Мана забытых Душ

Глава 1

Это история не о героях. Герои умерли сто лет назад.

Это не история о спасении. Спасать больше некого.

Это история о мире, который выжил. Но выжил неправильно. Мир дышит, двигается, ест. Но внутри — пустота. И эта пустота медленно заполняется тьмой каждый день.

Сто лет назад четверо должны были остановить Зло. Они не смогли.

Почему — никто не знает. Одни говорят, что они не успели. Другие — что не хватило сил. Третьи — что они просто исчезли, растворились в свете, оставив после себя только пустую церковь и треснувшую сферу. Четвёртые — что они никогда и не были героями. Просто людьми, которые оказались не в том месте и не в то время.

Правды не знает никто. Осталась только тьма, мана, и те, кто выжил.

***

Пепел падал с неба, как снег.

Леон сидел на корточках у костра, сжимая в руках кружку с остывшим чаем, и смотрел, как серые хлопья медленно опускаются на землю. Они были тёплыми. Это был не обычный пепел. Это был пепел от Зоны.

Он поднёс кружку ко рту, сделал глоток. Чай был травяным — горьким, как полынь, и отдавал дымом. Вода в этих краях была плохой. Всё в этих краях было плохим. Воздух, земля, люди. Особенно люди, выжившие люди.

Леон поставил кружку на камень, поднялся, потянулся. Тело отозвалось тупой болью — старой, привычной, как мозоль на ладони. Слева, под рёбрами, ныло особенно сильно. Мана в его теле тяжело справлялась с ранами, полученными на последнем задании. Хм, Мана. Подарок отца. Или матери. Он не знал, кто из них был носителем. Он не знал их имён. Он знал только, что Мана позволяет ему быть лучше остальных людей: быстрее, выносливее, и быстро восстанавливаться. Но всё равно это очень чувствительно. Может быть когда-нибудь у него уже не получится залечить свои раны, не сможет восстановиться, Мана не справится с нагрузкой, и он умрёт.

Но это будет потом. Сегодня — он жив.

Он оглядел лагерь. Маленькое поселение на краю пустошей — десяток покосившихся домов, колодец с солоноватой водой, мана-барьер, который тускло светился голубым по периметру. Барьер был старым, слабым, с трещинами. Как сфера в церкви. Как сам этот мир.

Леон знал этот барьер. Он чинил его три месяца назад — вставлял новую капсулу с маной, найденную в развалинах старой лаборатории. Капсула была дешёвой, разбавленной, но она работала. Барьер держался. Монстры не лезли. Пока.

Он подошёл к костру, где сидели трое — старик с обветренным лицом, молодая женщина с ребёнком на руках и парень лет семнадцати, который нервно крутил в руках нож.

— Ты идёшь? — спросил старик. Голос его был хриплым, как скрип несмазанных петель.

Леон кивнул.

— Задание простое, — сказал он, закидывая на плечо рюкзак. — Дойти до старого склада на Третьей линии. Взять то, что там лежит. Принести.

— А что там лежит?

— Платы. Технические платы. Для мана-генераторов.

Леон знал на кого работает. Он знал, ради чего идёт так близко к краю Зоны. Он знал, что ему предстоит ожидать.

— Днём твари не выходят, — сказал он, хотя его никто не спрашивал. — Успею до темноты.

— Удачи тебе тогда, — спокойно произнёс старик.

— Спасибо, — ответил Леон. — Слушай, хотел спросить. А почему вы отсюда не уйдёте? Зона же рядом, опасно. Барьер держится только на честном слове. Шли бы в город.

Старик глубоко вздохнул, посмотрел на костёр, после чего ответил:

— Так в городах же хуже. Идти некуда. Здесь хотя бы мы самостоятельны, урожай какой-никакой да собираем. А там, в городах, ты перестаёшь быть собой. Корпорации эти чёртовы всё поглотили. Все зависят от этой Маны, чтоб она провалилась. Там точно мы погибнем, а здесь есть хоть какой-то шанс прожить ещё один лишний год.

Леон послушал ответ старика, после чего направился к выходу.

Он вышел из лагеря, когда солнце уже поднялось над горизонтом — серое, тусклое, едва пробивающееся сквозь пепел. Барьер мигнул, пропуская его, и Леон шагнул в пустошь.

Пепел хрустел под ногами, как снег. Ветра не было. Тишина — густая, плотная, как смола. Он шёл по дороге, которая когда-то была асфальтовой, а теперь напоминала решето — ямы, трещины, обломки. По обочинам — руины. Дома, машины, кости. Он не смотрел на них. Он смотрел вперёд.

Через час он увидел Зону.

Она была вдалеке — багровое пятно на горизонте, которое пульсировало, как рана. Как сердце. Как память. Она росла. Медленно. Неумолимо. Каждый год — на километр. Каждый год — новые жертвы. Каждый год — новые монстры.

Леон остановился. Посмотрел на неё. Она не двигалась. Не приближалась. Она просто была. И этого было достаточно, чтобы он чувствовал холод под рёбрами.

Он пошёл дальше. Через два часа он услышал шорох.

Он остановился. Рука сама потянулась к пистолету на поясе — старому, потёртому, но надёжному. В рукоять была вставлена капсула с маной. Одна. Последняя. Он берёг её для крайнего случая.

Шорох повторился. Слева, за обломками стены. Леон присел, всмотрелся. Тень. Маленькая, серая, скользкая. Тварь. Молодая. Глупая. Вылезла днём — видимо, голодная. Или больная. Или просто дура. Но всё же держится в тени, чтоб на солнце не обжечься. Значит не такая уж и дура.

Он не стал стрелять. Каждая пуля на счету. Он просто ждал.

Тварь выползла из-за стены, повела щупальцами, почуяла его. Замерла. Пасть раскрылась — маленькая, круглая, с рядами игольчатых зубов.

Леон шагнул вперёд. Мир замедлился.

Это было не как в играх. Не как в книгах. Это было — как погружение в воду. Время текло гуще, медленнее, тягучее. Тварь двигалась — но медленно, как во сне. Её щупальца тянулись к нему — но медленно. Её пасть закрывалась — но медленно.

Леон обошёл её. Спокойно не торопясь.

Он вышел из ускорения, когда тварь осталась позади. Она ещё не поняла, что произошло. Она всё ещё тянулась к тому месту, где он стоял секунду назад. Леон не обернулся. Он пошёл дальше.

К вечеру он дошёл до склада.

Это было старое здание — серое, бетонное, с провалившейся крышей и стенами, покрытыми трещинами. Когда-то здесь хранили зерно. Потом — оружие. Потом — технику. Потом ещё что-то.

Он вошёл через дыру в стене. Внутри было темно, пыльно, тихо. Он достал фонарик — старый, с треснувшим стеклом, — и посветил. Ящики. Пустые. Ящики. Пустые. Ящик. Не пустой.

Он открыл его. Внутри — платы. Десять штук. Всё как в заказе.

Он положил плату в рюкзак. Потом ещё одну. И ещё. Десять штук.

Он вышел из склада, когда солнце уже садилось. Небо стало багровым — не от заката, а от Зоны. Она пульсировала вдалеке, как рана. Как сердце. Как память. И она была ближе. Намного ближе, чем утром.

Леон остановился. Посмотрел на неё. Она росла. Прямо сейчас. Прямо на его глазах. Багровое пятно расползалось по горизонту, как чернильное пятно на промокашке. И от него — от этого пятна — тянулись вверх серые, тяжёлые тучи. Пепельные тучи. Они поднимались в небо, закрывая солнце, закрывая свет, закрывая всё.

Он побежал. Мир замедлился.

Пепел застыл в воздухе. Ветер остановился. Тишина стала абсолютной. Леон бежал — быстрее, чем видел глаз, быстрее, чем думал, быстрее, чем хотел.

Он бежал к лагерю. К людям: к старику. к женщине с ребёнком, к молодому парню с ножом. Он не знал, почему. Он не должен был. Он не был героем. Но он бежал. Он что-то чувствовал.

Голос в голове кричал: "Быстрее!"

Он взлетел на холм. Увидел лагерь. Увидел барьер — мигающий, треснувший, гаснущий. Увидел тварей — серых, скользких, с щупальцами и пастями. Десятки. Они лезли со всех сторон. Они рвали барьер. Они сейчас доберутся до людей.

Пепельные тучи накрыли лагерь. Стало темно. Как ночью. Твари вышли. Потому что тьма — это их время. А пепел Зоны — это тьма. Даже днём. Даже утром. Даже когда солнце ещё не село.

Леон выхватил пистолет. Вставил капсулу. Выстрелил.

Мана-пуля прожгла тварь насквозь. Она взвизгнула, распалась, превратилась в серую слизь. Леон не смотрел на неё. Он стрелял. И стрелял. И стрелял.

Капсула кончилась. Пистолет замолчал. Твари всё ещё лезли.

Леон отбросил пистолет. Вытащил нож. Шагнул в толпу.

Мир замедлился.

Он двигался — быстрее, чем видел глаз. Он резал. Он колол. Он убивал. Жилы в теле горели — они рвали его изнутри, они требовали остановиться, они кричали. Но он не слушал. Он убивал. Потому что если он остановится — они убьют его. И старика. И женщину с ребёнком. И парня с ножом.

Он убил последнюю тварь — ту самую молодую и голодную, которую видел ранее. Она узнала его. Она распалась, зашипела, исчезла. Леон упал на колени. Дышал тяжело. Кровь текла по лицу — не его. Слизь. Пепел. Грязь.

Пепельные тучи медленно рассеивались. Свет возвращался. Твари уходили — они не любили свет. Даже слабый. Даже серый. Даже тот, что пробивался сквозь пепел.

Леон поднялся. Огляделся. Он успел, он смог спасти этих людей. Барьер погас. Люди — старик, женщина, ребёнок, парень — стояли в центре, живые. Напуганные. Но живые.

Леон кивнул. Повернулся. Пошёл прочь.

— Ты вернёшься? — крикнул старик.

Леон не ответил. Он шёл в темноту. Пепел падал с неба. Зона пульсировала вдалеке — она стала больше. Намного больше. И этот надоедливый голос в голове: "Молодец, ты их спас. Но от своего предназначения ты не далеко не уйдёшь".

Он не вернётся. Будет некуда возвращаться. Если они не дураки, то они уйдут с этого места. Если они захотят жить, то найдут себе другое пристанище. Иначе не может быть.

Леон видел много таких поселений, в которых жили люди, не желавшие зависеть от корпораций. И всех их сожрала Пустошь, Зона, твари. Мир устроен так, что один ты не проживёшь. Два варианта: либо ты продаёшься Корпорациям, либо ты становишься завтраком для тварей. Или ужином, это уже сам решай.

Леон шёл всю ночь. Твари не нападали — они боялись скорости. Или боялись его. Или просто были сыты. Или он был уже достаточно далеко от Зоны. Он не знал. Он не думал. Он просто шёл. Ещё бы не было этого надоедливого голоса в голове: "Молодец, ты их спас. Но от своего предназначения ты далеко не уйдёшь".

К утру он дошёл до чёрного рынка — маленького поселения в руинах старого города. Здесь торговали всем — оружием, едой, водой, маной, платами, людьми. Здесь не было законов. Здесь был только один закон — выживание.

Он нашёл Грива в старой лавке — тощий мужчина с крысиным лицом и бегающими глазами. Грив сидел за прилавком, пересчитывая деньги после очередной сделки.

— Леон, — сказал он, не поднимая головы. — Живой.

— Живой.

— Платы?

Леон выложил на прилавок десять плат. Грив пересчитал. Кивнул.

— Десять. Хорошо. Вот твоя плата.

Он выложил на прилавок капсулы — три штуки. Стандартные голубые. Мана внутри переливалась и пульсировала.

Леон посмотрел на капсулы. Потом на платы. Потом на Грива.

— Три? — спросил он. — За десять плат из Зоны?

Грив пожал плечами.

— Ну не из Зоны, не преувеличивай. Да и что ты хотел? Времена нынче тяжёлые. Эти капсулы дорого достать. Особенно эти.

Леон молчал. Он знал, что это правда.

Он взял три капсулы.

— Ещё что-нибудь? — спросил Грив.

— Есть работа?

Грив посмотрел на него. Глаза его блеснули.

— Есть. Но не для тебя.

— Для кого?

— Для того, кто не боится запачкать руки.

Леон посмотрел на три капсулы с маной в руке, тяжело вздохнул и произнёс:

— Я в деле. Говори, что надо сделать.

Глава 2

Грив сказал: «Приходи вечером». Значит, вечером.

Леон потратил день на то, чтобы ничего не делать. Это было роскошью. Он сидел в углу общей комнаты при лавке, жевал чёрствый хлеб, запивал водой с привкусом ржавчины и смотрел, как мимо снуют люди чёрного рынка. Торговцы, сталкеры, беженцы, пара крыс, которые вели себя увереннее некоторых посетителей. Никто ни на кого не смотрел. Здесь это считалось правилом вежливости.

Три капсулы лежали во внутреннем кармане куртки. Стандартные, голубые, с маной внутри. Леон не доставал их. Не разглядывал. Он и так знал, как они выглядят. Знал и то, что каждая капсула — это чья-то кровь. Чей-то месяц жизни. Может, год. Об этом он старался не думать. Получалось плохо.

К вечеру он пришёл к Гриву.

Лавка закрывалась. Грив запирал ставни, двигался медленно, как человек, которому некуда спешить, и это было единственное, что в нём вызывало уважение. Он не суетился. Даже когда врал.

— Садись, — сказал Грив, кивнув на табурет.

Леон сел.

