Межпланетник

*

Холод. Ты чувствуешь холод.

Ты неуклюже ворочаешься в падении внутри гравграницы Нептуна и стонешь от боли первого вдоха в новом цикле.

Автомат замещает кровью антифриз в твоих венах: у тела шок, но без отклонений. И пока мясо нехотя вспоминает каково это – дышать, а сердце впервые за три месяца бьётся чаще двух раз в сутки, ремни склепа плотно прижимают тебя к мягкой задней стенке и мешают навредить себе. А когда ты утихаешь, машина пичкает тебя умной химией, разминает магнитами затёкшие от простоя нейроны, разгоняет климатизатор в твоём личном гробу и начинает тесты. Потому что программа не выпустит тебя, пока не убедится, что ты не слетел с катушек во время спячки.

Сначала минуты, затем часы ты отважно борешься с инерцией собственного тела. И даже почти побеждаешь, почти возвращаешь контроль над эго, но поскальзываешься на шальной мысли о пустом, ненужном времени и сваливаешься в кафар. «Не велика беда», – решает автомат и впрыскивает микстуру счастья. Ты реагируешь не сразу, но когда лекарство доходит: корчишься и стонешь, как позволяют лёгкие. Но всё-таки быстро успокаиваешься, и мир вновь расцветает тысячами оттенков, рассыпается миллионами искр, расползается по закоулкам сознания миллиардами невидимых нитей, а ты понимаешь, что очнуться в композитном гробу на краю Солсистемы – это не наказание. И никогда им не было. Поэтому нет больше сонливой бессильной жалости, нет горя растраченной попусту жизни, нет давящего чувства обречённости – лишь радость приключения и очарование работы на самой грани человеческих сил. В конце концов, тебе легчает, ведь проснуться – это уже победа. Ты глупо улыбаешься, сплёвываешь капу и утираешь слюнявый подбородок о плечо.

Время идёт, ты по данному ускорению и оборотам вентиляторов высчитываешь сколько осталось до цели, а автомат хвалит тебя за высший балл в пространственном тесте, ругает за провал в творческом и ставит не твёрдую, но четвёрку – готов и работоспособен. Он отключает медицину, отзывает многосуставчатых пластиковых змей и прячет их в потолочной панели, а ты, сухо хрипя, осторожно ощупываешь вены. Да, ни крови, ни рубцов, но боль останется надолго.

Ты, ворча, стягиваешь с головы утыканный сверхпроводниками пластиковый койф, и машина велит тебе подтянуть ноги к груди, развести руки, вытянуться и повернуться. Ты выполняешь всё в точности, но каждое движение даётся с трудом. Но не из-за атрофии мышц, не из-за тесноты гроба и даже не из-за первого тормозного отжига, чей кислородный форсаж предательски тянет тебя вбок, а из-за миоэлектрической сети в тугом, едва прозрачном спальном комбезе.

Выходит плохо, ты хочешь ослушаться, но намертво вбитая установка «приказ есть приказ» заставляет пробовать ещё. Ещё, ещё и ещё. Повторять алгоритм десятки раз, пока густой синтезированный голос не скажет: «Достаточно».

А когда говорит, ты трёшь отвыкшие от грохота корабельного баса уши и, нащупав тумблер под потолком, включаешь свет, чтобы переодеться в рабочее, и долго, промаргиваясь, жжёшь запасённый родопсин. Но справляешься, сменяешься, заталкиваешь пижаму, капу и койф в ящик над головой, настраиваешь твёрдость умной подошвы и уже открываешь рот, чтобы попросить у автомата свободы, но тут же осекаешься. Мысль, что полтонны корабельной сети всё-таки забыли надуть отсек миксом и вот сейчас, когда ты скажешь три заветных слова, и тебе одобрят... когда распахнут настежь двери, и разница выдернет тебя наружу... когда живое начнёт вскипать, и ты умрёшь... пугает: электрическим разрядом пробивает от пят до макушки. «Но это нормально, – вспоминаешь ты устав и пытаешься объясниться, что она, дрянь этакая, всегда приходит. Пусть быстро, пусть мельком, но зато в каждом цикле. Но у тебя не выходит: мысли глухи и медленны, словно продираются через минвату, и всё что получается – это незамысловатое, почти штатное мычание. – Нормально. Всё нормально. Нормально!»

Ты киваешь, и автомат выдаёт полупрозрачную грушу из левой стенки. Ты тут же хватаешь её и присасываешься, жадно глотая горячий, жирный, чуть солёный куриный бульон-изотоник из сублиматов. Но с каждым глотком тебе всё хуже. Озноб не уходит. Всё-таки, холод – последнее, что ты запомнил перед отключкой. Холод – первое, что ты почувствовал после побудки. Холод – твой самый настырный попутчик. Гость, к которому нельзя привыкнуть. Но автомат убеждает, что это хорошо, что так и должно быть, что это именно та реакция, на которую он и рассчитывает. И ты ему веришь, в конце концов, за тринадцать циклов он ещё не ошибался.

Отжиг заканчивается, груша повисает в падении, и ты машинально пристёгиваешь ту на пояс слева и выводишь на правую стенку экран корабельного терминала, чтобы запросить телеметрию. Всё штатно: корабль сближается с «Тюхе» и её испытательным полигоном для стартово-финишного магнитодинамического паруса второй кукушки. Жилые отсеки надуты до «ноль восьми» стандартных и прогреты до плюс пяти цельсия. Климатизатор ещё доводит смесь до кондиции, но дышать, не травясь, вне гроба уже можно. Экипаж цел и в норме. Всё – грин. Ты клавиатуришь пальцами по умной краске, запрашиваешь камеры по штирборту, бакборту, сольборту... и, собирая волю в кулак, дежурно, не своими мыслями жалеешь, что такая удобная штука вспенивается при малых паскалях.

Программа готовит тебя на выход и просит осмотреться. Ты слушаешься и на уровне глаз видишь выгравированную на керамике заводскую надпись «Применить периферию!» И чуть ниже – добавленную уже тобой белую неровную строчку: «Всё в подсумке напротив груши. И да, шапку тоже надень!»

Ты вспоминаешь и клянёшь себя за лень, – ведь каждый раз обещаешься переправить глупость, – и беспамятство, – потому что, если бы не корабль, забыл бы инструкцию, – но слушаешься, распускаешь шнур и выуживаешь коробочку с арлинзами. Ты кладёшь тонкие желеобразные полусферы на глаза и долго, сильно моргаешь. Сверяешь дюжину параметров – пульс, давление, сатурацию и остальное – с контрольными. Всё – грин, расхождений нет. Ты надеваешь перчатки с гнёздами на опинестарах – они чуть жмут, но это нормально, – подкручиваешь храповик респираторной тесьмы и достаёшь шапку из кармана. Сгибаешься, проверяешь аварийный шлюз для скафа, сигналишь автомату что готов и, чуть боясь, ждёшь команды.

Тихо щёлкают замки, крышка раскрывается посередине, и ты, оттолкнувшись от задней стенки, медленно выплываешь в мертвецкую, где тормозишь о поручень рядом со своим гробом. И видишь напротив себя Корсаковского, что цыкает на вентилятор топбортной панели, и читаешь боль на его усталом бледном лице – опять артрит. Видимо, это и правда его последний цикл. Крах всех планов. Больше шансов ему не дадут, а если и дадут – его врачебная гордость возьмёт своё, и Василий спишет себя сам. И больше не увидит Солнца вне атмосферного столба. И больше не похвалится, что его орлиный нос чует лучше собачьего.

Тебе его жаль. Вы дружили семьями. Вы закончили одно училище. Вы жили одной мечтой – вырваться из гравитационного колодца межорбитников и стать межсистемниками. Основать высшую лигу, пощупать чужую звезду и вознестись до полубогов, что могут играть в пинг-понг стариком Рентгеном, отбирать джоули у межзвёздной среды, общаться с Богом на равных и воскрешаться без эрзацев.

Из гроба рядом показывается Рене Шмидт с кумачовым бантом у сердца и по-дружески подкалывает Антона Тэвина за неуставной серый комбез и сбритые на спор брови. Тот отшучивается, что в следующий раз победит он и на чьём-то высоком лбу точно появится что-нибудь похабное, может, даже в три слова. Василий жмёт руку подплывающему Виктору Бенешу, и помком, перекинув эспандер в левую, сжимает ему ладонь до хруста. А зацепившийся носком на поручень Марк Либс глухо хохочет и запрашивает телеметрию с планшета, что утянул из обложенного камнем олдрина, тогда, на высокой, немаятниковой марсианской орбите.

Вы стрижены налысо. Вы бриты нагладко. Вы в масках и шапках. Вы измучены свежим воскрешением и долгим простоем. Вы, словно девятифутовые автоматы, бесцельно болтаетесь у своих альковов в ожидании приказа, а нежный персиковый свет окрашивает мир цветами саванны, дома и, конечно же, ранней работы.

«Лампы. Фаза два. Восход, – вспоминаются вбитые намертво параграфы устава. – Повышает работоспособность. Снижает стресс. Важный крючок для мозга. Разгоняет мыслительные процессы. Да, думать, надо думать!» И всё бы ничего, но последний раз ты наблюдал солнце с поверхности три года назад.

– Доброе утро, покойнички! – глухо басит командир, с едва скрываемым удовольствием обтираясь свежим, только-только распакованным полотенцем.

Как и другие, ты молчишь. Но не оттого, что вам нечего сказать, а оттого, что согласен с каждым его словом. Ведь вы и вправду мертвецы, а Эдди ваш Смит просто восстал пораньше. В конце концов, вы здесь только потому, что настолько же универсальные автоматы всё ещё слишком прихотливы, тяжелы и ломучи.

– Полчаса на гальюн, после – сбор в кухне. И да, экономьте воду!

Ты знаешь норму – три литра в сутки. Пока в пути – никаких излишеств, с собой лишь нужное. А всё, что намыли, напили и надышали, – вернётся в систему, чтобы опять стать или чистой водой, или сладким чаем, или приятным тёплым бульоном.

Антон, Василий и Марк отплывают на бак, поэтому ты выбираешь уборную на юте. Занимаешь за Рене. Ждёшь пять минут, пока он наскоро умоется и проглотит пену от зубной пасты. Ты сам еле-еле втискиваешься в рамки и успеваешь в барабан за минуту до инструктажа.

Командир приветствует вас, и хотя цикл начался с рэда, – а всех подняли на сутки раньше положенного, – не сказать доброго слова Эдди не может.

– Хорошо, что всё и все в норме. Я рад.

Он напрягает систему, вызывает сводку груза в памяти автомата, а вы подключаетесь к корабельной сети и перескакиваете из допреальности в полноценный виртуал – экзокортикал межпланетнику не положен.

Ты видишь, как в трюме – без тепла и воздуха – к переборке жилой части принайтован семиметровый саркофаг с полсотней сменников для станции. А рядом с ним в опененных кубах – семьсот метрических тонн архисложной электроники, которую пока нельзя собрать на месте. И хоть Эдди железно уверен в автомате, в том, что блоки его синтетического мозга всё ещё исправны, он всё-таки просит Антона проверить не облажалась ли вышколенная миллионами итераций сеть, не идёт ли на ту мертвецкую лишнего тока и не получится ли так, что, воскреснув раньше времени, люди зазря сыграют в ящик.

Картинка гаснет, ваши аватары повисают напротив неживого блока, и Антон раскрывает перед собой золотисто-синюю сферу из точек и нитей. Он выщёлкивает из цепи нужные связи, ставит их в линейном порядке, запускает протоколы и ждёт результата.

– Полный грин, шеф, – и пусть респиратор глушит его звонкий баритон, приятный зелёный высвет над головой говорит даже больше, чем нужно.

– Чудно. Я всегда в него верил. А теперь – к мелочи.

Командир выводит запись с первого краба, что застыл напротив покорёженного замка на приводе маховика противовращения; затем переключает на второго, нашедшего пробои на третьем и втором носовых щитах. Где конкретно – определить сложно, но Эдди уже набрасывает план ремонта: «вырезать, заменить, заварить» и «добраться, найти, залатать».

– Остальное Конь сделает сам. Да, ситуация сложная, и всё нужно успеть за пять часов, что остались до предфинала. Так что голосуем. Обедать сейчас будем или после?

Вы выбираете «после», и четырнадцатый цикл официально стартует – все нули по таймеру.

Пошлюзно поделившись, вы подтягиваетесь к титановому хребту барабана, чтобы оттолкнуться, извернуться, вынырнуть у бака и в два рывка долететь до крестовины. Рене, Марк и Василий сворачивают на штирборт. Ты с Антоном – на бакборт, где останавливаетесь перед стойкой со скафами и программируете систему на пять часов внекорабельной. Автомат тут же разрешает выход и, звеня подошвами экзоскелета по продуваемому металлизированному полу, выводит аппараты из стойла. Он раскрывает их от горла до паха, послушно отдаёт вам и запрашивает доступ к ранцам в настенных тканевых коробах. Ты перепроверяешь приказ дважды – арлинзами и предплечным терминалом – и отключаешь потолочные манипуляторы – вы идёте в беспаскальщину без падения.

Ты верен уставу, поэтому подплываешь к экзоскелету чуть сверху, берёшься за края воротника, втискиваешься в зёв и проталкиваешь ноги до самых башмаков. Затем надеваешь верхнюю половину, как мотопанцирную куртку, и фиксируешь нижнюю с состыкованного терминала на левом предплечье. После закрываешься на груди и командуешь аппарату пристегнуть кирасу. И наконец, отмахнув, ждёшь, пока «Слейпнир», по всей длине обжав тканью водяного термосъёма, подключит тебя к контуру через поясничные клапаны: всего пара неприятных секунд – и скаф сидит как влитой.

Минуту ты приноравливаешься: чуть, без отрыва, подпрыгиваешь, приседаешь, вспоминаешь каково быть внутри и подходишь к личному шкафчику на обратной стороне отсека, где принимаешь радиопротекторы, антигистамины и противорвотное – таблетки горчат, но это нормально. Наконец, берёшь мелкий инструмент – крупный Эдди подвезёт крабами. Снимаешь шапку и надеваешь сетчатый капюшон, подключаешь его к воротнику оливкового комбеза. Пристёгиваешь внешние перчатки к своим через шины на опинестарах и, пристыковав, герметизируешь, юстируешь, приводишь мехсопальцовку в норму. Стягиваешь с лица респиратор и приторачиваешь к дверке.

Ты ставишь шлем чуть набок, чтобы отметка на левом оксинитридно-алюминиевом иллюминаторе встала по центру сомкнувшегося шейного кольца, и до щелчка проворачиваешь против часовой. Вновь подключаешься к корабельной сети и проверяешь именные настройки, больше всего печёшься за закладки и боишься, что автомат может обнулить их из-за сверхдолгого простоя. Но это всего лишь головной шум. Эхо покоя. Ведь всё в норме.

Ты удовлетворённо выдыхаешь и хочешь уже спросить у Антона: «Как оно?» – но нет нужды: тот уже растолкал барахло по карманам разгрузки и теперь сверяет аналоговые часы на кирасе с цифровыми в шлеме.

– Всё грин? – ты перепроверяешь свои с расчехлённого зеркала на запястье.

– Да, всё грин.

– Готов?

– Готов.

– Вперёд.

Вы опускаете визоры, и скафы герметизируются. Ты подставляешь подбородок вентилятору и уже хочешь пошутить про дваждыдополненную реальность в опанорамившемся шлеме – корабль дублирует всё на арлинзы, но «Слейпнир» загоняет вас в экипажную камеру и, не желая терять и миллионной доли объёма, тщательно откачивает паскали. Конечно, всё закрыто как надо, но ты не можешь не перепроверить и лишний раз не дожать рычаг. Всё, как учили. Всё, как учился.

Ты блокируешь саккадное управление и пальцами вызываешь масштабный трёхмерный план «Слейпнира», не с первого раза перетаскиваешь его в левый верхний угол, фиксируешь и разворачиваешь свой побудочный лог. Антон же, явно маясь простоем, протокольно, не своими словами, нудит в групке и легонько подпинывает люк. Наконец, тот раскрывается, и ты, первым номером, проверив настопные магниты, осторожно сходишь по лестнице, где по разложенному переходу огибаешь шлюз, многотонный гаситель, выходишь на узкую, почти марсовую площадку и пристёгиваешь оба страховочных фала к транспортному лееру носовой фермы.

Ты ждёшь Тэвина, вы встаёте на подножку автоматической тележки и, принайтовавшись, выезжаете в беспаскальщину.

**

Ты стоишь на композитном стрингере внешней стороны дальнего щита и запекаешь ультрафиолетом миллиметровый слой баллистического метаматериала, что наносит на разрыв юркий полуметровый краб. Ты переходишь от одной лунки к другой, а от второй к третьей. И дальше, и дальше, и дальше... И каждую секунду работы жалеешь, что по просьбе Земли большую часть пути корабль спит вместе с вами: без тепла, без воздуха и почти без света. Что от гигаватт сферомака остаются запасённые в батареях крохи, коих хватает лишь на холодильники ваших композитных гробов из свинца и борированного полиэтилена. На питание трюма, на полсистемы связи, на старт реакции да на таймер, чтобы не пропустить окно торможения.

Если бы вы шли под током, то автомат подрядил бы крабов сразу после «события» и пробои залатали бы ещё до Сатурна. Но старик Циолковский заставляет идти налегке и считать каждый грамм. И вы считаете. Всегда. Ибо старые физики следят за вами, а рак позориться не любит.

Ты заканчиваешь с двухдюймовой щелью и докладываешь про оборванный рым, чей стержень торчит из щита. Фотографируешь, помечаешь на карте и аккуратно перекидываешь карабин левого фала на перпендикулярный трос. Медленно, выхватывая фонарями композитный шпангоут, прокрадываешься к новому разрыву. Да, на внешнем щите, площадью с два футбольных поля, залатать тридцать пробоев не просто, только Антону хуже: и пусть у среднего диаметр на пять метров меньше да он разбирается со сколами, а их кратно больше.

Эдди то и дело бухтит в общке, что «Слейпнир» уже готовится к предфинальной коррекции, и счёт идёт на минуты. Брешет, само собой, но ты всё чаще и чаще смотришь на часы, то и дело подгоняя себя: «Быстрее, быстрее, быстрее!» Ты зовёшь Антона в личке и слышишь, как он в сердцах проклинает туповатого сервильного краба простыми и грубыми, но жутко обидными архаизмами.

Таймер в шлеме показывает сто сорок минут. Ты перекидываешь правый фал на параллельный трос и запекаешь предпоследнюю лунку. Стучишься в групку, и Антон клянётся, что работе не видно ни конца, ни края. «Это не закончится никогда», – последнее он проговаривает по слогам и выдаёт залихватскую матросскую скороговорку, добавляя, что не сделал ещё и половины.

Ты прикидываешь сильно ли вывернет твой файл там, на Земле, если вы нарушите устав и встанете работать под тягой, но быстро приходишь к простой, но обидной мысли, что карьера-карьерой, а вернуться из беспаскальщины без победы – не просто профнепригодность, а настоящий позор! Решение нужно быстро, и ты вызываешь Эдди.

– Отставить! – рычит он. – Я уже перетянул к вам вторую группу с крабами. Они в двадцати метрах от первой фермы.

– Есть вторую группу.

Закончив с третьим щитом, ты отправляешь робота с печью к Антону, а сам осторожно крадёшься к бакборту и, только выйдя на обод, замечаешь, что на Нептуне, как раз у тебя в надире, заходит солнце. Ты, жалея, что отказался от штурмподошв, встаёшь на самый край и крепишь фалы к рейлингам, чтобы наклониться и сделать пару снимков для родных.

