О повседневной жизни падшего ангела и смертной

Глава один: знакомство

Екатерина с трудом открывает дверь квартиры. Сумка с документами почти вырывается из ослабевшей руки - месячный отчёт выжал все силы. В прихожей - гора неразобранной почты, на полу следы грязи от ботинок. Она вздыхает и шепчет:

- Ладно, Катя, соберись. Родственники завтра, а тут…

Квартира выглядит так, будто в ней неделю жили студенты на каникулах: чашки на столе, одежда на спинке стула, пыль на полках. Катя включает свет и начинает уборку. Движения механические: протереть стол, сложить вещи, выбросить мусор.

В спальне, доставая коробку с сезонными вещами из шкафа, она натыкается на старую картонную папку. Внутри - потрёпанный фолиант с выцветшими символами на обложке.

Екатерина хмурится:

— Что за… Бабушка что ли оставила? «Древние ритуалы»? Да ну, бред какой‑то…

Она листает страницы. Рисунки пентаграмм, странные формулы, инструкция по призыву: «Произнесите формулу, укажите цель призыва, обозначьте плату».

Катя усмехается, но усталость и отчаяние берут верх:

— Родственники завтра, сил нет, дом - свинарник… Ладно, глупость, конечно, но… Вдруг сработает? Хуже точно не будет.

Она читает формулу вслух, кладёт на пол монету как плату и возвращается к тряпке.

Воздух в комнате сгущается. Появляется синеватая дымка, пахнет озоном и чем‑то горьким. В центре гостиной материализуется фигура: два метра роста, чёрные крылья с цветной окантовкой, красные глаза.

Мин (оглядывается, морщит нос):

— Ты меня призвала. Что нужно?

Катя оборачивается — и видит её. Глаза расширяются, ноги подкашиваются. Она оседает на пол без сознания.

Мин (подходит, склоняется над Екатериной, трогает плечо):

— Очнись. Ты меня вызвала – теперь разберись с последствиями.

Она оглядывает комнату, замечает ведро с водой, берёт его и аккуратно брызгает Екатерине в лицо.

Екатерина кашляет, приходит в себя. Видит склонившееся над ней существо с крыльями и рожками. Паника накатывает волной.

Екатерина (дрожащим голосом):

— Кто… кто ты?!

Мин (холодно):

— Я - Мин. Ты меня призвала. Теперь говори: зачем?

Екатерина (в панике, едва слышно):

— Я… я не знала… Я просто хотела… чтобы стало чище. Но я не думала, что это сработает!

Мин (вздыхает):

— Смертные вечно играют с силами, которых не понимают. Но раз уж я здесь… Где тут у тебя грязь?

Екатерина (мотает головой, голос срывается):

— Н‑нет, не надо. Я сама. Всё сама сделаю.

Она вскакивает, хватает тряпку и ведро. Движения резкие, нервные. Начинает лихорадочно протирать стол, потом бросается к шкафу, скидывает вещи в коробку, сметает крошки со стола на пол, тут же подбирает их.

Мин наблюдает, слегка приподняв бровь.

Мин:

— Ты уверена? Это не обязательно.

Екатерина (не глядя на неё, бормочет):

— Да, да, я сама. Всё нормально.

Она переставляет книги на полке - криво, неаккуратно, но быстро. Потом бросается протирать пыль на телевизоре, смахивает несколько мелких предметов на пол, не замечая этого. Руки дрожат, в горле стоит ком - говорить почти невозможно.

Мин (спокойно):

— Ты трясёшься, как лист. Успокойся. Я не собираюсь тебя трогать.

Екатерина (кивает, не поднимая глаз):

— Д‑да… Хорошо.

Она продолжает уборку - уже медленнее, но всё ещё нервно. Протирает подоконник, складывает одежду в стопку, убирает чашки на кухню. Старается держаться как можно дальше от Мин, избегает смотреть ей в глаза.

Мин молча наблюдает. Крылья слегка подрагивают, хвост медленно покачивается.

Мин (после паузы):

— Ты боишься меня.

Екатерина (тихо, всё ещё не глядя):

— Да.

Мин(чуть мягче):

— Напрасно. Пока ты меня не злишь, я не опасна.

Екатерина кивает, наконец решается поднять взгляд. Встречается глазами с Мин - и на мгновение замирает. В красных глазах с крестовидным зрачком нет угрозы, только спокойное любопытство.

Екатерина (робко):

— Спасибо… что не… ну

Мин(слегка усмехается):

— Не съела тебя? Не за что. Но запомни: следующий призыв - с уважением. И уточняй, кого зовёшь.

Катя слабо улыбается. Напряжение понемногу отпускает.

Екатерина:

— Хорошо. Извини.

Мин(кивает):

— Вот и славно. А теперь покажи, где у тебя тут мусор. Помогу доделать.

Екатерина на мгновение колеблется, потом указывает на угол комнаты. Мин подходит, подхватывает мешок с мусором и легко поднимает его одной рукой.

Мин:

— Так будет быстрее.

Екатерина смотрит на неё и впервые за весь вечер чувствует, что, может быть, всё не так плохо

Глава два: день Х

Екатерина сидит на краю дивана, обхватив колени руками. Мин стоит у окна, крылья слегка подрагивают — она явно не в восторге от ситуации.

Мин (холодно):

— Я не могу вернуться в ад. Ты не проговорила условия возврата при призыве — теперь мы связаны, пока не заключим договор.

Катя (вздрогнув):

— Договор? Какой ещё договор? Я вообще не хотела никого призывать! Это была случайность...

Мин:

— Случайность или нет — теперь нужно решить, что дальше. Я могу помочь тебе — в обмен на соглашение.

Катя (голос дрожит):

— Но я не знаю... Я боюсь. Что, если вы потребуете что-то ужасное? Кровь, душу, годы жизни?

Мин слегка наклоняет голову, будто удивляется наивности смертной.

Мин:

— Не обязательно что-то столь драматичное. Договор может быть простым: помощь в обмен на услугу. Но решать нужно сейчас.

Катя (мотает головой):

— Нет. Дайте мне время. Пожалуйста. Я не могу так сразу. Мне нужно подумать спокойно, без страха и спешки.

Мин молчит несколько секунд, изучает лицо Кати — растерянное, уставшее. Что-то в её взгляде смягчается.

Мин (чуть тише):

— Хорошо. Дам тебе время. Но не затягивай. Связь без договора нестабильна — это может быть опасно для нас обеих.

Катя (облегчённо):

— Спасибо. Я обещаю, я решу. Только... не сейчас.

Она встаёт, потягивается — спина болит от вчерашней уборки и стресса.

Катя:

— А сейчас... мне нужно поспать хотя бы пару часов. Завтра тяжёлый день.

Мин (кивает):

— Спи. Я пока осмотрюсь.

Катя кивает и уходит в спальню. Через минуту из-за двери раздаётся ровное дыхание — она уснула почти мгновенно.

Утро. Катя просыпается от запаха кофе — Мин, оказывается, умеет им пользоваться. На кухне стоит чашка, рядом записка: «Просыпайся. У тебя мало времени».

Катя умывается, заваривает ещё кофе, начинает готовить последние блюда для поминок. В голове — тысяча мыслей: родственники, договор, Мин, ад...

Раздаётся звонок в дверь — рано, но, видимо, сестра приехала пораньше помочь. Катя вздрагивает, бросает взгляд в коридор, где стоит Мин.

Катя (шёпотом, торопливо):

— Мин! Мин, пожалуйста, спрячьтесь! Сейчас гости придут — помянки, 40 дней... Мне нельзя, чтобы они вас видели!

Мин (недоумённо):

— Помянки? А с чего это они вообще припёрлись?

Катя:

— Ой... Это поминки называется.

Мин:

— Поверь, это для меня не особо меняет ситуацию.

Катя (нервно):

— Так положено. Должны прийти шесть человек, сестра тоже. Кто-то принесёт своё — салаты, пироги... В общем, всё как обычно.

Мин (скептично):

— И вы тратите время на эти ритуалы? Удивительно, что это не кануло в прошлое.

Катя (вздыхает):

— Это не просто ритуал. Это память. И поддержка. Для меня это важно.

Мин смотрит на неё, затем кивает:

— Ладно. Где тут у тебя кладовка?

Катя (указывая):

— В коридоре, вторая дверь слева. Там немного тесно, но...

Мин (перебивает):

— Сойдёт.

Она расправляет крылья, затем аккуратно складывает их за спиной, чтобы поместиться в узком пространстве. Хвост обвивает ногу — так он не будет мешать.

Мин (уже из кладовки):

— И не задерживай их надолго. Мне тут не очень комфортно.

Катя (тихо смеётся):

— Постараюсь. Спасибо, Мин.

Она закрывает дверь кладовки, поправляет скатерть на столе, проверяет блюда. Квартира чистая, еда готова, родственники вот-вот войдут.

Первой приходит Александра (Саша), старшая сестра Кати. Она обнимает младшую сестру, шепчет:

— Держись, Кать. Я с тобой.

Следом прибывают тётя Лена с мужем Тимофеем и дочерьми Алёной и Алисой. Младший брат Артемий приходит последним — он явно не в восторге от мероприятия, стоит в стороне, уткнувшись в телефон.

Все рассаживаются за столом. Начинаются сдержанные разговоры, воспоминания о матери Кати. Но тётя Лена, сделав пару глотков вина, меняет тон.

Тётя Лена (с фальшивой улыбкой):

— Кать, а помнишь, как ты в школе хотела, чтобы тебя называли «Кана»? Из-за каких-то японских мультиков? Мы тогда так смеялись...

Катя (опуская глаза):

— Тётя Лена, может, не стоит...

Тётя Лена (не слушая):

— А твой отец! Вечно пил, бомжевал. Хорошо, что хоть мать твоя его терпела. Хотя чего с него взять — алкаш и есть алкаш.

Саша (резко):

— Тётя Лена, хватит. При чём тут папа? Он никогда никого не бил, не обижал. Да, у него были проблемы, но это не повод его унижать.

Тётя Лена (язвительно):

— О, защитница нашлась! Сама-то не лучше. Всю жизнь за счёт матери жила, а теперь ещё и младшей сестре мозги пудрит.

Алёна и Алиса переглядываются, хихикают. Тимофей молчит, ковыряет вилкой салат. Артемий поднимает глаза от телефона, хмурится.

Тётя Лена (продолжает, повышая голос):

— А ты, Кать, вся в отца. Ни работы нормальной, ни супруга. Мать умерла, а ты даже порядок в доме навести не могла до нашего приезда!

Саша:

— Тётя, о покойных либо хорошо, либо ничего. Разве не так?

Тётя Лена (резко):

— Да что ты мне будешь про правила морали рассказывать? Твоя мать мне всю жизнь отравляла!

Катя сжимает кулаки под столом. Дыхание сбивается, в груди жжёт от обиды и гнева. Она смотрит на Сашу — та встревоженно качает головой, мол, «не надо». Но сдерживаться больше невозможно.

Катя (встаёт, громко, с дрожью в голосе):

— Хватит! Хватит поливать грязью мою семью! Мама умерла, а вы... вы используете это, чтобы меня унизить!

Она ударяет ладонью по столу. Все вздрагивают.

Катя (ещё громче):

— Вставайте и уходите. Все! Сейчас же!

В комнате повисает тишина. Даже тётя Лена на мгновение теряется.

Саша (быстро встаёт, подходит к Кате, крепко обнимает её, поглаживает по голове):

— Тише, Кать. Тише. Они не стоят твоих нервов. Ты всё сделала правильно.

Катя (дрожащим голосом, уткнувшись в плечо сестры):

— Спасибо, Саш...

Саша (тихо):

— Пойдём в твою комнату, ладно? Отдохнём немного.

Катя кивает. Саша ведёт её к двери. Но в этот момент тётя Лена резко встаёт:

Тётя Лена:

— И куда это вы? Мы ещё не доели!

Саша (разворачивается, твёрдо):

— Мы уходим. А вы... вас надо отвезти. У Тимофея же прав лишили, так что это моя машина. Я отвезу вас всех домой.

Тимофей под шумок решает выскользнуть на лестничную площадку — перекурить, благо повод есть. Выходит, прислоняется к стене, достаёт сигарету. Не успевает прикурить — сбоку, со стороны лестницы, появляется тень. Высокая женщина с серебряными волосами, спускающаяся сверху. Она смотрит на него спокойно, почти с интересом.

— У вас огоньку не найдётся? — бурчит Тимофей, протягивая сигарету.

Женщина молчит секунду, потом чуть заметно улыбается.

— Огонь — не та стихия, которой я бы советовала баловаться на лестнице, — говорит она мягко, почти певуче. — Особенно когда внутри — скорбь и суета. И потом... вы ведь не хотели бы, чтобы ваша дочь видела отца с сигаретой на лестнице, правда?

Она протягивает руку — и каким-то неуловимым движением касается его пальцев. Сигарета выпадает из рук Тимофея, падает на пол. Он смотрит на неё, потом на женщину. Она всё так же спокойна.

— И ещё, — добавляет она уже почти шёпотом, — я бы на вашем месте не называла ушастой мандой тех, кого не знаю. Это может быть... небезопасно. Уши — не единственное, что может быть острым.

Тимофей бледнеет. Он уже открывает рот, чтобы ответить, но из квартиры доносится голос тёти Лены:

— Тимофей! Ты где там? Помоги вещи вынести!

Он вздрагивает, поднимает упавшую сигарету, бросает её в карман и торопливо бормочет:

— Да, дорогая, сейчас... иду, помогу.

Он почти бегом возвращается в квартиру, даже не оглянувшись на женщину. Она смотрит ему вслед, затем поднимает с пола погасшую сигарету, аккуратно заворачивает в платок и убирает в карман.

— Приятного дня, — говорит она пустому коридору, разворачивается и поднимается по лестнице, бесшумно ступая, точно её ноги не касаются ступеней.

Саша (Кате, тихо):

— Пойдём, сестрёнка. Отдохнём.

Катя захлопывает дверь, прислоняется к ней спиной. Руки дрожат, на глазах слёзы. Саша подходит, снова обнимает её.

Саша:

— Всё, Кать. Всё позади. Ты молодец, что сказала им правду.

Катя (вытирая слёзы):

— Спасибо, Саш. Без тебя я бы не справилась.

Саша:

— Я всегда буду рядом. Помни это.

Она ещё раз поглаживает Катю по голове, затем смотрит на часы.

Саша:

— Ладно, сестрёнка, мне пора. Надо этих... — она делает паузу, — ...гостей отвезти. Жди меня, я вернусь, и мы с тобой чаю попьём, ладно?

Катя (улыбается сквозь слёзы):

— Да, давай. Спасибо, Саш.

Саша ещё раз обнимает Катю, выходит из комнаты. Слышно, как она командует в коридоре:

Саша (громко):

— Так, все берём свои вещи. Выходим. Тимофей, помоги Лене. Алёна, Алиса, не отставайте. Артемий, ты идёшь?

Артемий (ворчливо):

— Иду, иду...