Грив достал из-под прилавка бутылку, две кружки. Налил. Себе — полную, гостю — на два пальца. Леон не притронулся. Грив выпил свою, крякнул, вытер рот рукавом.

— Помнишь Кесслера? — спросил он.

Леон помнил. Торговец тканями и всякой мелочью, держал лавку через две улицы отсюда. Тихий, седой, с руками в старых ожогах. Леон однажды покупал у него бинты. Кесслер тогда не взял денег, сказал, что зайдёт позже. Не зашёл.

— Помню, — сказал Леон.

— Он нам мешает.

— Чем?

Грив посмотрел на него так, будто Леон спросил что-то неприличное.

— Тем, что живой. И тем, что знает больше, чем должен. И тем, что делится этим знанием не с нами.

— С кем?

— С кем надо, — отрезал Грив. — Ты не спрашиваешь «с кем». Ты спрашиваешь «сколько».

Леон молчал. Он действительно собирался спросить «сколько». Просто чуть позже.

— Три капсулы, — сказал Грив. — Стандартные. Может, ещё одна концентрированная сверху, если сделаешь чисто.

— Чисто — это как?

— Тихо. Без свидетелей. Чтоб до утра никто панику не поднимал.

Леон смотрел на кружку с нетронутой водкой. Водка была дешёвой, пахла сивухой. Он всё равно не пил.

— Почему я?

— Потому что ты быстрый. Потому что ты не болтливый. Потому что ты не из наших, и если что — я тебя не знаю.

— Честно.

— Я всегда честный, — сказал Грив. — Просто не всегда вслух.

Леон поднялся.

— Где он живёт?

— Над своей лавкой. Второй этаж. Задняя дверь выходит в переулок, но она заперта изнутри. Я проверял.

— Когда?

— Сегодня ночью. Или завтра. Как удобнее.

Леон кивнул и пошёл к выходу. У двери остановился.

— Грив.

— Что?

— Ты сказал «для того, кто готов замарать руки». Я давно замарал. Ты мог просто сказать «убей его».

Грив усмехнулся. Крысиная усмешка, как всегда.

— Если бы я сказал «убей», ты бы сразу назвал цену. А так — ты уже согласился, а цену я назвал сам. Чувствуешь разницу?

Леон чувствовал. Разница была в том, что его обвели. Аккуратно, без грубости, но обвели. Он вышел на улицу и закрыл за собой дверь чуть резче, чем собирался.

Пепел падал с неба. Мелкий, тёплый, привычный.

Он не пошёл сразу к дому Кесслера. Сначала — к себе, в угол за лавкой, где лежал его рюкзак. Проверить пистолет. Проверить нож.

Леон сел на пол, прислонился спиной к стене и закрыл глаза. Голос в голове молчал. Это было странно. Обычно он говорил. Шептал что-нибудь вроде «ты не должен» или «это не твоё предназначение». Сейчас — тишина. Может, обиделся. Может, ждал.

— Ну и ладно, — сказал Леон вслух.

Никто не ответил. Он открыл глаза, поднялся и пошёл убивать человека, который год назад поделился с ним бинтами бесплатно.

Он не испытывал по этому поводу ничего. И это было хуже всего.

***

Дом Кесслера стоял на углу, как и говорил Грив. Первый этаж — лавка, ставни закрыты. Второй — жилой, одно окно, тусклый свет за занавеской. Задняя дверь в переулок. Леон проверил — заперта. Он не стал ломать. Рано.

Он обошёл квартал. Посчитал окна. Посчитал выходы. Посчитал, сколько времени займёт путь от его угла до задней двери, если бежать. Двадцать секунд. При ускорении — четыре. Может, три.

Он не любил ускорение. После него мана в крови садилась, как вода в пересохшем колодце, и приходилось ждать. Иногда — час. Иногда — день. А если садилась совсем — становилось плохо. Не смертельно, но плохо. Слабость в руках, тяжесть в груди, звон в ушах. Как будто из тебя вычерпали половину.

Он вернулся на угол, встал в тени и стал ждать.

Он умел ждать. Это, пожалуй, было единственное, чему он научился в Резервации и что пригодилось на воле. Там тоже надо было ждать. Своей очереди. Своего часа. Своего конца.

Окно на втором этаже погасло через полчаса. Леон постоял ещё немного — на всякий случай. Потом пошёл к задней двери.

Замок был старый, простой. Он вскрыл его ножом, без спешки. Дверь открылась с тихим скрипом. Леон замер, прислушался. Тишина. Он вошёл.

Внутри пахло пылью и сушёными травами. Кесслер, видимо, держал лавку не только с тканями. Леон поднялся по лестнице, ступая на края ступеней, там, где дерево не скрипит. Дверь в комнату была приоткрыта. За ней — дыхание. Ровное, спокойное.

Леон достал нож. Не пистолет. Пистолет — громко.

Он толкнул дверь.

Кесслер сидел на кровати. Не спал. Смотрел прямо на него. В руке — свеча, которую он, видимо, только что зажёг. На столе рядом — раскрытая книга и чашка с остывшим чаем.

— Я ждал кого-то вроде тебя, — сказал Кесслер.

Голос у него был спокойный. Не испуганный. Усталый.

Леон остановился в дверях. Нож в руке. Не опустил, но и не шагнул вперёд.

— Ты знаешь, зачем я здесь.

— Догадываюсь, — Кесслер поставил свечу на стол. — Стали чистить хвосты.

Леон не ответил.

— Грив, — кивнул Кесслер, будто услышал ответ. — Он всегда посылает новеньких. Своих бережёт.

— Я не новенький.

— Я не про тебя. Я про то, что ты не его. Он тебя не знает. Значит, ты — расходный.

Леон молчал. Это была правда. Он знал, что это правда. Знал ещё до того, как вошёл.

— Сколько он тебе заплатил? — спросил Кесслер.

— Три капсулы.

Кесслер усмехнулся. Невесело.

— Три. За мою жизнь. Что-то дёшево, учитывая, сколько за меня заплатили ему.

Он поднялся с кровати. Медленно, опираясь на трость, которую Леон только сейчас заметил. Левая нога у Кесслера почти не гнулась. Старая рана, подумал Леон. Или Зона. Или и то, и другое.

— Я знаю, что ты не станешь слушать старика, — сказал Кесслер. — Но я всё равно скажу. Грив работает не на себя. Он работает на «Бастион». Ты это знаешь?

— Знаю.

— И тебя это не смущает?

— Меня смущает многое. Я привык.

Кесслер посмотрел на него долго. Свеча горела ровно, и тени на стенах не двигались.

— Ладно, — сказал он наконец. — Я не буду просить тебя уйти. Это унизительно для нас обоих. Но у меня есть предложение.

— Слушаю.

— Я расскажу тебе кое-что. Про «Бастион». Про то, что они делают с носителями маны. Про то, куда уходит мана из капсул. Ты выслушаешь. А потом сделаешь то, зачем пришёл. Или не сделаешь. Как решишь.

Леон смотрел на нож в своей руке. Лезвие было тусклым, без блеска. Он не точил его уже неделю.

— Говори, — сказал он.

Кесслер сел обратно на кровать. Свеча дрогнула, но не погасла.

Он говорил недолго. Минут десять, может, пятнадцать. Леон слушал и не перебивал.

— «Бастион» — не корпорация, — сказал Кесслер. — Вернее, корпорация тоже, но не только. Это структура. Как армейская. Как государство в государстве. У них есть глава Виктор Корвус. Ты слышал это имя?

Леон не ответил.

— Слышал, — кивнул Кесслер, будто услышал ответ. — Все слышали. Он сдерживает Зоны. Он защищает города. Он даёт людям ману. Так говорят. Знаешь, сколько Зон он сдержал за последние десять лет?

Леон молчал.

— Ни одной. Все, что были, — на месте. Все, что появились, — растут. Он не сдерживает. Он контролирует. Сдерживать — значит не пускать. Контролировать — значит решать, куда пускать. И когда.

Свеча горела ровно. Тени на стенах не двигались. Кесслер сидел на кровати, опираясь на трость, и говорил спокойно, как человек, который давно всё решил и никуда не торопится.

— Дальше — носители. Такие, как ты. Не смотри так, я знаю, кто ты. Не знаю, какой именно. Скорость, тень — неважно. Я двадцать лет назад сам был таким. Потом кончился. Мана ушла, переливание крови не помогло. А кость не срослась, — он постучал тростью по полу. — С тех пор хожу. Мне ещё повезло, что я смог просто уйти оттуда. Других не выпускают.

Леон смотрел на него и молчал.

— Их держат в Резервациях, — продолжил Кесслер. — Доят. Это ты знаешь. А знаешь, что делают с теми, кто больше не может давать ману? Их утилизируют. Слово мерзкое, но точное. Кровь уже не та, мана кончилась, тело — обуза. Их не убивают. Их просто перестают кормить. И ждут. Обычно — недели две. Иногда — месяц.

Он отпил из чашки. Чай был холодный, но он не поморщился.

— Я держу списки. Имена тех, кто скрывается от «Бастиона». Носители, которые живут в пустошах. Такой расходный материал, как я, и такие же активные, как ты.

Леон молчал.

Кесслер посмотрел на него и усмехнулся — невесело, криво.

— Раз ты пришёл за мной, значит эти списки есть и у Грива. Или у тех, кто нанял Грива. Следующий твой заказ тоже будет из этого списка. Вот увидишь. Смотри, чтоб на тебя потом заказ не сделали. Пока ты в активе, тебя будут пытаться поймать живым. Мёртвым ты им тоже не сдался. Это я уже не нужен никому.

Он поставил чашку на стол. Поднялся — медленно, опираясь на трость. Дошёл до шкафа, открыл дверцу. Внутри лежали бумаги. Много. Свёрнутые в трубку, перевязанные бечёвкой.

— Здесь имена тех, кто ещё жив. Не позволь им умереть, прошу. Они должны выполнить свой долг.

Он замолчал. Посмотрел на Леона снизу вверх, и в глазах у него не было страха — только усталость.

— Я предлагаю тебе уйти и сказать Гриву, что меня нет. Или что я мёртв. Придумай что-нибудь, ты выглядишь как человек, который умеет врать.

Леон поднялся.

Кесслер не отшатнулся, не закричал, не поднял трость. Просто смотрел.

— Ты уже решил, — сказал он. — Хорошо. Я не буду просить.

Леон шагнул к нему.

— Я всё это знаю, — сказал Леон.

Он ударил один раз. Точно. Под рёбра, вверх, туда, где сердце. Кесслер дёрнулся, выдохнул — тихо, почти беззвучно, — и обмяк. Трость упала на пол, стукнула по доскам. Свеча дрогнула, но не погасла.

Леон вытер нож о край кровати. Убрал в ножны. Посмотрел на старика ещё секунду.

— Я там был, — сказал он.

Он не уточнил, где. Не стал объяснять. Кесслер всё равно уже не слышал.

Леон подошёл к шкафу. Бумаги лежали на месте. Он взял одну трубку, развязал. Пробежал глазами. Списки. Имена. Адреса. Те самые. Леон взял свечу со стола и подпалил трубку, бросив её догорать в камин, потом вторую, третью. Леону было всё равно на списки. Его это не заботило. Он сделал работу.

Три капсулы. Стандартные. Может, концентрированная сверху, если Грив посчитает работу чистой.

Он спустился по лестнице, стараясь не скрипеть, и вышел через заднюю дверь в переулок. Пепел падал с неба. Мелкий, тёплый, привычный. Он пошёл к себе, не оглядываясь.

Голос в голове молчал. Леон не знал, что это значит. И не хотел знать.

Глава 3

Грив ждал его на том же месте — за прилавком, с той же крысиной улыбкой, с теми же бегающими глазами, которые никогда не задерживались на собеседнике дольше секунды. Только теперь на прилавке стояла не бутылка, а металлическая коробка, и в ней лежало что-то, завёрнутое в промасленную ткань.

— Быстро ты, — сказал Грив, не поднимая головы. Он пересчитывал монеты, раскладывая их в три кучки, и делал это с таким сосредоточенным видом, будто от правильности раскладки зависела его жизнь.

— Работа простая.

— Простая, — согласился Грив. — Кесслер был старик. Старики не сопротивляются.

Леон промолчал. Он не собирался объяснять, что Кесслер не сопротивлялся не потому, что был стариком. Он не сопротивлялся, потому что ждал. Потому что устал. Потому что знал больше, чем Леон, и всё равно не сказал главного. Списки. Имена. Всё сгорело, и Леон сам поднёс свечу, но об этом он тоже не собирался говорить вслух.

— Три капсулы, — сказал Грив, выкладывая на прилавок стандартные голубые цилиндры. — И одна сверху. Концентрированная. Как договаривались.

Леон посмотрел на капсулы. Четыре. За жизнь старика, который когда-то дал ему бинты бесплатно. Он взял их, не считая, и сунул во внутренний карман. Концентрированная была тяжелее остальных, и Леон чувствовал её вес сквозь ткань куртки — чистую, неразбавленную скорость, которую обычно отправляли в Верхний город, к людям, никогда не видевшим Зону. Он получил её за убийство, и это казалось ему правильным, хотя он не стал бы объяснять почему.

— Ещё что-нибудь?

Грив откинулся на спинку стула. Скрипнул. Глаза его блеснули — как у крысы, которая чует сыр, но ещё не решила, стоит ли он риска.

— Есть. И это серьёзнее.

— Насколько серьёзнее?

— Настолько, что я не буду торговаться. Цена фиксированная. Пять капсул, две из них концентрированные.

Леон молчал. Пять капсул за одно задание — это много. Слишком много для обычной работы. Значит, цель непростая, значит, риск, значит, он может не вернуться. Он ждал продолжения, но Грив молчал, и это молчание говорило больше слов.

