымачивать ламели в горячей воде и плести косичкой в четыре жилы, чтобы распределить нагрузку. Ладно, на два дня мяса дома ещё точно хватит, аварийной ситуации с калориями нет».

Вернувшись в бамбуковый домик, он наскоро поужинал вместе с ба остатками наваристой зайчатины. Старушка, уставшая после целого дня на общинном огороде, быстро заснула, а Пётр Алексеевич привычно устроился в углу на циновке. Полынная палочка мерно тлела, наполняя каморку плотным горьким дымом для защиты периметра.

Энергетический баланс тела после сытного ужина был в норме, и этот вечер Шмылец снова посвятил медитации. На этот раз, полностью отказавшись от чужеродных джедайских костылей вроде торсионных банок Кашпировского, он сосредоточился исключительно на высокочастотном головном контуре — Верхнем Даньтяне.

В темноте за закрытыми веками сразу же отозвался тот самый прохладный, едва заметный кварцевый зуд в самой глубине лобной кости, который он нащупал вчера. Это была его законная базовая станция связи с физикой этого мира. Началась попытка более плотно научиться чувствовать этот проснувшийся ментальный процессор.

Пётр Алексеевич действовал как опытный наладчик КИПиА (контрольно-измерительных приборов и автоматики). Он не стал слепо давить волей, чтобы не перегрузить хрупкий «фарфоровый» контур, а принялся плавно, по микродозам увеличивать амплитуду внутреннего внимания. Он учился удерживать эту прохладную точку стабильной, фильтровал ментальный шум и пытался расширить зону чувствительности резонатора, превращая смутный зуд в чёткий, устойчивый сигнал. Фокус внимания постепенно уплотнялся, и Пётр Алексеевич с каждым выдохом всё чётче ощущал, как за его бровями медленно формируется обособленный, холодный и абсолютно защищённый от лесных духов узел чистой мысленной энергии. Контур Верхнего Даньтяня медленно, но верно проходил процедуру калибровки и готовился к первому контролируемому пуску.

День шестой. Понедельник

В понедельник Пётр Алексеевич проснулся без будильника. Его одиннадцатилетний организм, заправленный за выходные плотными калориями, функционировал штатно и без перебоев. С утра он плотно поел остатков наваристой зайчатины и тут же получил задание от ба подсобрать дикого батата и других съедобных корешков для пополнения домашних запасов. Хорошо хоть, старушка в этот раз выдала разнарядку не на полную ростовую корзину, а всего на треть объема. Настоящее облегчение для логистики — это означало, что у него гарантированно останется свободное время на технологические процессы в овраге.

Выйдя за околицу, Шмылец первым делом направился к заячьим тропам в низине. Проанализировав вчерашний обрыв линии, инженер Синицын модернизировал узел: нарезал ламели из более зрелого бамбука, вымочил их в ручье и сплёг трос косичкой в четыре жилы, резко подняв предел прочности на разрыв. Шмылец насторожил новую ловушку у побегов дикой капусты, закрепив её натяжным противовесом, и только после этого занялся сбором продовольствия.

Сбор дикого крахмалистого батата шёл быстро — Пётр Алексеевич копал строго по секторам, не делая лишних движений. Спустя пару часов он честно выполнил норматив, принес батат и корешки во двор, быстро отмыл их от глины и сдал бабке по акту приемки.

Освободив вторую половину дня, Шмылец бегом рванул в овраг к гранитным валунам, где его ждал туннельный очаг. Раздув угли и поймав стабильную воздушную тягу, он взялся за термическую калибровку заготовок. Процесс требовал ювелирного контроля температуры, поэтому до наступления сумерек он смог обжечь еще одну трубу. Четвёртая секция водопровода «Сойки-1» была успешно законсервирована и покрылась изнутри ровным коричневым нагаром. Всего в активе было уже десять метров готового водовода.

Перед самым возвращением домой Синьа спустился проверить силки. Модернизированный четырехжильный трос отработал безупречно — на заячьей тропе заяц попался, намертво затянутый прочным бамбуковым лыком. Сметные расчеты по калориям снова подтвердились, обеспечив контур едой еще на три дня вперед.