Шаги, голоса, хлопает входная дверь. В квартире становится тихо. Катя выдыхает, облокачивается на стену. В этот момент из кладовки раздаётся тихий стук. Катя вздрагивает.

Катя (шёпотом):

— Мин?..

Дверь кладовки приоткрывается. Мин выходит, смотрит на Катю. Её глаза чуть прищурены.

Мин (спокойно):

— Я слышала. Это было... некрасиво.

Катя (вздыхает):

— Да. Очень.

Мин (после паузы):

— И ещё... тот тип, который выходил покурить. Он столкнулся с женщиной с серебряными волосами. Она сказала ему что-то, и он упал. Ну, почти. Сигарету выбила. И она сказала, что уши могут быть острыми. Ты знаешь, кто это?

Катя поднимает глаза и медленно качает головой.

— Откуда ты знаешь?

— Я же ангел. Я всё слышу, — Мин улыбается краешком губ. — И даже за стеной чувствую, когда кто-то ведёт себя некрасиво. Этот Тимофей — он не стоит твоих слёз, Катя. И твоей сестры тоже.

Катя смотрит на дверь, за которой только что ушла Саша, потом на Мин. Глубоко вздыхает.

Катя:

— Нет. Не готова... Мне нужно отдохнуть. Выйду пожалуй на балкон, воздухом подышу.

Глава три: послевкусие

После того как Саша увезла родственников, Катя осталась одна. Она постояла посреди комнаты, прислушиваясь к тишине (это было после того как она минут 6 простояла на балконе) - впервые за весь день вокруг не было ни упрёков, ни ядовитых замечаний, ни напряжённого молчания. Глубоко вздохнув, она принялась за дело.

Перед уборкой Катя подошла к шкафу, где заметила забытую тётей Леной бутылку вина. Без раздумий налила себе бокал и залпом выпила. Алкоголь слегка затуманил мысли, но принёс короткое облегчение - будто снял с плеч невидимый груз.

«Ну и денёк… - подумала Катя, чувствуя, как по телу разливается тепло. - Мама, почему всё так сложно? Почему они не могут просто оставить нас в покое? Неужели нельзя хотя бы в такой день обойтись без этих нападок?»

Она на мгновение прикрыла глаза, вспоминая мамины объятия, её тихий голос: «Всё наладится, Катенька. Всегда что‑то хорошее найдётся, даже когда кажется, что всё плохо».

«Найдётся ли?..» - мысленно спросила Катя, но тут же встряхнула головой. «Хватит ныть. Надо убираться».

Сначала Катя собрала все тарелки с остатками еды, рассортировала продукты и разложила их по холодильникам. Аккуратно переложила нарезку колбас и сыров в контейнеры, завернула в плёнку рулетики из баклажанов, сложила в стопку чистые тарелки. Движения были размеренными, почти механическими - будто так она могла упорядочить и свои мысли.

Закончив с уборкой, Катя взяла тарелку с оставшейся колбасной нарезкой и села на диван. Включила телевизор наугад - шёл второсортный мелодраматический сериал: героиня рыдала из‑за предательства мужа, фоном играла драматичная музыка. Катя машинально жевала колбасу, почти не замечая вкуса, и смотрела на экран пустыми глазами.

В какой‑то момент она встала и вышла на балкон - вдохнуть свежего воздуха. Ночной город мерцал огнями, вдалеке слышался гул проезжающих машин. Катя облокотилась на перила, вглядываясь в темноту.

«Может, я зря так резко?- размышляла она. - Но сколько можно терпеть? Мама бы не позволила так себя унижать. Она всегда говорила: Защищай себя, Катька. Не давай никому топтать твою душу».

Она улыбнулась сквозь слёзы.

«Спасибо, мам. Ты права. Я буду защищаться. Но как теперь со всем этим разобраться?..»

Вернувшись в комнату, Катя снова села на диван. Мелодрама закончилась, началась заставка другого шоу. Она лениво переключила канал - попался боевик: взрывы, погони, герои, спасающие мир. Катя смотрела без интереса, просто следила за мельканием кадров, позволяя шуму и действию заполнить тишину в голове.

Минуты текли. Катя не замечала времени. Только когда на экране появился прогноз погоды и диктор объявил: «…а сейчас — одиннадцать вечера», она вздрогнула и посмотрела на часы. Стрелки показывали 23:10.

— Ого… - тихо произнесла Катя, потирая виски. - Я тут, оказывается, допоздна засиделась.

Она выключила телевизор, потянулась, чувствуя, как затекли плечи и спина. В квартире стояла тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов на кухне.

Что делала Мин тем временем

Мин, оставшись без внимания, сначала осмотрела квартиру - прошлась по комнатам, разглядывая фотографии на стенах, трогая пальцами книги на полках. Её крылья слегка подрагивали от любопытства: мир смертных был для неё странным и непривычным.

Потом она вышла в подъезд. Поднялась на верхний этаж, изучая лестничные пролёты и почтовые ящики. На площадке третьего этажа столкнулась с группой школьников - те замерли, вытаращив глаза на существо с крыльями и рожками. Мин лишь приподняла бровь и молча прошла мимо. Ребята, переглянувшись, бросились вниз по лестнице, на ходу шепча: «Привидение! Или демон! Точно демон!».

На первом этаже Мин случайно напугала пожилую соседку - та вышла вынести мусор, увидела высокую фигуру с крыльями и ахнула:

— Господи помилуй! Да что ж это такое?!

Мин невозмутимо обошла её и вернулась в квартиру.

Теперь она стояла у окна в гостиной, глядя на огни ночного города. Хвост лениво покачивался из стороны в сторону. Когда Катя выключила телевизор, Мин повернулась к ней:

Мин:

— Ты долго.

Катя (устало):

— Да… Засмотрелась.

Мин (кивает):

— Понимаю. Иногда шум помогает не думать.

Катя слабо улыбнулась.

Катя:

— Наверное. Спасибо, что не мешали.

Мин:

— Я не вмешиваюсь, пока меня не зовут. Но договор… его всё равно нужно обсудить.

Катя (вздыхает):

— Знаю. Но не сегодня. Мне нужно время. И… может, ещё бокал вина. Шучу. Просто время.

Мин (после паузы):

— Хорошо. Время - это можно.

Катя кивнула, поднялась с дивана и направилась в спальню. Мин осталась у окна, продолжая смотреть на город - в её красных глазах отражались огни уличных фонарей.

Глава четыре: колючая ностальгия

Катя уснула, едва коснувшись головой подушки. Усталость взяла своё — и сознание унесло её в мир ярких, тёплых воспоминаний.

Фрагмент 1: детство с мамой и сестрой

Она снова маленькая, лет семь. Солнце светит так ярко, что слепит глаза. Мама раскладывает на скатерти бутерброды с вареньем, смеётся. Но в голосе мамы — что-то не так, какая-то надломленность, которую Катя не замечала тогда, но чувствует сейчас, во сне.

Мама:

— Катька, не лезь руками в банку, я же только вымыла!

Саша подхватывает её на руки, смеётся. Но Катя видит, что Саша старше, уставшая, будто уже тогда несла на себе груз, о котором Катя не догадывалась.

Саша:

— Маленькая разбойница! Сейчас я тебя в траву брошу!

Катя хохочет, вырывается, но где-то на краю сознания чувствует — это последний раз, когда они все вместе. Последнее лето, когда мама ещё улыбалась по-настоящему.

Катя:

— Не надо! Я больше не буду!

Мама улыбается, но в глазах у неё — глубокая печаль.

Мама:

— Ну ладно, садись сюда. Бутерброд с вареньем — вот твоё наказание.

Катя садится рядом, берёт бутерброд, откусывает. Воздух пахнет свежескошенной травой и дымком от мангала. Но этот запах уже не возвращает радость — только щемящую тоску по тому, что было и больше никогда не повторится.

— Я хочу остаться здесь, — шепчет Катя во сне. — Не просыпаться.

Но сон уже начинает таять.

Фрагмент 2: встреча с Люсей

Картинка меняется. Кате тринадцать. Они с Люсей сидят на лавочке у подъезда, на Люсе пионерский галстук. СССР ещё существует, но воздух уже пропитан предчувствием перемен. Катя видит это сейчас — тогда она чувствовала только неясную тревогу.

Люся говорит важно, но её голос звучит как из-под воды:

— Ну что, Кать, завтра на сбор отряда идём? Будем макулатуру считать!

Катя хихикает, но уже знает — они больше не увидятся. Взрослая жизнь разведёт их, и Люся станет просто именем в списке друзей из прошлого.

Катя:

— А можно я не пойду? Я лучше книжки почитаю...

Люся строго, но с улыбкой:

— Нельзя! Ты же тоже пионерка! Ответственность, понимаешь?

Они смеются, толкают друг друга плечами. Люся достаёт конфету «Барбарис» и протягивает Кате, но Катя не берёт — слишком хорошо помнит, что эта конфета станет последней.

Катя:

— Люсь... Мы ведь останемся друзьями?

Люся смотрит на неё с той особенной серьёзностью, которая бывает только у детей, чувствующих, что мир рушится:

— Конечно. Навсегда.

Но Катя знает — «навсегда» не бывает. И во сне она уже чувствует, как Люся ускользает, как её голос становится глуше, а фигура — прозрачней.

Пионерия исчезнет. Люся исчезнет. И останется только этот момент, застывший в памяти, как старая фотография.

Фрагмент 3: встреча с Ави

Снова смена картинки. Кате пятнадцать. Она стоит у школы, мнёт в руках край куртки. Напротив — Ави. У него острые уши, полуэльф. Он краснеет, переминается с ноги на ногу.

Ави:

— Катя, я... в общем, давай дружить? Ну, как взрослые. Встречаться будем.

Катя замирает. Она знает — это начало. И она знает — это конец. Она прожила этот момент уже сотню раз, перебирая его в памяти, пытаясь запомнить всё: его голос, его глаза, запах его куртки.

Катя:

— Давай.

Он протягивает руку, она берёт. Но во сне её пальцы проходят сквозь его ладонь. Он уже не здесь. Он — в прошлом, в том времени, когда всё было впереди.

Ави:

— Ты красивая. И умная. Я давно хотел тебе это сказать.

Катя смотрит на него и видит того, кто станет её мужем. И того, кто умрёт.

Катя:

— Ави... Не уходи.

Он улыбается, не слышит.

Ави:

— Может, после уроков пойдём в парк? Там сейчас красиво — листья падают, ветер тёплый...

Катя кивает, но знает — в парк они не пойдут. Вернее, пойдут, но это будет последняя прогулка перед тем, как всё покатится под откос.

— Мы будем вместе? — спрашивает она, хотя знает ответ.

Ави кивает:

— Да. Что бы ни случилось.

Катя просыпается внутри сна, но не может вырваться. Она смотрит на него, на свою юность, на свой мир, который вот-вот рухнет. И не может ничего изменить.

Она хочет закричать: «Ты умрёшь! И я останусь одна!» — но слова застревают в горле.

Фрагмент 4: воспоминание о маме

Сон снова меняется. Катя видит маму в их старой квартире. Та сидит у окна, шьёт что-то, напевает себе под нос. Катя подходит, обнимает её сзади, но мама не оборачивается.

Катя:

— Мам, а ты всегда будешь со мной?

Мама молчит. Она продолжает шить, не поднимая головы. И Катя знает — сейчас она услышит ответ, который уже не раз слышала:

— Конечно, Катенька. Всегда.

Но она не поворачивается, и голос её звучит будто издалека, с того света:

— Ты уже знаешь, что я не могу обещать. Ты уже знаешь, что я уйду.

Катя хватает её за плечо:

— Мама, нет. Не говори так.

Мама медленно поворачивается — и Катя видит её лицо. Оно светлое, почти прозрачное, как будто она уже не здесь, как будто она уже перешла ту грань, за которую не вернуться.

Мама:

— Я всегда буду в твоём сердце. Но ты должна научиться жить без меня. И без Ави. И без Саши.

Катя открывает рот, чтобы сказать что-то, но мир начинает расплываться, звуки глохнуть.

Мама:

— Просыпайся, Катенька. Впереди ещё много боли. Но и много света.

Катя просыпается в холодном поту. Смотрит в потолок и чувствует, как слёзы текут по щекам. Рядом — тишина. Только где-то в соседней комнате слышно ровное дыхание — Мин не спит.

Катя закрывает глаза и шепчет в темноту:

— Я хочу вернуться. В тот день. В любое время, когда вы были рядом...

Но сон не возвращается.

Она остаётся одна в своей постели, в своей квартире, в своей новой реальности. С падшим ангелом в соседней комнате и с мёртвыми, которые всё ещё живут в её памяти.

Глава Пять: тв перспектива

Катя вздохнула, бросила взгляд на часы и спохватилась. Она вскочила даже не удосужившись умыться или почистить зубы просто натянула на себя первое что попалось под руку.

— Ой, совсем забыла! У меня же второй выходной, а отчёт так и не закончен...

Она быстро прошла в свой небольшой кабинет, села за компьютер, открыла нужный файл. Экран засветился, перед глазами появились таблицы и графики — сухие цифры, которые нужно было превратить в связный текст. Катя потёрла виски, сосредоточилась и начала печатать.

Тем временем Мин, скучавшая в гостиной, решила разобраться с телевизором. Она с любопытством разглядывала пульт, тыкала в кнопки, пока наконец экран не загорелся. Показывали новости.

На экране ведущая с серьёзным лицом говорила:

— ...вновь участились случаи вандализма на трассах. Неизвестные скручивают тормозные шланги у грузового транспорта. Вчера вечером в реанимацию доставлен водитель фуры, пострадавший в результате такой аварии. Его состояние оценивается как стабильное, жизни ничего не угрожает. Правоохранительные органы ведут расследование...

Мин нахмурилась, подошла ближе к экрану, словно пытаясь разглядеть детали.

— Зачем кому-то скручивать тормоза? — пробормотала она. — Это же... глупо. И опасно. Но почему именно фуры, а что это такое собственно?

Она пожала плечами и вернулась на диван.

Катя, услышав голос телевизора из комнаты, выглянула на мгновение, но сразу же скрылась — отчёт ждал.

На экране сменилась картинка. Теперь показывали старый особняк на окраине города, утопающий в снегу. Ведущая продолжила:

— Администрация города продолжает переговоры с владелицей особняка на улице Лесной. Напомним, создание годится в музее и препятствует расширению шоссе. Однако хозяйка, внешний юная эльфийка, отказывается продавать дом, несмотря на неоднократные предложения и повышение цены. По её словам, «дом — это память», и она не намерена его покидать. Следующие переговоры намечены на конец недели.

Мин с любопытством уставилась на изображение старого деревянного дома с резными наличниками.

— Память, — тихо повторила она. — Это... я понимаю. Но если дом мешает дороге, разве его не должны снести? Или... нет?

Она задумалась, пытаясь осмыслить логику земных существ, но ничего не вышло.

— Странно, — прошептала она. — У нас... ну, когда что-то мешало, его убирали. Сие... короче, неважно.

Катя снова выглянула из-за двери:

— Мин, ты там с кем разговариваешь?