Тусклая синева гиганта напоминает гладь озера у самого дома. Ты улыбаешься, смотришь вверх на тонкие-тонкие, едва видимые нити пяти колец и яркие адамсовые дуги, что делят бесконечную черноту старухи Вселенной на сотни и сотни бархатных лент, по которым падает приливно захваченный Тритон. И в инфракрасном свете тот так похож на звезду, что ты медленно, со скрипом продираясь через вату анабиоза, но всё-таки представляешь, как совсем скоро все миллиарды солнц, вся тьма светил будет принадлежать вам.

Глупо посмеиваясь, ты спускаешься по внутренней стороне шпангоута и проходишь тридцать метров за восемь минут. Потом вызываешь тележку третьей щитовой фермы с терминала на предплечье скафа и найтуешься к ней за одну. Затем двести секунд плывёшь по беспаскальщине и повторяешь всё в обратном порядке.

Антон молча сбрасывает тебе карту сколов в групку, и ты не с первого раза перетаскиваешь её в правый верхний угол. Тебе клянутся, что с пробоями кончено и теперь осталось лишь зализать выщербленную поверхность меты – метой. Самая малость, да делов куча.

Вторая группа объявляется на девять часов и сразу принимается за поделённые в пути сектора. Вы сливаете оба канала в один и обновляете крабам баки с пастообразной массой. Рене говорит, что командир скорректировал приказ и чересчур выглаживать не нужно – достаточно и того, чтобы крабы не срывались при переходах, а остальное на следующем отжиге они поправят сами. Василий выдаёт коронное: «Глаза боятся, а руки делают», – но не взаправду, а как бы формально, фальшиво, без огонька.

Но работа всё равно спорится. Вы справляетесь за полчаса, рапортуете на компункт – Эдди даёт добро, – и вы пакуетесь. Грузите печи, баки, скребки на крабов и отправляете тех в ангар. А сами пробираетесь по каркасу до обода и спускаетесь на ферму, где по двое переправляетесь на ещё меньший первый щит – диаметром пятьдесят.

Ты встаёшь на край и за восьмьюдесятью метрами сваренных трением титановых ферм едва-едва различаешь гигантский пятак гасителя и крестовину стыковочных отсеков. Видишь треугольный орбитальный самолёт у сольборта, усечённый по бокам параболоид выносной манипуляторной напротив него и выступающие банки экипажных камер по сторонам. А за ними – вашу небольшую мертвецкую на десять душ. А уже за ней – компункт с широкой, выдающейся вверх обиллюминаторенной полётной палубой. А там, далеко, под рёбрами каркаса жилого блока, – маховик противовращения. И всеми любимый барабан с эрзацем тяги и виртуальными окнами. И отсек с каютами без него. И надуваемый ангар с норами для трёх десятков крабов. И паутину балок вокруг длинного бочкообразного трюма, куда, если постараться, можно сложить всю жилую часть... и ещё немного сверху. И, наконец, исполинские, обрельсованные, белые полиремассовые баки, за которыми теряется ещё больше, чем полкилометра «Слейпнира». Ты отклоняешься вбок, снимаешь корабль на фоне Нептуна и сходишь на противоплоскость.

Идущий первым Марк поднимает руку. Вы останавливаетесь, и ты замечаешь, что командир возвращает титан-антенну – значит, почта получена, – но та уже слишком близко, чтобы вы успели прошмыгнуть под ней. Поэтому придётся ждать, пока двенадцатитонник наведётся по лидарам и пристыкуется к свободному порту на допаппаратном узле. Но не долго. Обычно минуту-другую...

– Ну наконец! – ворчит Рене после пяти, высмотрев в терминале зелёный статус для каждого из замков.

– Грин?

– Полный, – уже намного живее шипит он.

Вы аккуратно сходите к первой щитовой ферме и так же по двое переезжаете уже к носовой, где спускаетесь на крохотную площадку. Перенайтовываетесь на вторую тележку, которая провозит вас под утопленными в объём декаэдра ампулами двухкомпонентной смеси, под стоп-мишенями и под дюжиной кустящихся антеннами мачт.

Засмотревшись на привычное, вы чуть-чуть сбавляете хватку и тут же перестаёте серьёзничать, сразу заливаете групку трепотнёй о прошлых письмах и о том, кому какой сон снился, или он думает, что снился.

– Я протягивал штаги между сцепочными мачтами Коня, а потом он возьми-ка и спроси: «Зачем?» А я не знаю, я только проснулся.

– Дурак ты, Марка! – хохочет Антон. – Надо было ответить, что экономишь.

– Не смешно. Меня заставили пересчитывать монолит всей фермы.

– И сколько в нём массы? – встревает Эдди.

– Четыреста пять тонн вроде-ка.

– На две ошибся.

– Куда только? – вклинивается Рене...

– А ты возьми и посчитай! – и Тэвин тут же подкалывает.

Вы хихикаете и пересказываете свои тесты. Бенеш ворчит, что делил Слейпнировый дизель на «туда» и «обратно», учитывая разность выгруженной массы и совершенно бестолковый, но нужный только для сложности, сатурнианский гравманёвр. Антон показывает мехпальцами, как именно форсажировал стартовый разгон кислородом. Корсаковский стыдливо молчит. А ты улыбаешься:

– Я по тяге и герцовке метраж до Нептуна считал.

– Повезло, в общем.

– Но не так повезло, как Василькову!

– Что опять? – ты устало вздыхаешь, потому что догадываешься.

– Он сорвался с центральной горы своего онила и полклика падал. Ну ничего, уже заросло всё. Даже зубы новые прорезались.

– Это уже третьи?

– Четвёртые, он никак не поймёт, что нельзя улыбаться в падении, – начинает Антон с шутки про капу.

И заканчивает нудежом, что, впервые за три цикла, вас подняли раньше и отправили в беспаскальщину голодными. А вы подтруниваете над его бездонным желудком и делитесь недорассказанными новостями, что Ван Шао с «Лунмы» перевёлся вместе с женой в разработку и теперь торчит в почти законченной уже «Заре-Пять», что Алекс Диас с «Пегаса» второй раз стал дедом, что Крис Ку остался жить на «Беспине-Два» и что Слава Богданов сошёл на землю.

– В смысле на землю? – ты озадачен, ведь он совершенно здоров, ну или, по крайней мере, был. – Что случилось? Ему же тридцать пять всего.

– Очнись, болван. Пенсия с ним случилась, – хохочет Антон.

– Уже?!

– Он же бесцикловый. Как часы в академии. Земля-Луна, Луна-Земля, туда-сюда, сюда-туда. Помнишь?

– Ах да, – хмыкаешь ты, – верно. Это же он променял высшую лигу на разбор астероидов на квадратной орбите. Точно.

– И всё? Заземлился?

– Пока да, после колбы глянет.

– Во дела. Точно вам скажу. Надо спать меньше!

Ты дошучиваешь, и вы взрываетесь хохотом на грани хрипа, а Рене уже заикается прочесть свою обычную тираду, как его примут в команду первого «мясного» межсистемника, как в пять стандартных лет станет самым молодым перворазрядником, как войдёт в исторический рейс и найдёт планету с жизнью, как пропишет себя в книгах так крепко, что его имя будут помнить и через сто веков, но смотрит в затылок Корсаковскому и осекается.

Повисает напряжённое, неуклюжее молчание, но Антон, забывая, что каждое слово идёт под запись, разряжает его пошлейшей шуткой про Бетховена и двух ослов. И все смеются. Долго и вволю.

– Оттаяли, значит? – прерывает вас командир. Ты знаешь, что он тоже смеётся, просто про себя, в кулак.

– Так точно! – рычите вы разом...

И разделяетесь: ты и Антон шлюзуетесь на бакборте, вторая же группа идёт на штирборт – скафы нужно вернуть на место. И вернуть точно: никто не хочет маяться в крестовинах, растаскивая сверхкомплект по стойлам, а потом ещё и перестраивать протоколы аварийной побудки.

Ты привычно дожимаешь за автоматом оба люка и, звеня башмаками, встаёшь напротив стойки. Поднимаешь визор, отстёгиваешь внешние перчатки, отсоединяешь шлейф от своих, проворачиваешь шлем по часовой и, ворча, снимаешь. «Какой сладкий микс, правда? – подкалывает Антон и шевелит носом. – Как в лесу по весне. Обдышаться!»

И он прав, климатизатор за ваше отсутствие совершил подвиг и теперь – даже несмотря на то, что микс ещё тянет маслом и медициной, а отсеки всё ещё полупрогреты, – вы можете дышать без масок и падать без шапок.

Ты выворачиваешься из отверстого программой зёва и отдаёшь скаф автомату. Возвращаешь респиратор на пояс, отключаешь капюшон и захлопываешь его в шкафчике, вместе с перчатками и шлемом. Ты выплываешь в крестовину, а оттуда уже на компункт, где Эдди, Виктор и сам «Слейпнир» перепроверяют насчитанную Землёй финальную коррекцию и трёхэтажной бранью отсылают всех мыться: от вас разит, и вы это знаете.

Вы бороздили беспаскальщину четыре с половиной часа, но у тебя нет ни привычной усталости, ни особого подъёма. Ты останавливаешься на полпути в барабан, взвешиваешь нештатное чувство приятной истомы и решаешь, что это аукается микстура счастья, запись о которой ты уже прочёл в своей реанимационной карте. «Значит, это нормально. – наконец, легко сворачиваешь мысль ты. – Автомат врать не будет».

Антон окликает тебя и хлопает по плечу. Ты отвлекаешься, разворачиваешься, а он пользуется моментом – проныривает под тобой и занимает ближнюю к баку душевую. Ты по-дружески проклинаешь его и плывёшь к кормовой, где занимаешь за Василием и, пока тот торопит Рене, копаешься в терминале и ждёшь треть часа.

Но вот кабинка пуста. Ты ставишь комбинезон на самоочистку, берёшь из дозатора десяток горячих, мокрых полотенец в тонком прозрачном пластике, жменю сухого шампуня, дюймовый кубик спецмыла и, насвистывая полузабытый шлягер из позапрошлого века, которым тебя мучил дед, когда сам сошёл на землю, закрываешь за собой.

***

Ты выцепляешь из обеденного пайка кубик едва-едва с фалангу пальца и отрываешь от ржаной плитки кирпичик хлеба на один укус. После чего долго, с аппетитом жуёшь и запиваешь сладким, крепким чаем. Ты вспоминаешь столовую училища. Те времена, когда еда была не дозированная, не из коробки и её не нужно было размачивать в кипятке. Тоскливо улыбаешься, гладишь пурпурно-синюю траву, что длинными, широкими полосами растёт на белой обшивке отсека, и на которой потом, после раскрутки, приятно будет и сидеть, и стоять. Цепляешься взглядом за небольшой куст прямо над обеденной зоной. Мягкий и уже даже чуть зелёный, он вымахал на добрых пять сантиметров без воздуха, тепла и света – настоящее чудо синтетической биологии, что подпирает корабельную мораль, обманывает глаз и поднимает дух укосинами привычных образов.

Командир, недовольно хмыкая, достаёт из прикухонного валенка грушу, где растворился пакет с овощным супом. Антон осторожно передаёт Эдди бутылёк с солью, и тот вгоняет носик флакона в допклапан. Чуть нажимает, отсекает лишки и хорошо мнёт пластик.

– Шеф, перцу?

– Нет, Вик, мне в самый раз.

– Марк? Вас? Ан? Кто-нибудь?

– Спасибо, я пас, – отзывается Тэвин, и его охотно поддерживают остальные.

А вот ты от острого не отказываешься и ловишь подкинутый Бенешем тюбик, вскрываешь клапан и выдавливаешь с горошину на каждый кусочек. Да, соус жжётся. Но нет – это стоит того. Ведь картофельная запеканка с мясом раскрывается десятками новых оттенков, и жить, пусть и под тягой, становится чуточку легче.

Антон елозит на откидной полке, прилаженной к раздатчику воды, и борется с ускорением. Ему плохо, но вам не легче: кто коленями стоит на продуваемой фальшстенной панели, кто держится на ножку стола – долгий манёвр, да с отвычки, это та ещё пытка.

– Когда уже? – не выдерживает Василий.

Он проклинает мультиимпульсное торможение, что позволяет втиснуть «Слейпнира» в пустые коридоры посейдоноцентричных орбит, дабы тот не сжёг ни «Тюхе», ни автоматы. Всё по старикам Оберту и Эдельбауму.

– Уже вот-вот, – успокаивает вас Эдди.

Ты считаешь про себя и, не дойдя до тридцати, видишь, как порции на столе плавно подаются вперёд и невесомость возвращается. Значит, автомат кончил семнадцатиминутный кислородный отжиг. Но не успеваете вы расслабиться, всё-таки треть земной – это не так уж и мало, как Эдди протокольно «поднимает вопрос о включении барабана».

Вам не нравится сама мысль, но каждый знает, что по уставу минимум половину цикла вы должны проводить под тягой. Но после беспаскальщины, после душа и уж тем более после обеда, никто не хочет вновь чувствовать тяжесть разбитого падением тела. И пусть командир предлагает даже не стандартную половину нормы, не четверть, не пятнадцать процентов, а простую осьмушку – вы против. «Только не сейчас. Пожалуйста», – просит за всех Василий.

Шеф согласно кивает, но предлагает голосовать, и вы разделяетесь: половина «за», половина «против». Твой голос – решающий.

Автомат запускает барабан, и вы угрюмо охаете. Так или иначе, Эдди всё равно бы его включил – устав есть устав, пусть даже правило для вас устарело, – но, как друг, хотя бы позволил поиграть в демократию. Мелочь, а приятно. И пока агрегат раскручивается, вы вшестером облепляете хитро кривящийся, чтобы подстроиться под барабан, стол и чаёвничаете, делитесь новостями, обсуждаете письма.

Рене включает виртуальные окна по всему периметру барабанных торцов и долго перебирает симуляции – лес, пустыня, подводный отель, станция на геосинхронной орбите – и останавливается на древнем паровозе, что мчится через осеннюю чащу.

Ты рассказываешь, что племянник-подросток вновь изрисовал стену в парке, его застукали, и он долго оправдывался. И каждый раз Дениска отмывает каракули. И каждый раз клянётся больше не пачкать город. И каждый раз срывается. И каждый раз ты просишь сестру перестать жалобиться: работа – не место для мелких домашних дрязг. И каждый раз она не слушает, и на край Солсистемы вновь и вновь идут байты о Денискиных проказах и о том, что отец не справляется с младшим сыном.

– А как ему быть? Он и с женой не может справиться! – шутишь ты, и вы дружно хохочете.

– А ты-ка, чего, опять им снимки делал?

– Да, Синего снял вместе со Шляпой. И Коня со щита.

Тебя просят, ты делишься, и пока Антон с Виктором спорят, какие же подошвы для штурмов лучше – берлинские или свердловские, Рене вспоминает ваш прошлый отпуск в Королёвграде, где вы не вытерпели и недели покоя, а оставшиеся дни – все три месяца – то бродили по валу кратера и заякоривали псевдопрототакситами новые побеги синтобиотной сети, что страхует матводлёдный купол, то спускались внутрь курорта и под необъятными тридцатиметровыми устоями, у которых от роста начала трескаться корка, очищали их корни от грибков и лишайников.

– А ещё кто-то забрал планшет из стометрового олдрина, – хохочет Шмидт.

А Марк оправдывается, что просто не совсем доверяет арлинзам и хвастается чертежами своей будущей машины, какую обещает собрать в следующий отпуск:

– Через...

– Один цикл, – перебивает Эдди и выводит на экран раздатчика воды съёмку со второй лунной катапульты. – Но, боюсь, отдохнуть не получится.

Ты видишь наполовину выдернутый из реголита стартовый комплекс у «Эратосфена-А». Сорванные ускорением кольца, сплющенные вагонетки и свёрнутый узлом электровоз, в который прилетела болванка на километре в секунду. Тут и там ошмётки фольги и техткани. Хорошо, что люди только считали кубаж.

– Дефект сети, – объясняет шеф. – Датчики спеклись раньше срока, а мы и не заметили.

– Долго «титанку» грузили этим?

– Лишние пять минут

Рене молчит и качает головой. Ты боишься, что изменят расписание, что подвинут подальше от Земли, но командир успокаивает: «Не дрейфить! В этом цикле всё по плану. Мы идём обратно с новым стартово-финишным парусом для межсистемника».

Вы счастливо выдыхаете и расслабляетесь. За два часа, пока «Слейпнир» раскручивает барабан до положенного, ты опять свыкаешься с тягой и стариком Кориолисом. И вот когда половина земной уже не напрягает, Василий расчерчивает экран на столе и зовёт тебя в квантовые шахматы. Ты охотно соглашаешься и пересаживаешься напротив. Вы отключаете помощники в арлинзах, двадцать минут боретесь и, кажется, ты выигрываешь: его ладья мертва на три четвёртых, ферзь на пять восьмых, а король в полушахе. Ты прикидываешь в голове варианты и уже чувствуешь победу, но Василий специально пропускает ход и декогерирует.

Тебе не везёт ни в одной из шестнадцати вселенных, и вы возвращаетесь к условной ничьей. Ты долго думаешь и всё-таки ешь слона, ломаешь контрудар. Корсаковский пытается вывернуться и, двоя миры, навязывает борьбу, но с каждым ходом всё сильнее загоняет себя в угол.

Он опять пропускает ход, вы жмёте руки, и Василий выходит из-за стола, чтобы долить себе чаю.

– Ты – везунчик, – Корсаковский хмурит густые чёрные брови.

– А ты обманул половину смерти тридцать два раза.

– Пятьдесят шесть, но спорить не буду, – он грустно улыбается и закрепляет грушу в раздатчике.

– Да ладно тебе, всё будет хорошо. Тебя подлечат, а мы не бросим.

– Да, я знаю. Знаю, всё знаю, – проговаривает он скорее для себя, чем для мира. И тот послушно делает вид, что ничего не слышал.

От реванша Василий отказывается, лишь желает спокойной ночи и, держась рукой за рейлинг, поднимается из барабана. Уплывает в каюты.

Ты же возвращаешь помощников и стираешь поле.

– Эй, гроссмейстер! – смеясь, окликает тебя Виктор и запускает терминал на левом предплечье.

– Так, – ты подключаешь свой и недолго читаешь состояние корабля, траекторию, расписание работ у «Тюхе». – Всё грин!

– Пост сдал.

– Пост принял... Вить, слушай, поймаешь Васю – подбодри.

– Хорошо. Давай.

– Да, давай. Приятных.

Виктор театрально кланяется и исчезает в каютах. Ты остаёшься один. Твоя вахта – третья в цикле.

Тонко пищит климатизатор. Мерно ухают панельные вентиляторы. Из ниши в фальшстене выезжает похожий на блин для штанги жужжащий поломой. Ты ещё раз перепроверяешь показатели корабля, груз, орбиту. Находишь, что финальный отжиг запланирован на шестнадцать тридцать, и когда ты проснёшься, станция наверняка уже будет грузить «Слейпнир» разноизотопной смесью, а вы – сбрасывать ей лунный паразитный кислород.

Ты переходишь из барабана на полётную палубу и выводишь состояние теневого экрана перед тандемом – датчики говорят, что гамма-отражатели в норме, а посеребрённый слой не вспух от скуки. Затем переключаешься на кормовые щиты, на пустой, ютовый, допаппаратный узел, на перископ у теплового экрана термосов. Всё грин, не подкопаться.

Ты благодаришь командира, что взял на себя собачью вахту и чуть расслабляешься, ласково просишь автомат включить музыку, но тихо и чтобы никто не узнал об этом. Машина словно бы подмигивает и наигрывает новый концерт для арфы, который написан лично для тебя. И ты не боишься уснуть, ведь, если что, «Слейпнир» разбудит. Не в первый раз.