Вечером в бамбуковом домике их ждал очередной сытный ужин — бабке больше не нужно было экономить каждую крошку, и на столе дымилось свежее варёное мясо. Заправив систему белками, Пётр Алексеевич устроился в углу на циновке под мерное тление полыни.

Ночью началась медитация. Едва Шмылец закрыл глаза, как в центре лба мгновенно отозвался уже знакомый, плотный прохладный зуд Верхнего Даньтяня. Сигнал с каждым разом становился всё устойчивее, а ментальный процессор в голове наливался холодной, концентрированной силой разума, постепенно подбираясь к критической точке для первого контролируемого пуска телекинеза. Пётр Алексеевич плавно наращивал амплитуду внимания, плотнее вгрызаясь в это новое ощущение и калибруя частоты перед будущим практическим тестом.

День седьмой. Вторник.

Пётр Алексеевич внутри одиннадцатилетнего тела мысленно поставил жирную отметку на полях своей внутренней проектной документации. Очередная инженерная ошибка: никаких «июлей» в этой вселенной не существовало. Земной календарь Подмосковья сгорел вместе с его прежней жизнью в 11 часов утра. Он не знает названия месяцев в этой реальности, неверно называть 5,6 или 7 июля. Здешние хроники вели отсчёт по лунным циклам и имперским декретам, так что для Синьа существовал только один понятный, строго заземлённый график — порядковый счёт дней его новой, вечной вахты. Шёл седьмой день.

Пробуждение во вторник выдалось на редкость лёгким. Организм пацана, плотно загруженный вчерашним сытным ужином из свежей зайчатины, работал как надёжный дизель под завязку заправленный качественным топливом. В центре лба, ровно за точкой между бровей, сохранялось отчётливое, плотное ощущение собранной прохлады — контур Верхнего Даньтяня после ночной медитации окончательно стабилизировался и вышел на устойчивую частоту ожидания.

Ба с утра, мельком глянув на припрятанную в углу тушку второго ушастого энергоносителя, довольно хмыкнула и выдала внуку лёгкий наряд: натаскать две бадьи воды для полива бамбуковой зелени у порога. С этой рутиной Пётр Алексеевич раскидался за пятнадцать минут.

До полуденного урока у Чэнь Му оставалось ещё достаточно времени, и Синицын решил, что система полностью готова к первому практическому пуску оборудования. Пора было проверить, на что способен его ментальный процессор.

Шмылец сел на корточки в самом дальнем, тёмном углу хижины. Достал из-за пазухи тот самый стограммовый гладкий гранитный камушек, принесённый из лесного оврага, и аккуратно положил его перед собой на ровную бамбуковую планку пола.

«Ну что, Синицын, фаза первая, — приказал себе бывший ведущий конструктор подстанции. — Попробуем подать пусковой ток без механического контакта. Законы термеха и гравитации должны работать везде, вопрос лишь в частоте передатчика».

Он закрыл глаза, сделал мягкий, затяжной выдох и плавно перевёл всё внутреннее внимание в лобную кость. Прохладный кварцевый зуд Верхнего Даньтяня мгновенно отозвался, уплотняясь и превращаясь в тугую, ледяную иглу чистой мысленной воли. Пётр Алексеевич не стал городить никаких «банок» — он просто сфокусировал этот холодный ментальный луч, вывел его через точку между бровей и намертво замкнул на лежащем перед ним гранитном осколке, пытаясь нащупать его вектор веса и приложить к нему встречную силу.

Камушек на полу Беспокойных Соек оставался неподвижен, но прохладная игла во лбу Шмыльца вдруг натянулась, словно невидимая струна, зазвенев от колоссального внутреннего напряжения.

И тут помогли слова мастера из Храма джедаев. Из глубин первого межигрового сюжета, преодолевая каскад перерождений и барьер истинной смерти, в префронтальной коре Шмыльца всплыла фундаментальная лекция магистра: «Все пронизывается Силой. Вам не надо самому применять силу, нужно найти ту, что подымет камень за вас».