— С телевизором, — ответила Мин, не оборачиваясь. — Он говорит странные вещи. Про тормоза и про дом. Я пытаюсь понять, но пока... ну, в общем, не очень получается.

Катя усмехнулась, возвращаясь к отчёту:

— Не старайся. Там часто говорят странные вещи.

Мин откинулась на диван, глядя на экран. Новости сменились рекламой. Она вздохнула и переключила канал — на этот раз попался старый советский фильм, чёрно-белый, про войну. Мин нахмурилась, но смотреть не стала — слишком грустно, слишком тяжело.

— У вас тут всё такое... сложное, — сказала она в пустоту. — И грустное. Даже дом не могут поделить. И тормоза кто-то портит... зачем?

Она замолчала, перебирая в голове увиденное. Потом потянулась, зевнула и решила: пока Катя работает, можно просто посидеть в тишине. Но мысли о фуре с оторванными тормозами и старухе в особняке не отпускали.

— Странный мир, — тихо сказала Мин. — Но интересный. И очень... живой.

Катя вздохнула, бросила взгляд на часы и спохватилась:

— Ой, совсем забыла! У меня же второй выходной, а отчёт так и не закончен...

Она быстро прошла в свой небольшой кабинет, села за компьютер, открыла нужный файл. Экран засветился, перед глазами появились таблицы и графики — сухие цифры, которые нужно было превратить в связный текст. Катя потёрла виски, сосредоточилась и начала печатать.

Тем временем Мин, скучавшая в гостиной, решила разобраться с телевизором. Она с любопытством разглядывала пульт, тыкала в кнопки, пока наконец экран не загорелся. Показывали новости.

На экране ведущая с серьёзным лицом говорила:

— ...вновь участились случаи вандализма на трассах. Неизвестные скручивают тормозные шланги у грузового транспорта. Вчера вечером в реанимацию доставлен водитель фуры, пострадавший в результате такой аварии. Его состояние оценивается как стабильное, жизни ничего не угрожает. Правоохранительные органы ведут расследование...

Мин нахмурилась, подошла ближе к экрану, словно пытаясь разглядеть детали.

— Зачем кому-то скручивать тормоза? — пробормотала она. — Это же... глупо. И опасно. Но почему именно фуры?

Она пожала плечами и вернулась на диван.

Катя, услышав голос телевизора из комнаты, выглянула на мгновение, но сразу же скрылась — отчёт ждал.

На экране сменилась картинка. Теперь показывали старый особняк на окраине города, утопающий в снегу. Ведущая продолжила:

— Администрация города продолжает переговоры с владелицей особняка на улице Лесной. Напомним, здание находится в нелучшем состояние, внешне же напоминает развалину состоянии и препятствует расширению шоссе. Однако хозяйка, пожилая финка, отказывается продавать дом, несмотря на неоднократные предложения и повышение цены. По её словам, «дом — это память», и она не намерена его покидать. Также она отказалась даже на компромисс сделать его хотя бы музеем из за огромного количества антиквариата. Следующие переговоры намечены на конец недели.

Мин с любопытством уставилась на изображение старого деревянного дома с резными наличниками.

— Память, — тихо повторила она. — Это... я понимаю. Но если дом мешает дороге, разве его не должны снести? Или... нет?

Она задумалась, пытаясь осмыслить логику земных существ, но ничего не вышло.

— Странно, — прошептала она. — У нас... ну, когда что-то мешало, его убирали. Сие... короче, неважно.

Катя снова выглянула из-за двери:

— Мин, ты там с кем разговариваешь?

— С телевизором, — ответила Мин, не оборачиваясь. — Он говорит странные вещи. Про тормоза и про дом. Я пытаюсь понять, но пока... ну, в общем, не очень получается.

Катя усмехнулась, возвращаясь к отчёту:

— Не старайся. Там часто говорят странные вещи.

Мин откинулась на диван, глядя на экран. Новости сменились рекламой. Она вздохнула и переключила канал — на этот раз попался старый советский фильм, чёрно-белый, про войну. Мин нахмурилась, но смотреть не стала — слишком грустно, слишком тяжело.

— У вас тут всё такое... сложное, — сказала она в пустоту. — И грустное. Даже дом не могут поделить. И тормоза кто-то портит... зачем?

Она замолчала, перебирая в голове увиденное. Потом потянулась, зевнула и решила: пока Катя работает, можно просто посидеть в тишине. Но мысли о фуре с оторванными тормозами и старухе в особняке не отпускали.

— Странный мир, — тихо сказала Мин. — Но интересный. И очень... живой.

Мин переключила канал. На экране загорелась заставка: тёмный город, неоновая вывеска, женский силуэт в плаще на фоне ночного небоскрёба. Название сериала — «Мышка Джеин». Мин наклонилась вперёд, заинтересованно прищурившись.

Начиналась серия. В кадре появилась высокая женщина с тонкими чертами лица и острыми, чуть заметными ушами — эльфийка. Она сидела в баре, поправляла длинные волосы цвета платины и лениво потягивала мартини. Рядом — детектив-человек, лысый, грузный, с вечно уставшим лицом, пытался что-то ей втолковать.

— Джейн, — говорил он, размахивая папкой, — это уже третий труп. Мы не можем просто ждать, пока ты решишь, нравится ли тебе этот бар.

Джейн Доу (так звали героиню) лениво повела плечом, поправила воротник плаща и ответила голосом, который сочился холодным спокойствием:

— Я не жду. Я собираю информацию. В отличие от тебя, Фрэнк, я предпочитаю, чтобы её приносили мне сами.

Она подняла бокал, одним глотком допила мартини и щёлкнула пальцами бармену. Тот подлетел мгновенно — явно под впечатлением. Мин, сидя на диване, подалась вперёд.

— Какая... интересная, — прошептала она. — Сия особа... у неё есть характер. И она умеет добиваться нужного.

На экране Джейн выходила из бара, и за ней тут же увязался какой-то тип в кожаной куртке. Она даже не обернулась — просто сделала шаг в сторону, и тот пролетел мимо, врезавшись в стену.

— Не надо так делать, — сказала она, не повышая голоса. — Я предпочитаю разговоры. А не... столкновения.

Джейн вышла на улицу, закурила — и в этот момент камера показала крупным планом её глаза: вертикальные зрачки, едва заметные, нечеловеческие.

Мин затаила дыхание.

— Она... она же как я, — прошептала она. — Только она... не скрывается. Или умеет это делать так искусно, что никто не замечает?

Катя выключила компьютер и вышла в гостиную. Застала Мин в позе напряжённого внимания: та сидела на краю дивана, уставившись на экран, сложив руки на коленях, и не моргала.

— Мин? — Катя подошла ближе. — Ты чего?

Мин подняла руку, жестом прося тишины. На экране Джейн Доу стояла у трупа, склонившись над телом, и держала в руках маленькую стеклянную бутылочку.

— Яд, — сказала она. — Или просто снотворное. Но я не понимаю, зачем это было делать на парковке у морга.

Катя подсела на диван, взглянула на экран и улыбнулась:

— «Мышь в темноте»? Я слышала о нём. Говорят, хороший сериал.

— Он не просто хороший, — ответила Мин, не отрываясь от экрана. — Она... она удивительная. Она не похожа на других. Она знает всё. И у неё глаза такие же, как у меня. Ну, почти.

Катя удивлённо подняла бровь:

— То есть ты видишь её как эльфийку?

— Да, — прошептала Мин. — Но никто не догадывается. Или делают вид, что не догадываются. Это... умно.

На экране Джейн закончила осмотр, сунула руки в карманы плаща и сказала:

— Я позвоню тебе, когда будет что-то новое.

И вышла из кадра.

Мин выдохнула, откинулась на спинку дивана и только тогда повернулась к Кате.

— Ты знала, что есть такие сериалы? — спросила она с лёгким укором. — Почему ты мне не сказала?

— Я не думала, что тебе понравится, — улыбнулась Катя.

— Она мне очень понравилась, — ответила Мин, улыбнувшись краешком губ. — Она сильная. Как я. И она знает, что делать.

Катя кивнула, и в комнате повисла пауза. Мин снова посмотрела на экран, где уже шла реклама, и вздохнула.

— Катя, — сказала она тихо, — я хочу поговорить о сделке.

Катя замерла. Сердце на секунду пропустило удар.

— Сейчас?

— Да. — Мин повернулась к ней. — Я не хочу давить. Но ты уже знаешь, что связь между нами нестабильна без договора. Это не пустые слова. Это может быть опасно для нас обеих.

— Мин, — сказала она осторожно, — а что тебе вообще нужно? Для сделки? Что ты хочешь получить?

Мин посмотрела на неё долго, изучающе.

— Я хочу... чтобы ты согласилась. Просто согласилась на договор. Это не значит, что я заберу твою душу сразу или сделаю что-то ужасное. Это просто... формальность. Чтобы связь между нами стала стабильной.

Катя сжала пальцы.

— Я боюсь, — призналась она. — Я боюсь, что ты потребуешь что-то, что я не смогу отдать. Что я подпишу что-то, что не смогу разорвать. Что ты уйдёшь, как только получишь своё, — она запнулась, — или, наоборот, останешься и я не смогу тебя прогнать, даже если захочу.

— Катя, — Мин подалась вперёд, и в её голосе проскользнула почти детская искренность, — я не знаю, что будет завтра. Я не знаю, как вернуться домой. Но я знаю, что без договора нам обеим может быть хуже. Это не про то, чтобы тебя использовать. Это про то, чтобы мы обе были в безопасности.

Катя молчала. В голове крутились мысли, одна страшнее другой.

— Я не могу сейчас, — наконец сказала она. — Мне нужно время. Чтобы подумать. Чтобы перестать бояться.

Мин кивнула — медленно, без осуждения.

— Хорошо. Я подожду. Но, Катя... — она взяла пульт и снова включила сериал, — не затягивай, повторяю еще раз. Связь без договора нестабильна. Это может быть опасно. Для нас обеих.

Катя кивнула, и обе уставились на экран, где Джейн Доу снова выходила на след преступника.

Но в голове у Кати крутилось другое: «Что бы я ни обещала, я боюсь. Мне нужно время. Просто время».

Глава шесть: я про бабку не забыла

Катя закрыла ноутбук, потянулась и улыбнулась Мин:

— Всё, отчёт готов. Отправила начальнику — теперь можно и отдохнуть.

Мин (не отрываясь от книги, кивает с улыбкой):

— Отлично.

Катя:

— Может, чай с печеньем?

Мин (по‑прежнему погружённая в чтение):

— Звучит хорошо. Я пока дочитаю главу.

Катя:

— Договорились. Только сначала сбегаю в магазин — у нас почти ничего сладкого не осталось. Ты со мной?

Мин (мельком поднимает глаза, снова утыкается в страницы):

— Нет, я лучше тут останусь. Хочу разобраться, что там было с эльфийскими торговыми гильдиями в 20‑е годы — тут как раз начинается самое интересное.

Катя (смеётся):

— Ну и зануда ты, Мин!

Мин (поднимает бровь, но в глазах — улыбка):

— Любопытная.

Катя:

— Ладно, я быстро!

Катя накинула куртку, взяла сумку и вышла из квартиры. Спускаясь по лестнице, она заметила что‑то странное у своей двери на площадке — белый меловой крест прямо на деревянной поверхности. Рядом, прямо перед порогом, лежал аккуратный круг из соли.

Катя замерла, нахмурилась. Огляделась — и похолодела: у соседних квартир было то же самое. Кресты мелом, круги из соли…

Катя (про себя):

— Что за ерунда?.. Кто это сделал?

Она осторожно переступила через солевой круг, стараясь не нарушить его, и направилась к соседской двери. Там, на кнопке звонка, висела записка корявым почерком: «Берегись, девка. В доме нечисть. Баба Фрося предупредила»*

Катя сжала записку в руке, чувствуя, как внутри поднимается волна тревоги. Быстро спустилась вниз, купила всё необходимое и почти бегом вернулась в квартиру.

Войдя внутрь, она прислонилась спиной к двери, тяжело дыша. Мин по‑прежнему сидела на диване, погружённая в книгу. Она подняла глаза, заметила встревоженное лицо Кати и отложила книгу.

Мин:

— Катя? Что случилось? Ты бледная.

Катя (тихо, закрывая дверь на замок):

— Кто‑то… кто‑то нарисовал кресты мелом на дверях и рассыпал соль перед порогом. У нас, у соседей… И записка от какой‑то Бабы Фроси: «Берегись, в доме нечисть».

Мин (спокойно, без тени тревоги):

— Понятно.

Она помолчала, потом добавила:

— Суеверия. Люди всегда ищут простые ответы на сложные вопросы.

Катя (с досадой):

— Но это же… это же вторжение в личную жизнь! И неприятно, если честно. Теперь все будут коситься, шептаться…

Mин (мягко):

— Пусть шепчутся. Это их выбор — верить в кресты и соль. Мы‑то знаем правду.

Катя (вздыхает, расслабляется немного):

— Да, но всё равно как‑то не по себе.

Мин (встаёт, подходит к Кате, кладёт руку на плечо):

— Ничего не случится. А если эта Баба Фрося решит заявиться лично — мы что‑нибудь придумаем. Вместе.

Катя (улыбается чуть шире):

— Спасибо, Мин.

Мин:

— Давай всё‑таки сделаем чай. И печенье. И, может, ты всё‑таки расскажешь, что там было в твоём отчёте? Мне правда интересно, как устроена ваша работа.

Катя (кивает, идёт на кухню):

— Хорошо. И… спасибо, что ты здесь.

Мин (следом за ней, чуть заметно улыбается):

— Всегда пожалуйста.

Они прошли на кухню. Катя поставила чайник, Мин достала печенье.

Катя и Мин попили чаю, поговорили немного о том о сём. Потом Катя начала готовиться ко сну: приняла вечерний душ, почистила зубы, завела будильник и отправилась в спальню. Вскоре из комнаты донеслось ровное дыхание — Катя крепко спала.

Мин не стала ложиться. Вместо этого она взяла клубок пряжи и принялась вязать. Движения её были плавными и точными — за ночь она связала несколько небольших тканевых салфеток. Каждая получилась аккуратной: с ровными краями, в нежном бежевом оттенке.

Мин знала, что будить Катю утром не стоит — подруга спала крепко, и прерывать её сон было бы нечестно. Но и заниматься своими делами днём Мин порой опасалась: вдруг случайно что‑то заденет или сломает? Техника в доме была хрупкой, а у ангелов — чуть более широкие размахи рук и привычка неосознанно взмахивать крыльями. Поэтому она решила всё сделать ночью, пока Катя отдыхает.

Когда первые лучи солнца пробились сквозь шторы, Мин принялась аккуратно раскладывать готовые салфетки. Одну положила на телевизор, вторую — на микроволновку, третью — на системный блок компьютера. Ещё пару — на кофеварку и зарядную станцию. Она двигалась бесшумно, стараясь не издавать ни звука, чтобы не потревожить сон Кати. Закончив, тихо села на диван и стала ждать, когда подруга проснётся.

Через некоторое время Катя вышла на кухню, сонно потирая глаза. Она замерла, заметив салфетки на технике, и удивлённо огляделась.