Ты выводишь на экран лучшую – и самую тяжёлую в ремонте после термоядерного тандема – часть корабля и наслаждаешься мерным сиянием четырёх карборундовых радиаторов на каркасе из композитных труб. Ты просматриваешь все полтора километра растянутых, но не вылезающих за третий щит, ослепительно-белых полуромбов на титановой ферме. Проверяешь инфракрасные отражатели между ними на пробой, но нет – переоблучение в норме, рэда нет. Переключаешься между насосными станциями, что гоняют носитель по тысячам трубок. И вручную просматриваешь каждый крупный отнырок каждого крупного контура.

Ты знаешь, что само полотно остынет лишь через сто десять часов после остановки тандема, и такой рэд, как лопнувший сектор посреди финальной коррекции, сдвинет все окна, а вместе с ними – и всё расписание.

Ты запинаешься на этой бестолковой, но совершенно уставной мысли и, пока не спохватываешься, мусолишь её почти пятьсот секунд. «Пока не досплю – человеком не стану», – горько, тяжело выдыхаешь ты и, путаясь в нахлынувших, оттаявших мечтах, думаешь не о работе и не о задании, а о доме. И о том, как однажды очнёшься у чужой звезды.

Четыре часа пролетают незаметно, и теперь уже Рене запускает терминал, чтобы просмотреть телеметрию и спросить уставное:

– Всё грин?

– Да, всё грин.

– Отлично.

– Пост сдал.

– Понял, сон принял, – шутит он и чешет свой острый, как орлиный клюв, нос. – Давай, в общем.

– Угум-с, спокойной ночи.

Ты сменяешься и, набрав в раздатчике полную грушу воды, не забыв, впрочем, про гальюн, добираешься до каюты. До твоих личных шести кубических метров у сольборта. До мягких бежевых стен с клейкими панелями для мелких нужд. И до крохотного настоящего иллюминатора с разноспектральными шторками.

Ты чуть поворачиваешь выходящий из условного потолка кронштейн с экраном и открываешь футляр с механической клавиатурой на нём. Перенайтовываешь рундучок со скарбом – да, пусть на вещах складские бирки и номера, но они созданы по твоим меркам и нуждам – в правый нижний ближний угол. Отлепляешь спецткань с кучи выключателей над входом, никакого голосового контроля – только ручное. Всё, чтобы по-настоящему побыть наедине с собой. Всё, чтобы твоя работоспособность не падала. Всё, чтобы ты мог чувствовать себя человеком. Эдди, в нарушение устава, даже позволил распаять микрофон и заклеить вездесущий глаз автомата в дальнем углу – что ты сразу и сделал. И как потом выяснил, не был в этом одинок.

Ты наскоро проверяешь расписание и пишешь письмо на «Тюхе», заказываешь долгожданную запись со спутника, раздеваешься, залезаешь в спальник, плотно застёгиваешься, включаешь вентиляцию и гасишь свет.

****

Тебе снится, что ты нашёл систему с жизнью, и всё идёт как в старой фантастике: термины, описания, виды. Ты пытаешься сконтактировать, но всё летит в пропасть. Люди поднимают бунт, и ты трижды жалеешь, что в прошлом цикле не заменил экипажное мясо на композитных крабов. Тебя бросают посреди барханов, и ты, задыхаясь и плавясь от жары, весь день идёшь в сторону солнца, а под вечер закрываешь глаза и обнаруживаешь себя на Земле. В родном доме, где за столом посреди гостиной сидишь ты, ты, ты, ты, ты... И куда взгляд ни кинь – всюду ты. Один. Во всём своём множестве.

Ты просыпаешься от назойливого писка каютного терминала и тянешься за грушей. Жадно пьёшь слегла кислую, витаминизированную воду, утираешь пот со лба и разгрызаешь уставную, но совершенно уже необязательную таблетку дифосфоната. Трёшь ладонями глаза, тянешь носом микс и киваешь: климатизатор выправил влажность и убрал антропозапахи – теперь воздух чувствуется совсем нормальным, почти лесным.

Со станции ответили, но из семи сообщений, полных приветов, поздравлений и расспросов про ваш венерианский рейс, полезно лишь последнее, где вложили запись, как «Слейпнир» тормозит на фоне Нептуна. И из магнитного сопла, что похож и на половинку вытянутого, срезанного у самого горла, однополостного гиперболоида, и на многообручный колоколоподобный горшок с длинным жалом, что тянется прямо из устья, вырывается ослепительный, с пурпурно-голубым засветом по краям распределения, искрящийся кислородный факел. Настолько яркий и длинный, что ваши восемьсот с лишком метров корпуса теряются на его фоне.

Ты долго хотел порадовать родных и показать свой корабль в деле, поэтому сразу перегоняешь файл в личную папку и помечаешь «к отправке». Переводишь его наверх и наказываешь автомату, чтобы тот сбросил его при подлёте к Луне. Ты списываешься с адресантом – милой, черноглазой, прямоносой брюнеткой тридцати лет – и благодаришь её, но не забываешь спросить про другие углы и спутники.

Вы играете словами, датами, чувствами. Ты представляешься собой, а она – Катериной. Ты хвалишь её за смелость, а она тебя за прямоту. Ты делишься фотографией Нептуна, а она, ласково улыбнувшись, пересылает короткий фрагмент с внешним осмотром исполинского сферомака, где зонд прощупывает каждый порт, прозванивает каждый кабель, просматривает каждый переходник и зависает над восемью инжекторами плазмы. Огибает тритиевые ульи и дейтериевые садки, проплывает над десятитысячетрубной сетью двигательного обвеса с соплом в размер реактора на конце.

Она признаётся, что ваш тандем – шестьдесят семь метров, без сопла – настоящее инженерное чудо. А ты бахвалишься, что у него чуть меньше двух тысяч пятисот тонн тяги на форсаже и чуть больше двух с половиной мегасекунд удельного импульса в крейсерском режиме.

Да, вы платите скоростью за время, мощностью за скорость, размерами за мощность. Вы поляризуете топливо по спину и сжигаете четырёхизотопную смесь в двойном цикле. Вы, прямо по старику Гауссу, сбиваете паразитные нейтроны в тороид с сечением, что похоже на цифру «восемь», и умещаете вытянутое сопло в тридцатиградусный сектор, чтобы отвести те прочь от исполинского тела «Слейпнира». Вы впрыскиваете в плазму гретую радиаторами ремассу и холодные боровые альфы. Вы озаряете беспаскальщину многокилометровым отжиговым выхлопом и показываете старухе Вселенной настоящее чудо, ведь люди буквально оседлали солнца.

– Типичный рак!

– Если не сидит в своей раковине. Или не хвалит свой факельник – проверьте ему пульс. Возможно, он ещё не проснулся.

– Кто бы говорил! – смеёшься ты.

– Ну и как там у вас? Метража много? – чуть стесняясь и чуть заискивая, спрашивает Катерина.

– Да, тут почти двести кубов на человека.

– Всего?! – смеётся она. – Ужас!

Ты улыбаешься и хочешь отшутиться, но стараешься не забивать канал. Хоть и вновь чувствуешь себя по-настоящему живым.

– Так он совсем новый, ему всего тринадцать циклов.

– Я заметила. Он первый раз тут, – она останавливается на полуслове, но долго не думает, – слушай...

– Что?

Она называет тебя по имени и просит переслать весточку на Землю – крохотное сообщеньице, что «мама скоро будет». Нет, она, конечно, может выбить себе пару килобайт и отсюда, но уж очень боится, что расстояние и шум превратят всё в кашу.

– Ну как? Всё равно «Слейпнир» будет на Луне на три месяца раньше «Сивки».

– Твоя смена?

– Ага. Ну так что?

Ты соглашается, услуга за услугу – это справедливо. Она гасит камеру, шлёт поцелуй в два символа и отключается. А через минуту в твой ящик падает письмо с адресом и пятёркой строк до краёв наполненные материнской любовью.

На часах пятнадцать десять, и ты решаешь доспать, пишешь автомату второй запрос, добавляешь свои снимки в архив и отключаешь звук. Тебе снится ржаная нива, зелёно-голубые полосы пшеницы до горизонта, пурпур лаванды, розовеющая гречиха, закат над рекой и знакомый силуэт справа. Ты радуешься, улыбаешься, поднимаешься но тебя тащит влево – слишком сильно и слишком навязчиво, чтобы быть сном.

Ты открываешь глаза, смотришь на экран – шестнадцать сорок, значит до конца отжига осталось пять минут, и терпишь, борешься с зевотой, почти уже сваливаешься обратно в сон, но в дверь твоей каюты стучит Антон.

– Эдди трубит сбор. Срочно! Пять минут! Ты опять звук выключил, да?!

– Да, да, да, – протягиваешь ты спросонья. – Сейчас буду.

Ты выворачиваешься из спальника и натягиваешь комбинезон, быстро чистишь зубы в гальюне, но всё равно опаздываешь. Эдди молча, словно не видя тебя, указывает на перчатки, и через двадцать секунд ты уже присоединяешься к ним в виртуале.

Всё выходит просто – шеф уже раскомандировал аппараты: крабы отнайтовывают саркофаг и посылки для «Тюхе», станционные заправщики челночничают между вашими и чужими баками и сбрасывают паразитный кислород. Манипуляторная вывинчивает заглушки и сцеживает изотопы дизеля из сверхпроводящего колодца, а титан-антенна опять выходит на орбиту приёма. Эдди набросал траекторию перегрузки и, вместе с Виктором, составил график. Дело за малым – дождаться, пока маневровые движки сблизят вас на полкилометра. И можно начинать.

– Рене и Марк сбалансируют ремассу, а ты и Антон перевезёте сменников и убедитесь, пожалуйста, что буксир пристыкован как положено. Устав есть устав. А топливо посчитаем в конце цикла.

Эдди заканчивает, и ты сразу запускаешь телеметрию – «Слейпнир» падает на Нептун по почти идеальной круговой орбите с перипосейдонием в пять тысяч триста. В баках едва десятая часть смеси, на обратный путь есть, но, если что, он будет очень долгим. Радиаторы раскалились до двух тысяч по старику Цельсию. А из вспомогательной четвёрки на носовом допаппаратном узле остался только титан-принтер.

Вы подходите к «Тюхе» боком, но станция всё равно остаётся в безопасном конусе тени тандемного щита. Через штирбортный перископ ты видишь раскрывшийся цветком исполинский восьмиугольный рэк, что висит чуть поодаль основной станции, и километровый, только-только пригнанный кентавр, чья судьба – прокормить постоянно разрастающуюся базу. Ваш последний форпост, перед петаметрами царства долгопериодических комет и великим хладом. Перед бесконечной тьмой и чужими звёздами.

Ты видишь, как на станцию возвращается обожжённая мезосферой шумовка. Её раздутое после нырка брюхо набито водородом, гелием, метаном. Дважды в сутки она – и ещё десять подобных – ссасывают Нептун по капле, только чтобы реактор кормил станцию током, которого хватило бы на средний город.

Эдди командует подключаться, и ты заводишь программу, переносишься в буксир, где десятки датчиков дают объёмную картину. Зовёшь Антона и слышишь, что всё грин – он уже юстирует стыковочные узлы на обоих аппаратах. Запрашиваешь у автомата доступ в трюм, и вы целую минуту ждёте, пока крышка люка съедет в сторону.

Вы подплываете к саркофагу и баковыми манипуляторами подключаетесь во второй разъём. Пускаете на него свет и ждёте зелёного сигнала. Отсоединяете кабель со «Слейпнира» и запитываете цель с буксира. Стыкуете свой носовой порт с его кормовым и аккуратно выводите за пределы трюма. Наконец, проходите по беспаскальщине и повторяете всё в обратном порядке только для того, чтобы сменники проснулись не в миоэлектрической пижаме, а в уютной медлабе «Тюхе».

Ты представляешь, как сильно можно возненавидеть место, где проведёшь два года вахты, если та начнётся с рэда, шанс которого инструктора «Зари-Один» определяют как один к десяти тысячам.

Вы доверяете автомату перевезти кубы с электроникой и включаетесь, лишь когда станция сдаёт свой груз. Ждёте, пока ваш заправщик, перекрыв собой выходной люк, загружается изотопами, что легче пяти дальтонов. Полчаса пунктируете маршрут, а когда «Тюхе» наконец даёт зелёный – стыкуетесь с новым саркофагом. Ему на Луну, вместе с вами.

Ты осторожно проводишь его через беспаскальщину, останавливаешь за двести метров до трюма и снова ждёшь, пока станционные термоса – много больше и тяжелее вашего – сбросят водород в четыре двадцатиметровых бака. И когда они отходят, ты аккуратно подключаешь пассажиров к сети «Слейпнира», и ваш автомат даёт добро. Со сложным покончено, остались мелочи.

Вы загружаете сверхпроводящие кольца для паруса межсистемника: опененные, проложенные стылым гелем и равномерно притянутые ремнями к длинной прямоугольной композитной раме, что отделена от раскладной паутины креплений, они еле влезают внутрь, но ты справляешься и рапортуешь Эдди, чтобы тот натравил крабов.

– Всё грин, шеф? – устало зеваешь ты, после небольшого простоя.

– Да, грин, – он выводит вам картинку с уложенным грузом. – Заканчивайте.

Ты отгоняешь буксир к узлу и стыкуешь его симметрично заправщику. Снимаешь очки и перчатки. Антон запрашивает телеметрию и зычно объявляет, что вы стали легче на двести тридцать земных тонн, а ты бредёшь к раздатчику и заказываешь две порции кипятка для чая, тряпичной куклой валишься за стол, и лишь половина земной тяги не даёт покалечиться.

– А всё равно грузить нас будут ещё три дня.

– Ну... – тянешь ты, – может, после нас додумаются допечатать баков.

– Думаешь?

– Может, да, а может, нет. Кто знает? – ты, усмехаясь, передаёшь Антону грушу. – Кто знает?..

Шеф спускается в барабан, садится рядом, жестом подзывает Тэвина и напоминает вам, что завтра День дней рождения, поэтому надо хорошо подготовиться, а вы охотно киваете и долго расширяете стол вставками из двойных фальшстен. В двадцать один пятнадцать приходит Рене и клеит спецрационы на стенку около кухни. В двадцать три – Василий, чтобы настроить порядок музыки. Без пятнадцати двенадцать ты притаскиваешь из личной кладовки командира усечённую пирамиду из металлизированной ткани. В ноль-ноль Антон приносит из штиршлюза скатерть и уходит на вахту, а Эдди распускает всех по каютам и наказывает хорошо выспаться.

*****

Отключив будильник, ты позволяешь себе вновь закрыть глаза, расслабиться и повисеть в падении, но не выходит – тебя отвлекает равномерный стук. Далёкий, новый, непонятный и оттого опасный. Ты прикладываешься ухом к обивке, понимаешь, что источник совсем рядом, и, осторожно, двигаясь на слух, доплываешь до каюты Корсаковского.

Ты уже хочешь постучать, но тебя останавливает голос: Василий хлещет себя распоследними словами. Хулит, что есть силы. За слабость, за дурость, за здоровье, за удачу... и за неудачи. Он рычит, ему плохо. Больно, но внутри. И с этой силой он совладать не может. Поэтому пытается хотя бы совместить уровни, чтобы чувства совпадали, но мягкая обшивка лишь прогибается под кулаками. Он выпускает пар за так, понимает это и оттого злится ещё сильнее.

Ты застываешь перед дверью, подгадываешь момент, чтобы и не оскорбить, и не помешать, и не раздразнить. Но Корсаковский резко, вполголоса матерясь, выходит сам. Вы встречаетесь взглядами и молчите, но каждый знает что хочет сказать другой.

На экране предплечного терминала вспыхивает таймер, и ты спешишь в барабан, где на белой скатерти из спецткани уже расставлены семь тарелок горячего горохового супа с копчёной говядиной, брикеты тунца в масле, свежевосстановленный греческий салат, три вида сыра и два хлеба. Настоящий праздничный ужин при половине земной тяги.

Вы рассаживаетесь по местам, даже Рене тут: Эдди вытянул его с вахты и теперь просит «Слейпнира» закрыть глаза на вашу пирушку:

– Коник, будь другом, отключи сеть в барабане на два часа. Мне очень надо.

– Будет сделано, – густым синтезированным басом отзывается корабль. – Веселитесь.

Командир спокойно кивает и выдаёт вам по композитной рюмке.

Ты знаешь, что они не хрустальные только из-за въедливости командования. Знаешь, что сегодня вы будете пить хреновуху с домашними земными травами. А ещё знаешь, что разливать всё доверят тебе.

И ты не расстраиваешь, справляешься на ура...

– Вас, покорители шестого океана, – а Эдди обводит вас рукой с зажатой в жилистом кулаке рюмке, – и нашего дорогого, незаменимого Коня, – и поднимает её, – торжественно поздравляю с Днём рождения! Моё вам троекратное ура!

– Ура! Ура! Ура! – рвёте вы глотки и смотрите на командира. Тостующий ухмыляется и сноровисто осушает её до дна, деловито заедает рыбой.

– Ух, хороша... – тянет он и отмахивает.

Вы не отстаёте. Хреновуха необыкновенно мягка и легка, хоть и дерёт нос. Ты ловишь себя на мысли, что можно не закусывать, но всё-таки выцепляешь оливку из салата.

Эдди рассказывает похабный, но торжественный, старый морской анекдот. Генеральский, кажется. Вы сухо смеётесь и набрасываетесь на еду. Ты разливаешь всем по второму – последнему – разу, и командир доверяет тостовать тебе.

– Вы все знаете, что мы вечно падаем. То там, то тут... – ты указываешь туда, за обшивку «Слейпнира», вдаль, где гигаметры ещё даже не детская дистанция, а много её меньшая, – мы каждый раз соскальзываем по старику Ньютону в центр этих ненасытных воронок и, лишь вцепившись движками и собственными зубами в пунктир орбиты, удерживаем наши три с половиной тысячи сухих тонн от гнева силы тяжести и хищных, но таких необходимых нам атмосфер, – ты остришь, и вы смеётесь. – Так выпьем же за человека, который раз за разом поднимает нас из гравитационных колодцев к звёздам. С днём рождения, товарищ полковник! Долгих лет! Ура!

– Ура! Ура! Ура!

Вы вновь рвёте глотки, а командир хлопает в ладоши, от всей души благодарит вас. Он выводит на экран свежую почту, где Марсов – скуластый генерал-лейтенант с тяжёлым, чёрным взглядом, – салютует вам, – а вы отвечаете, – и поздравляет каждого поимённо. Он внеочередно присуждает Василию майора, и вы взрываетесь одобрением. Но тому не весело, хоть он и не показывает.

Рене предлагает посмотреть на вашу беспилотную кукушку, и командир включает трёхмерную проекцию по времени: и вы смотрите, как три тысячи седьмой клещ закрепляется на небольшом карбосиликатном астероиде. Как разворачивает запитанный от полураспада магнитный парус. Как восемь долгих лет Солнце перетаскивает всё к Луне. Как электронные пушки закругляют квадратную орбиту. Как от онила отделяется первый настоящий завод. Как ввинчиваются в щебень лазерные комбайны. Как гигатонны неотожжённой кальцием массы рассовывают по бактериочанам. Как из переваренного субстрата отпечатывают двухсотпятидесятиметровую, обложенную камнем сферу, что послужит и противопылевым щитом, и складом для бакминстерфуллерена, и трюмом для автоматов развёртывания, и даже, в будущем, жилчастью.