Инженерный разум Синицына мгновенно перестроил алгоритм. До этого он действовал неэффективно, пытаясь напрямую продавить массу гранита своей ментальной волей, словно толкал заглохший «равчик» вручную. Это был тупиковый путь, пережигающий основные фонды Верхнего Даньтяня.

«Сила — это не мускулы разума. Сила — это внешняя среда, несущая волна, градиент давления, — хладнокровно осознал Пётр Алексеевич. — Камень уже находится в поле тяжести, на него действуют скрытые векторы. Мне не нужно генерировать энергию с нуля. Мне нужно просто стать проводником, замкнуть контур, поймать внешнюю частоту этого псевдокитайского мира и перенаправить её вектор строго вверх!»

Шмылец полностью убрал избыточное напряжение из лобной кости, ликвидируя риск теплового взрыва «фарфорового» процессора. Он расслабил детские плечи и начал мысленно прощупывать пространство вокруг гранитного осколка, ища точки опоры самой природы.

Холодный луч Верхнего Даньтяня скользнул под камушек, словно примитивная бамбуковая лага, создавая ментальную разность давлений. Синьа сделал мягкий, затяжной выдох.

Шорох.

Маленький стограммовый гранитный осколок на полу бамбукового домика внезапно потерял сцепление с поверхностью. Он мелко, высокочастотно задрожал, а затем плавно оторвался от бамбуковой планки и завис в воздухе на высоте двух сантиметров. Контур телекинеза замкнулся идеально по ГОСТу, удерживая стопроцентную стабильность без малейшего провисания и перегрузки по току. Советский инженер-конструктор официально обуздал гравитацию этого мира, используя старые джедайские чертежи.

Продержав объект в левитации ровно десять секунд для фиксации параметров, Пётр Алексеевич плавно разомкнул цепь. Камушек глухо стукнул о пол.

— Система откалибрована и пригодна к эксплуатации, — негромко произнёс Шмылец по-русски, вытирая рукавом выступившую над губой испарину.

Времени праздновать триумф не было — бабка на улице уже загремела пустым корытом, а значит, скоро полуденный урок Чэнь Му. Но теперь, зная, что Верхнее Даньтянь способно бесконтактно прикладывать векторы сил к материальным объектам, Пётр Алексеевич Синицын получил колоссальный козырь для модернизации будущей гидросистемы «Сойки-1». Наступала пора соединить законы земной гидравлики с обжигом оставшихся труб и первыми бесконтактными тестами на местности.

Камушек опустился на бамбуковый пол с сухим, глухим стуком. Едва цепь разомкнулась, как Пётр Алексеевич почувствовал, что силы быстро заканчивались, даже при таком экономном, джедайском управлении. Верхнее Даньтянь не перегрелось, «фарфоровый» процессор остался цел, но общий энергобаланс одиннадцатилетнего тела просел сразу на несколько делений. Ментальная левитация, пусть и через перенаправление внешних векторов Силы, жрала калории из заячьего супа с пугающей скоростью.

Но главное — оно работало. Базовый физический принцип был доказан на практике.

Шмылец откинулся спиной на бамбуковую стену хижины, тяжело дыша и утирая сопливый нос. Его взрослый конструкторский разум мгновенно взялся за аналитическую обработку результатов испытания. С точки зрения классического проектирования, перед ним теперь открывалось ровно два пути:

1. Или тренировать силу свою — идти по классическому пути восточных мастеров. Методично, изо дня в день, расширять объём и проводимость Верхнего Даньтяня, раскачивая его ёмкость, как у тяжёлого промышленного аккумулятора. Плюс: абсолютная надёжность и автономность. Минус: на это уйдут годы, которых у него нет, учитывая каторжный ежедневный график общины со сбором трав.

2. Или строить более сложные каскады — подойти к делу как советский инженер. Использовать слабый ментальный импульс головы всего лишь как управляющий сигнал (слаботочную автоматику), который будет запускать и коммутировать куда более мощные внешние контуры (например, геометрию бамбуковых конструкций, противовесы, резонирующие узлы или физические свойства Ци самой природы).