Катя:

— Мин… это ты сделала?

Мин (кивает, слегка улыбаясь):

— Да. Решила, что так будет уютнее. И пыль меньше оседает на приборах.

Катя (подходит ближе, разглядывает салфетку на микроволновке):

— Выглядит очень мило… Но ты что, всю ночь этим занималась?

Мин (спокойно):

— Да. Мне сон не нужен. У ангелов другой цикл восстановления — достаточно ненадолго погрузиться в состояние лёгкой медитации, буквально на 10–15 минут. Этого хватает, чтобы восстановить силы.

Катя (широко раскрыв глаза):

— То есть ты не спала… вообще? И при этом связала все эти салфетки, разложила их…

Мин (пожимает плечами):

— Время надо было чем‑то занять. А так — и польза, и занятие. К тому же я не хотела тебя будить утром. Ты спишь так крепко, а я… ну, боюсь что‑нибудь случайно задеть днём. Лучше уж ночью, когда все отдыхают.

Катя (мягко улыбается):

— Ты удивительная. Я бы после такой ночи еле на ногах держалась, а ты выглядишь так, будто только что проснулась после восьми часов сна.

Мин (смеётся):

— У каждого свои особенности. Зато теперь техника под защитой, а квартира выглядит уютнее.

Катя (подходит, обнимает подругу):

— Спасибо. Это очень заботливо с твоей стороны.

Мин (улыбается в ответ):

— Всегда пожалуйста. А теперь — может, сварим кофе и придумаем, что ещё можно связать?

Катя кивнула, включила кофеварку и подумала, что жизнь с ангелом под одной крышей — это не просто соседство, а настоящее приключение, полное неожиданных открытий.

Глава семь: Одна дома

Катя собралась на работу: накинула пальто, проверила в сумке ключи и телефон.

— Я ухожу. Буду к шести. Если что — звони.

Мин кивнула:

— Хорошего дня.

Дверь закрылась. В квартире стало тихо.

Мин осмотрелась. Она уже изучила каждый уголок: книги на полках, старые фотографии, коробки с вещами. Кофемашину трогать не стала — без Кати рисковать не хотела.

Она подошла к шкафу в спальне. За грудой свитеров что-то блеснуло. Мин вытащила предмет — твёрдый, чёрный, с прозрачным забралом. Покрутила в руках, провела пальцем по царапинам. На поверхности была наклейка в виде крыла, почти стёртая.

— Что это? — прошептала она. — Головной убор? Но зачем такой тяжёлый и неудобный?

Она понюхала его. Пахло бензином — и чем-то ещё, чего она не могла определить. Чем-то инородным, нездешним. Она попыталась надеть его — шлем оказался слишком маленьким. Мин нахмурилась, сняла и аккуратно положила обратно за свитера.

— Странная вещь, — пробормотала она. — Зачем Кате это?

Она закрыла шкаф и вышла в гостиную, села на диван, взяла пульт. Телевизор засветился. Каналы мелькали один за другим: новости, кулинарное шоу, мультфильм, спортивный матч. На одном канале шёл старый чёрно-белый фильм, на другом — современная драма. Мин замерла: актёр, которого она только что видела в чёрно-белой картине, теперь улыбался в рекламе кофе.

— Как так? — прошептала она. — Он что, умеет быть в двух местах сразу?

Детектив про женщину по имени Джейн Доу оказался интереснее. Мин устроилась на диване, подтянув вязаную подушку. Смотрела, как героиня распутывает дело.

Через час она выключила телевизор, подошла к окну и увидела, как с неба падают снежинки. Вышла на балкон.

Город раскинулся внизу. У подъезда играли дети — трое ребят. Рядом стояла высокая женщина с длинными серебристыми волосами, которые выбивались из-под капюшона тёплого пальто. Она мягко улыбалась, поправляла шарф на шее младшего мальчика, что-то говорила ему, наклоняясь.

Мин смотрела на неё несколько мгновений. Что-то в этой женщине казалось ей знакомым — но нет, она видела её впервые. Грация движений, серебряные волосы, лёгкость — всё это напоминало о чём-то далёком, почти забытом.

Она облокотилась на перила, вдыхая свежий воздух. На мгновение почувствовала себя частью этого мира.

Вернувшись в квартиру, Мин полистала книгу по истории, попила чаю, немного повязала — начала ажурный шарф с геометрическим узором. Но мысли о странном головном уборе в шкафу не отпускали. Она снова подошла к шкафу, открыла его, но не стала доставать шлем. Просто посмотрела туда, где он лежал.

«Почему ты прячешь это, Катя? — подумала она. — И почему это пахнет так странно?..»

Она закрыла шкаф и решила выйти на улицу. Нашла в шкафу осеннее пальто — длинное, тёмно-серое. Аккуратно сложила крылья, натянула пальто. Широкие спортивные штаны скрыли хвост. Шапка прикрыла уши почти до мочек. Рога собрала в пучок, закрепила заколкой, накинула капюшон. Перчатки скрыли длинные пальцы.

Она вышла из квартиры.

На улице снежинки оседали на волосах, ресницах, плечах. Мин запрокинула голову, улыбнулась. Воздух был свежим, морозным. Она сделала несколько шагов, прислушиваясь к скрипу снега, и вдруг рассмеялась — тихо, радостно, по-детски.

— Вот оно... Вот что значит быть здесь.

Она пошла вперёд, наслаждаясь каждым мгновением.

За снегопадом не сразу заметила знакомую фигуру. У сугроба стояла та самая женщина с серебристыми волосами и мальчиком. Она помогала сыну слепить снежок — присела на корточки, взяла в ладони снег, показала, как правильно скатывать ком. Он смеялся, пытался повторить, и у него получалось криво, но она терпеливо поправляла, не повышая голоса.

Вдруг мальчик поднял голову, увидел Мин и радостно закричал:

— Мама, мама! Иди сюда! Смотри, какая большая тётя!

Женщина поднялась, отряхнула руки и повернулась к Мин.

— Тише, Элиан, не пугай тётю, — сказала она мягко.

— Простите за любопытство... — она чуть склонила голову, и её голос звучал плавно, ровно, с лёгкой певучестью. — Вы ведь эльфийка? Я не ошибаюсь?

Мин замерла. Снежинки кружились между ними.

— Да... — ответила она тихо. — Да, я эльфийка.

Женщина улыбнулась теплее:

— Не переживайте. Я просто заметила. У нас в городе не так много эльфов, и дети ещё не привыкли.

— Я просто гуляю, — сказала Мин. — Выходной.

— Понимаю, — женщина кивнула. — Иногда хочется просто дышать. Особенно в такую погоду.

Элиан дёрнул мать за рукав:

— Мам, тётя может поиграть с нами?

Женщина посмотрела на Мин с мягким вопросом.

Мин покачала головой:

— В другой раз, малыш. У меня дела.

Элиан вздохнул, но кивнул.

— Хорошо, тётя.

— Если передумаете, — женщина протянула руку в мягком жесте, — мы живём на третьем этаже, квартира сорок два. Заходите на чай. У нас есть печенье.

Мин кивнула, но ничего не обещала. Она чувствовала, что эта женщина — не случайность. Что-то в её спокойных глазах и серебристых волосах напоминало о доме, которого у Мин больше не было.

— Спасибо, — сказала она.

И пошла дальше.

Снег всё падал. Мысли о женщине с серебряными волосами не отпускали. Но Мин отогнала их. Пока рано открываться. Нужно ещё привыкнуть.

Она шла по заснеженной аллее, и вдруг ей показалось, что кто-то смотрит на неё. Она обернулась — за спиной никого. Только снег и деревья.

Она покачала головой и пошла дальше. Но внутри засела странная тревога.

Глава восемь: приятные деньки

День первый

Мин проснулась от света, который пробивался сквозь щель в шторах. Она лежала на диване, укрытая пледом, и смотрела в потолок. Рядом, на журнальном столике, дымилась кружка с чаем — Катя успела заварить перед уходом на работу.

«Странно, — подумала Мин. — Она даже не знает, что я не сплю. Но всё равно ставит чай».

Она села, взяла кружку, сделала глоток. Горьковатый, с мятой. Мин поморщилась, но допила. Потом встала, потянулась и подошла к окну.

За окном — серое небо, мокрый снег. Внизу спешили люди с зонтами. Ничего особенного. Но Мин смотрела на это с любопытством, будто видела впервые.

Вечером Катя вернулась уставшая, скинула пальто, бросила сумку в углу и рухнула на диван рядом с Мин.

— У тебя был долгий день, — сказала Мин, глядя на неё красными глазами.

— Да, — выдохнула Катя. — Отчёт, сверка, начальник опять приставал. Сказал, что я «выгляжу уставшей» и «мне надо отдохнуть в хорошей компании». Предложил ресторан.

Мин нахмурилась:

— И что ты сказала?

— Сказала, что у меня уже есть компания. И что я не пью.

Она улыбнулась, взяла с тумбочки журнал и прикрыла им лицо.

Мин смотрела на неё, но ничего не сказала.

Позже Катя достала из холодильника остатки салата, налила себе воды. Мин сидела на диване и вязала — её пальцы двигались быстро, почти механически.

— Ты уже не боишься меня? — спросила Мин, не глядя на неё.

Катя замерла.

— Не знаю, — сказала она честно. — Я всё ещё боюсь. Но уже не так сильно.

Мин кивнула.

Потом они смотрели телевизор — старый советский фильм, чёрно-белый, про войну. Катя уснула на диване, и Мин укрыла её пледом. Чай остыл, но она не стала его греть.

Этот день был простым. И этим — важным.

День второй

Утром Катя проснулась позже обычного. Будильник не звонил — выходной.

Она вышла в гостиную и застала Мин за странным занятием: та сидела на полу, окружённая горой вещей из шкафа, и пыталась надеть носки.

— Ты что делаешь? — спросила Катя, сонно щурясь.

Мин подняла на неё растерянный взгляд:

— Я хочу понять, как это носить. Это же для ног, да?

— Да, — Катя с трудом сдерживала улыбку. — Но их надевают до обуви.

— А-а, — протянула Мин, задумчиво разглядывая носки. — Тогда почему у них два отверстия?

— Потому что на два пальца.

— Но у нас их больше.

Катя моргнула.

— У кого «у вас»?

Мин посмотрела на неё, и только тогда Катя поняла, что Мин говорит о себе. О своём мире, где всё устроено иначе.

— Извини, — сказала Мин, откладывая носки. — Я просто пытаюсь привыкнуть.

Весь день они провели дома. Катя убиралась, Мин вязала, иногда они обменивались короткими фразами. К вечеру Катя набралась смелости и спросила:

— Ты расскажешь мне когда-нибудь, как жила там?

Мин отложила спицы. Помолчала.

— Может быть. Когда-нибудь.

Она замолчала, потом тихо добавила:

— Там было красиво. Но не всегда хорошо.

— Здесь тоже не всегда хорошо.

Мин улыбнулась — и в этой улыбке не было ни иронии, ни горечи.

— Знаю. Поэтому я здесь.

Они сидели у окна, смотрели на город, и тишина между ними была тёплой, почти домашней.

День третий

Катя вернулась с работы и застала Мин на кухне. Картина была странной: Мин стояла перед открытым холодильником и смотрела внутрь, как будто впервые видела продукты.

— Ты ищешь что-то? — спросила Катя, снимая пальто.

— Нет, — честно ответила Мин. — Просто смотрю.

— На что?

— На еду, которая уже не живая. Но всё ещё существует. Это странно.

Катя задумалась.

— Ты о том, что мясо было живым?

— И овощи, и фрукты, — Мин наконец оторвалась от холодильника. — У нас... ну, в моём мире, еда не умирает. Она просто перестаёт быть.

Катя помолчала.

— То есть ты хочешь сказать, что вы едите что-то другое?

— Не совсем. Мы не едим. Мы... — Мин нахмурилась, подбирая слово. — Питаемся. По-другому. Свет, энергия... ну, это сложно объяснить.

— Попробуй.

Мин села за стол, и Катя села напротив.

— Мы не убиваем, чтобы жить, — сказала Мин. — Мы просто существуем. Всё вокруг — часть нас. А здесь... здесь вы отделены. От еды, от друг друга, от мира. Это... тяжело.

Катя посмотрела на неё и вдруг поняла, что Мин говорит не о еде. Она говорит об одиночестве.

— Мин, — сказала Катя. — Ты здесь не одна.

Мин взглянула на неё, и в её глазах мелькнуло что-то тёплое.

— Я знаю.

Позже они пили чай с мёдом. Мин сказала, что мёд напоминает ей о доме. Но не стала уточнять, о чём именно.

День четвёртый

В этот день Мин решила, что хочет научиться готовить. Катя, которая уже успела привыкнуть к её странностям, только пожала плечами:

— Хорошо. Только не спали квартиру.

Мин обиженно поджала губы:

— Я не такая неуклюжая, как ты думаешь.

— Я не думаю, что ты неуклюжая. Я думаю, что ты не знаешь, как работает плита.

— Ну и что? — Мин с вызовом задрала подбородок. — Я быстро учусь.

Она и правда училась быстро. Сначала долго смотрела на плиту, крутила ручки, принюхивалась. Потом достала кастрюлю, налила воды, поставила на огонь.

— Что ты готовишь? — спросила Катя.

— Макароны.

— Ты знаешь, как их варить?

— В книге написано, что их надо бросить в кипящую воду и варить семь минут.

Катя наблюдала за ней с лёгкой тревогой. Мин действовала серьёзно, почти торжественно. Когда макароны сварились, она попробовала их и нахмурилась.

— Они пресные, — сказала она с разочарованием.

— Их надо солить.

— А-а, — Мин посмотрела на солонку. — Это та белая штука, которую ты сыплешь в суп?

— Да.

Мин насыпала соли, попробовала снова и улыбнулась:

— Уже лучше.

Катя улыбнулась и взяла вилку.

— Учиться жить с тобой — это как учиться заново ходить.

— Ну, — Мин пожала плечами с улыбкой, — мы обе учимся.

За ужином они болтали о пустяках. О том, что снег за окном становится мокрым, а на улице сильный ветер. О том, что Мин до сих пор не поняла, зачем люди носят носки, если можно ходить босиком.

— Потому что холодно, — объяснила Катя.

— Но я не чувствую холода, — сказала Мин.

— А я чувствую.

Мин задумалась.

— Тогда я буду носить носки, чтобы тебе не было холодно, когда ты рядом.

Катя смотрела на неё и чувствовала, как внутри разливается странное тепло. Она не знала, как назвать это чувство. Может быть, просто привычка. Может быть, что-то большее.

Но в эту ночь она спала спокойно, а Мин сидела у окна и вязала — и в тишине квартиры ей казалось, что этот мир понемногу становится её.

глава девять: Душевный разговор

Мин продолжала вязать, погружённая в свои мысли. За окном кружились снежинки, в комнате было тихо, только спицы мерно постукивали.

Вдруг за дверью послышались шаги — резкие, быстрые. Ключ повернулся в замке, и в квартиру вошла Катя. Она была напряжена, щёки раскраснелись, пальцы нервно сжимали сумку.