Как из полюса прорастает веретенообразная плазменная катушка и с каждым днём отдаляется всё дальше, дальше и дальше. Как на самый её конец крепят магнитное сопло. Как в него выходят фермы с кольцами линейного ускорителя. Как у кукушечной «трещотки» прорастает угорьный скелет с длинными парными шипами заизолированных аэрографитом высокотемпературных сверхпроводников. Как они тянутся на тридцать километров – вы почти теряете им счёт – и как на сегодняшний день второму межсистемнику нужно будет добрать ещё семь, дабы завершить переходную катушку гиперболоидом вращения, что замкнёт систему и почти сравняется с диаметром щита.

– И нам будет куда ставить паутины стартово-финишного паруса.

– А ещё-ка тормозные сопла. И все будет потрясающе.

– Потрясающе, точно.

– Угу. Просто чудо, – нехотя, поддакивает Василий... – Только фоны всё равно перепилят его на пушки «А-Центавра».

– А ещё на клещей, зонды и заводы, да? Ну да ладно, – и командир рубит хмельную философию на корню, – хватит. Еда стынет!

Вы киваете и дружно смеётесь. Налегаете на суп, на сыр, на рыбу. Припивая сладким горячим чаем, сметаете всё подчистую, растекаетесь по позеленевшему от синтобиоты барабану и сыто треплетесь о житейских пустяках, о всеразрастающемся меркурианском массиве старика Азимова, что стронет кукушку с места. О командировке на землю и под луню. О свежей записи, где автоматы плетут из венерианского троянца пирамиду струн для нового маятника. О том забавном цикле, когда пассажиры – отец, сын и дочь – спали в пустых гробах. И о гигантском пустотелом, чисто граневом октаэдре силицено-композитного магнитодинамического паруса, что сошёл с лунных стапелей на дальней ретроградной орбите прямо перед их отлётом.

Вы вспоминаете детство и орбитальный завод на самой границе земной экзосферы, куда не добивают маятники. Его ярко-белые многокилометровые радиаторы, на которые, мальчишками, засматривались в дедовские телескопы. Еженедельные запуски, когда пирамиды струн подхватывали орбитальные самолёты, а те потом, через месяцы странствий, ловко садились на воду в порту.

– А потом я подделал документы и сам попал наверх! – смеётся Тэвин.

– Ага, а потом выяснилось, что был тест, чтобы сослать исключительнейших балбесов в училище.

Вы говорите, говорите и говорите, а когда устаёте – а вы устаёте – от памяти и перечислений, Эдди спрашивает Василия, нужно ли озвучивать «ту самую вещь» и не хочет ли он передумать, ведь это ещё не приказ и даже не рапорт. Но тот качает головой, говорит, что это лишнее. Что знает, как по прибытии вас уже будет ждать замена без изъянов, а его спишут, и он пойдёт преподавать в училище, где будет мучить ребятишек правильной шлюзовкой и приучать не морщиться от корабельного микса, особенно после растайки.

Для вас это звучит дико, грубо, непристойно. Словно автомат специально послал на Землю журнал вашей побудки. Словно старуха Вселенная лично ссылает Василия на землю. Словно с вами говорит не Корсаковский, а его посмертная, кривая запись.

– А если в колбу? – не выдерживает Антон. – Всё равно нам лечиться.

– Я не успею к сроку.

– А ты торопишься? Мы без тебя никуда.

– Вы!..

Повисает колючее, неудобное молчание. Проходит секунда, другая, пятая...

– Да. Тороплюсь.

– Куда?

– Туда.

– А справишься? Ну... там, без нас? – подкалывает Виктор.

– Нет. И!.. – Василий запинается, задыхается ответом. Словно обессиливший моряк на штормовом ветру. – Но да, думаю, да. Я же доктор всё-таки. Так что да, думаю, да. Да, – наконец решает он, и ему становится легче.

– Хорошо. Пусть будет так, хоть я и не одобряю, – кивает Эдди и командует прибираться.

Вы подбираете обрезки с пола, трамбуете их вместе с упаковкой в крохотный куб, вытираете и вакуумируете скатерть. Василий вызывает и программирует поломоя, а ты убираешь бутылку со стопками назад в усечённую пирамиду.

– Коник, ты тут?

– Да, командир, вы всё? – густым синтезированным басом отзывается корабль.

– Да, мы всё. Спасибо. И с днём рождения.

– И вам спасибо, командир... Вы опять в сети.

И цикл продолжается. Корсаковский опять зовёт тебя в квантовые шахматы и на этот раз выигрывает. Рене возвращается на вахту, а Виктор и Эдди – на полётную палубу к планировщику орбит. И хоть вы загружены смесью едва на треть, готовиться к первому отжигу нужно уже сейчас.

Командир окликает и просит тебя проверить утечку в носовом шлюзе: сенсоры пищат «Разгерм», а это уже рэд. Ты киваешь и проныриваешь к крестовине, где останавливаешься, натягиваешь респиратор и выключаешь вентиляцию с терминала на предплечье. Достаёшь из кармана бумажное полотенце, осторожно расправляешь и отпускаешь его падать, но… ничего. Ты повторяешь это в самих шлюзах, и около стоек, и у шкафчиков, и над стойлами с заряженными скафами, и перед внутренним люком экипажных камер: всё грин. Ты перепроверяешь телеметрию и просишь корабль прогнать тесты. Но результат тот же. Всё в норме. Ничего необычного.

Ты уже собираешься назад, но личный дозиметр на груди взрыкивает, и ты сразу рапортуешь Эдди, что внутри – норма, проблема снаружи. Ты грешишь на космические лучи и просишь его послать крабов проверить датчики на обшивке. Он соглашается и тут же раскомандировывает автоматы. Ты остаёшься в шлюзе и, переписываясь с Катериной, ждёшь. Ждёшь, ждёшь, ждёшь, ждёшь...

Наконец, командир решает, что это и вправду осечка и сейчас, по уставу, повелит «Слейпниру» перепаять сеть, чтобы исключить повреждённый участок, но на экране – тут и там – вспыхивают новые точки. У тебя рябит в глазах, искрит в мозгу и шумит в ушах. Дозиметр верещит, и ты лишь надеешься, что не от субатомного дождя обожемойных частиц, а корабль кричит о разломившихся щитовых фермах, о лопнувшем тандеме, о пробое в жилой части, о катастрофе, о близкой смерти, о конце всего.

– Шеф?! – кричишь ты, стараясь перебить какофонию предупреждений, но, кажется, проигрываешь.

– Конь тушит сферомак. Всем!.. – рычит командир...

Но не договаривает – связь обрывается. Гаснут лампы, тухнут арлинзы, замирают вентиляторы. И только с юта доносится отменная матросская брань.

Ты не теряешься: одним толчком приныриваешь к условному полу на сольборте и по отвешкованной ампулированным тритием линии пробираешься в барабан, где у титанового хребта уже собрались Рене и Василий, а Эдди холодно листает отчёт с предплечного терминала и недовольно щёлкает языком. Ты видишь, как собираются остальные, и последний укладывается в три минуты. Норматив сдан, всё по уставу.

– Так, – оживает командир. – Мозги у Коня в порядке. Сейчас он придёт в себя, перестроит пути и переподключит питание.

– Угу. Аккумуляторов на три часа. Сменники-с, экономим-с, – ворчит Антон и толкает тебя в плечо. – Спроси про станцию, ну же. Авось там что случилось? Второй день воркуете, чего сейчас молчать?!

Ты толкаешь его в ответ, и вы беспомощно разлетаетесь в стороны.

– Отставить!

– Шеф, – извинительным тоном спрашиваешь ты, – так как там станция?

– Лучше нас. Мы прикрыли их критику.

– Вот же повезло, да? Могут и нарастить где нужно, а мы обречены кибитничать.

– Тэвин!

– В тем-но-те! – по слогам прокрикивает Антон.

А когда лампы вспыхивают, вы видите, как он в бессильной злобе из-за собственной глупости мутузит кулаками воздух. «О, гляньте-ка! Наныл! – шутит Марк, и Виктор тут же добавляет: – Ну юла, ну юла. Да погоди, ну не вертись ты! Дай сохраню момент!» Рене тоже хочет добавить – ты видишь это по его лицу, – но Эдди громко хлопает, и вы остываете.

– Мне барабан запустить, или вы так справитесь?

– Так, – неохотно отвечаешь ты и медленно сближаешься с раздатчиком.

Целую минуту ты ждёшь, чтобы схватиться за рейлинг и перестать позориться в падении.

– Так чего мы без света остались-то? – Василий осторожно отталкивается и, пролетев тринадцать метров, хватается за край стола. Эдди ныряет следом и садится во главе. – Политравма? Всё так плохо?

– Коню перебило проводку. Пока не знаю.

– Неужели квант настолько сложно убить? – садясь напротив командира, ворчит Либс.

– Как видишь.

– А минут пять назад не видел вообще.

– Что вы скулите, что свет отжали. Скажите спасибо, что не отжали воздух! – шутит Антон и, ухватившись за стойку с аппаратурой, театрально вдыхает. – Что бы мы без него делали... – он опять останавливается и выпаливает. – Ах, да! Умирали!

– Ну остряк, ну юморист.

– Витя, завидуй молча.

– Антон, ты как с помкомом разговариваешь вообще?

– А ты, Рене, ты просто!..

Эдди стучит ладонью по столу, и вы затыкаетесь, собираетесь ближе.

– Хватит! Итак. Наш тандем под вопросом.

– А станционный мак?

– Подожди, Вась, – шеф умолкает на секунду. – У Коня проблемы, он перестраивается. Это займёт часов десять, может больше. Мы в автономе. Нам нужно продержаться до новой почты. Посылать будем с нашей. Так, ещё...

– Так как там сам станционный мак-то?

– В порядке. Он отклонил протоны, какие смог. Поэтому нас запитают через ректенну.

– Манипуляторная?

– Молчит. И это надолго. Сейчас станционный буксир будет у бакборта, вы всё перевезёте и закрепите на штирборте. Главное сейчас – запитать смену.

– А наш воздух? Вентиляторы сдохли.

– Переждём. Если что – подышим в скафах. Так! Всё, время. Пошли! И не забывайте дожимать!

Командир распускает вас, и через минуту, уже в шлюзе, ты висишь перед своим скафом и боишься главного – как бы галактические лучи не пожгли электронику и не превратили его в композитный лом, но всё обходится и аппарат отзывается на команды. Ты программируешь его на пять часов внекорабельной и аккуратно, отключая то одну, то другую подошвы, выводишь за экзоскелет из стойла. Вручную отстёгиваешь кирасу и раскрываешь от шеи до паха. Ввёртываешься, подключаешься, обжимаешься, закрываешься. Ты подходишь к шкафчику и готовишься к беспаскальщине со всем тщанием: берёшь допфалы и запасные карабины, подключаешь капюшон к контуру, возвращаешь на место откатившиеся из-за перезагрузки настройки, ворчишь, что допреальности нет, и зеркалом сверяешь аналоговые приборы на кирасе с цифровыми в шлеме. Ты пробуешь запустить манипуляторы и привинтить к скафу реактивный ранец, но сеть не отвечает.

Антон жестом просит включить связь. Ты зовёшь его в личку, и первым же делом он шутит про то, что таблетки опять горчат.

– Ты что там себе прижал?

– Я мылся.

– А... – понимающе протягиваешь ты и зачехляешь зеркало. – Вот оно что.

– Угу. И как?

– Весь в пене! А пахну... – притворно мычит он.

– Ладно. Всё грин?

– Да, всё грин.

– Готов?

– Готов.

Ты оправляешь Тэвина в экипажную камеру первым и заходишь следом. Дожимаешь рычаг и дважды перепроверяешь. Антон включает откачку с блока у выходного люка и предлагает сыграть в города. Ты недовольно хмыкаешь, но не отказываешься – надо же чем-то убить время.

******

Вокруг тебя беспаскальщина. Ты прифален к станционному буксиру и сближаешься с «Тюхе» по метру в секунду, а Антон, стоя с другой стороны тридцатитонника, по камерам направляет вас к стыковочному узлу с уже выведенной ректенной. Он шутит, что всё шло к этому с самого начала.

– Как на входе – так и на выходе!

– Обеду своему это скажешь, – устало ворчишь ты и свободной рукой вызываешь снимки заклинившего порта.

Да, план был хорош, но три лепестка не раскрылись: может, перегорели датчики, а может, станция сама ещё не перестроилась после удара и просто не ответила вашему протоколу взаимностью. Вы бы и рады подождать – уж чего-чего, а ждать рак умеет – терпеть не свистеть, всё-таки; да и темноты с холодом он не боится, – но только полсотни сменников в несмерти не дадут вам и минуты простоя.

Полуобглоданный кентавр загораживает заходящее за Нептун Солнце, и ты включаешь нашлемные фонари, выхватываешь из темноты белую, матовую обшивку станции, баллистические створки межмодульной галереи, квадратные ворота безатмосферного ангара, вершину замершего шестисотметрового барабана – и двести в диаметре – с единицей земной тяги, длинные полупустые стапели и километры переходов то тут, то там.

Антон включает свои и осторожно подводит буксир к цели. Ты глупо и несмешно остришь про стыковку с женщиной на ощупь, выпрямляешься, привычно защёлкиваешь карабин на рыме и видишь второй чуть дальше.

– Подведи ближе! – командуешь ты в личке...

– Никак.

– Принял, – и не споришь, знаешь, что не обманывает.

Ты, конечно, беспаскальник, и беспаскальник знатный, но, даже для тебя каждый новый провес идёт как первый.

Медленно отфаловавшись от буксира, ты подтягиваешься к рыму, упираешься ногами в металл под первым кольцом, но композит не магнитится. Ты опять жалеешь, что отказался от штурмподошв, и опускаешься на колени. Натягиваешь мотором трос и подаёшься вперёд. Цепляешься за второе, пробуешь на отрыв, убеждаешься, что всё крепко, и ослабляешь систему. Придвигаешься и повторяешь всё трижды, пока, наконец, не фиксируешься на рейлинге стыковочного узла. Ты расслаблено повисаешь в падении и осматриваешь порты, подключаешься к инфоканалу, но толку ноль. А когда железо не реагирует и по таймеру вышвыривает тебя вон, достаёшь из разгрузки зубило и безынерциальный молоток.

Ты расклиниваешь каждый лепесток в два удара и убираешь инструмент, фалуешься к ректенне, раздвигаешь зажимы. Пробуешь оттолкнуть её от станции и сильно удивляешься, когда выходит.

Медленно, но ты отходишь в беспаскальщину с грузом. Антон подхватывает тебя через четверть часа и дотаскивает до «Слейпнира» за десять минут. Вы сходите на штирборт у маховика противовращения прямо под краснозвёздным гербом, страхуетесь на совесть и ждёте, пока Эдди подтащит крабами силовые кабеля в гофре из спецсплава и крупный инструмент.

Ты крошишь пласталевые пломбы и собираешь куски сачком. Расклеиваешь термоткань и совершенно привычно и вполне уставно вскрываешь изоляцию. Но ножницы лопаются от нагрузки, и ты, по-матросски проклиная перестраховщиков на Земле, достаёшь ещё дедовский, кованый из лунного дерева косарь с пеликаном стропореза на обухе.

– Ты микрофон не выключил.

– Пусть знают, – ворчишь ты и клеишь ленты к сачку.

Антон довольно хмыкает и помогает вывинтить пробки. Вы соединяете разъёмы кабелями и рапортуете шефу. Он хвалит вас за скорость и, пока вы возитесь с телескопическими штангами, разворачивает ректенну на станционный узел.

– Эдди? – не выдерживаешь ты. – Есть приём?

– Ждём.

И вы ждёте, пока термоядерный зверь «Тюхе» очнётся после нокдауна. Пока вновь зажжёт боро-водородный цикл и даст ток. Пока микроволновый передатчик настроится на вас и выберет нужную частоту. Пока станционный квантискин перепишет сеть и, отщипнув от себя десяток мегаватт, наконец накормит «Слейпнир», а вас пустят домой – в тепло и под паскали.

– Приём подтверждаю. Штирпорт доступен, – радует вас командир. – Сеть есть. Смена цела.

– Ура! Ура! Ура! – язвительно и шутя тянет Антон. – Товарищ полковник, разрешите, наконец, домыться!

– Отставить. Дуйте к носовому узлу, расклиньте наш буксир.

– Есть расклинить наш буксир, – недовольно мычит он. – А остальные как?

– Проверяют жилые отсеки свнешне.

– Приняли. Выдвигаемся, – итожишь ты и легонько стучишь Тэвину по затылку шлема.

Он ворчит, нудит, шипит, но стоит как приваренный. Антон заваливает тебя риторическими вопросами в личке, а ты молчишь, ждёшь, пока он вымотается. Минуту, вторую, третью.

Наконец, после семи, он соглашается, что это даже хорошо, что у «Слейпнира» нет серьёзной защиты, и вы, экономя каждый грамм сухой массы, бережёте дельту. Ведь не прикрой вы станцию – питать пришлось бы уже её.

– Не в коня корм, – заканчивает он свою мысль и включает настопные магниты.

– Всё? – ты фалуешься к рёбрам каркаса и пробуешься на отрыв. – Грин?

– Да, грин.

– Готов?

– Готов.

Вы наскоро крепите взрезанную изоляцию вокруг разъёмов штирборта и по выдвинутым Эдди переходам идёте к пятаку гасителя. Ты устаёшь от гудения вентилятора, зеркалом сверяешься с аналоговыми датчиками на кирасе и переключаешь кулачок тумблера теплосброса на «высокий», шлем автоматом выводит на левый иллюминатор картинку с затылочной камеры, и ты видишь, как на спине приподнимаются жалюзи радиаторов.

Вы огибаете банки экипажных камер и спускаетесь к автоматической тележке носовой фермы. Ты перестёгиваешь оба страховочных фала к транспортному лееру и встаёшь на подножку. Антон догоняет тебя и наскоро, но бесхалтурно найтуется.

– Поехали? – кивает он...

– Стой! – а ты еле-еле перекрикиваешь вентилятор. – У меня рэд! Проверь теплоконтур на расхождение!

Ты видишь, как Антон, расчехляя зеркало, саккадами перетаскивает вызванные окна в шлеме, сверяется с аналогами и мотает головой.

– У меня всё грин. Опиши?.. – он обращается к тебе жестами, просит анамнез проблемы.

Но гул мгновенно стихает.

– Слышишь? – кричит Антон...

– Да! – и теперь уже ты киваешь. – Всё, теперь грин.

– Что было?

– Вентилятор сдурел, – собственный ответ коробит, но делать нечего. Со скафом ты разберёшься после. – Уже восстановился.

– Принял. Готов?

– Готов.

Вы проезжаете под фермами с дюжиной кустящихся антеннами мачт и останавливаетесь прямо под допаппаратным узлом. Ты оглядываешься, не спеша сантиметруешь тележку туда-сюда, стараясь, чтобы сзади был незагруженный внешний принтер, а спереди – заклинивший двенадцатитонный буксир, и пробуешь извернуться, достать до цели. Но не дотягиваешься и ругаешься как заправский матрос.

Антон кивает и длинным запястным шнуром подключается к инфоканалу бортового компьютера. Он с предплечного терминала выбирает нужный протокол и запускает процесс отладки.

– Как по маслу, – неожиданно для себя говоришь ты. – Гони его к шлюзам и закончим.

– Сделано!

– Готов?

– Готов! – счастливо рычит Антон и щёлкает языком.

Ты снова включаешь реверс на тележке, и она, дёрнувшись, зависает в падении. Секунду вы молчите, и каждый из вас, страхуясь о рымы на ферме, проклинает момент обрыва. Наконец, ты собираешься с духом, нарушаешь тишину и вызываешь командира.