Это нужно было глубоко и тщательно обдумать. Пётр Алексеевич нахмурился, лениво чертя пальцем на пыльном полу оси нагрузок. Ведь чем сложнее структура, тем легче её сломать, и наоборот — простое инженерное решение всегда надёжнее многоуровневой схемы. Одиночный бамбуковый рычаг работает веками, а сложный распределительный каскад муфт и клапанов может выйти из строя из-за малейшей соринки или температурного линейного расширения. В духовной сфере это правило обязано работать ещё жестче: нагородишь мысленных каскадов — и при любой ментальной перегрузке или атаке дикого духа вся схема сложится внутрь, выжигая извилины.

— Усложнять — легко, упрощать — трудно, — негромко процитировал Синицын старую бауманскую мудрость по-русски.

Времени на дальнейшие теоретические изыскания не осталось. С улицы донёсся зычный крик старосты — Чэнь Му уже собирал детей в общинном доме на полуденный урок грамоты. Шмылец быстро спрятал тестовый камушек за пазуху, проверил, надёжно ли укрыт горшочек со смолой, и поспешил на выход. Ему предстояло отсидеть два часа за каллиграфией, удерживая кисть уставшими после левитации пальцами, а в голове уже вовсю шёл перерасчёт сметы водопровода «Сойки-1» с учётом новых, бесконтактных ТТХ его Верхнего Даньтяня.

Глиняный горшок остался дома — его незачем было зря таскать с собой в общинный дом. Сметная стоимость этой смолы была слишком высока — три короба девясила и чистотела, отработанных спиной и мозолями. К тому же тут все свои — вряд ли просто так украдут. В Беспокойных Сойках, конечно, жили бедно, но тащить из хижины соседа запечатанную лекарскую смолу никто бы не додумался: применить её в крестьянском быту без знания дела сложно, а спрятать в маленькой бамбуковой деревне краденое — задача невыполнимая.

Шмылец спокойно дошагал до общинного дома и сел на своё привычное место. Начался урок.

Пока Чэнь Му мерно читал правила начертания, Пётр Алексеевич, аккуратно выводя тушью ровные линии, продолжал анализировать дилемму каскадов и личной мощности. Сухие бауманские правила проектирования гидросистем подсказывали: уповать только на рост «батарейки» Верхнего Даньтяня глупо. Если в этой реальности его физическое тело слабое, а калории приходится добывать бамбуковыми силками, то качать личную силу он будет годами. Значит, нужно строить каскады. Но строить их максимально просто, чтобы не нарушать закон надёжности. Простая, жёсткая структура: ментальный импульс Верхнего центра даёт лишь кратковременный толчок, а всю остальную работу выполняет механика — сила тяжести, натяжение ветки, инерция падающей воды.

Когда полуденные занятия наконец завершились и детвора с шумом разбежалась по домам, Синьа не стал задерживаться. До заката оставалось ещё часа четыре, и тратить этот субсидированный кусок времени на думы было непозволительной роскошью. Проект «Сойки-1» требовал материального воплощения.

Шмылец быстрым шагом спустился на дно оврага к гранитным валунам. Раздув угли в туннельной земляной печи и поймав устойчивую воздушную тягу, он сразу же взялся за работу. Дело шло по уже отлаженному конвейерному графику. На затяжном выдохе, контролируя жар, он аккуратно пустил раскалённый поток сквозь полый ствол. До наступления сумерек Пётр Алексеевич смог обжечь ещё одну трубу.

Пятая секция магистрали была успешно сдана техническому контролю его собственного разума. Внутренние капилляры спеклись, покрывшись ровным коричневым глянцем. Теперь в овраге лежало уже целых пять готовых, защищённых от прорастания труб. До завершения заготовки магистрального пролёта оставался всего один бамбуковый ствол. Завтра, в среду, Синицын планировал полностью закрыть трубную смету, принести из дома горшок со смолой, выпросить у ба конопляное масло и запустить финишную стадию — варку изоляционной олифы и гидроизоляцию стыков.