— Ну и ну... Эти соседи совсем с ума сошли! Вечно им что-то не нравится! — она захлопнула дверь, сбросила сапоги и только тогда заметила Мин.

Взгляд Кати смягчился, плечи расслабились.

— О, Мин... Ты здесь. Прости, я немного не в духе. Сосед снизу опять начал, мол, у меня слишком громко играет музыка, хотя я даже радио не включала.

Мин отложила вязание:

— Всё в порядке. Иногда день просто не задаётся.

Катя прошла в комнату и рухнула на диван:

— Да, точно. Но когда я вижу тебя вот так — спокойную, уютную, с вязанием... Сразу становится легче. Будто весь шум остаётся за дверью.

Она закрыла глаза на пару секунд, потом снова посмотрела на Мин:

— Как твой день? Гуляла?

Мин кивнула, села рядом:

— Да. Видела снег, познакомилась с соседкой. Сын у неё такой любопытный. Напомнил мне кое-кого из прошлого.

Катя не стала расспрашивать — почувствовала, что Мин не готова.

— Звучит неплохо. А у меня день — одно расстройство. Директор сегодня весь день ко мне приставал. Просто бесит.

Мин нахмурилась:

— Пристаёт?

Катя сжала кулаки:

— В самом прямом! То подзовёт «обсудить отчёт», а сам пялится и улыбается. То «случайно» за плечо схватит. Сегодня вообще выдал: «Катя, ты такая симпатичная... И главное — свободная». Фу, аж противно!

— Почему ты ему не скажешь прямо?

— Говорила. А он делает вид, что я «слишком серьёзно всё воспринимаю». Если начну скандалить — подставит. Он тут главный, решает, кому премию дать.

Мин нахмурилась:

— Нельзя пожаловаться кому-то выше?

— Только совет директоров — они его в рот заглядывают. А без доказательств я ничего не сделаю. У него язык хорошо подвешен — вывернется, ещё и меня виноватой сделает.

Мин взяла Катю за руку:

— Мне жаль, что ты с этим сталкиваешься. Я не знаю, как тут принято поступать. Но я рядом.

Катя улыбнулась теплее:

— Спасибо, Мин. Иногда мне кажется, что ты — мой личный островок спокойствия.

Она помолчала, потом подмигнула:

— Может, по чашке чая? И расскажешь подробнее про снег и соседку.

— С удовольствием.

Мин встала, направилась к кухне, Катя за ней. Пока вода закипала, Мин расставляла чашки и вдруг спросила:

— Катя, а почему ты почти всегда предлагаешь чай? В любой ситуации — и когда расстроена, и когда рада.

Катя замерла, потом рассмеялась — коротко, без веселья. Достала пакетик с лавандой, опустила в чашку.

— А что ещё делать? Нита как-то сказал: «Лучше быть чайным алкашом, чем обычным». Вот я и придерживаюсь. Чай — он безопасный. Не портит репутацию, не заставляет жалеть о сказанном.

Мин посмотрела внимательно:

— Раньше были проблемы с алкоголем?

Катя отвернулась к окну, пальцы дрогнули.

— Да. Не катастрофа, но я заметила, что после тяжёлого дня хватаюсь за бутылку. Нита заметил первым. Он и сказал ту фразу про чай. Я попробовала заменить одно на другое. Помогло.

Мин подошла ближе, положила руку ей на плечо:

— Ты сильная, раз смогла это изменить.

Катя улыбнулась чуть искреннее:

— Спасибо. Иногда мне кажется, что я бы не справилась без таких друзей, как Нита и... как ты.

— Я всегда буду рядом.

Катя кивнула, сделала глоток:

— Знаешь, с тобой даже чай вкуснее.

Они рассмеялись. Напряжение растаяло. Мин села напротив и рассказала про прогулку: снегопад, встречу с женщиной и мальчиком, их доброту.

Катя слушала, оживилась:

— Получается, они тебя не испугались? Даже когда заподозрили, что ты не совсем человек?

— Нет. Она придумала про линзы. Очень добрая.

— Видишь? Не все будут плохо реагировать.

Они сидели у окна, пили чай, говорили о мелочах: о снеге, о морозных узорах, о планах на выходные.

Вдруг у Кати зазвонил телефон. Она вздрогнула, поставила чашку, ответила. Несколько секунд слушала, потом улыбнулась — неожиданно тепло.

— Саша? — голос дрогнул от радости. — Ты... ты в порядке?

Голос Саши в трубке был слабым, но живым:

— Да, Кать. Приболела конечно, но всё нормально.

— Я так рада, — Катя прижала телефон к уху. — Ты как себя чувствуешь?

— Хуево, но жива. Слушай, я звоню по делу. У меня тут портрет почти готов. На твой день рождения.

— Саш, какой день рождения? Он же в марте.

— Ну, я хотела сюрприз сделать. Испортила, конечно, теперь ты знаешь.

Катя рассмеялась:

— Зачем ты сказала? Сюрприз ведь.

— А ты не знаешь, какой именно портрет, — голос Саши стал хитрым. — Я тебе не говорила, кого рисую. Так что сюрприз всё равно есть.

Катя засмеялась, но слёзы подступили к глазам.

— Ты неисправима, Саш.

— Знаю. Ладно, я посплю ещё. Врачи сказали — отдых. Целую.

— Целую, — Катя сбросила вызов и посмотрела на Мин с улыбкой. — Она жива. Она говорит. Рисует. Она...

Мин мягко улыбнулась:

— Я слышала. Это хорошо.

Катя кивнула и прижала телефон к груди.

— Она говорит, что рисует портрет. На мой день рождения. В марте.

— Ты хочешь, чтобы она снова могла рисовать?

— Да. Больше всего на свете.

Мин смотрела на неё долго, потом тихо сказала:

— Она сможет. Я чувствую.

Катя не знала, правда ли это. Но в этот момент ей хотелось верить.

Глава десять: работа...

Я не знаю, почему я вообще туда хожу. Каждое утро одно и то же: будильник, холодный пол, чашка кофе, которую я почти не пью, и эта проклятая дверь, за которой начинается ещё один день.

Сегодня ветер был особенно злым. Я стояла на остановке, и снег забивался под воротник, плавился на коже, стекал за шиворот. Я смотрела на автобус, который подъезжал всё ближе, и думала: «А если не сяду? Если просто развернусь и пойду домой?»

Но я села.

Потому что мне нужны деньги. Потому что мне некуда больше идти. Потому что если я пропущу день, он будет звонить, писать, угрожать. И я не выдержу. Я не выдержу ещё одного разговора, где он говорит «я же тебе добра желаю», а сам смотрит так, будто я уже разделась перед ним.

Я сидела у окна. За стеклом плыли дома, деревья, редкие прохожие. Я прислонилась лбом к холодному стеклу и думала о Мин. О том, как она сидит сейчас дома, вяжет, смотрит телевизор, пытается понять этот мир. Ей там хорошо. Ей там безопасно.

А я еду в свой личный ад.

Офис встретил меня гулом голосов и запахом дешёвого кофе. Я прошла к своему столу, села, включила компьютер. Пальцы сами нашли клавиши. Открыла файл. Таблицы, цифры, пустые ячейки, которые нужно заполнить. Я смотрела на них, но видела только его лицо. Жирное, потное, с сальными волосами. С этой улыбкой, которая должна была казаться доброй, но была просто липкой, как сироп.

Он подошёл через полчаса. Я знала, что он подойдёт. Я чувствовала это, даже не оборачиваясь.

— Катюша, ты всё хорошеешь, — сказал он, и я почувствовала, как его рука легла на спинку моего стула. Близко. Слишком близко.

Я не подняла глаз.

— Екатерина Сергеевна, — сказала я ровно. — Для вас — Екатерина Сергеевна. Мы на работе.

Он усмехнулся — мерзко, снисходительно.

— Ну, Кать, какие такие формальности? Мы же не чужие люди.

— Мы коллеги, — я подчеркнула это слово. — Не друзья. Не родственники. Коллеги. И я буду признательна, если вы будете обращаться ко мне официально.

Он помолчал секунду, переваривая. Я знала, что он злится — его губы дрогнули, в глазах мелькнула тень. Но он быстро взял себя в руки.

— Ладно, ладно, Екатерина Сергеевна, — протянул он, и в его голосе было столько фальши, что меня затошнило. — Извините, если что не так. Просто хочу, чтобы вы знали: я всегда готов помочь. И в работе, и... в личном плане.

Он сделал паузу, и я почувствовала, как он смотрит на меня — не как на человека, а как на возможность. Удобную, беззащитную, одинокую.

— Спасибо, — сказала я сухо. — Я сама справлюсь.

Он не ушёл. Он стоял рядом, дышал мне в затылок. Я чувствовала его запах, слышала, как он переминается с ноги на ногу.

— Знаешь, — сказал он, снова переходя на «ты», — уже больше года прошло. С тех пор... ну, ты понимаешь. Может, пора начать жить заново?

Я сжала зубы. Он знал об Ави. Он знал, что я потеряла мужа. И он использовал это как отмычку.

— Я уже сказала: нет. У меня дедлайн через два часа. Мне нужно закончить отчёт.

Он замер. Я видела, как в его голове что-то щёлкнуло — он не привык к отказам.

— Ну-ну, — сказал он с фальшивой улыбкой. — Просто хотел проявить заботу. Работайте, Екатерина Сергеевна.

Он отошёл. Я выдохнула и только тогда поняла, что не дышала всё это время.

«Екатерина Сергеевна». Он сказал это так, будто пробовал на вкус. Будто это была игра. Будто он знал, что рано или поздно я сорвусь, и тогда он сможет называть меня Катей. Катюшей. Своей Катюшей.

Я смотрела на экран, но цифры расплывались. Мои пальцы дрожали на клавиатуре.

«Если он ещё раз так скажет, — подумала я, — я просто встану и уйду. К чёрту работу. К чёрту всё».

Но я не ушла. Я осталась.

Потому что мне нужно было платить за квартиру. Потому что мне некуда было идти. Потому что я боялась, что он найдёт способ меня наказать, если я ослушаюсь.

И ещё потому, что я прекрасно знала: без высшего образования меня больше никуда не возьмут. Бухгалтерия — это всё, что у меня есть. А без него я — никто. Просто девушка без диплома, без связей, без перспектив. «За красивые глазки» — это про других. Про тех, у кого есть выбор. У меня выбора не было.

Я закончила школу, пошла работать, потому что мама болела, а денег не было. Ави тогда ещё был жив, мы вместе тянули. Он говорил: «Поступишь потом, когда станет легче». Но легче не стало. А потом его не стало. И я осталась с этой работой, с этим начальником, с этим чувством, что я в ловушке.

Я не могла уволиться. Я не могла найти что-то другое. Я не могла даже пожаловаться, потому что кто поверит бухгалтеру без диплома против директора с многолетним стажем?

Я сидела за столом, смотрела на таблицы, и думала: «Это моя жизнь. Это всё, что у меня есть. И я не могу изменить это. Потому что я недостаточно хороша. Потому что у меня нет корочки. Потому что я просто Катя, а не Екатерина Сергеевна с высшим образованием».

Я снова набрала сообщение Мин:

«Всё нормально. Работа идёт. Он опять приставал, но я напомнила ему, что он должен обращаться ко мне по имени-отчеству. Не помогло. Чувствую себя мерзко. И ещё я понимаю, что без этой работы я никто. Меня никуда не возьмут. У меня нет диплома. Я не могу просто уйти».

Я допила остывший кофе, выбросила стаканчик и снова уставилась в экран.

— Екатерина Сергеевна, — раздалось у меня за спиной.

Я вздрогнула. Обернулась. У стола стоял Евсей Владимирович — молодой парень, чуть младше меня, двадцать три года. Обычный, незаметный, из тех, кого вечно забывают на корпоративах, но он всегда был рядом, когда становилось совсем хреново.

— Я не один раз говорила, — устало сказала я. — Можно просто Катя.

— Не могу, — он откашлялся и поправил очки, хотя они и так сидели ровно. — Это неуважительно. Я вообще не должен был к вам подходить без дела.

— А у тебя есть дело?

Он замялся, сунул руки в карманы и принялся смотреть в потолок.

— Ну, в общем... я видел, что он к вам подходил. И подумал... — он кашлянул. — В общем, если что — я могу сказать, что вы были со мной. Ну, если он начнёт придираться. Я могу подтвердить, что вы работали. Что вы... ну, не делали ничего такого, что он там себе мог подумать.

Я моргнула.

— Евсей...

— Я не заигрываю! — перебил он, и я заметила, как покраснели его уши. — Просто... ну, вы хороший сотрудник. И он не имеет права... в общем, я могу прикрыть, если что.

— Спасибо, — сказала я тихо.

Его лицо осталось каменным, но уши стали ещё краснее. Он вытащил из кармана смятую бумажку, положил на край стола:

— Это, кстати, не подарок. Просто... заметил, что вы любите этот чай. Из автомата ужасный, а этот... ну, я случайно купил, он лишний. Не пропадать же.

И он быстро развернулся и зашагал к своему столу, на ходу буркнув:

— И не вздумайте мне его возвращать! Я не пью эту травяную бурду!

Я взяла пачку. Мятно-лимонный чай. Любимый. Я говорила ему об этом один раз — и он запомнил. Я смотрела на тощую фигуру, которая уже уткнулась в монитор, делая вид, что работает. И на душе стало чуть теплее.

«Он хороший, — подумала я. — И я всегда про него забываю. Всегда. Он как задний фон, как мебель, как тот парень, о котором все говорят «ой, да, Евсей... он есть». А он просто есть. И он запомнил мой чай. И предложил прикрыть меня перед начальником. А я даже не помню, когда у него день рождения».

Я вздохнула. Снова посмотрела на чай, потом на Евсея, который изо всех сил изображал, что его не существует.

«Хороший парень. Надеюсь, я запомню о нём когда-нибудь. Хотя бы раз».

Я убрала чай в сумку и снова уставилась в экран. Но на душе стало чуть легче. Совсем чуть-чуть. Как будто кто-то зажёг маленький огонёк в этом промозглом офисе.

Я написала Мин ещё одно сообщение:

«Здесь есть один коллега. Евсей. Он принёс мне чай и сказал, что прикроет перед начальником. Забываю о нём всегда, но сегодня он меня спас. Надо запомнить его день рождения».

Я набрала своё имя и отправила. Ответ пришёл почти сразу:

«Ты не одна. Ты помнишь его теперь. Это уже хорошо.»

Я улыбнулась и убрала телефон. Завтра снова будет тяжело. Но сегодня... сегодня у меня был чай. И кто-то, кто сказал: «Я прикрою». Это не меняло всё. Но это меняло хоть что-то.

Глава одиннадцать: долгожданная сделка

Телефон зазвонил в тот момент, когда Катя уже собиралась лечь спать. Она взяла трубку, и голос на том конце был чужим, официальным, безжизненным.

— Екатерина Сергеевна?

— Да.