— Кто?

Грив потянулся под прилавок, достал сложенный вчетверо лист — серый, дешёвый, с расплывчатым отпечатком — и развернул его на столе. На бумаге был рисунок. Женское лицо. Молодое, с коротко стриженными тёмными волосами и светлыми внимательными глазами, в которых художник умудрился передать лёгкую усмешку. Художник был плохой, но что-то в этом лице было, и Леон напрягся, сам не понимая почему.

— Имя?

— Элая. Фамилии нет. Возраст — около двадцати пяти. Носитель. Скрытность.

Скрытность. Тень. Та, что растворяется в темноте. Та, что может быть где угодно и нигде. Та, которую почти невозможно найти и почти невозможно убить.

— Почему она?

— Она нам мешает, — сказал Грив.

— Как Кесслер?

— Хуже. Кесслер знал, но сидел тихо. Эта — действует. Она в пустошах, между Третьей и Пятой линией, прячется в старом бункере. Иногда выходит. За едой, за водой. Мы трижды посылали людей, и трижды она уходила. Обводила их, как детей.

Леон смотрел на рисунок. Он не спрашивал, что именно она делает. Грив не знал, и Леон это чувствовал — по тому, как тот говорил о ней, по тому, как обходил стороной вопрос о её занятиях. Грив знал только, где она, и этого ему хватало. Остальное его не интересовало, потому что ему платили за поиск, а не за понимание.

— Почему я?

— По той же причине, что и Кесслер. Ты не мой, в случае чего, я тебя не знаю.

— Где её искать?

— Я же сказал. Бункер между Третьей и Пятой. Там есть старый мана-барьер, довоенный, слабый, но рабочий. Она прячется за ним.

— Когда?

— Сегодня. Или завтра. Как удобнее. Но не тяни. Она не стоит на месте. Уйдёт с Третьей линии — потеряем след.

Леон взял рисунок, сложил его и сунул в карман, туда же, где лежали капсулы. Он не знал, что с этим делать, но голос в голове молчал, и это молчание было красноречивее любых слов.

— Грив.

— Что?

— Ты сказал, что она действует. Что именно она делает?

Грив пожал плечами, и в этом пожатии было столько искреннего незнания, что Леон почти поверил.

— Не знаю. Мне не докладывают. Сказали — найти и привести. Желательно живой. Если не получится — не страшно.

— Кто сказал?

— Ты знаешь, на кого я работаю.

Леон знал. «Бастион». Корпорация, которая контролировала всё: ману, Зоны, города, людей. Корпорация, которая держала носителей в Резервациях и доила их, как скот. Корпорация, на которую работал Грив. На которую работал сам Леон. Он знал это с самого начала и всё равно брал заказы, потому что капсулы нужны, потому что мана нужна, потому что без маны он умрёт. Это было просто, и он не любил об этом думать.

— Если она не дура?

Грив посмотрел на него. В его глазах мелькнуло что-то — не страх, не любопытство, что-то другое, чему Леон не нашёл названия.

— Тогда тебе лучше сделать работу чисто. И быстро. Пока она не сделала свою.

Леон вышел на улицу. Пепел падал с неба — мелкий, тёплый, привычный, как всё в этом мире, который выжил неправильно. Он шёл по чёрному рынку, мимо прилавков с оружием, с едой, с капсулами, с людьми, и никто не смотрел на него. Здесь это считалось правилом вежливости, и Леон ценил это больше, чем большинство вещей.

Он остановился у стены старого дома — там, где тень падала гуще всего. Прислонился спиной к холодному камню и закрыл глаза.

— Ты знаешь её? — спросил он вслух.

Тишина.

Леон открыл глаза. Посмотрел на свои руки. На пальцы, которые держали нож. На ладони, которые убивали. На кровь, которую он смыл, но которая осталась где-то глубоко, под кожей, в памяти. Он не жалел о ней. Жалеть было бы роскошью, которую он не мог себе позволить.

— Ответь!

Тишина.

Леон открыл глаза. Пепел падал с неба. Зона пульсировала вдалеке — багровое пятно на горизонте, которое росло с каждым годом и никогда не спрашивало разрешения. Он посмотрел на неё, потом на рисунок в кармане, потом на дорогу, которая вела в пустоши.

— Ладно, — сказал он. — Сам посмотрю.

Он шагнул в пепел. Мир замедлился. Но на этот раз он не торопился.

Он вышел из чёрного рынка, когда солнце уже клонилось к горизонту, и пепел стал гуще, тяжелее, будто сама Зона дышала ему в затылок. Дорога на Третью линию шла через пустоши — мёртвые, серые, покрытые слоем пепла, который скрывал трещины в асфальте и обломки того, что когда-то было домами. Леон шёл по обочине, держась тени, и не смотрел по сторонам, потому что смотреть было не на что. Он знал эти места наизусть — каждый поворот, каждый провал, каждую стену, за которой можно укрыться, если придётся бежать. Бежать ему не приходилось уже давно, но привычка осталась, и он не собирался от неё избавляться.

Резервация вспоминалась ему редко.

Пять лет прошло, а он всё ещё помнил запах — смесь хлорки, крови и старого бетона. Помнил звук капель, которые падали с потолка в поддон, ритмично, как метроном, отсчитывающий чужие жизни. Помнил холод кафеля под босыми ногами. Помнил очереди в процедурную, где носителей выстраивали вдоль стены, и медбратья с бесконечно усталыми лицами втыкали в вены иглы, и кровь текла по трубкам в пластиковые контейнеры, и никто не разговаривал, потому что разговаривать было не о чем.

Леон помнил день, когда решил бежать.

Он тогда пролежал в лазарете три недели — мана садилась, не восстанавливалась, и врачи в белых халатах качали головами, писали что-то в картах и между собой называли его «пустым». Пустой — это когда крови уже не хватает, когда мана ушла и не вернулась, когда носитель превращается в обузу. Пустых не убивали. Их просто переставали кормить. Обычно это занимало недели две. Иногда месяц.

Леон не собирался ждать две недели.

В ту ночь в Резервации отключили свет — авария на мана-станции, обычное дело, никто не удивился. Резервные генераторы запустились не сразу, и в коридорах стало темно. Леон лежал в палате, смотрел в потолок и считал секунды. Он знал, что охрана придёт через минуту, может, две. Знал, что у него есть только один шанс. Знал, что если он не встанет сейчас, то не встанет уже никогда.

Он встал.

Ноги дрожали. Мана не слушалась, и скорость не приходила — та самая скорость, которая сейчас была ему нужна больше всего. Но тело помнило. Тело знало, как двигаться, даже когда кровь пустая. Леон вышел в коридор, держась стены, и пошёл — медленно, на одних мышцах, на голом упрямстве.

Он помнил, как добрался до вентиляции. Помнил, как сорвал решётку, ободрав пальцы до крови. Помнил, как полз по узкому жестяному лазу, где было темно и тесно и пахло пылью и ржавчиной. Помнил, как вывалился наружу, на бетонный двор, и увидел небо — серое, низкое, но живое. Он помнил, как бежал через пустоши, не оглядываясь, и как мана вернулась через час — сама, будто проснулась, будто ждала, когда он решится. И именно тогда в его голове появился голос.

За воспоминаниями Леон даже не заметил, как он пришёл к бункеру.

Он стоял на холме, вросший в землю, как старый зуб, — бетонный, низкий, с единственной дверью, заваленной мешками с песком. Вокруг него тускло светился мана-барьер, голубой, неровный, с трещинами, которые расползались по куполу, как паутина. Барьер был старым, слабым, но рабочим, и Леон понял, что Грив не соврал. Здесь кто-то жил. Здесь кто-то прятался. И этот кто-то знал своё дело, потому что барьер держался на честном слове и всё-таки держался.

Леон остановился в сотне шагов, за обломком стены, и стал смотреть.

Дверь бункера открылась через полчаса. Из неё вышла женщина — невысокая, в тёмной куртке, с коротко стриженными волосами, которые Леон уже видел на рисунке. Она несла ведро, шла к колодцу, который торчал из земли в двух десятках шагов от барьера, и двигалась спокойно, без спешки, будто делала это каждый день. Может, и делала. Леон смотрел, как она набирает воду, как поправляет куртку, как оглядывается по сторонам — коротко, привычно, без страха. Она не боялась. Или делала вид, что не боится, и это было одно и то же.

Голос в голове молчал.

Леон ждал. Он умел ждать — это было единственное, чему он научился в Резервации и что пригодилось на воле. Женщина вернулась в бункер, и дверь закрылась за ней. Барьер мигнул, пропуская её, и снова стал ровным. Леон постоял ещё немного, потом вышел из-за стены и пошёл вниз, к бункеру. Он не прятался. Смысла не было. Она всё равно его увидит, если захочет, — тень видит то, что не видят другие, и он знал это лучше, чем кто-либо.

Он подошёл к барьеру и остановился. Голубое свечение касалось его лица, тёплое, как дыхание. Он не стал стучать. Просто стоял и ждал, потому что знал: она уже знает, что он здесь.

Дверь открылась.

Хелен стояла на пороге, скрестив руки на груди, и смотрела на него с той самой лёгкой усмешкой, которую художник поймал на рисунке. Вживую она была старше — или просто выглядела старше, потому что глаза были внимательные, усталые, как у человека, который давно перестал удивляться. Она не спросила, кто он и зачем пришёл. Просто смотрела, и Леон чувствовал этот взгляд на себе, как прикосновение.

Потом она отступила в сторону и кивнула вглубь двора — за барьер, где было безопасно, где можно было говорить.

— Я давно тебя жду, — сказала она. Голос был низкий, спокойный, без враждебности. — Надо поговорить.

Леон смотрел на неё. На женщину, которая стояла на пороге своего убежища, без оружия, с открытыми руками, и говорила так, будто ждала его не день и не два, а годы. Он не знал, что она имела в виду. Не хотел знать. Это не входило в работу.

— Мне плевать, — сказал он. — Ты всего лишь моя работа.

Он выхватил пистолет. Быстро, как умел только он, — быстрее, чем она успела моргнуть, быстрее, чем её усмешка успела сойти с лица. Вставил капсулу. Нажал на спуск.

Глава 4

Выстрел ушёл в пустоту.

Элая не отшатнулась, не упала, не вскрикнула. Она просто перестала быть — растворилась в тени барьера, как вода впитывается в песок, и Леон остался стоять с дымящимся пистолетом перед пустым порогом. Он не успел удивиться. Скорость уже разлилась по венам, замедляя мир, растягивая секунды в густую, тягучую массу, и Леон шагнул вперёд, входя в тот ритм, где он был быстрее всех.

Тень метнулась вправо.

Он увидел её краем глаза — сгусток темноты, плотнее и глубже, чем остальные тени на стенах. Хелен вышла из барьера в двух шагах от него, слева, и её рука уже тянулась к его запястью, к пистолету. Она двигалась спокойно, будто делала это много раз, будто знала, что скорость ему не поможет против того, кто сам быстрее любой тени.

Леон дёрнул руку в сторону. Её пальцы скользнули по рукаву, не зацепив. Он отступил на полшага, вскинул пистолет и выстрелил снова — не в неё, в землю перед ней, чтобы отогнать, чтобы дать себе пространство. Камень брызнул крошкой, мана-пуля выжгла в бетоне дымящуюся ямку, и Хелен отступила, но не испугалась. Она смотрела на него, и в её глазах было что-то, похожее на любопытство.

— Значит, живой, — сказала она. — Всё-таки живой. Это хорошо.

Леон не ответил. Он не собирался с ней разговаривать. Грив сказал «желательно живой», и это значило только одно: он мог её ранить, если так будет проще. Не убить. Доставить. В этом была вся разница, и Леон держал её в голове, когда прицеливался снова.

Элая шагнула в тень.

Мир для неё замедлился иначе, чем для него. Леон видел, как она исчезает, как растворяется в темноте, и понял, что она выйдет у него за спиной. Он знал это, потому что тень чувствует скорость, а скорость чувствует тень, и это было единственное, в чём он был уверен с самого начала. Он развернулся до того, как она появилась, и выстрелил ещё раз — коротко, точно, туда, где она должна была оказаться.

Пуля прошла сквозь пустоту. Элая вышла левее, на полшага от того места, куда он целился, и Леон понял, что она читает его. Читает его движения, его манеру, его скорость. Она знала, куда он выстрелит, прежде чем он сам это решал.

— Ты тратишь капсулы, — сказала она спокойно. — У тебя их не так много, чтобы палить в стены.

Она была права. Леон знал, что она права, и всё равно выстрелил снова — в этот раз не в неё, в бетонный выступ за её плечом, чтобы осыпать её крошкой, сбить с толку, заставить двинуться. Элая уклонилась, шагнула в сторону, и её рука снова потянулась к нему — не к пистолету, к плечу.

Она хотела его схватить.

Леон понял это не сразу. Она не била, не резала, не пыталась убить. Она тянулась к нему, как человек, который хочет остановить, удержать, заставить слушать. Это было хуже, чем драка. Это было хуже, чем нож. Это было прикосновение, которого он не хотел, и Леон отступил, уходя в скорость, разрывая дистанцию.

Он выстрелил в пятый раз — и впервые попал.

Пуля чиркнула по её предплечью, оставив дымящуюся полосу на куртке. Хелен вздрогнула, отступила на шаг, и на её лице промелькнула боль — короткая, сдержанная, как у человека, который давно привык терпеть. Она посмотрела на руку, потом на него, и усмешка вернулась на её губы — та самая, с рисунка, усталая и упрямая.

— Хорошо, — сказала она. — Значит, так.

Она метнулась вперёд.