Весь остаток дня, слушая урок приезжего мастера и аккуратно выводя тушью иероглифы на бамбуковой дощечке, Шмылец непрерывно тренировался до вечера. Проект самотёчной гидросистемы «Сойки-1» требовал от него филигранной точности в управлении внешними векторами Силы, поэтому инженер Синицын развернул скрытый испытательный стенд прямо под своей скамьёй в общинном доме.

Методика калибровки была однообразной и цикличной: поднять — опустить камешек. Пётр Алексеевич действовал как оператор на пульте управления, плавно замыкая волновой контур Верхнего Даньтяня на стограммовом гранитном осколке. Сантиметр вверх — фиксация, удержание горизонта строго по ГОСТу, плавное стравливание давления — и мягкое касание пола. Синьа действовал филигранно, стараясь не шуметь, чтобы гладкий гранит ни разу не звякнул о деревянный настил и не привлёк внимание Чэнь Му или соседских оборвышей. Каждое бесконтактное микроперемещение давалось чуть легче предыдущего, но общая ёмкость аккумулятора одиннадцатилетнего тела таяла на глазах. Попытка упростить каскады и использовать Силу как внешнюю несущую волну подтвердилась, но энергозатраты на поддержание ментального фокуса всё ещё оставались запредельными.

Когда занятия завершились, Шмылец на автопилоте дошагал до своей хижины. Горшок со смолой по-прежнему надёжно и нетронуто стоял на бамбуковой полке — здесь действительно были все свои, и воровать его никто не думал. Пятая труба, обожжённая после обеда, остывала в овраге у ручья. На финишную заготовку шестого ствола сил уже не оставалось. Бытовой метаболизм пацана выдал аварийный сигнал: запасы калорий от субботнего зайца ушли на поддержание высокочастотных колебаний головного процессора.

К вечеру очень устал. Синьа еле дополз до своего топчана, наскоро перекусив пресной просяной похлёбкой, которую ба подогрела на остывающих углях очага. Глаза слипались, лобную кость ломило тупой, свинцовой тяжестью от непрерывного многочасового пиления гравитации. Пётр Алексеевич завалился на жёсткую циновку под мерное тление полынной палочки и уснул практически без медитации, мгновенно провалившись в глубокую, мёртвую темноту без сновидений. Энергетическая система полностью отключилась от сети на перезарядку. Его вечная вахта в Беспокойных Сойках переходила на восьмой день.

Восьмой день. Среда.

Утро встретило Шмыльца привычным запахом полынного дыма и сырости. Пётр Алексеевич открыл глаза, чувствуя, что за ночь голова полностью разгрузилась от вчерашнего напряжения. Процессор Верхнего Даньтяня находился в режиме ожидания, а тело, получив порцию отдыха, было готово к новым нагрузкам. Первым делом он плотно поел — ба наварила остатки зайчатины с диким бататом, обеспечив систему калориями под завязку.

Но расслабляться не пришлось, быт общины моментально выкатил новые вводные. Сначала стандартный норматив: надо натаскать воды из оврага, чтобы заполнить домашние бадьи. Синьа послушно оттаскал тяжелые ведра, заземляя усталость и экономно распределяя усилия по суставам. Едва он поставил последнюю бадью, как прибежал соседский пацан — звал на подмогу. Нужно было сходить помочь соседям — там дом повело, надо было поддержать, пока перепривязывают.

Бамбуковые жилища Беспокойных Соек, хоть и были легкими, при перекосе опорных конструкций весили прилично. Пётр Алексеевич подошел к делу как профессиональный строитель. Пока взрослые мужики лихорадочно суетились с конопляными канатами, одиннадцатилетний Шмылец четко выбрал точку опоры, уперся плечом в несущий бамбуковый брус строго по вектору противодействия крену и удерживал каркас. Мышцы звенели от напряжения, но жесткая структура выстояла, пока соседи намертво перетягивали узлы пеньковой веревкой. Коробка дома встала по уровню, насколько это вообще было возможно в древнем псевдокитае.