– У нас...

– Да, мотор перетянул леер. Знаю. Коня опять лихорадит.

– Приказы? – ты не столько спрашиваешь, сколько заглушаешь бранящегося в групке Антона.

– Бросайте её и фалуйтесь к буксиру. Заберёте ещё груза со станции.

– Есть.

Вы молчите. Антон возвращает буксир и, защёлкнув карабин на рыме, устало сходит с тележки. Ты осторожно огибаешь каркас и шагаешь через беспаскальщину, чтобы уцепиться за рейлинг на штирборте. Вы надёжно фиксируетесь и медленно отходите в сторону «Тюхе», но не прямо, не в лоб, а осторожно, подныривая, приближаетесь с сотней остановленных бактериочанов, где перевариваются куски кентавра.

Ты видишь двадцатиметровые ядерные клещи, что застряли на последней заправке перед долгим переходом на килосекунде импульса, и отзываешься на бубнёж в групке:

– Что?..

– Гляди на крайний справа, – Антон пересылает снимок номера на брюхе буксира. – Одиннадцать пятьсот семнадцать.

– И что?

– Этот на Луне увидим. Тот самый Богданов поделился.

– Через? – ты пропускаешь подкол мимо ушей.

– Тридцать шесть лет. Ремассу знаешь?

– Десятая?

– Сплюнь! Всего две сотых.

– Здоровый будет.

– Двухкликовый редкозем! И Солнце почти не слижет.

– А парус?

– И парус, и плёнка. Всё с холодом. Клещ жирный. Он справится. Богданов и помогал считать.

– То-то и волнуюсь.

– А вы всё треплетесь, я смотрю? – врывается Виктор и недовольно тянет: – Да уж, слова не граммы, не растратишься.

Ты гогочешь, спрашиваешь: «Как оно снаружи?» – и Бенеш будто отмахивается:

– Работа для курсантов. Но всё цело. Думаю, у Коня мозги съехали.

– Ан! – стучится к вам Марк. – Напомни-ка про прошлый цикл.

Тэвин устало рычит, выговаривается по-матросски и нехотя признаётся, что проспорил. Что тринадцатый цикл всё-таки прошёл без рэдов.

– И теперь ты...

– И теперь я.

– И теперь ты с машиной мне поможешь!

Вы ухаете. Виктор советует отказаться и взять лучше сыновей, ведь те намного надёжнее Тэвина. Ты вторишь: «Нельзя полагаться на авосьничающих!» – и Антон поддерживает, предлагает сменяться на десять вахт и добавляет:

– Лучше я забуду про сон, чем буду возиться с античной машинерией!

Но Либс непреклонен. Он спорит, напоминает, что десятилетки плохие помощники, а настоящий позор – именно что отказаться от долга.

– Это дело чести, понимаешь?

Вы плывёте, перебраниваясь доводами, и Марк почти соглашается, но вовремя опоминается и зовёт Рене на помощь, а тот влезает с дурацкой шуткой про Буцефала. Ты сливаешь обе групки в один и заставляешь Василия описать штиршлюз. Корсаковский вздыхает, пересказывает устав, но договорить не выходит.

– Отставить! – обрывает вас командир. – Словами не сорим, мне думать надо. Так! Первая группа. В груз добавили механику, грузите осторожно. Вторая. Досматривайте и внутрь, есть ещё работа.

– Есть! – рычите вы невпопад.

Эдди отключается, Виктор разводит вас обратно, и Антон тут же, шутя, жалуется, что лучше бы переждали событие в гробах.

– Треть нормы съело.

– Ты резистентен!

– И что?

– Ничего, на Земле обнулят.

– Конечно... – останавливается Антон и прокашливается, – что-то Васе совсем плохо.

– Он в себя не верит, а через это – в других, – озвучиваешь ты приставучий вывод и повисает гадкое, дубящее мозги молчание.

И оставив рэк позади, вы видите разгорающуюся, яркую, переливающуюся миллионами оттенков зелёного аврору, что стекается в средние широты, через которую в Нептун заныривает шумовка. Ты просишь отвести буксир чуть дальше от «Тюхе» и снимаешь сияющий абляционный след, что делит гигант надвое. Тэвин коротко смеётся, даёт полкруга по крену и фотографирует сам. «Тёщу подколоть – святое дело!» – делится он и, театрально вздохнув, состыковывается со станцией. Вы фалуетесь к рейлингам, включаете настопные магниты и по разложенному переходу заходите внутрь шлюза, много больше и шире вашего. Ты привычно дожимаешь за автоматом и закачиваешь воздух с разрешённого терминала на стенке.

Вы ждёте, пока давление встанет, пока станционный искин определит вас как временщиков, пока разрешит открыть внутренний люк и пока кто-нибудь из персонала не встретит вас, потому что все автоматы уже в работе. И будут там ещё гекточасы.

Вас встречает красивая статная брюнетка на кулак ниже тебя, и ты сразу же узнаёшь в ней Катерину. Снимаешь шлем, а она признаётся, что это не случайность, что, узнав о «Слейпнире», вызвалась сама и что на станции аврал.

«Даже тележки заняты. Так что придётся вам самим, но у вас и костюмчики подходящие. Получше наших», – совсем не краснея, улыбается она и, проверив запястный терминал вишнёвого комбеза, манит за собой. Проводит вас по широким, расписанным лесом и полями блокам без эрзаца тяги, просит смотреть под ноги, огибать красные, жёлтые, синие кусты-синтобиоты…

– А ваши позеленели? – бросает она через плечо.

– Да.

– А за сколько?

– Часов за двадцать, – ты не считал.

– А у марсианских норма шестнадцать, – Катерина оборачивается и подмигивает, – должна быть. Что-то они напортачили. А мы и не против! Больше работы, меньше мыслей.

– Каких? – встревает Антон, но пошутить ему не дают.

– Что мы не просто станция.

Ведь для отработки межсистемности не нужно отправлять людей к Нептуну в анабиозе, хоть так они и доезжают лучше.

– Я думаю, что Бог опять хочет что-то проверить. Дедушка говорит, что Он грезит этим ещё со времён «Зари-Один».

– Сверхсвет, – догадываешься ты...

– Угу, – а она кивает.

И сознаётся, что как по ней, то Он просто не хочет, чтобы вы жили как фотоны, чью жизнь легко нарезать на картинки мест без времени.

– Моргнул – и уже тут, моргнул – и уже там. А между ними... ничего.

– Да, только световая клетка.

Катерина радостно всхохатывает, хлопает в ладони и изворачивается, отталкивается, подныривает. Вы следуете, хватаетесь за перила, влетаете в техблок, а она закрывает за вами гильотинную дверь, указывает на две дюжины приклеенных к стенной панели серых пластиковых кубов, распускает волосы и невинно улыбается:

– Поскорее бы камнем обложиться. А то мы уже центральные опоры под горы замаскировали.

– Чтобы головой о них биться? – подкалывает Антон, но плошает в расчётах.

– Да, квазикосмонавт Тэвин, именно чтобы головой биться! А ещё чтобы сидеть на горе камня и свистеть! Да! А ты как думал?.. – улыбается Катерина, – мы тут свои двести пятьдесят с чем-то пунктов просто так растрачиваем. Не то что ты.

Она хохочет и дразнит его «переморозком», а когда он крутит пальцем у виска, просит подтвердить свой тест и назвать типы орбитальных маятников.

– Ну?

Антон отмахивается, отмачивает безобидную, а оттого несмешную, шутку про толкание и принимается собирать кубы в параллелепипед.

– Сердечный, оборотный и стационарный, – защищаешь ты друга.

– А если слепить их по-тиллотсоновски, то главным будет та часть, что соединена с противовесом! – кивает она.

И вы смеётесь, разговариваетесь, находите, что деды были штурмами и Катерина признаётся, что у неё есть чертежи старых моделей их отпрототипированных скафов. Она подмигивает, говорит: «Кажется, мальчики, вам это пригодится», – и предлагает допечатать подошвы. А ты радостно соглашаешься.

*******

Ты висишь перед полузакрытым скафом и меняешь датчики на свежеотпечатанные. Откачиваешь, удаляешь вспенившийся очиститель из теплосистемы, опрессовываешь на целом мегапаскале, ставишь манометр на отсчёт, и через двадцать минут он выдаёт полный грин. Ты радостно трёшь лицо и заправляешь носитель в бак, бросаешь в зёв грушу с горячим супом, ставишь шлем на место и включаешь радиаторы на компенсацию.

Ты слушаешь вентиляторы и ждёшь, ждёшь, ждёшь. А умение ждать, как известно, – главная добродетель на орбите.

А когда автомат отвечает взаимностью – видит атмосферу и потеет тканью на плечах, – с тебя будто сваливается тысячетонный груз, и ты счастливо, почти блаженно выдыхаешь, вытаскиваешь подостывшую грушу, втыкаешь трубочку в клапан, отталкиваешься назад и, сося понемногу суп, повисаешь в падении.

Всё налаживается. Понемногу, словно шаги при перегрузках, но налаживается. Шеф лично сгрузил опененные кольца на «Тюхе», где каждый потенциальный дефект занесут в базу и тут же исправят. Вы осмотрели и прозвонили весь сисжизоб – разрывов нет, а утечки были искрами в квантовом мозгу «Слейпнира». Допреальность вернулась. Подошвы подошли как родные, и теперь, если нужно, у твоего скафа будет четыре руки. Продукты со станции приятно разбавили рацион. А Катерина обещала прислать бобов по перуанскому рецепту.

И ты, частью от мыслей, что обещал навестить её на Земле, частью от усталости, почти задрёмываешь, но командир вызывает тебя в личке.

– Как скаф?

– Всё грин, починил.

– Рад слышать, – Эдди меняется в голосе, веселеет... – Одной проблемой меньше, – и ты слышишь, как он стучит по клавиатуре. – Давай в барабан, это срочно.

– Есть!

Ты выныриваешь из бакшлюза, уже загадывая варианты один другого хуже: застрял краб, станция отпечатала фермы раньше времени, повело каркас баков, лопнул тандем – но ошибаешься.

– У нас утечка в термосах.

– Как серьёзно?

– Корабль решил излить смесь. Привезёшь Рене с Васей баки и заберёшь полные. Крабы уже в ангаре.

– Есть.

Командир поднимает взгляд вверх. Ты вторишь и видишь, как в сторону носового душа проплывает замученный, раздражённый и, значит, невыспавшийся Виктор.

– Шеф? – чуть нехотя начинает он.

– Через двадцать жду тебя на компункте.

– Есть...

Виктор тихо – едва-едва слышно – ворчит, что, видимо, поспать до конца цикла у него всё-таки не выйдет и пропадает на баке. Эдди говорит тебе подключаться к ангару и в три прыжка исчезает на юте. Ты надеваешь перчатки и расставляешь иконки по местам, вертишь камерой, юстируешь краба.

Командир – уже в кислородной маске – закрепляет стяжными ремнями баки на спине аппарата. Ты показываешь, что готов, и Эдди уходит. Трижды дожимает шлюз полунаддутого ангара, откачивает микс с предплечного терминала и вызывает тебя в личке. «Всё грин. Пошёл!» – по слогам проговаривает он, и ты выводишь автомат в беспаскальщину.

Краб, держась жалом за рельсу, скользит над оббитым белой спецтканью двадцатиметровым полиремассовым баком, что соберёт водородные протёки меж стенок. А ты проводишь его под горячим радиаторным кольцом, видишь раскрытые зубцы загрузочного порта и тут же рапортуешь о рэде. Шеф ставит пометку и высылает Виктора.

Ты сводишь автомат по зигзагу направляющей и, обойдя транспортную люльку, протискиваешься между скреплёнными в плотную композитную гроздь термосами с термоядерной смесью. Ты чуть тормозишь, присматриваешься к трубкам центсервера, но видишь не утечку, а два уклоняющихся от станционного сборщика скафа.

– Приём, – ты переключаешься на их канал. – Всё выходит?

– Да, не остановить, – жалуется Корсаковский, болтаясь на рыме штанги топбортного клапана сброса. – А сорвались-то, сорвались. Словно починить можем. Словно на пожар.

– Пожар и есть, конечно.

– А нижний?

– Нижний закрыли, а тут заело.

– И сколько мы потеряли? – вздыхая, бормочешь ты.

– Процентов двадцать, возможно. Воздух зазря спустили только. Жаль...

Рене не договаривает, как и не успевает убрать испаряющийся шар через длинную, тонкую иглу соса, потому что программа трижды – высоко и резко – щёлкает, и вы уходите в сторону от десятиметрового белого сфероида с дюзами системы управления по экватору. Ты видишь две заякорившиеся о ферму клешни сзади и два подвижных щупальца спереди. Правым он осторожно, чтобы не прожарить мясо, ионизирует дизель рентгеном. А левым собирает электромагнитом не только жидкость, но и ставшие газом изотопы.

– Всё-таки лопнули?.. – ты подводишь краба к Василию, и тот сменяет баки на аппаратах.

– Нет. Всё цело.

– На всех?

– Угу.

– Он просто срыгнул двенадцатью ртами, – итожит Рене. – Он болеет. Пожалеть надо.

– Как живой.

– Он и так живой! – злясь, поправляет тебя Василий.

– Ну... да, – заключаешь ты, и они соглашаются. – В любом случае, одной проблемой меньше.

Вы опять отходите чуть в сторону от многотонного сборщика и заливаете эфир бестолковым космическим нудежом, что придётся перезагружать термоса, ведь тандем не любит бардака, а питать Коня нужно строго по правилам. Что спать до самого финиша вы будете урывками, ведь вас всего семеро, а на станции свои проблемы. Что дни простоя будут капать и капать, ведь напасть идёт за напастью, а радиаторы вы ещё даже не трогали.

– Как скаф, кстати? Свой починил?

– Нормально, Рене, нормально. Починил.

– Хорошо.

– Так было-то что?

– Датчики.

– Понимаю, – улыбается он и окликает Василия.

Но Корсаковский молча закрепляет баки на крабе. Работает вполсилы, равнодушно, с прохладцей. И видишь это не только ты. На языке вертится «апатично», но никто не решается произнести его в эфир групки.

– Готово, – Василий заканчивает и показывает «грин» большими пальцами. – Ну так что было-то?

– Датчики контроля, говорю же. Пустяк, – ты пытаешься вторить ему клешнями краба, но выходит и смешно, и глупо.

– Ну и славно.

Ты уже хочешь ответить ему по-матросски, но командир окликает тебя и напоминает, что «Тюхе» закончила печатать ферму, а значит, пора варить и резать. Рене шутит, что кое-кто сегодня нарасхват, а ты раздражённо киваешь туда, в беспаскальщину. Отключаешься из групки и возвращаешь краба к ангару. Найтуешь его в тени «Слейпнира» и переключаешься на пристыкованный буксир.

Система пищит: «Разгерм!» – выводит на экран срез лопнувших ампул у носового допаппаратного узла и показывает место излома фермы. Ты знаешь – ты его и нашёл. Пустяк, казалось бы, повело на полдюйма, не больше, а тот же «Тулпар» приходил на Луну и с пятью. Но Земля приказала ремонтировать. А приказ есть приказ. Поэтому ты отводишь буксир за третий щит и стыкуешься. Потом отцепляешь первый и, следя за ушедшим вперёд центром тяжести, отводишь девяносто метров конструкции на полклика от «Слейпнира» по сольборту. И затем переводишь титан-принтер, вместе с вашим заправщиком на просчитанную орбиту с перипосейдонием в пять тысяч триста шесть.

Ты вводишь код доступа, чтобы перепривязать станционного ремонтника к корабельным антеннам, и в арлинзах возникает трёхмерная модель цилиндрической тонкостенной обечайки – дважды шире и длиннее первой носовой фермы. Ты проверяешь пилы, свёрла, контакты, баки для каждого из субстратов. Ты насаживаешь автомат на узел и упираешь его буферами в стоп-мишени около антенн. Ты приказываешь уцепиться за четвёрку стройкнехтов, и пока тот вымеряет, размечает, врезается в полуторамиллиметровый композитный титан восьмигранного профиля, с микронной точностью отделяя больную часть фермы от здоровой; уволакиваешь отрезанное и забираешь новое с «Тюхе». Заводишь всё внутрь, включаешь программу, и она фиксирует детали, сводит и пускает ток, ухватом сдавливая концы друг об друга. Чуть сильнее с каждой минутой.

Ты ставишь будильник на три часа и открываешь в терминале мемуары Василевича-старшего, помкома марсианской экспедиции пятьдесят восьмого, где тот высмеивает напыщенное фанфаронство и домодельных ракетчиков, и их ушастых курсистов, которые и видели-то в своих коротких жизнях, что контрольный полигонный отжиг. Василевич прямо, без эвфемизмов и обиняков, говорит о тяготах трёхгодового падения – без холода и без эрзаца тяги. Он колюче, жгуче отзывается о маломощных ксеонниках и улиточном ползке, неудачных капельниках и каждодневной граммовке носителя, ломком реакторе и бесконечной перестраховке, но, вместе с этим, хвалит человеческую смекалку, ведь главцупы всё-таки решились стартовать в солнечный максимум, и радуется, что выиграл в соломинки право быть первым.

– Потом дочитаешь, – Эдди отрывает тебя от книги. – Проведи Тюхеев заправщик до узла. У того, видимо, мозги стухли.

– Есть.

Ты вновь запрашиваешь у станции доступ и переключаешься, обходишь на маневровых движках полиремассовый бак и видишь, как разогреваются радиаторные кольца термоядерных термосов. Проводишь автомат мимо переходника к восьмиугольной несущей ферме и, чтобы не мешать оставленному про запас сборщику, пристыковываешься к узлу на бакборте.

– Нос как? – вызывает тебя Рене в групке.

– Поставил варить.

– Чудно.

– Как там Марк с Антоном?

Шмидт переключается в личку и пересказывает нововыдуманную Антоном матросскую небылицу про стыковку токососа с энергодавом.

– Не лучшая его шутка, – ты возвращаешься в групку. Но не смеёшься, тебе стыдно.

– Ну хоть не про «вкл-выкл», уже славно! – острит Василий...

– О! А вот это была хорошая, – и ты улыбаешься.

Рене рассказывает, как Марк и Антон всё-таки запустили выносную манипуляторную и, наглотавшись по уставу противорвотного, уже час ощупывают тандем крабами-смертниками, что прислали вам с «Тюхе». Тэвин жалуется, хотя это больше похоже на обсценную тираду, чем на людскую речь, ведь аппараты приходится вести по лучу.

– На станции не новых сделали, а типичных поправили! – перебивает Рене Василий. – Они-то у них в реактор лазят. У них там сетка.

– Обожаю стандартизацию.

– А Антон – подруливать! – острит Корсаковский, и вы хохочете как идиоты.

Повисает славное, но глупое молчание, и лишь Василий всё ещё довольно подхихикивает над собственной шуткой.

– Я спать хочу, – признаётся он наконец. – У Коня чуть ли не инфаркт, а мы даже не знаем что ещё с помпами.

– Сейчас проверю.

– Погоди. Дай прикину, – Антон на мгновение замолкает. – Наши большие остынут через пятьдесят девять с копейками часов.

– Точнее.

– Пятьдесят девять и сорок три сотых часа.

– Сорок четыре, скорее всего.

– Рене, а ну не округлять!

Ты хмыкаешь, вызываешь телеметрию, где в потоке помех и двоящихся цифр не сразу находишь температуру радиаторов, а оживающая система подсказывает, что подступиться к панелям можно будет не раньше, чем через шестьдесят часов.

– Четыреста тридцать семь тысячных. Рене был ближе. Но толку? Всё равно мы в них только через три стандартных залезть сможем.