Леон не успел выстрелить. Она двигалась быстрее, чем он ожидал, — не скорость, но что-то другое, что-то, что делало её лёгкой, почти невесомой, как тень, которая скользит по стене. Она схватила его за запястье, сжала, повела в сторону. Пистолет дрогнул, но Леон удержал его, вырвал руку, отступил. Элая снова потянулась к нему, и он ударил её локтем в грудь — коротко, жёстко, чтобы отогнать. Она отшатнулась, но не отпустила, и он почувствовал, как её пальцы сжимаются на его рукаве.

Она не хотела его ранить. Она хотела его остановить. И это было самое раздражающее.

Он вывернул руку, ушёл в сторону, выстрелил в третий раз в пол — прямо под её ноги, чтобы заставить отскочить. Элая отскочила. Пуля выжгла ямку в бетоне, и она отступила, держась за раненое плечо, дыша чаще, чем раньше. Кровь сочилась сквозь рукав, капала на пепел, и в тишине пустошей было слышно, как она падает — тихо, ритмично, как метроном.

— Я не хочу тебя убивать, — сказала она. Голос был спокойный, но в нём появилась новая нота — усталость, которая была глубже той, что он слышал раньше. — И ты не хочешь меня убивать. Иначе бы уже убил.

Леон не ответил. Он не собирался объяснять, что убивать её он как раз хотел — не сейчас, не здесь, но когда-нибудь. Она была работой, а работу он всегда доводил до конца. Просто Грив сказал «желательно живой», и Леон следовал инструкции.

Он сменил капсулу.

Это заняло секунду, но Элая заметила. Она смотрела на его руки, на то, как он вынимает пустой цилиндр, как вставляет новый, и в её глазах мелькнуло что-то — не страх, а расчёт.

— Ты кончишься раньше, чем я, — сказала она. — У тебя пять капсул. У меня — весь этот двор.

Она кивнула в сторону барьера. Тени вокруг него сгустились, потемнели, будто сама ночь собиралась в кольцо. Леон понял, что она права. Она была в своём доме. Здесь каждая тень была её. Здесь она могла прятаться до утра, уходить, возвращаться, изматывать его. А он мог только стрелять в пустоту и ждать, когда кончится мана.

Он сделал единственное, что оставалось.

Шагнул вперёд.

Элая не ожидала. Она привыкла, что он держит дистанцию, что он стреляет, что он боится подпустить её близко. Но Леон убрал пистолет и вытащил нож. Скорость разлилась по телу, мир замедлился до предела, и он двинулся — быстро, прямо, не уклоняясь.

Элая попыталась уйти в тень. Он не дал. Он ударил ножом туда, где она должна была появиться, — не в неё, в её тень, чтобы разрезать, разорвать, заставить выйти. Тень дрогнула, распалась, и Элая вывалилась из неё, споткнувшись, потеряв равновесие.

Он ударил её в бок — рукоятью, не лезвием. Она охнула, согнулась, и Леон схватил её за воротник, рванул на себя, повалил на землю. Пепел взметнулся серым облаком. Элая забилась, попыталась уйти в тень, но он прижал её коленом к земле, и тень под ней не двигалась — потому что он был на ней, поверх неё, и скорость не давала ей уйти.

— Всё, — сказал он.

Он держал её. Она дышала тяжело, кровь из раненого плеча пачкала его рукав, и в её глазах — вблизи, вплотную — он увидел то, чего не видел раньше. Не страх. Не злость. Что-то другое. Что-то, от чего ему стало неуютно.

— Ты всё-таки поймал, — сказала она. — А я говорила.

Голос в голове — тот самый, что молчал всю дорогу, — вдруг шевельнулся и произнёс: "Хельга".

— Кто? — спросил Леон вслух. — Что ещё за Хельга?

Тишина.

Элая посмотрела на него снизу вверх. Усмешка сошла с её лица. Теперь она смотрела серьёзно, внимательно, и в её глазах было что-то, похожее на узнавание.

— Ты слышишь его, — сказала она. — Голос. Ты его слышишь.

Леон замер. Рука, державшая её воротник, ослабла на мгновение. Он не говорил ей об этом. Никому не говорил. И она не могла знать. И всё же она знала.

— Откуда ты...

— Я тоже слышу, — сказала Элая. — С самого детства. Женский голос. И она сказала мне ждать тебя.

Леон смотрел на неё. На женщину, которую он только что поймал, которую должен был доставить Гриву, которую должен был ранить, если понадобится. Она лежала под его коленом, в пепле, с окровавленным плечом, и говорила вещи, которых не должна была знать.

Голос в голове молчал. Но Леон чувствовал его присутствие — тяжёлое, тёплое, живое, как второе сердце.

Он не знал, что с этим делать.

Он держал её ещё секунду, две, три. Пепел оседал на плечи, на волосы, на её раненое предплечье, и кровь всё ещё сочилась сквозь рукав, капала на серую землю. Элая не сопротивлялась. Она лежала под его коленом, смотрела на него снизу вверх, и в её глазах не было ни страха, ни злости — только усталое, терпеливое ожидание, как у человека, который давно перестал торопить события.

Леон отпустил её воротник.

Он поднялся, отступил на шаг, но нож не убрал — держал в опущенной руке, на всякий случай. Элая села, опираясь на здоровую руку, поморщилась, когда раненое плечо дёрнулось. Посмотрела на кровь на рукаве, потом на него, и усмешка вернулась — невесёлая, кривая, но настоящая.

— Спасибо, что не убил, — сказала она.

— Собирался, — сказал Леон. — Мне сказали «желательно живой». Если бы не сказали — лежала бы уже на земле.

— Честно, — она кивнула. — Люблю честных.

Она поднялась, держась за плечо, и пошла к бункеру. Не оглядываясь, не проверяя, идёт ли он за ней. Леон постоял секунду, глядя ей в спину, потом убрал нож и пошёл следом. Он не знал, зачем. Мог уйти, мог вернуться к Гриву и соврать, что она ушла. Но голос в голове — тот самый, что назвал имя, замолчал, — теперь сидел внутри тихо и тяжело, как камень, и Леон чувствовал, что если уйдёт сейчас, то не узнает чего-то важного. А он не любил не знать.

Элая остановилась у двери бункера, толкнула её плечом, и они вошли внутрь. Здесь было теплее, чем снаружи, — мана-лампа на столе давала тусклый жёлтый свет, и в этом свете Леон наконец разглядел её как следует. Молодая, но с усталым лицом. Шрам на подбородке, старый, побелевший. Руки в мелких царапинах — от бетона, от пепла, от чего-то ещё. Она не выглядела как человек, который трижды обводил лучших людей «Бастиона». Она выглядела как человек, который просто устал бегать.

— Садись, — сказала она, кивнув на табурет. — Я перевяжу плечо, потом поговорим.

— Я не устал.

— А я устала. И у меня дырка в руке. Так что садись.

Леон сел. Не потому, что она попросила, а потому что понял: она не начнёт разговор, пока не закончит с плечом, а ждать стоя было глупо. Он смотрел, как она снимает куртку, как разворачивает рукав рубахи, как достаёт из ящика бинты и маленькую склянку с антисептиком. Движения были привычные, отработанные — она делала это не в первый раз. Может, не в десятый.

— Кто она? — спросил Леон.

Элая замерла. Рука с бинтом зависла в воздухе.

— Ты про голос?

— Про голос.

Она посмотрела на него, потом снова на плечо, и продолжила перевязку. Говорила она ровно, будто читала вслух давно знакомую книгу, которую знала наизусть, но так и не полюбила.

— Её зовут Хельга. Она со мной сколько себя помню. В детстве я думала, что это выдумка. Мать говорила — фантазия, пройдёт. Не прошло. Она говорила со мной, когда мне было страшно. Когда было больно. Когда было некому больше сказать. Она просто была. Как второе дыхание. Как тень за спиной.

— Что она говорила?

Элая затянула узел, откусила лишний конец бинта, поморщилась.

— Она сказала, чтоб я нашла тебя, — продолжила девушка. — Конкретно не тебя, а того, кто внутри тебя - Саржа.

Леон молчал. Он смотрел на неё и думал о своём голосе — мужском, низком, коротком. О том, как он впервые появился в его голове пять лет назад, в ту ночь, когда Леон бежал из Резервации. Тогда он не сказал ничего внятного. Просто был — как присутствие, как знак, что он больше не один. Леон никогда не спрашивал, кто это. Боялся, что ответ ему не понравится. Или что ответа не будет.

— Сарж? — переспросил он.

— Да. Мы являемся носителями Душ самых первых Защитников

Леон смотрел на неё. Слова падали в него, как камни в воду, — медленно, тяжело, оставляя круги. Он не верил в легенды. Не верил в предназначение. Не верил в то, что в его голове сидит чья-то чужая душа, которой он зачем-то нужен. Но голос был. Он был — тёплый, тяжёлый, живой, и он молчал именно так, как молчал всегда, когда Леон подходил слишком близко к чему-то, чего не хотел понимать.

— Зачем ты мне это рассказываешь? — спросил он.

Элая посмотрела на него. Долго. Без усмешки.

— Потому что мне нужен ты. Потому что ты нужен этому миру, чтоб его спасти.

Леон молчал.

— Тебе не обязательно отвечать сейчас, — сказала Элая. — Я не жду, что ты встанешь и пойдёшь за мной. Я просто прошу меня выслушать.

Она поднялась, подошла к столу, налила воды в две кружки. Поставила одну перед ним. Села обратно.

— Только одно, — сказала она. — Прежде чем решишь. Ты слышал голос. Настоящий. Не выдумку, не страх, не усталость. Ты знаешь, что он есть.

Леон взял кружку. Вода была холодная, с привкусом металла. Он сделал глоток и поставил кружку обратно.

— Ты сказала, что я нужен тебе. Зачем?

Элая посмотрела на него. И впервые за весь разговор её лицо стало серьёзным, без усмешки, без усталости. Только тихая, упрямая решимость, как у человека, который давно перестал надеяться, но всё ещё не сдался.

— Мы должны сделать то, что не смогли предыдущие носители Душ, — сказала она. — Остановить Зло. То, которое выпустили сто лет назад и которое с тех пор только растёт. Зоны — это оно. Твари — это оно. «Бастион» — это оно. Всё, что происходит с этим миром, — это оно. И если мы не остановим его, оно сожрёт всё. Не завтра. Не через год. Но сожрёт. Мы — последние, у кого есть шанс.

Леон смотрел на неё. Голос в голове молчал. Но где-то в глубине, под рёбрами, под маной, под кровью, он чувствовал, что она права. Не умом. Не сердцем. Просто чувствовал — тёмное, тяжёлое, знакомое ощущение, как будто где-то далеко, за горизонтом, что-то ждёт. Что-то, что знает о нём. Что-то, что он должен был найти сам.

— Ладно, — сказал он.

Элая подняла бровь.

— Что «ладно»?

— Я тебя выслушаю. Но не обещаю, что останусь. И не обещаю, что не уйду ночью. Просто... поговорим.

Элая кивнула. Медленно. Без торжества, без радости — просто приняла, как принимают погоду, на которую нельзя повлиять.

— Хорошо, — сказала она. — С этого и начнём. Ты слышал когда-нибудь про Подгорье?

Глава 5

Они говорили до утра.

О защитниках, о Зле, о том, кто они, что за голоса в голове, о том что произошло сто лет назад.

— Тогда у них не получилось, — рассказывала Элая. - Носитель Лио поддался своей силе и решил, что его жизнь слишком важна, чтоб жертвовать собой. Ритуал не состоялся. Силы оставшихся трёх носителей не хватило, чтоб создать сферу и запечатать это Зло. И им пришлось уйти.

— И что произошло в итоге?

— Остальные попытались локально справляться с нашествием тварей, но сил не хватало. Им пришлось постоянно отступать. Со временем у них появились дети, которые унаследовали способности своего родителя, но без Души первых защитников. На генном уровне в крови произошли мутации. Сами Души потом меняли носителя, когда тот становился слабым, пытаясь найти того, кто будет достоин для выполнения своего предназначения.

— Остановить Зло?

— Да, — подтвердила девушка. — А дальше ты знаешь: в крови у носителей нашли эту мутацию, обозвали её Маной, построили Резервации и стали её добывать. Потом на Мане построили целую империю и сделали зависимым весь мир.

— А что сталось с тем, кто кинул прошлых Защитников?

— Точно никто не знает. Но есть предположение, что он стал первым подопытным ещё до Резерваций. Самая первая Мана была из его крови.

Леон сидел на табурете, пил остывший чай, смотрел, как за окном бункера сереет небо, и размышлял над историей, которую услышал. Он сомневался принимать решение. Он не был уверен, что оно ему нужно. Он ждал, когда что-нибудь произойдёт. Что-нибудь, что решит за него.

И оно произошло. Голос Саржа в голове произнёс: «Иди с ней. Это и есть твоё предназначение».

Он ушёл на рассвете.

Элая не провожала его — стояла у барьера, скрестив руки, и смотрела, как он собирается. Она не спросила, вернётся ли он. Не взяла с него слово. Не сказала ничего, что могло бы прозвучать как просьба или как приказ. Просто стояла и смотрела, и в её глазах было то же самое, что Леон видел прошлой ночью, — усталое, упрямое ожидание.

— Три дня, — сказал он. — Может, четыре. Мне нужно забрать вещи.

Элая кивнула. Медленно, без улыбки.

— Грив будет ждать тебя.

— Знаю.

— Что скажешь?

— Что не нашёл. Что Элая ушла с Третьей линии до того, как я добрался. Что искал два дня и бросил. Он поверит. Или сделает вид, что поверил. Мне всё равно.