После обеда, вернув соседский долг взаимовыручки, Пётр Алексеевич наконец-то занялся оставшимся бамбуком. Спустившись в овраг к валунам, он разжег туннельную печь. Дело шло по накатанной конвейерной схеме: угли, тяга, калибровка жара. До вечера успел всё доделать — шестая, финальная труба магистрали была полностью обожжена. Изнутри её капилляры спеклись в безупречный глянцево-коричневый слой. Первая технологическая смета по заготовленным трубам была закрыта: в овраге теперь лежал полный комплект из шести двухметровых сквозных секций. Пятнадцать метров будущего водопровода «Сойки-1» были полностью готовы начерно.

Линейный ресурс сухостоя на этой площадке был исчерпан. Нужно пилить новый, но уже завтра. Чтобы закрыть оставшиеся двадцать пять метров трассы до источника, придется углубляться дальше в рощу и снова пускать в ход обсидиановую билу-ножовку.

Вернувшись в хижину, Шмылец присел у очага. Физическая нагрузка от удержания соседского дома и обжига дала о себе знать — голова побаливала, поэтому решено было пока отдохнуть от тренировок. Рисковать хрупким «фарфоровым» контуром Верхнего Даньтяня на фоне усталости конструктор Синицын не стал. Он просто вытянулся на циновке, глядя на тлеющие угли.

Зато мыслить было о чём. Опыт с левитацией камня и сегодняшняя помощь на перепривязке дома окончательно оформили в его голове новую инженерную концепцию. Ему не нужно было городить сложные, многоуровневые мысленные каскады, которые легко сломать. И не нужно было годами качать личную силу Даньтяня. Идея была в другом: использовать микро-телекинез Верхнего центра исключительно как пусковой триггер, как слаботочную автоматику. Короткий, точечный импульс воли в нужную долю секунды — например, чтобы бесконтактно качнуть балансир водных часов, вовремя освободить стопорную шестерню бамбукового затвора или точечно изменить вектор натяжения удерживающей веревки. Саму же тяжелую работу — крутящий момент, подъем грузов, давление и напор — должна выполнять суровая механика природы: сила тяжести, гравитация и кинетическая энергия падающей воды ручья. Простая, жесткая и сверхнадежная структура. С этой красивой, изящной схемой гибридного водопровода Пётр Алексеевич Синицын закрыл глаза и мирно уснул, переводя систему на девятый день своей вечной вахты.

Девятый день. Четверг.

Утром Беспокойные Сойки заметно опустели — травник уехал в другую деревню, как и требовал его строгий имперский маршрутный лист. Напоследок Чэнь Му зашёл попрощаться к бабке и старосте, уложил свои дорожные сундуки и укатил дальше по тракту. Отработанный и честно выкупленный горшочек со смолой остался стоять на бамбуковой полке в хижине как полностью закрытый материальный актив.

Пётр Алексеевич начал утро с обхода охотничьих контуров. Подойдя к оврагу у зарослей дикой капусты, он модернизировал систему снабжения: сплёл и выставил абсолютно новую петлю для зайца. На этот раз он учёл все ТТХ прочности на разрыв — вымочил бамбуковое лыко, скрутил его косичкой в четыре жилы и чётко отрегулировал высоту пускового противовеса. Ловушка «Заяц-3» встала на пассивное боевое дежурство по ГОСТу.

Едва он вернулся во двор, бабка выкатила новое плановое задание. Но на этот раз нужно было бежать в лес не ради оброка, а для внутреннего потребления общины: собрать трав от простуды и головной боли (не себе). У соседа, которому вчера Шмылец помогал удерживать покосившийся бамбуковый домик, к утру сильно занедужил младший малец. Мальчишка горел в лихорадке и мучился мигренью. Просить помощи у Чэнь Му было уже поздно, поэтому ба, выдав внуку привычную ростовую корзину, отправила его в дальние тенистые просеки.