Василий хочет сказать про время – ты видишь, как моргает иконка микрофона под его аватаром в левом нижнем углу, – но не решается.

– Всё будет грин, Вас, эксцессов – ноль, – успокаивает его Рене.

– Да, я знаю. Просто долго. Не люблю ждать.

– А я это знаю, – огорошивает вас командир. – Так. Шмидт, Корсаковский, найтуйтесь к сборщику и висите тут до победного.

– Шеф, а что с заправщиком?

– Оставить тут, как и сборщик. Коня будет тошнить, и не раз, и два, и, возможно, не пять. Всем быть готовым. Рентген не пересекать, не важно, что скафы гасят. Это приказ.

– Есть!

– Есть!

– Есть!

У тебя срабатывает будильник, ты перепрыгиваешь на ремонтника и, сверив телеметрию с контрольными числами, пооперационно разводишь аппараты по местам. Ты осматриваешь ферму с камер ближайшего краба, и она выглядит по уставу – вам осталось только ввернуть свежие ампулы и заправить двухкомпонентной смесью, чтобы их оригами раскрылось верно, а разбираться со швами будут пауки на Луне.

Ты отключаешь допреальность арлинз и откидываешься на пол, растягиваешься на траве, но не успеваешь расслабиться.

– Подъём! Внекорабельная! Готовность пять! Приказ командира! – гаркает Виктор и, чуть падая прямо над тобой, смотрит в глаза.

– Точно, – вспоминаешь ты, – электронику же оно не подключит без доступа.

– Да. Сначала ручками поподсоединяем кабеля. Да, ручками! Как в учебке. А потом за стопами для остальных.

Ты молча поднимаешься по лестнице на уровень одной десятой земной тяги, – а Бенеш подгоняет тебя, добавляя то по-матросски, то по-солдатски, – и прыгаешь к центру барабана, где хватаешься за рейлинг у хребта. «Ранец не прикручивай, кстати. Оно всё равно ещё не работает. Я скоро», – бросает Виктор и исчезает на компункте, а ты вплываешь в бакшлюз и ввинчиваешься в скаф.

Ты ждёшь Бенеша. Вы входите в экипажную камеру, и он велит автомату откачать воздух. Тот слушается, но не без оговорок. И вместо получаса вы висите в падении почти полтора. Виктор молчун, и ты это знаешь: разговор бессмысленен.

– Книга ждёт, – опережает, почти приказывает тебе Бенеш.

И ты возвращаешься на середину, где Василевич поэтично, но не без крепких слов, делится духом первооткрытий. Рассказывает об опасности переболевшей стариком Кесслером орбиты, где лазерные мётлы всё ещё дожигали мусор. Расписывает гадости сокомандников, чья национальная гордость перевесила даже «дух фронтира». Расхваливает первый беспаскальный штурм, когда лично рыл минную галерею под заглубленный в Фобосе надутый объём. Расстраивает одиннадцатью месяцами восстановления, из-за чего спустились на Марс только в пятьдесят девятом.

Он раскаивается, что пропустили Войну Богов и вернулись уже в выреванный, выстраданный, вымученный... но мир на дне родного колодца, где теперь нет ни границ, ни претензий. Делится неизвестными, новыми для него чувствами родства и братства. Жалеет неразумных, кто умер за литого тельца. И сравнивает земную тесноту с бесконечным простором старухи Вселенной.

Он восхищается временем первых, а ты называешь его эпоху эрой титанов.

– Не завидуй, – подкалывает тебя Виктор в личке. – Оно того не стоит. Там и половины что было не описано.

– Так ты читал?!

– Лучше. Я его внучатый племянник. Ладно, время!

Он командует: «Выход!» – и автомат раскрывает бакшлюз. Ты не с первого раза включаешь настопные магниты на обновлённых подошвах и выходишь в беспаскальщину.

********

Ты прощупываешь крабами охладительные трубки, а Антон вяло бурчит, что пусть у вас и два термоядерных сердца, но, чтобы осмотреть все магниты, вам не хватит ни шести дней, ни шести лет. Ты уныло, но охотно соглашаешься и тяжело вздыхаешь – всё правда. Никто и нипочём не прозвонит ни реактор размером с полиремассовый бак, ни топливные множители, ни восьмипрядный канат инжекторов, ни сложносоставное магнитное сопло. Ни всемером, ни в семь сотен.

– Никогда, – шепча на грани слышимости, проговариваешь ты по слогам, но микрофон не обмануть.

– Чего? – Антон откликается на твою помигивающую иконку.

– Да так, долгий цикл, говорю.

Он соглашается и, чуть отведя манипуляторную от штирборта, делится кошмаром, что он входил в атмосферу прямо над родным Минском. И всё без скафа.

– Я проснулся запотевший, аж глаза не смог раскрыть.

– Ты спал?!

– Два часа. Тебе тоже следует.

Ты молчишь – не хочешь ни язвить, ни смеяться, – лишь всматриваешься в тысячи и тысячи трубок, что сходятся, расслаиваются, врастают и вырастают друг из друга. Они исчезают и тут же возникают вновь. Но без хаоса и бардака, а упорядочено, негэнтропийно. И оттого средняя часть тандема напоминает тебе тугой, оклетнённый по всем морским правилам канат с одной стороны и архисложный обвес первых химических движков с другой. Чудо, настоящее чудо, что связывает сферомачное и сопельное солнца. Сдруживает генератор и потребитель, чтобы корабль не только отталкивался от альф, но и отжимал их сияние до последнего электронвольта.

Антон доводит крабов до щитового узла на юте, и ты гасишь их, толкаешь его в плечо и возвращаешь вас в жилую зону. Вы стыкуетесь на топборте и сдаёте смену Виктору с Марком, они вяло машут и тут же закрывают за собой люк. Ты слышишь как Бенеш зло, со скрипом дожимает рычаг, и гонишь прочь мысли о тепловодах в радиаторной ферме, куда придётся лезть после щитов. Заменяешь их, но не другой работой, как уже привык за эти дни, а воспоминаниями о горячем душе и домашней еде.

Ты спускаешься в барабан и, недолго выбирая, вставляешь в раздатчик контейнер с гуляшом. Тебе хочется повисеть, расслабиться, но до конца смены ещё рано.

Подтягиваются остальные и греют себе кто суп, а кто кашу. Вы ждёте, пока автомат пропищит: «Готово!» – и снимаете крышки. Антон осторожно кладёт на стол пакет с чаем и громогласно провозглашает обед. Он сальтует вперёд при половине земной тяги и борет старика Кориолиса как ребёнка.

– Вот это циркач! Не думаешь поменять профессию? – Эдди хлопает вместе с вами.

– Нет! Ещё чего! Я – рак! Профессиональный беспаскальник! Мой скаф – мой панцирь! Я живу в падении! И равных мне ни перед, ни после гелиопаузы... нет!

– Ладно, – хмыкает шеф, – давайте есть.

Вы садитесь, делите хлеб. Ты проглатываешь первую ложку и хвалишь гуляш, хоть мясо и лабораторное. Василий молча ест кашу. Эдди, Антон, Рене солят, перчат и долго помешивают рыбный суп с клёцками. И вы только-только прикладываетесь, только-только откусываете и отпиваете, только-только разохочиваетесь, как командир всё портит:

– Тревога, Коня тошнит! – глядя на предплечный терминал, обрывает Эдди. – Заправщик заработал. Крепите ранцы.

– Опять?

– А подождать-то он не мог?!

– Жеребец, соберись! – бросает в воздух Антон и театрально трясёт кулаком. – Ты рак или пустое место?!

Вы взрываетесь усталой, малодушной бранью и разлетаетесь по шлюзам. Ты забираешься в скаф, берёшь в руки шлем и, пока автомат привинчивает маневровый ранец тебе за спину, оттираешь правый иллюминатор от клейкой гермопасты.

Ты ждёшь Антона, и вы аврально шлюзуетесь. Да, за минуту, да, с большими потерями, но это мелочи: ведь притащить микс со станции намного проще, чем наковырять изотопов из атмосферы гиганта.

Вы спускаетесь по лестнице и шагаете в беспаскальщину, зависаете, ориентируетесь по бакборту и включаете двигатели. По большой дуге обходите баки и спускаетесь к сольборту. Ты подключаешься к инфоканалу клапана сброса и видишь полный грин: ни утечек, ни прорывов, ничего. Ты просишь Антона осмотреться, и он согласно кивает.

– Всё чисто! Утечек ноль.

– Командир? – вызываешь ты Эдди в общке. – Что-то не так. Утечек нет. Смесь в баках.

– У нас тоже чисто, совсем, – подключается Рене.

– Принял, разбираюсь. Фалуйтесь, повисите пока.

И вы фалуетесь. Висите, ждёте. Антон в групке предлагает сыграть в города, но соглашается только Василий и быстро проигрывает. Ты подбиваешь его на реванш, но идея тухнет как реакция в неподготовленной петле.

Проходит минута, вторая, пятая. Далёкие синие вспышки от коррекционных движков «посейдоскопов» выводят те на контрольные орбиты, и хоть наше одиночество доказала ещё земная группа – бросать инструменты глупо. Нужно следить и за беспаскальщиной, и за атмосферой.

«Линза должны быть чистой, да», – произносишь ты про себя и вылезаешь в оживающую корабельную сеть, где продираешься через постприпадочный бардак квантового мозга. Но там пусто, бело и тихо – искрогасители почти дособрали Коня наново, но ещё не запустили. Ты ждёшь момента, но не дожидаешься – командир вызывает вас в общем канале.

– Отбой тревоги. «Тюхе» прислала запрос на отзыв заправщика.

– Когда? – вклинивается Виктор.

– Сейчас. То ли у них опять проблемы, то ли у нас. Разберёмся, – шеф замолкает на секунду. – Да, Конь пришёл в себя.

– Ура! Есть, небось, хочет? – острит Антон в беспаскальщину.

– Эдди, подожди. Когда пришёл? Только что?!

– Десять секунд назад.

– Ну да, – ты видишь, как в опанорамившийся шлем возвращается дваждыдополненная реальность... – ну конечно, – и тебе обидно, что не застал побудку и постройку первых связей.

– В следующий раз повезёт, – приободряет командир. – Виктор, как там тандем?

– Вроде порядок. Дошли до радиаторов.

– Отлично. Вот ими вы все и займётесь. Как раз остыло. Пообедаем потом. Инструмент я дам.

– Есть! – обречённо гаркаете вы и отфаловываетесь.

Вы отходите от клапанов и баков, делитесь на группы и разбираете помпы игрой в числа. Ты и Василий проигрываете в угадайку и отлетаете к допаппаратному узлу на юте. Огибаете стылый карборунд с блестящими, золотистыми отражателями между полуромбами. Зависаете перед скошенным коробом дальней насосной на стыке бортов и связываетесь с ближней.

Ты откручиваешь сервисный лючок и включаешь самодиагностику помпы, лезешь в её инфоканал, просишь Рене включить парную – на том конце радиатора – и на счёт «три» вы запускаете линию.

– Не выходит, вообще, – отзывается он. – Какую следующую?

– На соль-штире.

Вы пробуете ту, и следующую, и последнюю. И из четырёх отзывается лишь одна – в других смесь стоит. Антон бранится распоследними словами и в бессильной, слепой злобе лупит кулаками беспаскальщину.

– Шеф? – вызываешь ты Эдди. – Три проблемных линии.

– Принял. Баржи сейчас будут. Ждите.

– Да, а может их тоже отзовут задним числом? – шутит Антон и попадает в нерв.

– Заткнись, – смеётся шеф, редкий случай. – Ждите.

И вы ждёте. А ты, чуть отойдя от «Слейпнира», мельком оглядываешь крестовину перекрывающих друг друга – и прикрывающих корабль – кормовых щитов.

– Они же по двадцать пять у нас? – пытаешься ты разговорить Василия.

– Кто?

– Щиты.

– А, да, возможно, – но он всё ещё не в себе.

Ты фотографируешь узел и подбиваешь других проверить леера сервисного тоннеля, что проходит под отражателями на сольборте, и Антон пробивает лидаром до метки на твоём конце. Вы успокаиваетесь – ничего не повело, всё грин.

– Думается мне, что мы-то тут надолго, – шепчет Василий...

– Да не, брось, – но ты не думаешь о грядущей работе, не боишься ни объёма, ни времени. Ты подбадриваешь Корсаковского его же фразой: – Глаза боятся, а руки делают!

– Ага. Точно.

– Эх, а кто-то сейчас ест! – Антон мечтательно ыкает и прицокивает. – Суп там, гуляш, бобы. Они там чаёвничают, а мы тут, в шаге от самого долгого цикла, принайтовались у мёртвых помп. И ждём... А вокруг только пустота старухи Вселенной!

И вы замолкаете, повисает колючая, холодная, неуютная тишина.

– Ну? – не выдерживает он.

– Самый длинный цикл был на Луне, вообще. Три недели.

– Рене. Приёмка не считается! И ты это лучше меня знаешь, а если забыл – спроси у технораков из городка!

– Ан, пососи жижи из неза и успокойся, сейчас.

– А я уже! – сыто хвастается он.

– Хватит!

– А ты не командуй! Я не в твоей группе!

Ты в шаге от того, чтобы сорваться, но тебя спасает шеф – он пригоняет пятиметровые баржи с ультрафиолетовыми печами и шарами подходящей «Слейпниру» гелий-аргоновой смеси со флуоресцентной взвесью для розыска трещин и разрывов. Отпечатанными трубками из молибденового сплава с наваренным на них сантиметровым карборундом. Плазменными сварочниками с обжимными горелками. Ящиками под битьё и мусор. Пилами, резаками, сачками: всей нужной номенклатурой.

Командир, погруппно, просит стаскать всё на две, и ты, после четырёх рейсов, найтуешь вашу к радиаторной ферме, рядом с помпой.

И хоть Василий небрежничает – работа всё равно спорится. Вы опечатываете и обрубаете систему до самого насоса, закачиваете теплоноситель под небольшими паскалями, включаете печи и зависаете друг напротив друга, но по разные стороны полуромба. Затем вручную, согласуя движения, посекторно опрессовываете каждый контур. Затем каждый крупный отнырок. Затем каждый закуток.

Ты находишь первый пробой на двенадцатом метре – носитель искрится в ультрафиолете – и, скомандовав Василию закрыть клапаны, обрисовываешь больной участок на трёхмерной карте «Слейпнира».

– Ну как там? Поздравить с первой утечкой? – подкалывает Антон и тут же хвастается залатанными двумя.

Вы не отвечаете, лишь синхронизируете и разделяете в арлинзах виды с камер, и Корсаковский не спеша – с ленцой – вешает печь на откидной крюк на левой боковине ранца. Ты недовольно хмыкаешь, достаёшь из разгрузки зубило и молоток. Велишь повторять за тобой. Василий отключает микрофон, но выполняет, и вы обиваете контур выреза за минуту.

– Ну как? Закрыли?

– Работаем.

Корсаковский подключает пилу к теплосбросу скафа, и вы скорее крошите радиатор, чем режете. Он скусывает трубу у самого низа отлома, а ты зенкуешь и довальцовываешь. Вы повторяете всё с верхом, ровно по отпечатанным, метр на метр, размер-макетам плюс немного с концов, чтобы вварить заплату. Не больше. Да, после ремонта корабль будет выглядеть как лоскутное одеяло, но это уже проблемы Луны. Задача же рака – пригнать Коня в стойло.

– Ну как? Справляешься? – ты стучишься Василию в личку.

– Да, вполне. Если бы Антон не мешал – было бы получше.

Ты согласно хмыкаешь, ведь с того конца радиатора то и дело доносятся вымученные, выеденные беспаскальщиной полушутки-полубранки, что «газ выходит, а дырки нет!»

– Ты поменьше слушай – побольше делай. А то мы дольше них провозимся.

Корсаковский уводит взгляд вверх и молча собирает сачком молибденовую пыль. Он укладывается в норматив, следит за корпусом, не двигается лишний раз и работает как настоящий рак, как серьёзный спец... но, всё-таки, не как раньше: не кипя, не рвясь и не пылая, а обычно. Словно это не твой старый друг, а ленивый, ждущий скорой отставки средний межорбитник на пассажирском зашашлыченном двухкилотонном олдрине.

– Вот это его лихорадило, – Василий сводит разговор к привычной ему теме.

– Чего?

– Лихорадило, говорю.

– Коня?

– Ну не меня же, – ты видишь своё отражение в его очерствевшем визоре и не можешь считать чувств, но по голосу ясно, что Корсаковскому плохо. – Да, уж. Дал-дал стариком Паскалем, аж трубки, вон, погнулись! Допереключался. Доперебесился.

– Вась?

– Что?

– Сделай себе одолжение – сдай свои бредни в переработку. От тебя никто не отказывался и не собирается. Хватит накручиваться. Как ребёнок себя ведёшь.

Он молчит, ему стыдно. Ты зачищаешь щёткой место стыка, протягиваешь руку сквозь отлом и стереотипно, но шутя, бормочешь.

– Доктор, плиту.

– Угу.

Василий полудовольно-полусердито хмыкает и передаёт отпечатанный кусок, а ты вставляешь его труба в трубу на место. Выравниваешь с общей плоскостью, ставишь распорки по периметру и обжимаешь сплав. Затягиваешь кольцо горелки и обвариваешь стык плазмой, а Корсаковский меняет датчики и заводит их в систему. «Слейпнир» принимает сигнал и даёт зелёный свет замене.

Вы заканчиваете с этим пробоем и переходите на следующий участок. И всё начинается наново: вычленить, опрессовать, заменить. Опрессовать, заменить, вычленить. Заменить, опрессовать, вычленить. Заменить, заменить, заменить… И не видно работе ни конца, ни края.

**********

Ты нелепо выдёргиваешь ноги из ботинок, кое-как выворачиваешься из скафа и повисаешь в падении.

Ты устал: вымотан циклом, высушен беспаскальщиной, вывялен сорока днями в скафандре, шестнадцатью часами в смене, двумя сотнями выходов. Пайкой, прозвоном, замерами. Застывшими на полпути тележками, провисшими леерами, лопнувшими рымами. Перегревом крабов, перекидкой фалов и постоянной, чрезмерной, но такой необходимой уставной перестраховкой. А ещё варкой, обжимом, ломкой, крошкой. Написанной Конём музыкой. И, конечно же, Её Величеством Вселенной.

Антон допивает грушу витаминизированного чая и пристёгивает ту к поясу. Он тянет носом и кривится – климатизатор явно сушит воздух.

– Значит, скоро баиньки, – выдавливает из себя Тэвин. – Ура.

– Да уж. Пора бы.

– Ты чего?

– Да так. Устал.

– Неужели?!

– Ага.

Ты полушепчешь, тебя подташнивает от горького таблеточного привкуса, но это нормально. Рэда нет.

– А Вася как?

– Молодцом, думаю, работа вправила ему мозги. Наконец. Сегодня он не сачковал, да и сам повеселел. Смеялся, – Антон по-настоящему серьёзен, ты не видел его таким с выпускных.

– А ты опять шутил?

– Конечно! – он прикладывает ладонь к виску. – Обкалился, обковался, шлак ушёл, Васян – остался!

Качая коловой, ты отключаешь шлем от сети и, заархивировав настройки и закладки, пристёгиваешь его к дальней стенке шкафа. Снимаешь перчатки и отстёгиваешь опинестарный шлейф. Раскладываешь инструмент по местам и закрываешь дверцу. До следующего цикла.