— Вас беспокоят из городской больницы. Ваша сестра, Семёнович Александра Васильевна, попала в дорожно-транспортное происшествие. Она находилась в реанимации, но... — пауза. — Мы сделали всё возможное. Приносим свои соболезнования.

Катя не поняла ни слова. Она слышала только «попала в аварию» и «приносим соболезнования».

— Что? — прошептала она. — Что вы сказали?

— Ваша сестра скончалась сегодня в 21:18. Вы можете приехать завтра, чтобы забрать документы и личные вещи.

Трубка выпала из рук. Катя смотрела на телефон, который лежал на полу, и слышала, как голос из динамика повторял: «Алло? Вы слышите меня?»

Она не слышала. Она ничего не слышала. Только стук собственного сердца. И холод. Холод, который разливался по телу, поднимался от ног к груди, сжимал горло.

Мин появилась в дверях:

— Катя? Что случилось?

Катя обернулась к ней, и в её глазах было пусто. Совсем пусто.

— Саша, — сказала она. — Саша умерла.

Катя прижалась к Мин. Дыхание сбилось слёзы начали течь по щекам. В тишине комнаты слишком громко тикали часы.

Мин гладила её по спине:

— Тише, Катя. Дыши глубже. Я рядом.

Крылья Мин чуть подрагивали, создавая едва заметный ветерок. Она смотрела на Катю с непривычной мягкостью.

— Катя, послушай. Я могу остаться с тобой. Навсегда. Не как призванное существо, а как друг. Как тот, кто будет рядом, что бы ни случилось.

Катя подняла заплаканные глаза:

— Но... как? Ты же... ты не можешь просто так...

Мин вздохнула, взгляд чуть потускнел:

— Есть способ. Но он требует платы. Твоей души.

Катя замерла.

— У меня... у меня всё равно никого не осталось. Саша... мама... Ави... Все ушли. Ты — единственное, что у меня есть сейчас.

Она посмотрела на Мин без страха.

— Я согласна. Я отдаю тебе свою душу. Только... останься со мной

Мин обняла её крепче, крылья полностью окутали их обеих.

И в тот же миг Катя почувствовала, как воздух вокруг них сгустился, стал тяжёлым, будто кто-то нажал на плечи невидимой ладонью. А потом — вспышка. Синеватое свечение поднялось от пола, окружило их, обвило, как живая вода. Оно было холодным, но не обжигало. Оно проникало сквозь кожу, сквозь одежду, сквозь рёбра — туда, где билось её сердце.

Катя замерла. В груди стало пусто. Не больно — просто пусто, будто что-то важное исчезло. И на мгновение ей показалось, что она падает в бездну, где нет ни звука, ни света, ни времени. Только эта синева, мерцающая, почти живая, и она сама — маленькая, беспомощная, растворяющаяся в этом холоде.

А потом страх. Острый, как нож. Он пришёл внезапно, ударил в спину, в затылок, сжал горло. «Что я сделала? Что я сделала?» — эта мысль билась в голове, как птица в клетке. Она хотела вырваться, но синева держала её, обволакивала, успокаивала.

И вдруг — тошнота. Лёгкая, почти невесомая, но настойчивая. Катя сглотнула, зажмурилась, и когда открыла глаза — синева исчезла. В комнате снова был только тусклый свет лампы, только диван, только Мин, которая всё ещё держала её.

В груди было пусто. Совсем пусто. И это было страшнее, чем боль.

— Что... что это было? — прошептала Катя.

Мин мягко провела рукой по её волосам:

— Это договор. Он заключён. Ты чувствуешь это — пустоту. Это нормально. Часть тебя теперь принадлежит мне. Но ты — моя. Ты в безопасности.

Катя молчала. Она смотрела на свои руки — они дрожали. На груди было холодно, но не снаружи, изнутри. Будто кто-то поставил печать на её душе.

— Я чувствую... — начала она, но не договорила. Слова застряли в горле.

— Я знаю, — тихо сказала Мин. — Это пройдёт. Не сразу, но пройдёт. А пока... дыши. Просто дыши.

— Такие события... без бухла не переварить.

Она встала, подошла к холодильнику, достала бутылку тётиного вина и сделала несколько крупных глотков прямо из горла. Села за кухонный стол, поставила бутылку перед собой и похлопала ладонью по стулу напротив — приглашая Мин присоединиться.

Мин осторожно присела напротив, сложив крылья за спиной. Её красные глаза внимательно следили за Катей.

Катя уставилась в стол, голос дрожал:

— Ты ведь воспользовалась моим состоянием, да? Моей истерикой... Подсунула эту сделку, когда я была не в себе.

Мин вздрогнула, опустила взгляд:

— Я... не хотела так. Правда. Но видела, как тебе плохо. Понимала, что если не предложу сейчас — ты можешь совсем сломаться.

Катя горько усмехнулась, сделала ещё глоток:

— То есть это был акт милосердия? Продать душу — и сразу станет легче?

Мин твёрдо подняла глаза:

— Нет. Не станет легче сразу. Но ты не останешься одна. В этом весь смысл. Я остаюсь не из-за сделки. Я остаюсь, потому что ты мне небезразлична. Договор — просто формальность, чтобы обойти правила моего существования.

Катя помолчала, вертя бутылку в руках:

— А если я передумаю? Если завтра проснусь и пойму, что это было ошибкой?

Мин спокойно, но с нажимом:

— Не передумаешь. Потому что я не дам тебе почувствовать себя брошенной. Даже если ради этого придётся нарушить пару правил.

Катя посмотрела на неё долго, пристально. Потом слабо улыбнулась и налила немного вина в стакан, пододвинула его к Мин:

— Ну... тогда выпей со мной. Раз уж мы теперь... связаны.

Мин помедлила, потом аккуратно взяла стакан. В её глазах мелькнуло что-то тёплое:

— Выпью. И не только сегодня. Я же обещала — навсегда.

Они молча чокнулись.

Мин закрыла глаза, сосредоточенно:

— Сейчас... будет немного непривычно.

Её чёрные крылья замерцали, будто сотканные из дыма, и начали растворяться в воздухе, втягиваясь в спину. Рога на макушке засветились красным, подернулись рябью и исчезли. Хвост растаял последним.

Катя широко раскрыла глаза:

— Ты... что ты сделала?

Мин открыла глаза, слегка потянулась:

— Бодиморфия. Магия изменения тела. Решила, что так будет проще. Без всего этого будет легче вписаться в обычный мир. С тобой.

Катя осторожно:

— Но... ты ведь не перестаёшь быть падшим ангелом?

Мин кивнула:

— Конечно, нет. Это лишь маскировка. Рост и глаза я оставила — их сложнее изменить надолго, да и мне они нравятся. Но без крыльев и хвоста будет удобнее.

Катя медленно встала, подошла ближе, протянула руку. Пальцы коснулись ровной спины:

— Выглядит... нормально. Но я всё равно знаю, кто ты.

Мин мягко:

— И я не хочу, чтобы ты забывала. Это не превращение в кого-то другого. Просто адаптация. Я остаюсь собой. Просто теперь чуть меньше «ангельского» снаружи.

Она слегка повернулась, демонстрируя новый облик: всё та же высокая фигура, красные глаза, каштановые волосы с розовыми прядями — но без рогов, хвоста и крыльев.

Катя с ноткой иронии:

— Ну что ж... Добро пожаловать в мир обычных людей, Мин. Хотя «обычной» тебя всё равно не назовёшь.

Мин усмехнулась:

— И не надо. Обычности мне хватает и так. Главное — я с тобой.

Она села обратно за стол, взяла стакан с вином и слегка кивнула Кате.

Катя, уставшая, вздохнула:

— Я... пожалуй, лягу спать пораньше. Сил больше ни на что нет.

Мин кивнула:

— Отдыхай. Я буду рядом.

Катя направилась в ванную. Шум воды, затем тишина. Вскоре она вышла — в мягкой пижаме, с влажными волосами, пахнущими шампунем. Замерла перед зеркалом, покачала головой, будто прогоняя мысли.

Вернувшись в комнату, переоделась, сложила одежду на стул и забралась в кровать:

— Ты... ты ведь не уйдёшь?

Мин присела на край кровати, погладила её по плечу:

— Не уйду. Спи спокойно. Я никуда не денусь.

Катя кивнула. Через пару минут дыхание стало ровным — она уснула.

Глава двенадцать: Утренняя приятность.

Катя проснулась от света. Солнце било в глаза сквозь неплотно задёрнутые шторы. Голова была тяжёлой, будто налитой свинцом. Она потянулась, и в груди всё ещё ощущалась та странная пустота, которая появилась вчера после сделки. Не боль. Просто зияющая пустота, будто из неё вынули что-то важное.

Она потёрла глаза, потянулась за телефоном на тумбочке — и замерла.

Несколько пропущенных звонков. С одного номера. Из больницы.

Катя уставилась на экран. Сердце забилось быстрее, в горле пересохло. Она перезвонила, почти не дыша.

— Алло? — голос дрогнул. — Это Екатерина Сергеевна. Мне звонили...

— Доброе утро, Екатерина Сергеевна, — ответил женский голос, официальный, но чуть мягче, чем вчера. — Мы звонили вам вчера вечером, но вы не взяли трубку. Хотели сообщить: ваша сестра, Семёнович Александра Васильевна, пережила клиническую смерть. Её удалось реанимировать. Сейчас она в сознании, состояние стабильное, но...

Катя сжала телефон так сильно, что побелели костяшки.

— Но?

— Она не говорит. И, судя по всему, рассудок помутнён. Она не реагирует на обращение, не узнаёт персонал. Возможно, это временное последствие клинической смерти. Когда сможете — приезжайте. Посидите с ней. Иногда присутствие близких помогает.

Катя открыла рот, чтобы сказать что-то, но из горла вырвался только хрип. Она сглотнула, зажмурилась.

— Я... я приеду. Сейчас. Спасибо.

Она сбросила вызов и уставилась в стену.

«Она жива. Жива. Клиническая смерть — но она жива. Она не говорит. Она не узнаёт. Но она жива».

Катя не заметила, как слёзы потекли по щекам. Она сидела на кровати, сжимая телефон, и дышала — глубоко, судорожно, будто училась заново.

В дверях появилась Мин. Она стояла в фартуке, с лопаткой в руке, и смотрела на Катю с тревогой.

— Катя? Что случилось?

Катя подняла на неё глаза, и в них было столько боли и надежды одновременно, что Мин сделала шаг вперёд, не спрашивая.

— Она жива, — сказала Катя. — Саша жива. Она... у неё была клиническая смерть. Но она выжила. Она в сознании, но не говорит. Рассудок помутнён, они сказали... — она всхлипнула. — Я должна к ней. Сейчас.

Мин опустила лопатку, сняла фартук и подошла к Кате. Она не стала задавать лишних вопросов, просто положила руку ей на плечо.

— Я с тобой, — сказала она. — Мы поедем вместе. Одевайся.

Катя кивнула, встала, и в этот момент — впервые за долгое время — у неё появилась надежда. Маленькая, хрупкая, но она была. Саша жива. Всё остальное можно пережить.

Она со всех ног бежала на автобус который останавливается на улице Ленина. Еле как добравшись до него она оплатила проезд и с нетерпением ждала. Наконец приехав на остановку она прибежала ещё метров 200 до больницы.

Зайдя в больницу она поговорила с женщиной на регистратуре и ей сказали что нужно идти на такой-то этаж этаж к семнадцатой палате.

На третьем этаже, в коридоре перед палатами, стоял мужчина. Высокий, уставший, с чёрными кругами под глазами. Он сжимал в руках пустой стаканчик из-под кофе и смотрел в одну точку на стене.

Увидев Катю, он нахмурился, явно не узнавая.

— Вы... — он запнулся, приглядываясь, — ...вы, наверное, сестра Саши? Екатерина?

Катя кивнула, остановившись в паре шагов.

— Да. Сергей, верно? — она помедлила. — Я не думала, что вы уже здесь.

— Мне позвонили только час назад, — сказал он, и в голосе послышалось удивление. — Сказали, что она в реанимации, состояние тяжёлое, но стабильное. Персонал удивился, когда я сказал, что я муж. Оказывается, им дали её телефон, и они звонили вам — но вы не взяли трубку, и тогда они стали искать другие контакты. Мне странно, что вам позвонили раньше, чем мне.

Катя опустила взгляд.

— У нас с ней... я записана как близкий родственник. Мы не знали, что она замужем, когда она заполняла документы? Или она просто указала меня первой. Я не знаю.

Сергей посмотрел на неё долго, потом кивнул, не спрашивая больше.

— Они сказали, что пустят только когда состояние стабилизируется. Переведут из реанимации в обычную палату. Ещё не перевели, так что... — он развёл руками, — ...ждём.

Катя села на пластиковый стул у стены. Мин бесшумно встала рядом, прислонившись к стене.

Они ждали почти час. Короткий, бесконечный час, в течение которого никто не говорил — только Сергей иногда ходил по коридору, сжимая уже пустой стаканчик, и тихо ругался сквозь зубы.

Потом из палаты вышла медсестра и кивнула им:

— Можете зайти. Не больше пяти минут. Она в сознании, но не разговаривает. Не пугайтесь, если она не реагирует — это нормально после клинической смерти.

Катя и Сергей вошли внутрь. Палата была маленькой, белой, пропитанной запахом лекарств. У стены стояла кровать, и на ней лежала Саша. Худая, бледная, с забинтованной головой и капельницей в руке. Лицо её было в мелких ссадинах и порезах — следы от разбитого стекла. Она смотрела в потолок неподвижными глазами.

Сергей подошёл к кровати первым, коснулся её плеча, наклонился:

— Саш, я здесь. Я приехал.

Она не повернулась. Только моргнула. Медленно, тяжело.

Катя села на стул рядом, взяла её руку.

— Саша. Я здесь.

Саша медленно повернула голову. Взгляд был мутным, почти невидящим, но что-то в нём дрогнуло, когда она увидела Катю. Она попыталась что-то сказать — из горла вырвался хриплый, невнятный звук, похожий на мычание.

Катя сжала её руку.

— Не надо говорить. Ты слышишь меня?

Саша моргнула. Два раза. Медленно. Её пальцы дрогнули, попытались сжаться, но почти не слушались. Она подняла руку — с трудом, будто та была налита свинцом — и коснулась щеки Кати. Лёгкое, почти невесомое прикосновение.

Катя замерла.

— Что ты хочешь сказать?

Саша улыбнулась. Слабо, одними глазами, но улыбнулась. Её пальцы скользнули по щеке и упали на подушку. Она снова открыла рот, пытаясь произнести что-то, но из горла вырвался только сдавленный, нечленораздельный звук.

Сергей стоял рядом, положив руку на край кровати. Он смотрел на жену, и его лицо было бледным, но он держался.

— Она пытается, — сказал он хрипло. — Видишь? Она пытается говорить.

Катя кивнула, не отрывая глаз от Саши.

— Я знаю. Она меня слышит.

Саша снова закрыла глаза. Её дыхание стало ровнее. В палате повисла тишина.

Потом в дверь тихо постучали. Вошла врач — невысокая женщина в белом халате, с усталым, но внимательным лицом. Она посмотрела на Катю, потом на Сергея.