— Дуй к скалистым уступам, Шмылец! — напутствовала старушка. — Нарви сушеной мяты, листьев лесной малины и корня солодки. Нужно срочно наварить отвара, пока малого совсем лихоманка не скрутила.

Пётр Алексеевич послушно накинул лямки и зашагал вверх по склону. Сбор целебного гербария шёл размеренно. Ноги Синьа мерно вытаптывали лесную подстилку, руки привычно срезали кремнёвым ножом нужные стебли, а в префронтальной коре Синицына вовсю крутилась новая сложная думка: где достать мёда.

Мёд был необходим инженеру Синицыну сразу для двух важнейших технологических узлов:

1. Медицинский катализатор: Горькие лесные отвары от простуды и лихорадки детский организм соседа усваивал неохотно. Глюкоза и ферменты натурального мёда сработали бы как идеальный природный катализатор, ускорив всасывание целебных веществ в кровь и заземлив головную боль.

2. Пластификатор для олифы: Завтра Пётр Алексеевич планировал растопить горшочек смолы вместе с конопляным маслом бабки, чтобы покрыть защитным слоем обжжённые бамбуковые трубы. Но чистая смола на солнце со временем трескается. Если добавить в варочный контур немного натурального пчелиного воска или густого засахаренного мёда, получится идеальный пластификатор — вязкий, монолитный состав, который намертво загерметизирует раструбные муфты и стыки водопровода «Сойки-1».

Проблема заключалась в том, что в Беспокойных Сойках мёд считался роскошью. Купить его у редких караванов было не на что. Значит, оставался один путь — искать дикие пчелиные борти в глубине старого леса, рассчитывая только на собственную наблюдательность и прочность бамбукового шеста для дымовой атаки. С этой масштабной продовольственно-инженерной думой одиннадцатилетний Шмылец упрямо продирался сквозь кустарник, наполняя корзину мятными листьями и прикидывая векторы движения лесных пчёл.

На выходе к каменистым уступам, на небольшой поляне, Пётр Алексеевич заметил рабочих пчёл, собиравших нектар с дикого разнотравья. Рука инженера рефлекторно дёрнулась в сторону улья, но сперва нужно было закрыть плановое задание по травам. Дисциплина и ГОСТ — прежде всего, тем более когда на кону стояло здоровье занедужившего соседского мальчишки. Благо их надо было буквально на три-пять заварок. Синьа быстро нарезал кремнёвым ножом ароматные пучки мяты, наломал листьев лесной малины и выкопал пару сочных корешков солодки. Треть корзины наполнилась лекарственным сырьём ровно по весу.

Выполнив норму, Шмылец вернулся на поляну к пчёлам. Вот тут-то и пришло время применить на практике разработанную вчера концепцию «слаботочной автоматики» Верхнего Даньтяня. Напрягать головной процессор на полную мощность и пытаться двигать тяжёлые брёвна Пётр Алексеевич не стал — силы организма нужно было беречь. Вместо этого он выбрал самую крупную, отяжелевшую от взятка пчелу, которая как раз собиралась взлететь с чашечки цветка.

Шмылец сделал мягкий, затяжной выдох и плавно активировал прохладный кварцевый контур за бровями. Холодная игла ментального луча аккуратно обвела крошечное насекомое, создав вокруг него едва заметную разность воздушного давления. Контур телекинеза замкнулся идеально. Придерживая полную пчелу телекинезом, чтобы быстро не улетела, Синьа бережно ограничил её скорость и свободу маневра. Насекомое гудело, пытаясь набрать высоту, но невидимый воздушный каскад удерживал её строго в метре от носа одиннадцатилетнего подростка, превратив пчелу в живой прибор навигации.

Она упорно тянула в одну и ту же сторону — вверх по склону, к вековым дубам на границе старого леса. Удерживая эту тонкую ментальную структуру, Шмылец пошел искать гнездо. Продираясь сквозь кустарник, он то и дело ослаблял хватку, давая пчеле сместиться на пару метров вперёд по вектору её домашнего курса, а затем снова фиксировал контур, выравнивая траекторию своего движения. Слаботочный сигнал Верхнего Даньтяня работал безупречно: голова почти не болела, а биологические батареи сытого тела тратили энергию в пределах допустимой нормы. Живой компас уверенно вёл советского инженера прямо к скрытым запасам воска и заветной глюкозы.