Ты отдаёшь скаф автомату, – и тот уводит его в стойло, – а сам спешишь в душ. Обходишься кубиком мыла и горячими полотенцами – на воду нет ни сил, ни желания, хоть её теперь и много. Сменяешь в каюте протёртый в плечах комбинезон на новый – чёрный, почти парадный – и переподключаешь терминал с дозиметром. Прибираешься, трамбуешь мусор в пластик и заталкиваешь в лючок под условным потолком в общей зоне. В остановленном барабане заправляешь кипятком суп, заталкиваешь грушу в валенок и ставишь хлеб греться.

Марк просит тебя передать бутылёк с солью, и ты не отказываешь.

– Угораздило же нас, – одними губами произносит Виктор.

– Да уж. Зато какие тексты уйдут в файлы!

– Рене…

– Что?

– Хватит, – шепчешь ты. – Давайте просто помолчим.

Похудевшие и ссутулившиеся, вы отмечаете конец опостылевшего цикла. Конец безотдышной пляске вокруг челночничающего буксира. Конец выбраковке свежеотпечатанных станцией макетов. Конец отсеву вспенившихся датчиков. Конец перебранке на ультравысоких частотах. Конец подклейке, подмазке, подсушке. Конец контрольным тестам. Конец суете и страху.

Конец, лишь долгожданная тишина, и только «Тюхе» спешно догружает вас термоядерной смесью.

– И они ещё нудят, что им сильнее досталось, – Марк передаёт тебе суп.

– Пусть нудят.

– Ну не так же.

– И пусть, – шепчешь ты устало, и Либс тебя понимает. – Шеф, как там парус?

– Сгрузили три часа назад.

– Эдди, а когда там старт-то?

– Через десять.

– Долго, – ворчишь ты.

– Зато мы пойдём домой по брахистохроне.

Вы оживаете, спадает усталость, возвращается юношеский восторг – ещё никто не ходил весь путь под тягой. Даже ионники, карабкаясь на переходные орбиты, томились в окнах простоя.

– Это точно? Они-ка, поди, точно изменят что-нибудь в последний момент. Прямо как тогда с Венерой. Или с Марсом.

– Да, Марк, точно, – успокаивает вас командир и деловито загибает пальцы. – Мы первые, чей цикл длится полтора месяца. Первые, кто отлатал корабль вдоль и поперёк. Первые, кто продефектовал земной гений и нашёл его слабости. И первые, кто пойдёт домой по прямой, – шеф вздыхает и поворачивает к Василию. – Земля подтвердила это два часа назад. А ещё нас не спишут, не посмеют – приказ Марсова уже у меня. А раз так, то кое-кто хочет кое-кому кое-что сказать. Правда ведь?

Корсаковский кивает, он вытягивается во весь рост и становится больше похож на расстыжённого первокурсника, чем на майора-рекордсмена.

– Мне отключить запись?

– Нет, шеф. Я слово держу. Пусть все знают.

Василий собирается с мыслями, он горько и протяжно выдыхает, шумно вдыхает, опускает взгляд.

– Простите меня, братцы.

Он шепчет, признаётся, что смирился с судьбой ещё в гробу, когда понял, что боль длится дольше положенного. И это было ошибкой. Ведь если смирился – значит, сдался, а если сдался – значит, проиграл, а если проиграл, то, значит, умер.

– Но нет, всё вышло куда хуже, – поправляет он себя. – Меня разбила апатия. Я бы сказал, что апатия – это смерть, но нет. Она хуже смерти.

И тут же добавляет, что если смерть лишь ставит точку в твоей игре, то апатия подставляет и тебя, и других. Что она – это самое настоящее предательство. И самое обидное то, что, отдаваясь ей, ты предаёшь даже самого себя. Она – чистый эгоизм, отказ от перепасовки, а космос – это командный спорт, ведь, якая и единоличничая, нельзя увидеть чужую звезду вблизи. Нельзя погреться в её лучах. Нельзя покорить внешний твоему солнцу мир, держась только самого себя. Ведь кто бы что ни говорил, но одиночки никогда не выйдут за пределы земной орбиты, а их кости сгниют в её тяжёлом колодце.

– Но чем сильнее ты, тем сильнее коллектив. А я сдался. Отвязался от вас. Стал попутчиком. Это было ошибкой. Я должен был идти до самого конца, ведь «один за всех и все за одного» – написано потом, а «часть команды – часть корабля» – кровью. Простите меня, если сможете.

– Ну, если Конь одобрит, то и мы сдюжим, – итожит Виктор.

По барабану разносится густое синтезированное: «Принимается», – и вы негромко хлопаете. Повисает короткая, но напряжённая тишина.

– Командир. Запись выключена.

– Спасибо, Коник, – Эдди смотрит наверх и, улыбнувшись, смотрит на Корсаковского. – А теперь… давай своими словами.

И Василий пятнадцать минут говорит только на матросском, поминает себя, извиняется за проблемы и за то, что лодырничал. У него, словно опять в школе, от стыда горят уши. Он проходится по каждому из вас за то, что проморгали, что не отхлестали словами, когда было нужно. Но особо винит тебя. И винит за то, что, будучи его другом детства, не дал ему живительного пинка.

– Тебе нужно было дать мне в морду, тогда, в каютах, – злясь на себя, шипит он.

– Могу сейчас, если тебе нужно, – остришь ты, и все улыбаются.

– Поздно. Обожди до Земли.

– Ну, держись.

Вы устало и глупо хохочите, кризис прошёл.

– Вася, Вася, ох и всыпет же тебе Иринка за развешенные по хребту нюни, когда прочитает эту стенограмму, – Эдди кивает и громко хлопает. – Ладно, проехали. Всё нормально. Рад, что ты исправился.

– Так а мы что? – влезаешь ты с вопросом. – На Луну? В «Зарях» мариноваться? Что там делать? Я на Гюйгенс ещё в учебке набегался.

– Что делать? Ну поплаваешь дельфином. Сходишь в Полость. Поиграешь в классическое троеборье. Потянешь земную тонну. Побьёшь личный. Найдёшь чем заняться. Не маленький.

– А потом?

– А потом? На Землю и на землю. У нас год отдыху.

Эдди говорит, что, пока «Слейпнир» будут простукивать на Луне вдоль и поперёк, всех отправят на грунт, под атмосферу. Сначала в больницу, а потом и в Звёздный городок.

– Тренироваться, на целый год, может больше, – шеф выдерживает хорошую театральную паузу, – а потом мы летим в Оорт. Просьба Бога.

Корсаковский с видом помилованного досасывает чайные опивки. Антон с аппетитом дожёвывает кирпичик белого хлеба, а ты допиваешь последнюю в этом цикле грушу супа и часто киваешь. Рене поднимает кулак вверх. Вы ликуете.

Командир даёт вам три часа личного времени, а после приказывает вылизать обитаемую часть: расшевелить поломоев, оттереть пятна, отдраить скафы в шлюзах. Всё должно блестеть. За корабль не должно быть стыдно. Ведь то, что вы пришли домой после боя, не значит, что вы должны выглядеть как свиньи. Виктору же Эдди велит взять Рене и проверить сначала орбитальный самолёт, а потом и манипуляторную. Дать ток на движки, прогреть системы, помучить компьютеры тестами.

– Всё должно быть грин.

– Что-то?..

– Нет, – обрывает его шеф. – Просто для спокойствия.

– Есть!

Командир распускает вас, и ты дрейфуешь в свою каюту, где пишешь себя домашним, чтобы ждали в гости, и оборачиваешь видео и новые снимки в десятый уж запрос для автомата. На всякий случай проверяешь прошлые и спрашиваешь у Катерины всё ли в силе там, на Земле, а когда тебе отвечают, закрываешь глаза и проваливаешь в короткий, тревожный сон.

В двадцать часов ты проплываешь через общую зону в сторону бака, где вместе со всеми надеваешь респиратор, шапку и два часа чистишь решётки воздуховодов, соскабливаешь нагар с инструментов, стираешь пятна со скафов и латаешь выщербины на металлизированном полу. И хотя всё это лишь детский лепет по сравнению с проказами беспаскальщины, ты всё равно выматываешься.

– Конь тоже устал, не волнуйся, – кивает тебе Тэвин, – он всё-таки оттестировал тандем.

– Хорошо.

Эдди, приняв работу, переводит оставшиеся время в личное, и ты проплываешь в барабан, где рубишься с Корсаковским в квантовые шахматы. Вы играете до семи побед. Он лидирует, бьёт тебя три-один. Ты думаешь отыграться в нормальном мире и раз за разом ходишь вживую, отказываешься двоить фигуры, но Василий декогерирует, и ты проваливаешь дебют, а за ним и игру.

– Тебе опять везёт. Да сколько можно?

– Да, да, да! В кои-то веки! – издевательски хохочет он сквозь респиратор. – Что на грунте делать будешь?

Ты не юлишь, не прячешься, говоришь как есть и как думаешь.

– Ну, благое дело. Забегай, если что. Я месяца три в колбе плавать буду.

– Только бери ту, где снов не будет. А то потом мучиться будешь. Ты это или не ты? – подкалываешь ты Корсаковского...

– Иди ты! – а он смеётся.

– Так, а что хохочем? – подплывает Антон и просится в партию на троих. – Ну, зафиналим цикл, так сказать.

– Нет, я пас.

– Точно?

– Точно, – заверяешь их ты. – Тошнит уже. Ладно… Ну что, увидимся на Луне?

– Угу, а потом на Земле! И да, Катеринке – привет! И дочке её приёмной тоже!

Ты посылаешь Антона по-матросски: далеко и надолго. Вы смеётесь как дети: глупо и задорно.

– Ладно, – Василий стирает поле в допреальности. – Давай. Всё будет. До Луны.

– Будет. До Луны.

Вы жмёте руки, и ты плывёшь в свою каюту, чтобы убедиться, что малые паскали не попортят вещи и электронику. Ты прибираешься напоследок, драишь обивку и переклеиваешь панели. Трамбуешь лишнее и выносишь прочь, в лючок.

Ты занимаешь в гальюн за Виктором и, оттирая капу от слюней, теряешь там полчаса. И наконец, готовый и чистый, проныриваешь через барабан до мертвецкой, где, держась за поручень, повисаешь в падении напротив своего гроба и слышишь, как станционный мусоросос облегчает вас и сливает лишнюю воду. Экономит вам дельту. Он отделяется, и ты чувствуешь, как короткая далёкая дрожь пробирает корабль последний раз в этом цикле.

Ты глубоко вдыхаешь, и разряженный микс пахнет то ли арктической пустыней, то ли холодильной камерой, то ли побудочной медициной. Мягкий свет окрашивает белую обивку в пурпурно-медный. «Финальная фаза. Закат – тоже важный крючок для мозга», – всплывает в голове, но ты гонишь мысли прочь. Ты слишком устал. К тому же, половина из вас уже спит, другая – укладывается. Зачем театральничать?

Пищит терминал – это командир желает всем спокойной ночи и объявляет о конце цикла, – но ты не обращаешь внимания, лишь ныряешь в свой альков и просишь «Слейпнир» загерметить двери. Ждёшь, пока твой личный климатизатор выровняет микс до положенного, и снимаешь арлинзы, перчатки и маску. Ты машинально рассовываешь всё по коробкам, прячешь в подсумок, что напротив груши, и опять забываешь переправить свою глупую надпись на нечто полезное.

Ты достаёшь из ящика над головой пожитки и приклеиваешь пластиковый койф на панель слева. Переодеваешься в миоэлектрическую пижаму и подключаешь ту к сети. Проверяешь, не сбились ли настройки сопротивления и интенсивности. Ты аккуратно складываешь и пристёгиваешь комбез в ногах.

Достаёшь капу, и автомат напоминает про последние в этом цикле тесты. Ты выполняешь всё в точности: подтягиваешь ноги к груди, скручиваешься туда и сюда, давишь на панели и разводишь руки, пока густой синтезированный бас не ставит тебе «отлично». Ты надеваешь и подключаешь койф, чтобы прорешать очередной алгоритм, чтобы получить высший балл, чтобы твой земной файл пополнился четырнадцатым отлично закрытым циклом.

Ты понуро просишь корабль закончить дело, и автомат прижимает тебя ремнями к задней мягкой стенке гроба, выпускает многосуставчатых пластиковых змей из потолочной панели и фиксирует манипуляторы на предплечьях. Он впивается в тебя и прописывает свой фирменный ночной коктейль.

На тебя накатывает нега. Перед глазами вьются, кружатся, расцветают тысячи искр. Мир становится далёким, пустым и маловажным. У тебя дёргается веко, но это нормально. Ты чувствуешь себя воздушным, лёгким, маловесным. Тебя бьёт сильная дрожь, но автомат быстро гасит их спецхимией. Постепенно зрение гаснет, и последнее, что ты слышишь, это как «Слейпнир» желает тебе спокойной ночи.

– Увидимся через два месяца, – басит он.

Тебе страшно. Ты чувствуешь, как антифриз замещает кровь. Как из тебя выгоняют жизнь, чтобы сэкономить дельту. Как тело наливается свинцом и тонет в вязкой, липкой, чёрной пустоте без краёв и размеров. Как страх уступает место жжению. Как жжение начинает покалывать. И как покалывание уходит за горизонт событий, и мир вокруг исчезает, словно его никогда и не было, а от тебя остаётся только боль, тишина и холод.

Холод. Ты чувствуешь холод.

Словарь (он же глоссарий)

Альфа – (она же «альфа-частица») – местн. положительно заряженная частица, образованная двумя протонами и двумя нейтронами; ядро атома гелия-4.

Ампулированный – заключённый в ампулы.

Антигистамины – блокировщики гистамина, нейромедиатора ответственного за отёки, бронхоспазмы, зуд и прочие восхитительные симптомы аллергии.

Арлинзы – местн. линзы, способные подключаться к дополненной реальности корабля/станции.

Бакборт – (от нидерландского «bak» – спина и «boord» – борт) – местн. означает левый, по ходу последнего ускорения тандема, борт.

Бакпорт – местн. порт на левой, по ходу последнего ускорения тандема, стороне.

Барабан – местн. центрифуга, напоминающая собой барабан.

Беспаскальник – местн. космонавт, выполняющий внекорабельную деятельность, т.е. человек, который бороздит беспаскальщину.

Беспаскальщина – местн. оно же космос, оно же место без паскалей. И, чисто техничеки, это не совсем так, но самим космонавтам очень нравится. Напоминает о доме, ведь если Россия нигде не заканчивается, то и место без места (то самое место, что отделяет тебя от других мест) тоже должно иметь своё название.

Вешка – это уменьшительное к «вехе», что есть указатель пути, тропы.

Виртуал – местн. виртуальная реальность.

Гекто – единица с двумя нулями, т.е. сто.

Гига – единица с девятью нулями, т.е. миллиард.

Гравманёвр – местн. сокращение от «гравитационный манёвр».

Грин – местн. переиначенная и транслиттерированная фраза работников НАСА «все системы в норме» (all systems go), которой добавили определённую цветовую коннотацию, где зелёный – это работает, а красный – нет. Никакой политической подоплёки тут нет, чистая утилитарность. Поэтому можно смело считать, что «грин», в нашем случае, является полным эквивалентом термину «штатный».

Групка – местн. сокращение от «ГРУПповой КАнал».

Дальняя (лунная) ретроградная орбита – (в орбитальной механике сокращается до «ДЛРО») – это довольно стабильная ретроградная орбита вокруг Луны, которая проходит одновременно и через первую точку Лангранжа, и через вторую. Обладает орбитальным периадом в две недели и очень высокой стабильностью по Ляпунову.

Двигательный обвес – сложно объяснить несведущему, но могу просто сократить до того, что это все те трубочки, нагнетатели, вторичные контуры, и всё то прочее, прочее, прочее, что вы могли видеть на предстартовых (ракетных) фотографиях. По сути, это и есть двигатель, но для большинства «движок» – это всегда большое сопло.

Дейтерий – тяжёлый водород, стабильный изотоп водорода (с атомной массой равной двум), ядро которого состоит из одного протона и одного нейтрона.

Дельта – местн. многогранный термин, это и общий запас характеристической скорости, который может иметь на себе (а лучше сказать в себе) космический корабль; и необходимое изменение скорости, которое должен произвести этот корабль для успешного завершения манёвра.

Дизель – местн. забавная расшифровка аббревиатуры ДТ (Дизельное Топливо, т.е. просто «дизель»), которая обозначает собой Дейтерий-Тритиевую смесь. Придумана штурмами ещё до первой магнитной плазмы, что была зажжена на орбите Луны.

Дюйм – местн. два с половиной сантиметра. И пусть будет так!

Изотоп – разновидности атомов (и ядер) химического элемента, имеющие одинаковый атомный номер, но разные массовые числа.

Искин – местн. искусственный интеллект.

Капельник – местн. капельный радиатор, испускающий (дабы те излучили своё тепло в космос), а потом собирающий мелкие капельки нагретого теплоносителя.

Кафар – (от французского – cafard, что можно перевести как «тоска, хандра, сплин») – местн. термин обозначает аффективное расстройство, наступающее вдали от родины, дома и возникающее в условиях неблагоприятного климата и тяжелой службы. Впервые было применено французскими психиатрами в конце Первой мировой войны.

Квадратная орбита – см. «дальняя (лунная) ретроградная орбита».

Квантискин – местн. квантовый искусственный интеллект.

Кентавр – местн. представитель группы астероидов, находящихся между Юпитером и Нептуном. Имеют крошечный, по меркам нашей системы, срок жизни.

Кило – единица с тремя нулями, т.е. тысяча.

Клик – местн. километр.

Краб – местн. десятиманипуляторный автомат, похожий на краба.

Ксеонник – местн. ионный двигатель, рабочим телом которого является инертный газ ксеон.

Кукушка – местн. происходит от широко известного в узких кругах концепта Джеффри Грисона (Jeffrey K. Greason) под названием «Q-Drive», описанного им в статье «Реактивный двигатель, питаемый внешним динамическим давлением» (A Reaction Drive Powered by External Dynamic Pressure), в котором предлагается отказаться от громоздких и тяжёлых способов производства энергии и черпать эту энергию прямо из межзвёздной среды, в том числе (и особенно) солнечного ветра.

Лидар – прибор для измерения расстояния до цели.

Личка – местн. сокращение от «ЛИЧный КАнал».

Лог – местн. автоматически сохраняемый журнал, где записано каждое произошедшее на корабле действие.

Лунное дерево – местн. металлический композит, выполненный в духе «дамасской стали», где соединены железо, титан, молибден и медь. В ходе борьбы с интерметаллидами и при изучении взрывной вакуумной ковки мужики из «Зорь» научились получать изделия, которые своим видом напоминали типичное земное дерево. Особенно если окислить внешнюю часть. Тот же оксид титана, например, выглядит практически как дерево. Почти один в один.

Луня – как земля на Луне, только земля на Луне.

Массив Азимова – местн. многотысячная группа спутников, что вращаются на высоких полярных орбитах Меркурия, которые представляют собой солнечные электростанции (фотовольтаика) поразительной мощности, питающие электрические пушки (см. «электрическая пушка»). Да, базы на Меркурии их производят и запускают. И да, придумал их (а точнее, предложил) доктор Айзек Азимов (Dr. Isaac Asimov). Да-да, ТОТ САМЫЙ АЙЗЕК АЗИМОВ, создатель законов робототехники. Первые упоминания этого инфраструктурного чуда (именно упоминание) уходят аж в сороковые, когда сам Азимов предлагал замостить экватор Луны солнечными панелями. Массив же Азимова, именно как массив Азимова, упоминается в «Убивающей звезде» (The Killing Star) Чарльза Пеллегрино (Charles Pelligrino) аж в 1995 году, где производит антиматерию, а сам доктор Азимов появляется в тексте.