— Екатерина Сергеевна? Сергей Владимирович? Я заведующая отделением. Поговорим о состоянии пациентки в коридоре, чтобы не беспокоить её.

Они вышли. Врач закрыла дверь и открыла планшет.

— Состояние стабильное, но тяжёлое. Я перечислю основные травмы. У Саши перелом левой ноги — не очень сложный, но потребуется длительное восстановление. Травма позвоночника, нижний отдел — это повлияло на координацию и чувствительность в ногах. О том, насколько серьёзно и сможет ли она ходить, мы сможем говорить не раньше чем через несколько недель.

Катя слушала, чувствуя, как внутри всё холодеет.

— Голова, — продолжила врач. — Ушиб головного мозга и отёк. К счастью, без хирургического вмешательства. Но самое серьёзное — повреждён отдел мозга, отвечающий за речь. Она не говорит не потому, что не хочет. Она не может. Её речевой аппарат сохранён, но сигналы из мозга не доходят. И, как вы уже заметили, она откусила кусочек языка во время аварии — это дополнительная травма, но она не критична.

Сергей молчал, сжав челюсти. Он смотрел в стену, но Катя видела, как дрожат его руки.

— Она сможет когда-нибудь говорить? — спросил он, и голос его дрогнул.

Врач вздохнула:

— Мы не можем обещать. Всё индивидуально. Иногда речь возвращается через несколько месяцев, иногда — через годы, иногда — никогда. Но она в сознании, она вас узнала, она пыталась общаться. Это хороший знак.

Сергей кивнул, не глядя на врача.

— Как долго она здесь будет?

— Как минимум несколько недель. Потом — длительная реабилитация. Вам лучше подготовиться к тому, что это будет долго.

Катя посмотрела на Сергея. Он стоял, не двигаясь, и смотрел на дверь палаты. И в его молчании было столько боли, что Катя не выдержала, отвернулась.

— Я вернусь в палату, — сказала она.

Она зашла обратно, села рядом с Сашей. Сергей вошёл следом, остановился у стены.

— Я слышала всё, что сказала врач, — тихо сказала Катя, сжимая руку сестры. — Это неважно. Ты жива. Ты здесь. Всё остальное мы переживём.

Саша медленно открыла глаза и посмотрела на неё. Потом её взгляд скользнул к Сергею, и в нём мелькнуло что-то тёплое.

Сергей шагнул ближе, взял её другую руку, наклонился к ней почти касаясь губами лба.

— Я здесь, Саш. Я никуда не уйду.

Саша слабо улыбнулась. И закрыла глаза.

Они сидели рядом — Катя и Сергей, по обе стороны кровати, держа руки Саши. Никто не говорил. Но это молчание было другим — не тяжёлым, а почти бережным.

Потом медсестра деликатно кашлянула:

— Пять минут вышли. Ей нужно отдыхать.

Сергей кивнул, отпустил руку Саши, выпрямился. Катя тоже встала, ещё раз сжала пальцы сестры.

— Я завтра приду. Обязательно.

Они вышли в коридор. Сергей остановился, посмотрел на Катю.

— Вы приедете завтра?

— Да, — сказала Катя.

Он кивнул, не добавив больше ни слова, и они разошлись в разные стороны — он к лифту, она к выходу.

Глава тринадцать: метель

Екатерин вышла из больницы, и снег тут же начал оседать на её волосах, плечах, ресницах. Не сильный, не тот яростный ветер, что был в прошлый раз, — просто спокойный, ровный снегопад, который укрывал город белым покрывалом.

Она остановилась на крыльце, подняла голову, подставила лицо падающим снежинкам. В груди было странно, ново, незнакомо. Саша жива. Саша улыбнулась ей. Саша коснулась её щеки. И даже то, что сестра не говорит, даже то, что её тело сломано, — ничего не меняло.

Она жива.

Катя спустилась к остановке. Автобус подошёл быстро, она села у окна, прислонилась лбом к холодному стеклу. За окном проплывали заснеженные дома, редкие прохожие, огни витрин. Снег падал медленно, красиво, почти торжественно. Внутри разливалось странное тепло — не радость, не облегчение, а что-то более спокойное. Предвкушение. Она не знала, чего именно, но чувствовала, что что-то важное сдвинулось. Что жизнь, какой бы сложной она ни была, теперь течёт в другом направлении.

Она закрыла глаза, и мысли сами собой потекли в другом направлении. Теперь, когда первая волна эмоций схлынула, в голове начали всплывать вопросы. Те, которые она отгоняла вчера, когда подписывала договор. Те, о которых боялась думать.

«Что я вообще сделала? Что значит — продать душу? Что изменится?»

Она открыла глаза, посмотрела на снег за стеклом. И решила спросить у Мин, когда вернётся. Мин всё знает. Мин скажет правду.

Автобус остановился у её остановки. Катя вышла, прошла через двор к подъезду. Снег всё падал, медленно и ровно, укрывая следы на тротуаре. Она поднялась на свой этаж, открыла дверь квартиры, и из коридора потянуло чем-то вкусным, тёплым, похожим на суп.

Она зашла в прихожую, стряхнула снег с пальто, повесила его на вешалку. Мин выглянула из кухни, и в её руках была ложка.

— Ты вернулась, — сказала она, и в голосе прозвучало что-то среднее между облегчением и вопросом.

— Вернулась, — ответила Катя, снимая шапку. — Саша жива. Она в сознании. Не говорит, почти не двигается, но она меня узнала. Улыбнулась. — Она помолчала. — Это всё, что нужно.

Мин смотрела на неё, потом кивнула.

— Хорошо. Иди на кухню. Я тут… — она запнулась, — я сходила в магазин. Пока тебя не было. Продукты купила.

Катя удивлённо подняла брови:

— Ты ходила в магазин?

— Ну, — Мин отвела взгляд, — я подумала, что ты будешь не одна. И что тебе нужно будет что-то поесть, когда вернёшься. Я сделала суп. Ну, пыталась сделать.

Катя прошла на кухню. На плите действительно стояла кастрюля, из которой поднимался пар. На столе лежала булка хлеба, в вазочке — яблоки. Всё выглядело… обычно. По-человечески.

— Ты сама платила? — спросила Катя, обернувшись к Мин.

Мин пожала плечами, и в её жесте было что-то странное, почти детское.

— Ну да. Я взяла твои деньги из кошелька. Там лежала купюра. Я дала её продавцу. Она дала мне сдачу. Я положила обратно.

Катя смотрела на неё, и внутри поднималось что-то тёплое, почти смешное. Мин — падший ангел, который не знает, что такое «Монополия», не понимает, зачем люди пьют чай, — ходила в магазин. Покупала продукты. Разбиралась в сдаче.

— Ты научилась пользоваться деньгами? — спросила она с улыбкой.

— Это было не так сложно, как я думала, — ответила Мин с лёгким достоинством. — Там написаны цифры. Я умею считать.

Катя рассмеялась. Коротко, легко, впервые за весь день. Она села за стол, и Мин поставила перед ней тарелку с супом.

— Ешь, — сказала она. — Потом расскажешь всё. Я слушаю.

Катя взяла ложку и вдруг поняла, что голодна. Она начала есть, а Мин села напротив, сложив руки на столе, и терпеливо ждала.

— Ты сделала это, — сказала Мин после того, как Катя поела немного. — Ты продала мне душу. Ты чувствуешь что-то другое?

Катя отложила ложку. Настал момент, которого она ждала. Она смотрела на Мин и чувствовала, как в груди поднимаются вопросы.

— Я хочу спросить, — сказала она. — Что это значит? Продать душу. Что изменится в моей жизни?

Мин помолчала, потом наклонилась вперёд.

— Ты хочешь знать правду или утешение?

— Правду.

Мин кивнула, словно ожидала этого ответа.

— Первое, — сказала она, — ты больше никогда не встретишь свою истинную любовь. Не ту, с которой можно жить, а ту, ради которой ты готова сгореть. Это не значит, что ты не сможешь любить. Ты сможешь. Но это чувство никогда не будет полным. Оно будет всегда чуть-чуть не тем.

Катя сглотнула.

— А если я уже встретила такую любовь? С Ави?

Мин посмотрела на неё с чем-то похожим на печаль.

— Значит, ты её потеряла. И больше никогда не обретёшь. Это плата за то, что ты теперь моя.

Катя молчала, переваривая. Потом спросила:

— Второе?

— Твой моральный компас станет расплывчатым. Граница между добром и злом будет стираться. Ты начнёшь видеть оттенки там, где раньше видела только чёрное и белое. Это не значит, что ты станешь плохой. Это значит, что ты перестанешь судить.

Катя усмехнулась. Судить. Она никогда не умела судить. Она только терпела.

— И третье? — спросила она.

Мин опустила взгляд.

— Третье — это ад. Ты больше не сможешь избежать его. Куда бы ты ни пошла после смерти, ты попадёшь туда. Это гарантия. За все твои сомнения. За твой атеизм. За твои поступки, которые ты считала оправданными.

Катя смотрела на неё долго. Потом медленно кивнула.

— Я так и думала, — сказала она. — Но я не верю в ад. Я не верю в рай. Я не верю в то, что душа вообще существует. Я продала тебе то, во что не верю. И это… — она запнулась, подбирая слово, — …это даже забавно.

Мин подняла на неё глаза. В них мелькнуло удивление.

— Ты не боишься?

— Боюсь, — честно ответила Катя. — Но я боялась и до этого. Я боялась каждый день, когда он подходил ко мне. Я боялась, когда звонили из больницы. Я боялась, что Саша умрёт. И ты знаешь, что я поняла?

Мин покачала головой.

— Я поняла, что страх не меняет исхода. Он только мешает жить. Я устала бояться. Я продала тебе душу, я сделала свой выбор. И если я всё равно пойду в ад — то я пойду туда с тобой. Потому что ты единственная, кто не боится рядом со мной.

Мин молчала. Потом медленно улыбнулась.

— Я тоже не боялась. До встречи с тобой.

Они сидели за столом, пили чай, за окном падал снег. И впервые за долгое время Катя чувствовала не пустоту, а тепло? Хотя это наверняка временно. Но увидим... ещё увидим.

Глава четырнадцать: бумеранг

Катя допила чай и отставила кружку. В груди всё ещё теплилось то странное, двойное чувство — облегчение от того, что Саша жива, и глухая тревога от вчерашнего договора. Она потянулась к телефону, который лежал экраном вниз на краю стола.

— Посмотрю, может, кто писал, — сказала она Мин, скорее для себя, чем для неё.

Перевернула. Экран загорелся — и Катя замерла.

Двадцать три пропущенных. Восемь сообщений. Четыре голосовых. Всё — с работы. Начальник. Потом снова начальник. Потом бухгалтерия. Потом снова он.

Катя почувствовала, как кровь отливает от лица. Пальцы похолодели.

— Чёрт, — прошептала она. — Чёрт, чёрт, чёрт.

Мин оторвалась от вязания:

— Что такое?

— Я пропустила рабочий день, — Катя листала уведомления, и с каждым новым сообщением внутри всё сжималось. — Я вообще не позвонила. Не предупредила. Просто не пришла. О боже.

Последнее сообщение было от него. Личное. Не в общий чат.

«Екатерина Сергеевна, вы сегодня не вышли. Это на вас не похоже. Перезвоните. Срочно».

Катя смотрела на эти слова, и в голове билась одна мысль: он ждал. Он заметил. Он будет спрашивать. И он не поверит. Или поверит, но использует.

— Мне нужно позвонить, — сказала она, вставая. Ноги были ватными. — Сейчас. Иначе он... не знаю. Что-нибудь сделает.

Мин отложила спицы:

— Хочешь, я...

— Нет. — Катя покачала головой, но тут же смягчилась. — Нет. Спасибо. Я сама. Это работа. Это... моё.

Она вышла в коридор, прислонилась спиной к стене и набрала номер. Гудок. Второй. Третий.

— Екатерина Сергеевна, — голос в трубке был ровным, но с той особой интонацией, от которой хотелось сжаться. — Наконец-то. Я уже начал волноваться. Или, знаете, думать, что вы решили уйти без предупреждения.

— Евгений Борисович, я... — Катя сглотнула. — Простите. Я не могла позвонить. У меня сестра. Она попала в аварию. Вчера вечером. Клиническая смерть. Я была в больнице.

На том конце повисла пауза. Достаточно долгая, чтобы Катя успела испугаться, что связь оборвалась.

— Клиническая смерть, — повторил он медленно. — Это... серьёзно.

— Да. — Катя закрыла глаза. — Она в реанимации. Точнее, уже перевели. Она жива, но... она не говорит. Врачи говорят, повреждён мозг. Я не знаю, когда смогу вернуться.

Снова пауза. Потом вздох — тяжёлый, театральный.

— Катя. Катюша. — Голос сменился на тот, который она ненавидела больше всего — вкрадчивый, почти ласковый. — Что же ты молчала? Я бы понял. Я же не зверь.

Катя сжала телефон так, что побелели костяшки.

— Я не могла говорить. Я была в больнице. Там не до звонков.

— Ну, хорошо, хорошо. — Он помолчал. — Значит, так. Я даю тебе неделю. Отгул. За свой счёт, конечно, но... — он усмехнулся, — ...я же понимаю. Семья — это святое.

Катя не поверила своим ушам.

— Правда?

— Правда. — И тут же, без паузы: — Но потом ты вернёшься. И отработаешь. Внеплановый отпуск — это не подарок, Катюша. Это долг. Ты же понимаешь.

Вот оно. Катя медленно выдохнула.

— Понимаю.

— Вот и славно. Отдыхай. Ухаживай за сестрой. И... — он сделал паузу, и Катя почти увидела его улыбку, — ...не пропадай больше. Я волнуюсь.

— Хорошо. Спасибо, Евгений Борисович.

— До связи, Екатерина Сергеевна.

Он сбросил. Катя ещё несколько секунд стояла, прижав телефон к уху, слушая короткие гудки. Потом медленно опустила руку.

Она вернулась на кухню. Мин смотрела на неё внимательно, но не спрашивала.

Катя села. Взяла кружку, сделала глоток остывшего чая.

— Дал неделю, — сказала она ровно. — Отгул. Потом отработаю. Внеплановый отпуск.

Мин кивнула.

— Это хорошо?

Катя усмехнулась — коротко, без веселья.

— Не знаю. Он никогда ничего не даёт просто так. Но... — она пожала плечами, — ...неделя. Это время. Я смогу быть с Сашей. Смогу разобраться.

Она помолчала, потом посмотрела на Мин.

— Ты не спрашиваешь, что он сказал.

Мин отложила вязание и посмотрела на неё спокойно, без любопытства, но с чем-то другим — с вниманием.

— Ты скажешь, если захочешь.

Катя смотрела на неё долго. Потом улыбнулась — впервые за этот разговор, чуть warmer.

— Он назвал меня «Катюша». Дважды.

Мин нахмурилась.

— Тебе это не нравится.

— Нет. — Катя поставила кружку. — Но я не могу ничего сделать. Пока.