Элая смотрела на него ещё секунду. Потом отступила в сторону и кивнула на дорогу.

— Леон.

— Что?

— Называй меня просто Эли.

Леон не стал прощаться. Он просто развернулся и пошёл — в пепел, в серое утро, в пустоши, которые знал наизусть. Мир замедлился, но он не торопился. Впервые за долгое время ему некуда было спешить.

Обратный путь занял меньше времени, чем он думал.

Он шёл через пустоши, обходя Зону стороной, и к вечеру уже видел вдалеке чёрный рынок — серые руины старого города, над которыми висел дым от костров и мана-ламп. Здесь всё было знакомо: прилавки, лица, запахи, грязь. Леон шёл по улицам, не глядя по сторонам, и никто не смотрел на него. Правило вежливости работало и в обратную сторону.

Он снял комнату в ночлежке на окраине рынка — маленькую, с кроватью, столом и дверью, которая запиралась изнутри. Бросил рюкзак на пол, сел на кровать и закрыл глаза. Голос в голове молчал. Но теперь это молчание было другим — не пустым, не злым, а тёплым, как будто Сарж сидел где-то рядом и ждал. Ждал, когда Леон закончит свои дела и вернётся.

К мастеру он пошёл утром.

Мастерская была в подвале старого дома, за неприметной дверью без вывески. Мастер — сухой старик с руками в ожогах и глазами, которые видели слишком много, чтобы удивляться, — знал Леона давно. Заказы он не обсуждал, вопросов не задавал, работал быстро и чисто. Леон платил вовремя, и этого хватало.

— Пришёл за стволом, — сказал Леон.

— Знаю, — мастер кивнул на верстак, где лежал продолговатый свёрток в промасленной ткани. — Готово. Две недели как.

Леон развернул свёрток.

Автомат был чёрным, тяжёлым, с длинным стволом и кассетой, в которую вставлялись капсулы с маной. AR-15 — старая модель, довоенная, но переделанная: вместо обычного патронника — мана-камера, вместо магазина — кассета на десять капсул. Оружие редкое, дорогое, и Леон потратил на него три года накоплений. Он взял автомат в руки, проверил затвор, кассету, прицел. Всё работало.

— Хорошо, — сказал он. — Сколько?

— Ты уже заплатил, — мастер отвернулся, вернулся к верстаку. — Ступай. И не свети им без нужды. Такие вещи притягивают внимание.

Леон кивнул. Он завернул автомат обратно в ткань, сунул за спину, под куртку, и вышел на улицу. Пепел падал с неба — мелкий, тёплый, привычный. Он шёл к лавке Грива и чувствовал, как под курткой, у позвоночника, лежит тяжесть — не только металла, но и чего-то другого. Чего-то, что он не мог назвать.

Грив ждал его на том же месте.

Он сидел за прилавком, пересчитывая монеты, и когда Леон вошёл, поднял голову — медленно, с той самой крысиной улыбкой, которая никогда не доходила до глаз.

— Леон, — сказал он. — Живой.

— Живой.

— Элая?

Леон выдержал паузу. Ровно столько, сколько нужно, чтобы это выглядело естественно.

— Не нашёл.

Грив замер. Монеты в его руках застыли. Улыбка не сошла с лица, но что-то в ней изменилось — стало тоньше, острее, как лезвие, которое вынули из ножен.

— Не нашёл, — повторил он.

— Её не было на Третьей линии. Бункер пустой. Барьер работал, но внутри никого. Я искал два дня. Она ушла до того, как я добрался.

— Два дня, — Грив отложил монеты. — Ты искал два дня и не нашёл.

— Она — тень. Ты сам сказал. Тени не оставляют следов.

Грив молчал. Он смотрел на Леона долго, внимательно, и в его глазах не было ни злости, ни разочарования — только холодный, трезвый расчёт. Как у человека, который взвешивает что-то на невидимых весах и не находит нужного равновесия.

— Я разочарован в тебе, Леон, — сказал он наконец.

— Бывает.

— Нет, — Грив покачал головой. — Не бывает. Ты — мой лучший. Ты никогда не проваливал заказы. Ни разу. А теперь приходишь и говоришь, что не нашёл девчонку, которая сидит в бетонном ящике посреди пустоши. Девчонку, которую я тебе показал на карте.

— Она ушла.

— Ушла, — Грив усмехнулся. — Или ты её отпустил.

Леон смотрел на него. Он не двигался. Не тянулся к ножу. Не снимал автомат. Просто стоял и смотрел, и где-то в глубине, под рёбрами, мана начала подниматься — медленно, тяжело, как вода в колодце перед грозой.

— Я сделал работу, — сказал он. — Ты не заплатил. Я ухожу.

— Ты не уйдёшь.

Грив поднял руку. И из тени за прилавком, из боковой двери, из-за стеллажей с товаром — отовсюду, где только могла поместиться тень, — начали выходить люди.

Их пятеро. Он видел ножи, дубины, мана-пистолеты, и лица — равнодушные, привычные, как у людей, которые делают это не в первый раз. Они окружили его плотным кольцом, отрезая выход, и в лавке стало тихо, так тихо, что Леон услышал, как капает вода из крана за прилавком.

— Ты пришёл с пустыми руками, — сказал Грив. — Это плохо. Ты соврал мне. Это хуже. Но хуже всего то, что ты думал, что я поверю.

Он отступил за прилавок, к стене, и кивнул одному из головорезов — тому, что стоял ближе всех, здоровому мужику с ножом и шрамом через всё лицо.

— Закончите, — сказал Грив. — И уберите. Чтобы никто не спрашивал.

Леон стоял в центре кольца, и мана в его крови уже разливалась, замедляя мир, растягивая секунды. Голос в голове — тот самый, что молчал с самого утра, — вдруг шевельнулся.

«Пора».

Леон не стал ждать, пока они двинутся первыми.

Мир замедлился — густо, тягуче, как масло. Леон видел всё: как здоровяк со шрамом заносит нож, как второй, справа, тянется к мана-пистолету, как третий, слева, приседает, готовясь прыгнуть. Четверо. Пятый остался у двери, чтобы не выпустить. Грив стоял за прилавком, прижавшись спиной к стене, и в его руке был маленький мана-пистолет — на случай, если остальные не справятся.

Леон ударил первым.

Он шагнул вправо, к тому, что тянулся к пистолету, — и рукоять ножа вошла ему под рёбра, коротко, точно, до самого сердца. Головорез охнул, выронил оружие, начал оседать, но Леон уже развернулся, не глядя на него. Второй — здоровяк со шрамом — ударил ножом сверху, целясь в шею. Леон ушёл в сторону, и лезвие просвистело мимо, чиркнув по воротнику. Он поймал руку здоровяка, вывернул, рванул на себя, и тот, потеряв равновесие, налетел на третьего.

Они столкнулись, спутались на секунду — и этой секунды хватило.

Леон выхватил автомат из-за спины. Ткань слетела, чёрный ствол блеснул в тусклом свете лавки, и он выстрелил. Капсула вошла в камеру, мана-разряд ударил в упор — третий головорез, тот, что поднимался с пола, отлетел к стене, и на груди его расплылось дымящееся пятно. Он не встал.

Здоровяк со шрамом снова бросился вперёд — с ножом, с упрямством человека, который не боится смерти. Леон встретил его выстрелом в упор, и тот рухнул, не успев занести руку.

Остался пятый — у двери.

Он не стал ждать. Он развернулся и побежал — не в бой, а прочь, на улицу, в пепел, в серую мглу. Леон не стал стрелять ему в спину. Пусть уходит. Пусть рассказывает. Может, кто-то услышит и подумает дважды, прежде чем идти за ним.

Он опустил автомат и посмотрел на Грива.

Грив стоял у стены, сжимая мана-пистолет обеими руками, и ствол его дрожал — мелко, часто, как дрожит рука человека, который впервые держит оружие против того, кого боится. Улыбка с его лица давно сошла. Осталось только бледное, потное лицо и глаза — бегающие, крысиные, но теперь в них был страх. Настоящий. Тот, который не прячется за расчётом.

— Ты… — начал он. — Ты не…

— Ты сказал «закончите», — Леон шагнул к прилавку. — Они закончили.

— Леон, подожди. Подожди. Мы можем договориться. Ты получишь капсулы. Всё, что захочешь. Хочешь пять? Десять? Я дам…

— Сколько ты получил за Кесслера? — спросил Леон.

Грив замолчал. Пистолет в его руках дрогнул сильнее.

— Ты получил за него больше, чем дал мне, — сказал Леон. — Ты всегда получал больше. Это твоя работа. Я не в обиде. Но сейчас ты хотел меня убить за то, что я не принёс тебе девчонку. За то, что я не убил её, потому что ты не сказал, зачем она тебе нужна. Ты не сказал, потому что сам не знаешь. Ты просто получаешь заказы и передаёшь их. Ты — крыса, которая бежит по чужому лабиринту и думает, что она хозяйка.

Грив смотрел на него. Пистолет в его руке опустился — на сантиметр, на два. Он понял, что не выстрелит. Не успеет.

— Кто тебе платит? — спросил Леон.

— Ты знаешь, кто.

— «Бастион»?

— Не сам «Бастион», — Грив сглотнул. — Люди. Люди, которые работают на «Бастион». Они не называют себя. Они просто приходят и дают заказы. Я не знаю имён. Я знаю только, что если я не выполню — меня найдут. Как Кесслера. Как тебя.

— Как меня — уже не найдут.

Леон поднял автомат.

Грив вжался в стену. Пистолет в его руке наконец упал на пол — глухо, как камень в воду. Он смотрел на Леона, и в его глазах не было ни злобы, ни ненависти — только страх и что-то ещё, похожее на удивление. Как у человека, который всю жизнь считал, что знает людей, и вдруг обнаружил, что ошибался.

— Ты не выстрелишь, — сказал Грив. Голос его дрожал. — Ты не убийца. Ты делал работу, но ты не убийца. Ты не…

— Я убил Кесслера, — сказал Леон. — Ты дал заказ. Я выполнил.

— Это другое. Это было…

— Это было то же самое. Просто тогда я не знал, что ты — крыса. Теперь знаю.

Он выстрелил.

Грив дёрнулся, сполз по стене, и на его груди расплылось тёмное пятно. Он не кричал. Только смотрел на Леона — широко, неподвижно, — и в его глазах застыло то же самое удивление, которое Леон видел в глазах Кесслера. Как у человека, который до последней секунды не верил, что это случится именно с ним.

Глава 6

Леон опустил автомат. Он не стал смотреть, как умирает Грив. Это не входило в работу. Но уходить с пустыми руками тоже было глупо — он пришёл сюда не только за тем, чтобы соврать.

Он обошёл прилавок, стараясь не наступать в тёмные пятна, которые расползались по полу, и присел на корточки перед ящиками, которые стояли вдоль стены. Верхние были забиты хламом — старые монеты, пряжки, обрывки бумаг. Второй — пустой. Третий, самый нижний, был заперт на маленький навесной замок, и Леон понял, что нашёл то, за чем пришёл.

Замок он снял ножом — быстро, привычно, без усилий. Крышка открылась, и в тусклом свете мана-лампы Леон увидел капсулы. Много капсул. Голубые цилиндры, стандартные и концентрированные, уложенные в мягкие гнёзда — рядами, как патроны в коробке. Он не стал считать. Просто смотрел и понимал, что здесь их не меньше двухсот. Может, больше. Целое состояние. Целая жизнь. Несколько лет работы — или одна ночь, если знать, где искать.

Леон снял рюкзак, вытряхнул из него лишнее — старую рубаху, пустую флягу, какие-то бумаги, которые он не помнил, — и начал укладывать капсулы. Они входили плотно, одна к одной, и рюкзак тяжелел на глазах. Он набил его до отказа, застегнул, взвесил на руке. Тяжёлый. Хороший. Такой не стыдно нести через пустоши.

Он поднялся и оглядел лавку напоследок. Грив лежал у стены, не двигаясь. Головорезы — кто на полу, кто у стеллажей. Никто из них не встанет. Никто не расскажет. Может, кто-то и найдёт их к утру, но это уже не его дело.

Леон перешагнул через тело одного из головорезов, вышел из лавки и закрыл за собой дверь. Пепел падал с неба — мелкий, тёплый, привычный. Чёрный рынок жил своей жизнью: торговцы, сталкеры, беженцы, крысы. Никто не смотрел на него. Никто не спрашивал, что произошло в лавке. Правило вежливости работало и сегодня.

Он пошёл к ночлежке. Ему нужно было забрать остальные вещи, а потом — обратно, в пустоши, к бункеру, к Эле, к тому, что ждало его там. Голос в голове молчал. Но теперь это молчание было другим — не пустым, не тяжёлым. Тёплым. Как будто Сарж наконец увидел то, что хотел увидеть, и теперь просто ждал, когда Леон закончит начатое.

Он шагнул в пепел и не оглянулся.

Обратный путь занял два дня.

Леон шёл через пустоши, обходя Зону стороной, и рюкзак за спиной оттягивал плечи — двести с лишним капсул весили немало. Он не жалел о ноше. Каждая капсула была шансом. Каждая могла спасти жизнь — его, Элаю, кого угодно. Он нёс их, как человек, который впервые за долгое время знает, куда идёт и зачем.

На второй день, к вечеру, он увидел холм с бункером.

И остановился.

Барьер не светился. Купол, который должен был мерцать голубым по периметру, был тёмным — мёртвым, как остывшая лампа. Леон ускорился, сам не заметив, как мана разлилась по венам, и через минуту уже стоял у подножия холма, глядя на двор.

Здесь был бой.