Матводлёдный купол – местн. сложная конструкция, представляющая собой «слоистый пирог», который нависает над вытопленной полостью кратера Королёва (который на Марсе) и поддерживает жизнь в Королёвграде. Состоит из материала (первого слоя), который не позволяет воздуху утекать из жилого объёма, а там он огромный. Потом идёт водный слой, который образуется из-за нагрева пластика воздухом и не позволяет льду течь. А потом идёт собственно оставленный слой льда, который своим весом сдерживает пластиковый купол (который раздувает атмосфера), а ещё лёд защищает весь город от космического излучения и микрометеоритов. К тому же через лёд пророщена синтофиота, которая укрепляет ледовый купол изнутри. Первый раз подобная система паратерраформирования была упомянута (хотя там подразумевался несколько другой проект) Ричардом Тейлором (Richard S. Taylor) в его статье «Паратерраформинг: концепция дома-мира» (Paraterraforming: The Worldhouse Concept) для Журнала британского межпланетного общества аж в 1992 году. Потом её развил Роберт Зубрин (Robert Zubrin) в своей книге 2011 года «Проблема Марса» (The case for Mars : the plan to settle the red planet and why we must), где предлагал жить в заглубленных куполах, теплом от которых предлагалось топить мерзлоту внизу. Ну а первый раз в литературе подобная концепция мною была встречена у Кима Стэнли Робинсона (Kim Stanley Robinson) в его «Зелёном Марсе» (Green Mars) аж в 1993 году, где сначала был вытоплен ледник, в вытопленной полости которого поселились люди.

Маятниковые орбиты – местн. группа орбит, что пересекают плоскость вращения тетраэдра тросов орбитального, или орбитальных, маятника. Или маятников.

Мега – единица с шестью нулями, т.е. миллион.

Медлаба – местн. сокращение от «МЕДицинская ЛАБоратория».

Межорбитник – местн. человек, способный, вследствие отсутствия допусков или же собственного желания, перемещаться только в пределах орбит системы Земля-Луна.

Межпланетник – местн. человек, способный, вследствие отсутствия допусков или же собственного желания, перемещаться только в пределах орбит Солнечной системы.

Межсистемник – местн. человек, способный, вследствие отсутствия допусков или же собственного желания, перемещаться только в пределах орбит нескольких Солнечных систем. Таких на момент «Межпланетника» ещё нет, но нужно же к чему-то готовиться, верно?

Мезосфера – слой атмосферы между стратосферой (снизу) и термосферой (сверху).

Мета – местн. сокращение от «МЕТАматериал».

Микс – местн. транслиттерированный вариант английского слова «смесь» (mix) и представляет собой переработанный, очищенный, восстановленный и смешанных до привычных земных пропорций внутрикорабельный воздух.

Надир – направление, указывающее непосредственно вниз под конкретным местом; противоположность зениту.

Найтовать – местн. крепить, крепиться.

Негэнтропия – уменьшающий энтропию, упорядочивающий и организовывающий систему.

Нез – местн. сокращение от «НЕприкосновенный Запас».

Низколунка – местн. низкая лунная орбита.

Обожемойная частица – местн. обозначение зарегистрированного 15 октября 1991 года на испытательном полигоне Дагвэй в штате Юта «широкого атмосферного ливня» (он же «субатомный дождь»), который был вызван частицей энергией в триста эксаэлектронвольт, за что её, собственно, и прозвали «О-Боже-Мой частица» (Oh-My-God particle). В тексте, конечно же, энергии не настолько большие (хотя во вселенной «Межпланетника» бывали и побольше), но прозвище своё они оправдывают.

Общка – местн. сокращение от «ОБЩий КАнал».

Олдрин – местн. класс космических кораблей со строго фиксированной орбитой, которую, зачастую, не могут изменить сами. Впервые такой концепт был предложен аж в 1985 году Базом Олдриным (Buzz Aldrin), да-да, ТЕМ САМЫМ БАЗОМ ОЛДРИНЫМ, вторым человеком на Луне, в его работе «Концепция циклических траекторий» («Cyclic Trajectory Concepts»), где он и описывает свои «орбитальные замки», которые могут стать перевалочными базами на пути к Марсу (потому что в таком дальнем пути экипажу не нужно будет нести систему жизнеобеспечения с собой, а можно будет использовать систему замка). За счёт того, что эти «замки» имеют цикличную орбиту, Олдрин и прозвал их циклерами (cyclers). К слову, вариант такого замка, но в астероиде, есть у Грега Бира (Gregory Dale Bear). Например в своём романе «Эра» (Eon) он описывает такой циклер.

Онил – местн. собственно, детище Джерарда О’Нила (Gerard Kitchen "Gerry" O'Neill), которое представляет из себя вращающийся цилиндр, в котором живут люди. Да, как в Нолановском «Интерстелларе». И хоть во вселенной Межпланетника онилы ещё довольно мелкие (далеко не «Остров III», скажем прямо), но, тем не менее, они уже есть. И проблем с этим нет.

Орбитальный маятник – многотросное и многораспорочное инженерное сооружение для выполнения транспортных операций про приращению или отбору скорости целевого аппарата в условиях микрогравитации и космической среды путём отбора или приращения своей орбитальной скорости и, следовательно, изменения характеристик как своей, так и аппаратной орбиты. Впервые концепт предложен в 1960 году советским инженером Юрием Арцутановым в статье «В Космос — на электровозе». Затем эта концепция дорабатывалась как в СССР, так и в США. Для этой концепции безракетного космического запуска даже разрабатывали целый комплекс мер под названием ХАСТОЛ (HASTOL). Первое книжное упоминание такой системы встречено мною в книге Чарльза Шеффилда (Charles Sheffield) «Паутина между мирами» (The Web Between the Worlds).

Отвешкованный – проложанный вешками.

Отжиг – местн. продолжительная работа двигателя.

Падение – местн. сформировалось от того, что при нахождении в невесомости космонавт постоянно падает (см. школьный курс физики).

Паук – местн. строительный робот, способный «плести» каркасы, фермы и всё то прочее, что полезно.

Перигей – местн. низшая точка орбиты, на которой находится, вращающийся вокруг Земли, космический аппарат. Образован от греческого варианта имени богини Геи, в честь которой и названа соответствующая планета.

Перипосейдоний – местн. низшая точка орбиты, на которой находится, вращающийся вокруг Нептуна, космический аппарат. Образован от греческого варианта имени бога Нептуна, в честь которого и названа соответствующая планета.

Пета – единица с пятнадцатью нулями, т.е. миллион миллиардов.

Помком – местн. помощник командира.

Посейдоскоп – это как терраскоп (где «Терра» – это «Земля»), только у Нептуна (где «Нептун» – это «Посейдон»). Представляет собой телескоп, использующий в качестве линзы земную атмосферу (в нашем случает атмосферу Нептуна). Впервые концепция терраскопа была предложена Дэвидом Киппингом (David Kipping) в статье озаглавленной «Терраскоп: возможность использования Земли в качестве атмосферной линзы» (The “Terrascope”: On the Possibility of Using the Earth as an Atmospheric Lens), а раньше, аж в 1998 году, Ю Вангом (Yu Wang) из Лаборатории Реактивного Движения (Jet Propulsion Lab) НАСА была написана статья «Космические телескопы чрезвычайно высокого разрешения, использующие атмосферу Земли в качестве линзы» (Very high resolution space telescope using the Earth atmosphere as the objective lens), где, собственно, и обсуждается возможность атмосферного линзирования.

Последнее ускорение [тандема] – местн. направление (вектор), в котором последний раз было проведено изменение скорости космического аппарата путём работы его двигательной установки. Здесь это т.н. «тандем», или же «термоядерный тандем», как он называется в тексте.

Псевдопрототакситы – синтетическая биота чёрного цвета, представляющая собой увеличенную реплику древнейших прототакситов, но способная к фотосинтезу (причём почти на всех полезных длинах солнечных волн) и выживать в открытом космосе.

Рак – местн. сокращение от «РАбочий-Космонавт». Шутливое прозвище от своих про своих и для своих. Изначально возникло из-за того глупого сходства, что космонавты залезали в свои скафандры, как раки-отшельники в свои, собственно, раковины. Кто-то пошутил. Кто-то посмеялся. Кто-то проникся. Так и приклеилось. Это потом уже появились аббревиатуры и прочее. Но сначала был скаф, как раковина. А где раковина – там рак!

Редкозем – местн. сокращение от «РЕДКОЗЕМельный элемент».

Рейлинг – горизонтальная трубка, закреплённая на кронштейнах на некотором расстоянии от стены или другой плоскости.

Ремасса – местн. реакционная масса. Материал, который выбрасывается из двигателя для обеспечения (увеличения) тяги. В основном, для ремассы используется водород, т.к. он имеет наименьшую массу. Не следует путать с топливом.

Родопсин – светочувствительный белок, отвечающий за так называемое ночное зрение.

Рэд – местн. антоним термину «грин» (см. «грин»), что, в нашем случае, является полным эквивалентом термину «нештатный».

Рэк – местн. оболочка, остов, каркас для проведения добычных работ.

Саккады – быстрые, строго согласованные движения глаз, происходящие одновременно и в одном направлении.

Синтбио – местн. сокращение от «СИНтетическия БИОлогия».

Синтобиота – местн. продукты «синтетической биологии».

Сисжизоб – местн. сокращение от «Система ЖизнеОбеспечения».

Скаф – местн. сокращение от «скафандр».

Солсистема – местн. Солнечная система.

Сольборт – (от нидерландского «zool» – подошва и «boord» – борт) – местн. означает нижний (надирный), по ходу последнего ускорения тандема, борт.

Сольпорт – порт на нижней (надирной), по ходу последнего ускорения тандема, стороне.

Спецрацион – местн. сокращение от «специальный рацион».

Спецсплав – местн. сокращение от «специальный сплав».

Спецткань – местн. сокращение от «специальная ткань».

Стрингер – местн. продольный элемент набора корпуса баллистического щита.

Стройкнехт – местн. фермовые элементы крепления для надёжного крепления внешних аппаратов к поверхностям ферм.

Сферомак – местн. разновидность токамака (см. «токамак»), где аспектное отношение (отношение большого радиуса тора к малому), которое близко к единице. Да, такой токамак похож скорее на «шар», чем на «пончик».

Термоткань – местн. материал, в силу своей специфики равномерно распределяющий поступающее тепло по всей своей поверхности.

Техткань – местн. сокращение от «техническая ткань».

Токамак – тороидальная установка для магнитного удержания плазмы с целью достижения условий, необходимых для протекания управляемого термоядерного синтеза.

Топборт – (от нидерландского «top» – голова и «boord» – борт) – местн. означает верхний (зенитный), по ходу последнего ускорения тандема, борт.

Топпорт – порт на верхней (зенитной), по ходу последнего ускорения тандема, стороне.

Тритий – сверхтяжёлый водород, нестабильный и радиоактивный (за счёт бета-распада) изотоп водорода (с атомной массой равной трём), ядро которого состоит из одного протона и двух нейтронов.

Укосина – местн. подпорка.

Файл – местн. собственно, файл. Просто у некоторых моих читателей возник вопрос, почему «фал» и «файл» это два разных слова.

Факельник – местн. интерпретированный перевод термина «torchship», изобретённый Робертом Хайнлайном (Robert Heinlein) и описывающий космический корабль, способный одновременно выдавать и высокую тягу, и высокий импульс. В первый раз был упомянут Хайнлайном в 1953 году в его рассказе «Небесный лифт» (Sky Lift).

Фал – местн. страховочный трос.

Фаловать – местн. пристёгивать тросом кого-то к чему-то.

Фон – местн. автомат фон Неймана. Самовоспроизводящийся, но контролируемый космический аппарат, способный переработать заданные ресурсы или построить из переработанных ресурсов заранее заданные конструкции и устройства.

Фут – местн. четверть метра.

Центсервер – местн. сокращение от «центральный сервер».

Цикл – местн. время работы. В строгом смысле – время от побудки до покоя.

Шашлычить – местн. состояние космического корабля, когда он равномерно вращается, дабы вся его обшивка нагревалась равномерно, а не только сторона, обращённая к солнцу (или ещё к чему). Наш вариант американского «манёвра барбекю».

Шпангоут – местн. поперечный элемент набора корпуса баллистического щита.

Штирборт – (от нидерландского «stuur» – руль и «boord» – борт) – местн. означает правый, по ходу последнего ускорения тандема, борт.

Штирпорт – порт на правой, по ходу последнего ускорения тандема, стороне.

Штурм – местн. сокращение от «ШТУРМовик-Космонавт», что уже потом (для благозвучия), и в противовес берлинскому «штурмкос», было обкорнано свердловскими просто до «штурма». Получилось шутливое прозвище от своих про своих и для своих. Возникло, когда группы перешедших в космонавты профессиональных наземных военных, что уцелели в слиянии Богов, принялись вырабатывать тактики, создавать снаряжение и продумывать саму концепцию «войны в космосе». Сама «война», именно как война, конечно, быстро стала глупой шуткой (воевать не за что). Но вот люди остались. Хобби-с.

Экзокортикал – местн. внешний мозговой интерфейс. Просто вживлением не делается, для этого космонавта надо пересобрать на клеточном уровне.

Экзосфера – внешняя часть верхней атмосферы Земли и других планет.

Электронвольт – внесистемная единица энергии, равная энергии, необходимой для переноса элементарного заряда в электростатическом поле между точками с разницей потенциалов в один вольт.

Электронная пушка – местн. представляет собой смонтированную на спутнике, вращающемся вокруг Меркурия (там их целый массив, см. «массив Азимова»), высокоэнергетическую электронную пушку, которая способна выстреливать пучками электронов (заряженных частиц) в цель. Используются для начального разгона кукушки (см. кукушка), чтобы оба её концевых магнита смогли за счёт разности полей извлечь хоть какую-нибудь стартовую энергию, и для парковки астероидов на нужных орбитах.

Список использованной литературы (всё, что помню, не обессудьте)

Freitas, Robert & Healy, Timothy & Long, James. (1982). Advanced Automation for Space Missions. Journal of the Astronautical Sciences. 30.

Kipping, David. (2019). The "Terrascope": On the Possibility of Using the Earth as an Atmospheric Lens. 10.48550/arXiv.1908.00490.

Bruhaug, Gerrit & Kish, Ayden. (2023). Benefits of Spin Polarization for Inertial and Magneto-Inertial Fusion Propulsion. Journal of Propulsion and Power. 40. 1-5. 10.2514/1.B39138.

Suarez, Daniel (2019). Delta-v. New York: Penguin Random House. pp. 189–198. ISBN 978-1524742416.

Suarez, Daniel (2023). Critical Mass A Novel. New York: Penguin Random House. ISBN: 978-0593183632.

Peter Watts (2015) Echopraxia. Tor Publishing Group. ISBN-13: 9780765328038.

Peter Watts (2006) BlindSight. Tor Books. Canada. Pages 384. ISBN 978-0-7653-1218-1.

Charles Sheffield (1979) The Web Between the Worlds. Ace Books. United Kingdom. 274 pages. ISBN 0-441-87862-8.

Greg Bear (1985) Eon. Bluejay Book. United States. 503 pages. ISBN 0-8125-2047-5.

Charles R. Pellegrino and George Zebrowski (1995) The Killing Star. William Morrow & Co. United States. Pages 340. ISBN 0-688-13989-2.

Kim Stanley Robinson (1993) Green Mars. Spectra/Bantam Dell/Random House. Pages 535. ISBN 0-553-09640-0.

Robert Zubrin with Richard Wagner, The Case for Mars: The Planet to Settle the Red Planet and Why We Must, Simon and Schuster, NY, 1996, 2011.

Richard S. Taylor, “Paraterraforming: The Worldhouse Concept,” Journal of the British Interplanetary Society, vol. 45, no. 8, Aug. 1992, p. 341-352.

Li, Yang & Liu, Tong & Pei, Yuxian & Hongfei, Guan & Leng, Jiaxing & Shuai, Tao & Zhao, Yang & Qin, Chenggang & Wang, Wenbin & Shu, Leizheng & Gao, Yang. (2026). Gravitational Redshift Test in a Lunar Distant Retrograde Orbit Using a Compact Hydrogen Maser. Chinese Physics Letters. 43. 10.1088/0256-307X/43/3/031101.

Byrnes, Dennis V.; Longuski, James M.; Aldrin, Buzz (1993). "Cycler orbit between Earth and Mars". Journal of Spacecraft and Rockets. 30 (3): 334–336. Bibcode:1993JSpRo..30..334B. doi:10.2514/3.25519.

Aldrin, Buzz (28 October 1985). "Cyclic Trajectory Concepts".

Artsutanov, Yuri (July 31, 1960). "V Kosmos na Electrovoze".

H. Moravec, "A non-synchronous orbital skyhook". Journal of the Astronautical Sciences, vol. 25, no. 4, pp. 307–322, 1977.

Bangham, Mike. “Hypersonic Airplane Space Tether Orbital Launch - HASTOL - A Two-Stage Commercial Launch System.” Space 2000 Conference and Exposition, 2000.

Greason, Jeffrey. (2019). A Reaction Drive Powered by External Dynamic Pressure. Journal of the British Interplanetary Society. 72. 146. 10.59332/jbis-072-05-0146.

Greenberger, Daniel & Svozil, Karl. (2005). Quantum Theory Looks at Time Travel. http://www.cs.auckland.ac.nz/staff-cgi-bin/mjd/secondcgi.pl?serial. 10.1007/3-540-26669-0_4.

Hoang, Thiem & Lazarian, A. & Burkhart, Blakesley & Loeb, Abraham. (2016). The interaction of relativistic spacecrafts with the interstellar medium. 10.48550/arXiv.1608.05284.

Ким, Алексей & Ганапольский, Вячеслав & Головко, Константин & Шустов, Евгений. (2022). MAIN DIRECTIONS FOR THE APPLICATION OF THERAPEUTIC HYBERNATION IN CLINICAL AND MILITARY MEDICINE (LITERATURE REVIEW). Russian Biomedical Research. 51-61. 10.56871/3370.2022.48.85.008.

Hartmann, Clair & Nußbaum, Benedikt & Calzia, Enrico & Radermacher, Peter & Wepler, Martin. (2017). Gaseous Mediators and Mitochondrial Function: The Future of Pharmacologically Induced Suspended Animation?. Frontiers in Physiology. 8. 10.3389/fphys.2017.00691.

Puspitasari, Anggraeini & Cerri, Matteo & Takahashi, Akihisa & Yoshida, Yukari & Hanamura, Kenji & Tinganelli, Walter. (2021). Hibernation as a Tool for Radiation Protection in Space Exploration. Life. 11. 54. 10.3390/life11010054.

Shylo, Oleksandr. (2014). Dynamics of rat`s and hamster`s brain bioelectrical activity during self-rewarming from suspended animation and hibernation.

Ou, Rita & Lim, Yi & Choong, J & Esmore, D & Salamonsen, Robert & McLean, Catriona & Forbes, J & Bailey, M & Rosenfeldt, Franklin. (2014). Low-Flow Hypothermic Crystalloid Perfusion Is Superior to Cold Storage During Prolonged Heart Preservation. Transplantation proceedings. 46. 3309-13. 10.1016/j.transproceed.2014.09.149.

Cerri, Matteo & Mastrotto, Marco & Tupone, Domenico & Martelli, Davide & Luppi, Marco & Perez, Emanuele & Zamboni, Giovanni & Amici, Roberto. (2013). The Inhibition of Neurons in the Central Nervous Pathways for Thermoregulatory Cold Defense Induces a Suspended Animation State in the Rat. The Journal of neuroscience : the official journal of the Society for Neuroscience. 33. 2984-93. 10.1523/JNEUROSCI.3596-12.2013.