Живая пчела-навигатор привела Шмыльца к старому разлапистому дереву на краю скалистого уступа. Метрах в трёх от земли, в глубоком узком дупле, гудело и пульсировало скрытое от глаз гнездо. Пётр Алексеевич осторожно разомкнул ментальный контур Верхнего Даньтяня, отпуская своего маленького проводника, и присел за кустами.

Задача стояла сложная. Гнездо нашёл, но теперь как взять мёд и воск? Быть изжаленным и убить пчёл дымом не очень хотелось.

Инженерный разум Синицына категорически отвергал примитивное варварство. Сжечь улей сырым бамбуковым факелом — значило уничтожить ценное производство, которое могло бы снабжать его калориями и воском годами. А лезть туда голыми руками одиннадцатилетнего пацана — гарантированно получить анафилактический шок от сотен укусов и выбыть из строя на неделю. Нужна была изящная технологическая схема с минимальными потерями для обеих сторон.

Пётр Алексеевич внимательно осмотрел геометрию дупла и ТТХ древесной коры. Решение пришло на стыке химии и его вчерашних заготовок.

«Убить дымом нельзя, но пчёл нужно временно усыпить или дезориентировать, — хладнокровно рассудил Синицын. — И у меня в заплечной корзине как раз лежит идеальный природный транквилизатор — дикая мята для соседского мальчишки. Её резкий, концентрированный эфирный запах перебьёт пчелиные феромоны тревоги. А если добавить к ней ту самую сухую полынь, которую бабка использует для отпугивания лесных гадов, получится идеальная газовая смесь».

Шмылец быстро набросал план контролируемого отбора ресурсов:

1. Дымовой инжектор: Он отломил полый бамбуковый стебель толщиной в палец и пробил в нём перегородки. Получилась длинная дыхательная трубка. С одного конца он плотно набил её смесью сухих листьев полыни и свежей мяты, оставив небольшой зазор для тяги.

2. Пассивная вентиляция и наркоз: Синьа осторожно зажёг мятно-полынную набивку от кремня. Трубка начала испускать густой, не обжигающий, а прохладный, приторно-горький дым. Пользуясь своим ростом, он залез на нижний сук дерева, поднёс конец бамбукового инжектора к самому летку дупла и мягко, размеренно дунул в трубку.

3. Телекинетический барьер: Чтобы выходящие из дупла пчелы не успевали атаковать оператора, Пётр Алексеевич активировал Верхнее Даньтянь. Он не тратил силы на удержание каждой пчелы — он просто создал перед лицом тонкий, плоский воздушный щит-заслонку шириной в ладонь. Короткий импульс воли отклонял траекторию полёта тех редких насекомых, что пытались прорваться сквозь мятную завесу.

Через пять минут мерного окуривания яростный гул внутри дерева сменился сонным, ленивым жужжанием. Мятно-полынный наркоз сработал безупречно. Пчёлы впали в анабиоз, но остались живы.

Действуя быстро и чётко по регламенту, Шмылец аккуратно запустил руку в дупло. Кремнёвым ножом он срезал ровно треть крайних, запечатанных воском сот, где содержался самый густой, засахаренный мёд. Две трети гнезда вместе с маткой и основными фондами улья он хладнокровно оставил нетронутыми — для бесперебойного воспроизводства сырья к следующему сезону.

Спустившись на землю, Синьа бережно уложил сочащиеся золотистым мёдом янтарные соты на широкие листья папоротника и спрятал их в корзину, поверх лечебной мяты и солодки. Главный катализатор для олифы и десерт для соседа были добыты без единого укуса и без потерь среди тружеников улья. Пётр Алексеевич подхватил короб и быстрым, экономным шагом направился к деревне. Проект «Заяц-3» и варка смолы ждали своей очереди.