Она встала, подошла к окну. За стеклом всё ещё падал снег — ровный, тихий, бесконечный.

— Знаешь, что самое смешное? — сказала она, не оборачиваясь. — Я только что продала душу. У меня теперь есть падший ангел в квартире. Я должна бояться ада. А я стою здесь и думаю о том, как вернусь на работу и буду улыбаться этому мерзавцу, потому что мне нужны деньги... Ну, может, все же прыгнуть, тогда было хорошим выбором, но не будем о плохом.

Мин подошла, встала рядом. Крылья она убрала ещё вчера, но Катя всё равно чувствовала её присутствие — тепло, спокойствие, что-то большое и надёжное.

— Ты не одна, — сказала Мин тихо. — Это уже что-то.

Глава пятнадцать: глаза

— Ты серьёзно собираешься взять три свитера?

Катя обернулась. Мин стояла в дверях, прислонившись плечом к косяку, и смотрела на кровать, где уже высилась горка вещей. Сумка лежала рядом — раскрытая, пустая, будто ждала, когда её наконец начнут наполнять.

— Не три, а два, — сказала Катя. — Третий я не беру.

— Он лежит в сумке.

Катя посмотрела вниз. Серый свитер с растянутым воротом действительно лежал поверх остальных, аккуратно сложенный.

— А. Ну да. — Она вытащила его и бросила на кровать. — Ладно, два.

Мин прошла в комнату, села на пол, у кровати, скрестив ноги. Она делала так последние пару дней — не на диван, не на стул, а на пол, будто там ей было удобнее. Катя уже привыкла.

— Ты полчаса собираешься, — сказала Мин. — И за это время переложила одну и ту же кофту четыре раза.

— Я не перекладывала.

— Ты перекладывала. Я считала.

Катя фыркнула, но спорить не стала. Она взяла с полки стопку футболок, перебрала их, отложила две. Потом посмотрела на них и положила обратно.

— Я не знаю, что ей нужно, — призналась она. — В палате тепло. Но она всё время лежит. Под одеялом. Может, ей вообще ничего не надо? Может, я зря всё это тащу?

— Не зря, — сказала Мин.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю. Но ты всё равно потащишь. Так что не зря.

Катя усмехнулась. Взяла тёмно-синюю кофту — Сашину, ту, что та забыла у неё месяц назад.

— Она всегда в ней рисовала, — сказала Катя тихо. — Говорила, что локти свободные. Удобно. Хотя я не понимаю, при чём тут локти, когда рисуешь.

Мин не ответила. Просто смотрела.

Катя сложила кофту, положила в сумку. Потом села на край кровати, рядом с грудой вещей. Обхватила себя руками.

— Знаешь, — сказала она, не глядя на Мин, — ты стала мне почти как мама.

Тишина. Мин молчала секунды три, потом переспросила:

— Чего?

— Ну, в смысле… — Катя пожала плечами, почувствовала, что краснеет, и разозлилась на себя. — Ты ждёшь меня с работы. Готовишь. Когда я прихожу злая — ты не лезешь. Когда мне плохо — сидишь рядом. Чай этот дурацкий варишь.

— Чай не дурацкий.

— Не в этом дело.

Катя замолчала. Мин тоже. За окном шуршал снег, на кухне капал кран — Катя всё собиралась его починить, да руки не доходили.

— Просто мама так делала, — сказала Катя наконец. — Когда я в школе училась. Она всегда стояла у окна, ждала. Я из автобуса выйду — а она уже в окне. И суп на плите. И чай с мятой. Я его терпеть не могла, кстати. Мяту эту. А теперь пью. Привыкла.

Мин смотрела на неё внимательно, не перебивая.

— Я не думала, что это выглядит так, — сказала она.

— Как?

— Как… — Мин поискала слово, не нашла, махнула рукой. — Неважно. Я просто делаю, что кажется правильным.

— Вот именно. — Катя кивнула. — Мама тоже так делала. Не потому, что её заставляли. Просто потому, что любила.

Она замолчала. Слова повисли в воздухе. Катя смотрела на сумку, на вещи, на свои руки. И вдруг — само собой:

— Жаль, что её больше нет.

Сказала — и замерла. Будто не ожидала, что это вырвется вслух. Мин не бросилась утешать. Просто сидела. Ждала.

— Расскажи, — попросила она через минуту.

Катя сглотнула. Откинулась на кровать, уставилась в потолок — там была трещина, старая, ещё с ремонта.

— Она умерла, когда мне было двадцать пять, — сказала она. — Рак. Быстро. Мы даже не успели… — Пауза. — Не успели попрощаться. Я пришла из больницы поспать. Устала жутко. А когда вернулась — её уже не было. Саша была рядом. Она держала меня за руку. Я не помню, что было потом. Просто пустота.

Мин молчала.

— Ей должно было исполниться пятьдесят один, — продолжила Катя. — Через неделю после смерти. Мы хотели праздник устроить. Саша торт заказала — шоколадный, с вишней. Мама вишню любила. Я подарок купила. Шарф. Серый, мягкий. Как её глаза. — Она усмехнулась. — Так и не отдали. Он до сих пор в шкафу лежит. В коробке. Я не могу его выбросить. И надеть не могу. Просто лежит.

— А Саша? — спросила Мин.

— Саша старше меня на четыре года. Ей тридцать. В январе исполнилось. На Рождество. Мы всегда ржали, что она — подарок не в срок. Слишком поздно для праздника, слишком рано для Нового года. Она обижалась. Но по-доброму.

Катя помолчала, потом добавила:

— А месяц назад я узнала, что она замужем. Пять лет уже. Представляешь?

Мин подняла бровь.

— Ты не знала?

— Нет.

— Совсем?

— Совсем, Мин. Я узнала месяц назад. Случайно. Она проговорилась. По телефону. Я спросила что-то про выходные, а она сказала: «Мы с Сергеем». Я говорю: с каким ещё Сергеем? А она замолчала. Потом говорит: «Я тебе не говорила». И всё.

Мин смотрела на неё, не моргая.

— Почему она скрывала?

— Я не знаю. — Катя села, обхватила колени. — Ну, то есть, я знаю. Она думала, что если я узнаю, то решу, что она меня бросила. Что у неё теперь своя жизнь, а я — так, сбоку. Она не хотела, чтобы я так думала. А я всё равно так думаю. Только теперь ещё хуже, потому что я узнала не от неё.

Она замолчала. Потом встала, подошла к окну. За стеклом кружились снежинки — мелкие, упрямые, бесконечные.

— Его зовут Сергей, — сказала она, глядя на снег. — Я его сегодня в больнице увидела. Сидел в коридоре, с пустым стаканчиком из-под кофе. Круги под глазами — чёрные. Не спал, наверное, сутки. Он её за руку держал. Говорил с ней. А она не отвечала. И он всё равно говорил.

Она помолчала.

— Он её любит. По-настоящему. Я видела, как он на неё смотрел. Так, как… — Она запнулась. — Как Ави на меня смотрел. Когда мы только познакомились.

Мин не сказала ничего.

— Я не знала, что Саша замужем, — повторила Катя, будто сама себе не верила. — Я не знала, что у неё есть кто-то, кто ждёт её дома. Она никогда не говорила. Я думала, она одна. Как я. А она просто… берегла меня. От себя. От своей жизни. Чтобы я не чувствовала, что я — обуза.

— Ты не обуза, — сказала Мин.

— Знаю. — Катя вытерла щёку. Слёз не было — только холод от стекла. — Теперь знаю. Но всё равно обидно. Что она не сказала. Что я узнала только сейчас. Когда она не может говорить. Когда я не могу спросить, почему.

Она отвернулась от окна. Посмотрела на Мин — на эту высокую фигуру с красными глазами, на существо, которое не знало, что такое «мама», но почему-то делало всё, что делала бы она.

— Ты не мама, — сказала Катя. — Но ты… как будто её продолжение. Как будто она где-то там… — она махнула рукой в сторону окна, — …попросила тебя присмотреть за мной.

Мин молчала долго. Потом сказала:

— Я не знаю где она там. После смерти. Но если есть в раю— я думаю, она была бы рада, что ты не одна.

Катя кивнула. Взяла с полки маленькую фотографию в рамке — они с Сашей и мамой на траве, смеются, солнце слепит, лица размытые. Положила в сумку, поверх свитеров.

— Ладно, — сказала она. — Собрала.

И тут же — резко, будто ударило — хлопнула себя по лбу.

— Господи.

— Что? — Мин поднялась с пола.

— Артемий. — Катя посмотрела на неё, и в глазах было что-то виноватое, почти паническое. — Я опять про него забыла.

— Кто это?

— Брат. Мой брат. — Катя села на кровать, сжала виски. — Я всегда про него забываю. Всегда. Как будто его нет. А он есть.

Мин села рядом.

— Расскажи.

— Ему пятнадцать. Учится в кадетской школе. — Катя говорила быстро, будто боялась, что если замолчит, то снова забудет. — Тётя Лена — помнишь, на поминках была, с дочками? — взяла над ним опеку. Когда мама умерла. Не потому, что хотела. Просто больше некому было. Отец его… — она махнула рукой, — …нет отца. Неважно. Тётя Лена его терпеть не может. Он это знает. Все знают.

— Ты давно его видела?

— Полгода. Может, больше. — Катя покусала губу. — Я звоню иногда. Ну, то есть… собираюсь позвонить. Каждый месяц собираюсь. И каждый месяц что-то случается. Работа. Отчёт. Саша. А потом я вспоминаю, что не позвонила, и мне стыдно. И я обещаю себе, что в следующий раз обязательно. И снова забываю.

Она замолчала.

— Он на поминках был, — сказала через минуту. — Артемий. Сидел в стороне, в телефоне ковырялся. Я его почти не заметила. Он ушёл с тётей Леной. Даже не попрощался. А я не подошла. Не обняла. Ничего.

Мин молчала.

— Он мой брат, — сказала Катя. — Младший. И я про него забываю. Как будто его нет. Как будто он — не часть моей жизни. А он есть. Он где-то там. В кадетской школе. Один. С тётей Леной, которая его ненавидит.

Она встала, взяла с полки телефон. Посмотрела на экран — чёрный. Ничего.

— Я должна ему позвонить, — сказала она. — Сейчас. Или завтра. Или…

— Позвони завтра, — сказала Мин. — Сегодня ты не в том состоянии.

Катя посмотрела на неё. Потом кивнула.

— Да. Завтра. После больницы. Позвоню. Скажу, что Саша в порядке. Ну, то есть… не в порядке. Но жива. И что я его люблю. Что я не забыла. Что я просто…

Она замолчала.

— Просто забыла, — закончила Мин.

Катя усмехнулась — горько.

— Да. Просто забыла.

Она застегнула молнию на сумке. Сумка получилась тяжёлая — Катя с трудом подняла её, поставила у двери.

— Всё, — сказала она. — Собрала.

Мин кивнула.

— Чай будешь?

— Буду.

Они пошли на кухню. Катя села за стол, Мин поставила чайник. За окном всё падал снег

Катя смотрела на чашку — на пар, поднимающийся вверх, на блики света на керамике. И чувствовала, как внутри что-то отпускает. Немного. Совсем чуть-чуть. Но отпускает.

— Мин.

— М?

— Спасибо. За то, что выслушала. Я это… никому не рассказывала. Про маму. Про Сашу. Про Артемия. Ты первая.

Мин поставила перед ней чашку, села напротив.

— Я не умею утешать. Но я умею слушать.

— Это больше, чем умеют многие, — сказала Катя.

Она обхватила чашку ладонями, вдохнула пар — мятный, с чем-то ещё, неуловимым. Потом встала, вышла в коридор. Ей нужно было в ванную — умыться перед сном. Она щёлкнула выключателем, наклонилась над раковиной, открыла кран. Вода была ледяная — Катя вздрогнула, но умылась, вытерла лицо полотенцем. И подняла глаза на зеркало и замерла.

Что-то было не так. В отражении — её лицо, уставшее, бледное, с мешками под глазами. Всё как обычно. Но глаза. Что-то с глазами.

Она наклонилась ближе. Зрачки. Они были чуть темнее, чем раньше. И будто с лёгкой краснотой по краю радужки — едва заметной, но она была. Катя моргнула. Потом ещё раз. Краснота не исчезла.

— Мин, — позвала она, не отводя взгляда от зеркала.

Мин появилась в дверях ванной.

— Что?

— Иди сюда. Посмотри.

Мин подошла, встала позади неё, заглянула в зеркало. Посмотрела на отражение Кати. Потом на неё саму. И ничего не сказала.

— Что это? — спросила Катя. — У меня глаза… какие-то не такие. Красные. Что это?

Мин помолчала. Потом сказала спокойно:

— Глаза — зеркало души.

Катя обернулась, посмотрела на неё прямо.

— И что это значит?

— То, что написано. Душа изменилась. Отражение тоже.

Катя уставилась на неё. Потом снова на зеркало. На свои глаза — с этой едва заметной краснотой по краю.

— То есть… — начала она медленно. — Это из-за сделки?

— Да.

— И это… навсегда?

Мин не ответила сразу. Посмотрела на неё — внимательно, без особой жалости но с лёгким холодом.

— Не знаю, — сказала она утвердительно. — Может быть.

Катя отвернулась от зеркала. Взяла полотенце, повесила на крючок. Руки дрожали — совсем чуть-чуть, она надеялась, что Мин не заметит.

— Отлично, — сказала она ровно. — Просто отлично. Я продала душу, и теперь у меня глаза, как у тебя. Замечательно.

— Не как у меня, — сказала Мин. — У меня красные хоть и для антуража. У тебя — просто отблеск.

— Это должно меня утешить?

Мин пожала плечами.

— Нет. Просто факт.

Катя посмотрела на неё. В красных глазах Мин не было ни насмешки, ни сожаления — только спокойствие. И это спокойствие почему-то раздражало больше всего.

— Ты знала, что так будет? — спросила Катя.

— Догадывалась.

— И не сказала?

— Ты бы всё равно согласилась. Ты уже согласилась. До того, как я успела сказать.

Катя хотела возразить — и не смогла. Потому что это было правдой. Она согласилась. Тогда, в ту ночь, когда узнала про Сашу. Она не думала. Просто сказала «да». И вот результат.

Она вышла из ванной, прошла в спальню. Мин осталась в коридоре. Постояла, глядя на закрытую дверь. Потом вернулась на кухню, села за стол. Чай Кати остыл — она не стала его выливать.

За окном падал снег. Ровный, тихий, бесконечный.

Катя лежала в постели, укрывшись с головой. Глаза были закрыты, но сон не шёл. Перед внутренним взглядом — зеркало. Её лицо. И эта краснота по краю радужки. Едва заметная. Но она была.

«Глаза — зеркало души».

Катя усмехнулась в темноте. Горько.

— Ну и зеркало, — прошептала она. — Спасибо, что предупредила.

Она повернулась на бок, лицом к стене. И долго ещё лежала без сна, слушая, как тикают часы на кухне и как за окном падает снег.

Мин же думала о многом. О том что ей повезло, о доверчивости Кати. Осознание кое чего её настигло.