Земля была изрыта, пепел взметён, бетонные стены бункера покрыты дымящимися бороздами — следами мана-разрядов и чего-то ещё, более грубого, похожего на удары тяжёлым оружием. У входа в барьер лежали тела. Трое. Люди в тёмной одежде, без знаков различия, но с оружием — мана-пистолеты, ножи, короткие дубины. Наёмники. Леон узнал их по манере: такие не приходят сами, их посылают. И посылают за конкретным человеком.

Он подошёл ближе, переворачивая одного ногой. Мужчина, лет тридцати, лицо в копоти, глаза открыты. Мёртв. Второй — женщина, с раной на груди, тоже не дышала. Третий лежал у самой двери бункера, будто пытался войти, но не успел.

Дверь бункера была приоткрыта.

Леон вытащил пистолет и шагнул внутрь.

Внутри было темно. Мана-лампа на столе не горела, разбитая, и её осколки валялись на полу, смешавшись с бумагами, бинтами и опрокинутой кружкой. Воздух пах гари и чем-то ещё — знакомым, сладковатым, от чего у Леона засосало под ложечкой. Кровь. Много крови.

Элая сидела в углу.

Она привалилась спиной к бетонной стене, вытянув перед собой ноги, и в её руках была капсула — зелёная, с ярким свечением внутри, которое пульсировало, как живое. Медицинская мана. Леон видел такие раньше — их использовали в госпиталях для лечения тяжёлых ран, но стоили они столько, что обычные люди не могли себе позволить даже одну. Элая держала её обеими руками, прижав к груди, и в её пальцах, на коже, уже расползалось бледно-зелёное свечение — мана впитывалась, затягивала раны, но медленно, слишком медленно.

Девушка была вся в крови. Куртка разорвана, рубаха под ней пропиталась тёмным, и на боку, под рёбрами, виднелась рана — глубокая, рваная, с обожжёнными краями. След от мана-разряда. Или от чего-то хуже.

— Эли, — сказал Леон.

Она открыла глаза. Медленно, с трудом, как человек, который уже не ждал, что кто-то придёт.

— Ты вернулся, — сказала она. Голос был хриплый, слабый, но живой.

— Вернулся.

— Я думала… — она замолчала, сглотнула. — Я думала, что я окочурюсь раньше, чем ты вернёшься.

Леон опустился на корточки рядом. Посмотрел на рану. Плохо. Очень плохо. Края обожжены, кровь не останавливается, и зелёная капсула, которую она держала, работала на пределе — мана уходила в неё, но не хватало. Одна капсула не могла закрыть такую рану. Нужно было ещё.

— Что здесь было? — спросил он.

Девушка прикрыла глаза.

— Барьер… они знали, где слабое место. Знали, как его отключить.

— Как?

— Не знаю. — Она снова открыла глаза, посмотрела на него. — Но они знали, что я здесь. Они знали, что я одна. И они знали, что ты ушёл.

Леон молчал. Он думал о Гриве. О том, что Грив знал, что Леон не выполнил задание. Значит кто-то за ним следил. Может этот кто-то и лежит во дворе бункера.

— У тебя есть ещё капсулы? — спросил он.

— В ящике, — Хелен кивнула на стол. — Две. Может, три. Я не успела… Там рядом шприцы.

Леон поднялся, подошёл к столу. Ящик был перевёрнут, но капсулы уцелели — три зелёных цилиндра, лежавших в мягкой упаковке. Он взял их, взял шприц и заполнил его Маной.

— Держись, будет неприятно.

Леон резко вколол жидкость прям возле раны. Девушка слегка дёрнулась, после облегчённо вздохнула.

— Ну всё, жить будешь, — произнёс Леон.

Элая посмотрела на него, и в её глазах мелькнуло что-то благодарность.

— Я до последнего думала, что ты не вернёшься, — сказала она.

— Ну я вот вернулся.

— Почему пришёл?

Леон смотрел на неё. На её рану, на кровь, на зелёное свечение, которое уже начало затягивать края, медленно, сантиметр за сантиметром. На её лицо — усталое, упрямое, живое.

— Потому что ты ждала, — сказал он. — А я не люблю, когда меня ждут зря.

Элая усмехнулась — слабо, криво, но по-настоящему. Потом прикрыла глаза. Зелёный свет стал ярче распространяться по телу, рана начала затягиваться быстрее, и Леон убедился, что она теперь точно выкарабкается. Медленно. Больно. Но выкарабкается.

Он поднялся, подошёл к двери и выглянул наружу. Пепел падал с неба — мелкий, тёплый, привычный. Зона пульсировала вдалеке — багровое пятно на горизонте, которое росло с каждым годом. Наёмники лежали там, где упали, и никто не пришёл за ними. Никто не придёт.

Леон вернулся к девушке. Сел рядом, прислонившись спиной к стене. Рюкзак с капсулами он снял и поставил между ними.

— Что там? - задала вопрос девушка.

— Капсулы, синие.

— И сколько?

— У меня двести, — сказал он. — Может, больше. Хватит надолго.

Элая открыла глаза. Посмотрела на рюкзак, потом на него.

— Откуда?

— Грив.

— Он отдал?

— Он не смог отказать.

Элая смотрела на него долго. Потом снова прикрыла глаза, и уголки её губ дрогнули — то ли усмешка, то ли что-то другое.

— Значит, теперь нас двое, — сказала она. — И у нас есть капсулы. И есть цель.

— Есть, — сказал Леон.

Он смотрел на дверь, за которой лежал мёртвый двор, на пепел, который падал с неба, на Зону, которая пульсировала вдалеке. Голос в голове молчал. Но Леон знал, что Сарж слышит. И что он ждёт. Не торопит. Не давит. Просто ждёт, когда Леон будет готов.

— Интересно, а где ещё двое.., — задал вопрос больше в пустоту Леон.

— Не знаю, но надеюсь, что получится их найти, — ответила девушка.

Леон закрыл глаза, надеясь впервые за долгое время немного расслабиться, но у судьбы были другие планы.

Где-то на улице, недалеко, за холмом, прозвучал рёв. Низкий, утробный, тяжёлый — не крик, не визг, а именно рёв, от которого дрогнул пол под ногами и с потолка бункера посыпалась бетонная крошка. Так ревут только взрослые твари. Те, что выходят из Зоны ночью. Те, что не боятся ни света, ни барьеров, ни людей с оружием.

Элая открыла глаза. Медленно, с трудом, но открыла.

— Твари, — сказала она. — Чёртов барьер.

Леон уже стоял. Автомат был в руках раньше, чем он успел подумать. Мана разлилась по венам, мир замедлился, и в этой тягучей тишине он услышал ещё один рёв — ближе, громче, злее. Потом третий. Потом четвёртый. Целая стая.

— Сколько их? — спросил он.

Элая прислушалась. Потом посмотрела на него, и в её глазах — усталых, слабых, но живых — мелькнуло что-то, похожее на страх. Настоящий. Тот, который она прятала всё это время.

— Много, — сказала она. — Больше, чем мы можем убить.

— Я, — возразил парень. — Больше, чем я смогу убить. Но я постараюсь.

Он подошёл к двери. Пепел падал с неба, серый, тёплый, привычный. За холмом, в темноте пустошей, двигались тени — большие, тяжёлые, неестественные. Они шли к бункеру. Шли за ними.

— Оставайся здесь, — сказал он. — Закрой дверь. Не выходи, пока я не вернусь.

Леон обернулся. Посмотрел на девушку и произнёс:

— Не переживай, я вернусь, — сказал он. — Мне ещё нужно узнать, кто я.

Он шагнул в пепел и закрыл за собой дверь.

Снаружи было темно — не ночь, а та особая, тягучая темнота, которую приносит с собой пепел Зоны. Небо стало серо-багровым, солнце исчезло, и весь мир сузился до пятачка земли перед бункером. Леон вдохнул полной грудью — воздух был тяжёлый, сладковатый, с металлической ноткой, — и мана в крови отозвалась сама, без команды. Мир замедлился. Рёв стал глуше, растянулся в низкий, вибрирующий гул, и в этом гуле Леон услышал шаги. Тяжёлые, множественные, приближающиеся.

Он вышел на середину двора и остановился.

Они показались из-за холма — сначала одна, потом вторая, потом ещё и ещё. Серые, скользкие, с телами, покрытыми панцирем, и щупальцами, которые тянулись вперёд, ощупывая воздух, землю, стены. Взрослые. Не те мелкие твари, что вылезают днём, а те, что живут в Зоне и выходят только тогда, когда пепел закрывает небо. Их было много — Леон насчитал шесть, потом сбился. Они шли медленно, не торопясь, как хозяева, которые знают, что добыча никуда не денется.

Голос в голове молчал. Но Леон чувствовал его присутствие — тёплое, тяжёлое, собранное. Сарж ждал. Не торопил. Просто был рядом.

Леон вскинул автомат. Вставил капсулу. Мана внутри переливалась голубым, и в тусклом багровом свете она казалась единственной живой вещью в этом мёртвом мире. Первая тварь подошла достаточно близко — на расстояние выстрела, и её щупальца уже раскрывались, обнажая круглые пасти с рядами игольчатых зубов.

Леон выстрелил.

Мана-разряд ударил твари в основание щупалец, прожёг панцирь, и она взвизгнула — высоко, пронзительно, — отшатнулась, но не упала. Вторая тварь бросилась вперёд, третья обходила его сбоку, четвёртая заходила со спины. Они не были глупыми. Они охотились вместе, как стая, и Леон понял, что бой будет долгим.

Он отступил на шаг, перезарядил, выстрелил снова. Попал. Тварь замерла, начала распадаться, но на её место уже лезла другая. Их было слишком много. И за ними, из-за холма, показалась ещё одна — крупнее остальных, с панцирем, который блестел, как мокрый камень, и щупальцами, которые тянулись вверх, как ветви мёртвого дерева. Их было слишком много.

Леон сжал автомат и приготовился драться до конца.

Глава 7

Леон выстрелил.

Мана-разряд ударил первую тварь в основание щупалец, прожёг панцирь, и она взвизгнула — высоко, пронзительно, — отшатнулась, но не упала. Вторая уже обходила его справа, третья заходила слева, и Леон понял, что стоит на месте слишком долго. Он шагнул назад, к стене бункера, чтобы прикрыть спину, и выстрелил снова. Попал. Тварь замерла, начала распадаться, серая плоть потекла на пепел, но на её место уже лезли другие.

Их было слишком много.

Он сменил кассету — коротко, привычно, не глядя на руки. Десять капсул. Ещё десять. Потом ещё. В рюкзаке двести, но рюкзак за спиной, а твари не дадут ему времени его снять. Леон выстрелил в четвёртую, в пятую, в шестую, и каждая падала, но каждая следующая была ближе. Они не боялись. Они не отступали. Они шли на него, как вода на камень, — медленно, неумолимо, обтекая со всех сторон.

А потом из-за холма вышла та, крупная.

Она была размером с лошадь, с панцирем, который блестел, как мокрый камень, и щупальцами, которые тянулись вверх, как ветви мёртвого дерева. Три пасти — огромные, круглые, с рядами зубов, которые вращались независимо друг от друга, — раскрылись одновременно, и из них хлынула чёрная, дымящаяся жидкость. Она ударила в стену бункера, и бетон зашипел, оплавился, пошёл трещинами. Если бы Леон стоял там — от него осталась бы лужа.

Он отступил в сторону, уходя от следующей струи, и выстрелил в тварь. Мана-разряд попал в панцирь и скользнул, не оставив даже царапины. Броня была слишком толстой. Слишком крепкой. Леон понял, что не пробьёт её лоб в лоб, и что мелкие твари не дадут ему подойти с фланга.

Голос в голове молчал. Но Леон чувствовал его — тёплое, тяжёлое присутствие, которое не помогало, не подсказывало, просто было рядом. Сарж ждал. Смотрел. Как будто хотел увидеть, что Леон будет делать, когда выхода нет.

Леон сделал единственное, что оставалось.

Он шагнул в скорость.

Мир замедлился до густой, тягучей массы. Капли дымящейся жидкости зависли в воздухе, щупальца застыли в полёте, пасти перестали закрываться. Леон видел всё: как мелкие твари окружают его кольцом, как крупная заносит щупальца для удара, как за её спиной, из-за холма, выходит ещё одна — такая же большая, с панцирем и тремя пастями. Две. Их две.

Он рванул влево, к мелкой твари, которая заходила с фланга. Нож вошёл в основание щупалец, и тварь замерла, не успев взвизгнуть. Леон выдернул нож, ударил вторую, третью — быстро, точно, не останавливаясь. Мана горела в крови, кристаллы — или то, что было вместо них, — рвали его изнутри, требуя остановиться, но он не слушал. Он убивал. Потому что если остановится — они убьют его. И Элаю. И всё, что осталось.

Крупная тварь ударила щупальцами туда, где он стоял секунду назад. Бетон взорвался крошкой, и Леон почувствовал, как осколок чиркнул по плечу. Больно. Но не смертельно. Он отступил, перезарядил, выстрелил в пасть — туда, где плоть была мягче, где панцирь не защищал. Мана-разряд вошёл в глотку, и тварь дёрнулась, зашипела, но не упала. Только замедлилась.

Этого хватило.

Леон подскочил ближе, всадил нож в основание щупалец — туда, куда бил всегда, туда, где у всех тварей было слабое место. Лезвие вошло глубоко, и тварь взревела — низко, утробно, — начала распадаться. Панцирь пошёл трещинами, плоть потекла серой слизью, и через несколько секунд на пепле осталась только дымящаяся лужа.

Леон обернулся. Вторая крупная тварь уже подходила, и за ней — ещё мелкие, десяток, может, больше. Он не считал. Он просто поднял автомат и выстрелил.

А потом дверь бункера открылась.

Элая стояла на пороге — бледная, шатающаяся, с окровавленным плечом и зелёным свечением, которое ещё пульсировало под кожей. В руках у неё был мана-пистолет — маленький, старый, но рабочий. Она выстрелила. Один раз, второй, третий. Мелкие твари, которые лезли на Леона с фланга, отлетели, зашипели, начали распадаться.

— Я сказал тебе оставаться внутри, — крикнул Леон.

— А я не послушалась, — она выстрелила ещё раз, попала в щупальце крупной твари. — Потом поругаемся.

Леон не стал спорить. Он развернулся к крупной твари, выстрелил в пасть, потом ещё раз, и когда она замедлилась, подскочил и всадил нож в основание щупалец. Тварь забилась, начала распадаться, и Леон отступил, тяжело дыша.

Остались мелкие. Десяток, может, меньше. Они кружили вокруг, не подходя близко, будто ждали чего-то. Или кого-то.

— Почему они не нападают? — спросила Элая.

Леон не ответил. Он смотрел на холм, откуда пришли твари. Там, в темноте, что-то двигалось. Что-то большое. Больше, чем крупная тварь. Больше, чем всё, что он видел раньше.

— Потому что они ждут, — сказал он.

Из-за холма, медленно, тяжело, вышла ещё одна тварь. Она была размером с дом — низкая, широкая, с панцирем, который покрывал всё тело, и щупальцами, которые тянулись во все стороны, как корни старого дерева. Пастей у неё не было. Вместо них, в центре тела, зияла одна огромная, круглая дыра, из которой тянуло холодом и тем самым сладковатым запахом, который Леон уже знал.

— Это не тварь, — сказала Элая тихо. — Это… что-то другое.

Леон смотрел на неё. На дыру в центре. На щупальца. На то, как мелкие твари вокруг начали отступать, будто боялись. Будто ждали, что она сделает.

— Это её прислали, — сказал он. — Зло. Оно знает, что мы здесь.

Элая посмотрела на него. В её глазах — усталых, слабых, но живых — мелькнуло что-то, похожее на страх. Настоящий. Тот, который она прятала всё это время.

— Что будем делать?

Леон сжал автомат. Кассета была почти пустой. Нож — тупой. Мана — на исходе. Но он стоял. И голос в голове — тот самый, что молчал всю дорогу, — вдруг шевельнулся и произнёс одно слово.

«Беги».

Леон не стал спорить. Он схватил Элаю за руку, рванул к двери бункера, и они влетели внутрь за секунду до того, как щупальца ударили по тому месту, где они только что стояли. Бетон взорвался, дверь сорвало с петель, и в бункер хлынул холод. Тот самый, из дыры. Из Зла.

— Барьер, — сказала Элая, держась за плечо. — Если мы включим барьер…

— Он не работает.

— Работает. Есть резервный источник питания для него. Он слабый, но он держит.

Леон посмотрел на неё. Потом на дверь, которую сорвало. На тварей, которые уже лезли внутрь. На дыру в центре той, большой, которая медленно подходила к бункеру.

— Включай, — сказал он. — Я прикрою.

Элая метнулась к столу, к панели, которая была спрятана под опрокинутыми бумагами. Леон вскинул автомат и выстрелил в первую тварь, которая сунулась в дверь. Потом во вторую. Потом в третью. Кассета кончилась. Он отбросил автомат, вытащил нож и шагнул вперёд.

— Быстрее, — сказал он.

— Почти, — Элая возилась с панелью, пальцы дрожали. — Ещё секунда…

Тварь, большая, с дырой, остановилась в десяти шагах от бункера. Щупальца поднялись, потянулись вперёд. Леон увидел, как дыра в её теле расширяется, как из неё тянет холодом, как тьма внутри неё пульсирует, как живая.

— Эли!

— Сейчас!

Барьер вспыхнул.

Голубое свечение ударило от стен бункера, растеклось куполом, и твари, которые уже лезли внутрь, зашипели, отшатнулись, начали распадаться. Большая тварь остановилась. Щупальца задрожали, дыра в её теле сжалась, и она медленно, тяжело, начала отступать.

Барьер держался. Слабый, неровный, с трещинами, но он держался.

Леон опустил нож. Посмотрел на Элаю. Она сидела на полу, привалившись к столу, и зелёное свечение под её кожей почти погасло. Она сделала больше, чем могла. Гораздо больше.

— Ты как? — спросил он.

— Жива, — сказала она. — Пока.

Леон подошёл к двери — вернее, к тому, что от неё осталось. Твари отступили, но не ушли. Они стояли за барьером, кружили, ждали. А большая, с дырой, стояла дальше всех, и Леон чувствовал её взгляд — не глаза, а что-то другое, глубже, из самой дыры. Она смотрела на него. И ждала.

Голос в голове молчал.

— Она не уйдёт, — сказала Элая. — Она будет ждать, пока барьер сдохнет.

— Знаю.

— Что будем делать?

Леон смотрел на неё. Потом на рюкзак с капсулами, который лежал у стены. Потом на автомат, который валялся на полу, пустой. Потом на тварей, которые ждали снаружи.

— У нас есть капсулы, — сказал он. — Двести. И есть ты. И есть я. Мы что-нибудь придумаем.

Элая усмехнулась — слабо, криво, но по-настоящему.

— Ты всегда такой оптимистичный?

— Нет, — сказал Леон. — Просто выбора нет. Нам дождаться рассвета надо. Там будем выбираться.

— Как?

Леон не ответил. Он сел рядом с ней, прислонившись спиной к стене. Барьер держался. Твари ждали. Где-то вдалеке, за холмом, пульсировала Зона — багровое пятно, которое росло с каждым годом. А голос в голове молчал, и в этом молчании было что-то, чего Леон не хотел понимать.

Он закрыл глаза. Отдыхать было некогда. Но нужно было подумать.

Барьер держался.

Голубое свечение дрожало по периметру двора — неровное, с трещинами, но живое. Твари, которые ещё минуту назад лезли со всех сторон, отступили за холм. Мелкие исчезли первыми, растворились в темноте, как вода в песке. Крупные держались дольше — стояли у границы барьера, щупальца тянулись к свету и отдёргивались, будто пробуя его на прочность. А потом ушла и та, с дырой. Медленно, тяжело, волоча щупальца по пеплу, она развернулась и скрылась за горизонтом.

Леон опустил нож. Руки дрожали — не от страха, от усталости. Мана в крови садилась, как вода в пересохшем колодце, и в висках звенело, и под рёбрами ныло так, будто кто-то провёл раскалённой проволокой. Он сел на пол, прислонился спиной к стене. Рядом, в двух шагах, сидела Элая — бледная, с окровавленным плечом, но живая. Зелёное свечение под её кожей почти погасло, и она дышала тяжело, с присвистом.

— Ушли, — сказала она.

— Ушли, — согласился Леон.

— Рассвет скоро. Они не вернутся до ночи.

— Знаю.

Они замолчали. За стенами бункера серело небо — медленно, неохотно, будто само солнце не верило, что этот мир заслуживает света. Пепел всё ещё падал, но реже, и в его серых хлопьях уже угадывалась бледная, мутная полоса на горизонте. Рассвет. Настоящий. Первый за долгое время, который Леон встречал не в дороге и не в бою.

Он закрыл глаза. Всего на секунду. Просто чтобы передохнуть.

И в этот момент услышал звук.

Не рёв. Не шипение. Другой — ровный, механический, чужой. Гул двигателей. Леон открыл глаза и посмотрел на Элаю. Она уже смотрела на него — и в её взгляде было то, чего он не видел даже во время боя. Не страх. Что-то хуже. Узнавание.

— Они, — сказала она.

— Кто?

— Корпорация.

Глава 8

Леон поднялся. Ноги слушались плохо, но он заставил их двигаться. Подошёл к двери — вернее, к тому, что от неё осталось после удара щупалец. Выглянул наружу.

Барьер ещё держался, но за ним, по ту сторону голубого свечения, уже стояли машины. Три. Чёрные, низкие, без знаков различия, с мана-двигателями, которые гудели ровно и тихо, как сытые звери. Из машин выходили люди. Десять, может, двенадцать. В тёмной броне, с мана-винтовками, с шлемами, забрала которых отражали серое утреннее небо. Они двигались спокойно, слаженно, как люди, которые делают это не в первый раз. Они не спешили. Они знали, что добыча никуда не денется.

Один из них — высокий, с широкими плечами, без шлема, — подошёл к барьеру вплотную. Посмотрел на голубое свечение, потом на бункер, потом, будто сквозь стену, на Леона. И поднял руку.

— Отключайте, — сказал он. Голос был спокойный, ровный, без эмоций. — Барьер старый. Двух разрядов хватит.

Леон отступил от двери. Посмотрел на Элаю. Она уже стояла — шаталась, но стояла, и в руке у неё был мана-пистолет. Тот самый, из которого она стреляла ночью. Патронов в нём осталось мало. Может, два.

— Значит, будем драться, — шёпотом произнесла девушка.

Леон посмотрел на неё. На её раненое плечо, на её бледное лицо, на её упрямые глаза. Она не блефовала. Она действительно собиралась драться. Против двенадцати спецов корпорации, с мана-винтовками, в броне. С одним ножом и парой тройкой патронов.

— Не будем, — сказал он.

— Что?

— Их слишком много. Мы не выживем.

— И что ты предлагаешь? Сдаться?

Леон не ответил. За стеной раздался первый разряд — глухой, тяжёлый, от которого барьер мигнул и пошёл трещинами. Второй разряд ударил через секунду. Барьер вспыхнул, задрожал и погас. Голубое свечение исчезло, как будто его никогда и не было, и двор бункера накрыла серая, утренняя, мёртвая тишина.

Шаги. Много шагов. Тяжёлые, уверенные, приближающиеся.

Леон посмотрел на Элаю.

— Спрячь пистолет, — сказал он. — И не сопротивляйся.

— Леон…

— Спрячь. И молчи. Что бы ни было — молчи.

Она послушалась. Потом сунула пистолет за пояс, под куртку, и опустила руки. Глаза у неё были злые, но она молчала. Леон знал, что она поняла. Поняла, что он прав. Поняла, что сейчас не время для геройства. Сейчас время для выживания.

Дверь — то, что от неё осталось, — распахнулась. В бункер вошли трое. Первый — тот самый, высокий, без шлема. Лицо спокойное, равнодушное, как у человека, который видел слишком много, чтобы чему-то удивляться. За ним — двое в броне, с винтовками, направленными на Леона и Элаю.

— Носители? — спросил высокий.

Леон молчал.

— Молчишь, — высокий кивнул, будто ожидал этого. — Ладно. Обыскать.

Двое подошли, быстро, привычно, ощупали карманы, забрали нож, вытащили из-за пояса Элаи пистолет. Потом один из них снял с плеча Леона рюкзак, расстегнул, заглянул внутрь. Присвистнул.

Высокий посмотрел на рюкзак, потом на Леона. В его глазах мелькнуло что-то — не жадность, не удивление. Что-то другое. Расчёт.

— Откуда? — спросил он.

Леон не ответил.

— Ладно, — высокий отвернулся. — В машину их. И рюкзак с собой.

Он вышел. Двое в броне подхватили Леона под руки и повели к выходу. Леон не сопротивлялся. Он смотрел на Элаю — её тоже вели, чуть позади, и она шла, не поднимая глаз, и молчала, как он просил. Молчала, хотя в её взгляде, когда она подняла голову на секунду, было столько ненависти, что Леон почти чувствовал её кожей.

Их вывели во двор. Пепел падал с неба — мелкий, тёплый, привычный. Солнце поднималось над горизонтом, серое, тусклое, но всё-таки солнце. Зона пульсировала вдалеке — багровое пятно, которое теперь казалось ближе, чем вчера. И машины. Три чёрные машины, с открытыми дверями, ждали.

Леона подвели к первой. Он успел оглянуться — один раз. Увидел бункер, разбитый, с сорванной дверью и погасшим барьером. Увидел тела наёмников, которые так и лежали во дворе, никто их не убрал. Увидел Элаю, которую вели ко второй машине, и её глаза, которые нашли его на секунду.

А потом его втолкнули внутрь. Дверь захлопнулась. Загудел двигатель. Машина тронулась, и мир за окном поплыл — серый, мёртвый, чужой.

Леон закрыл глаза. Руки были закованы в специальные наручи. Рядом, на соседнем сиденье, сидел один из спецов, который готовил шприц со снотворным. Через мгновение игла вошла в шею.

— А теперь поспи, — прозвучало над ухом.

И он отключился.

***

Леон проснулся от резкой тряски.

Он посмотрел на запястья. Широкие металлические браслеты, гладкие, без замков и заклёпок, плотно обхватывающие предплечья. От них тянуло холодом — не обычным, а тем самым, сладковатым, от которого мана в крови садилась, как вода в пересохшем колодце. Леон попробовал потянуться к скорости — и не почувствовал ничего. Мана была. Она текла по венам, тяжёлая, густая. Но она не слушалась. Наручи глушили её, как одеяло глушит огонь.

— Очнулся, — сказал голос рядом.

Леон повернул голову. На соседнем сиденье сидел тот самый спец — высокий, без шлема, с равнодушным лицом. Винтовка лежала поперёк колен, и ствол смотрел в сторону Леона. Не угрожающе. Просто на всякий случай.

— Куда везёте?

Спец посмотрел на него. Без злобы, без интереса. Как на вещь, которую надо доставить в срок.

— Скоро узнаешь.

Леон не стал спрашивать снова. Он отвернулся к окну. За стеклом проплывали пустоши — серые, мёртвые, покрытые пеплом. Потом пошли руины старого города: обломки стен, остовы домов, ржавые каркасы машин. Леон смотрел на них и не узнавал. Это были не те места, через которые он шёл пять лет назад. Не те дороги. Не те руины. Он не знал эту часть мира. И от этого становилось хуже, чем если бы знал.

Элаю он не видел.

Вторая машина ехала позади — он замечал её в зеркале заднего вида, когда дорога выпрямлялась. Там, за тонированным стеклом, сидела она. Или не она. Леон не мог разглядеть. Он не спрашивал. Он вообще не собирался задавать вопросы, на которые не получит ответа. Это было правило, которое он выучил в Резервации. Молчи. Смотри. Жди.

Дорога заняла ещё часа два.

Они ехали через руины, потом через поля, покрытые пеплом, потом через предместья — серые, низкие, одинаковые дома, в которых не было ни жизни, ни света. Люди на улицах не смотрели на машины. Они шли, опустив головы, и делали вид, что ничего не происходит. Правило вежливости работало и здесь, только называлось иначе.

А потом показался город.

Настоящий город. Не руины, не пустоши, не чёрный рынок. Город с высокими стенами, с воротами, с башнями, которые светились маной — ровно, голубо, холодно. За стенами поднимались дома — многоэтажные, серые, тесные, и над ними, в самом центре, возвышалось стеклянное здание. Высокое, чужое, с длинными шпилями и тёмными окнами. Головной офис. Леон узнал его сразу, хотя никогда здесь не был. Такие здания не спутаешь ни с чем.

Машина объехала город по внешней дороге — вдоль стены, мимо ворот, мимо башен. Леон смотрел на стеклянное здание, пока оно не скрылось за поворотом. Потом дорога пошла вниз, в низину, и он увидел Резервацию.

Она была не такой, как та, из которой он бежал. Та стояла в пустошах, среди мёртвой земли и обломков. Эта — прижалась к городу, как собака к ногам хозяина. Бетонный забор, колючая проволока, мана-башни по углам. Серые корпуса, низкие, одинаковые. И трубы. Длинные, тонкие трубы, которые тянулись от корпусов вверх, к городу, к стеклянному зданию. По ним что-то текло. Что-то живое. Что-то, что добывали из таких, как он.

Леон смотрел на трубы и молчал. Он не знал этого места. Не знал этих стен. Не знал этих ворот. Он снова был чужим. Снова пустым. Снова в незнакомом месте, где всё устроено против него.

Машина остановилась у ворот. Спец рядом с Леоном открыл дверь и вышел. Вернулся через минуту с бумагами. Потом махнул рукой — проезжай.

Ворота открылись.

Машина проехала через двор и остановилась у одного из корпусов — серого, длинного, без окон. Спец открыл дверь и кивнул Леону — выходи. Леон вышел. Ноги слушались плохо, голова кружилась, и наручи на запястьях тянули вниз, как гири. Рядом остановилась вторая машина. Из неё вывели Элаю.

Она была бледная, но шла сама. На её запястьях были такие же наручи. Она нашла его взглядом — на секунду, коротко, — и в её глазах не было ни страха, ни злости. Только та самая усталая, упрямая решимость, которую Леон уже видел. Она жива. Она здесь. Она ждёт.

Их повели внутрь.

Коридор был длинный, серый, с низким потолком и лампами, которые горели ровно и холодно. По обе стороны — двери. Металлические, с маленькими окошками. За некоторыми слышались голоса. За другими — тишина. Леон шёл и считал двери. Он не знал зачем. Просто привычка. Двадцать три. Двадцать четыре. Двадцать пять.

Их остановили у двадцать шестой.

Дверь открылась. Внутри — маленькая комната, две койки, стол, привинченный к полу, и окно под потолком, забранное решёткой. За окном — серое небо и трубы. Леон посмотрел на них и понял, что окно смотрит на город. На стеклянное здание. На головной офис. Оно было далеко, но видно — высокое, чужое, с тёмными окнами, которые не отражали свет.

— Здесь, — сказал спец. — Ужин принесут через два часа. Воду — в кране. Кран — в углу. Не пытайтесь ничего сделать. Наручи не снимутся. Если попробуете — будет хуже.

Он вышел. Дверь закрылась. Замок щёлкнул — глухо, тяжело, окончательно.

Леон и Элая остались одни.

Она села на койку, прислонилась спиной к стене и закрыла глаза. Леон остался стоять. Он подошёл к окну, посмотрел на трубы, которые тянулись к городу. Потом на наручи на своих запястьях. Потом на Элаю.

— Ты как? — спросил он.

— Жива, — сказала она, не открывая глаз. — Пока.

— Плечо?

— Болит. Но затянулось. Зелёная мана работает.

Леон кивнул. Он не знал, что сказать дальше. Он вообще не любил говорить. Особенно здесь. Особенно сейчас. Он просто стоял и смотрел на трубы — длинные, тонкие, серые, которые тянулись от корпусов к городу. По ним что-то текло. Что-то живое. Что-то, что добывали из таких, как он.

— Леон, — сказала Элая.

— Что?

— Ты знаешь, где мы?

— Нет, — сказал он. — Но скоро узнаем.

Элая усмехнулась. Слабо, криво, но по-настоящему.

— Оптимист.

— Нет, — сказал Леон. — Просто выбора нет.

Он отвернулся к окну. Трубы тянулись к городу. К стеклянному зданию. Где-то там, за стенами, за бетонными перекрытиями, за бронированными дверями, было что-то. Леон не знал, что. Но он чувствовал — что-то там есть. Что-то, что ждёт.

Голос в голове молчал.

А за окном падал пепел — мелкий, тёплый, привычный.

Глава 9

Их разбудили рано.

Свет в коридоре вспыхнул резко, без предупреждения, и через окошко в двери ударил белый, холодный луч. Леон открыл глаза сразу — привычка, которую он не терял даже в наручах. Элая на соседней койке уже сидела, привалившись спиной к стене, и смотрела на дверь.

— Завтрак? — спросила она.

— Вряд ли.

Дверь открылась. На пороге стоял надзиратель — тот же спец, что вёз их, или похожий на него. Без шлема, с равнодушным лицом. За ним — двое в броне, с винтовками. Всё как вчера. Стандартно.

— На осмотр, — сказал надзиратель. — Оба. По одному. Сначала женщина.

Элая поднялась. Она не сопротивлялась, не спорила, не спрашивала. Просто встала и пошла. В дверях она обернулась — на секунду, коротко, — и Леон прочитал в её взгляде то, что она не сказала вслух. «Я вернусь. Жди».

Дверь закрылась. Леон остался один.

Он сидел на койке и слушал. Шаги в коридоре — удаляющиеся, ровные, без спешки. Потом тишина. Потом где-то далеко, за стенами, глухой стук двери. Потом снова тишина. Леон считал минуты. Он не знал, сколько их прошло. Может, десять. Может, двадцать. Потом шаги вернулись. Дверь открылась.

— Ты, — сказал надзиратель. — Вставай.

Леон встал. Его провели по тому же коридору, мимо тех же дверей, которые он считал вчера. Двадцать три, двадцать четыре, двадцать пять. Потом поворот. Потом ещё один коридор — уже другой, светлее, с окнами. За окнами — серое небо и трубы. Трубы тянулись вверх, к городу, к стеклянному зданию. Леон смотрел на них, пока его вели.

Его привели в комнату.

Она была маленькая, белая, чистая. Стол, два стула, кушетка у стены. На столе — металлический поднос с инструментами: шприцы, пробирки, жгуты, какие-то блестящие штуки, которых Леон не знал. За столом сидела девушка.

Блондинка.

Она была молодой — лет двадцати пяти, может, меньше. Светлые волосы, собранные в тугой хвост. Халат — белый, чистый, без единого пятна. Глаза — серые, спокойные, внимательные. Она подняла голову, когда Леон вошёл, и посмотрела на него. Долго. Без улыбки, без враждебности. Просто смотрела.

И Леон почувствовал это.

То самое чувство. Необъяснимое, тёплое, живое. Как тогда, когда увидел впервые Элаю.

Голос в голове молчал. Но Леон чувствовал его присутствие — тяжёлое, тёплое, собранное. Сарж знал. Сарж видел. Сарж ждал.

— Садитесь, — сказала девушка. Голос был ровный, спокойный, без эмоций. — Меня зовут Мэри. Я проведу стандартный осмотр.

Леон сел. Он не сказал ничего. Он смотрел на неё — на её руки, на её халат, на её глаза — и чувствовал, как что-то внутри него тянется к ней. Не разумом. Не сердцем. Просто тянулось. Как мана к мане. Как тень к тени.

— Имя? — спросила Мэри, не поднимая головы от бумаг.

— Леон.

— Фамилия?

— Нет.

— Возраст?

— Двадцать шесть. Может, двадцать семь. Не знаю точно.

Она записала. Потом взяла шприц, пробирку, жгут. Всё делала спокойно, отработанно, как человек, который делает это сотни раз. Жгут на руку. Игла в вену. Кровь — тёмная, густая — потекла в пробирку. Леон смотрел на неё и не чувствовал боли. Он вообще ничего не чувствовал. Кроме этого странного, тёплого, тянущего ощущения.

— Носитель? — спросила Мэри.

— Да.

— Тип?

— Скорость.

Она записала. Потом задала ещё вопросы — стандартные, скучные, одинаковые. Где родился. Когда активировалась мана. Был ли в других Резервациях. Сколько раз брали кровь. Не было ли осложнений. Леон отвечал коротко. Не врал. Не говорил правду. Просто отвечал так, как отвечал бы любой другой носитель на его месте.

Мэри слушала. Записывала. Не смотрела ему в глаза. Только на руки, на бумаги, на пробирки. Но Леон чувствовал, что она знает. Что она видит больше, чем говорит. Что она — не просто врач.

— Всё, — сказала она наконец, откладывая шприц. — Можете идти.

Леон поднялся. Он не сказал ничего. Не спросил. Не выдал себя. Просто пошёл к двери. Но в дверях он обернулся — на секунду, коротко, — и посмотрел на неё. Мэри смотрела на него. Прямо. Без улыбки, без страха. И в её глазах было что-то, чего Леон не видел раньше. Что-то, что он не мог назвать. Но что-то, что он уже чувствовал.

Его увели.

Элаю он увидел в коридоре. Её вели обратно — бледную, но спокойную. Она нашла его взглядом, и в её глазах был тот же вопрос, который Леон не задал вслух. «Ты почувствовал?»

Он кивнул. Едва заметно. Один раз.

Она поняла.

Их развели по камерам. Дверь закрылась. Замок щёлкнул. Леон сел на койку, прислонился спиной к стене и закрыл глаза. Мэри. Блондинка. Врач. Носитель? Не носитель? Голос в голове молчал. Но что-то внутри Леона — что-то, что было старше его самого, — знало ответ. И ждало.

— Ты знаешь, кто это был? — вопрос был задан в пустоту, но для конкретного адресата.

"Знаю".

— И ты не скажешь?

А в ответ тишина.

Прошёл почти целый день.

Свет в коридоре мигнул — раз, другой. Потом погас. Ночь. Или то, что здесь называли ночью. Леон лежал на койке, не спал. Смотрел в потолок. Слушал тишину. И ждал. Сам не зная чего.

А потом замок щёлкнул.

Дверь открылась. На пороге стояла Мэри. Без халата, в тёмной куртке. Волосы не собраны — рассыпаны по плечам. В руке — маленький фонарик, который она держала так, чтобы свет не падал в коридор. А за ней уже стояла Элая. Мэри посмотрела на Леона.

— Быстрее за мной, — сказала Мэри. — Только тихо. Все объяснения потом.

И отступила в сторону, освобождая проход.

Мэри вела их быстро.

Коридоры сменялись один за другим — узкие, тёмные, без ламп. Она шла первой, держа фонарик низко, у самого пола, чтобы свет не разлетался по стенам. Леон шёл за ней, Элая замыкала. Наручи на запястьях всё ещё тянули вниз, но мана в крови уже шевелилась — слабо, едва заметно, будто чувствовала, что скоро освободится.

Они миновали поворот, потом ещё один. Мэри останавливалась у каждой двери, прислушивалась, считала что-то про себя и двигалась дальше. Она знала эти коридоры. Знала, где стоят посты, когда меняется смена, какие двери открываются только изнутри. Она работала здесь не первый год.

В одном месте она остановилась и прижала палец к губам. За стеной, совсем рядом, прошли шаги. Тяжёлые, ровные, неторопливые. Надзиратель. Мэри дождалась, пока шаги стихнут, потом толкнула неприметную дверь в стене — за ней оказалась лестница, ведущая вниз.

— Дальше подземный переход, — сказала она тихо. — Он тянется до самого города. Строили его ещё до Резервации, для грузов. Сейчас почти не используют.

— Почему не используют? — спросил Леон.

— Потому что трубы заменили. Всё, что раньше возили по земле, теперь течёт по трубам. Переход остался. Про него помнят немногие.

Они спустились. Внизу было сыро и темно, пахло бетоном и старой водой. Мэри включила фонарик сильнее — и Леон увидел длинный туннель, который уходил вдаль и терялся в черноте. Рельсы на полу, покрытые ржавчиной. Стены в потёках. Тишина, в которой каждый шаг отдавался гулко, как в колодце.

— Сколько идти? — спросила Элая.

— Час. Может, больше. Зависит от того, как быстро вы двигаетесь без маны.

— А ты не можешь снять с нас наручи? — задала вопрос Элая.

— Сейчас не могу.

— Почему?

— Потому что нечем. Что за глупый вопрос? — раздражительно ответила Мэри.

— Не обращай внимания, — попытался успокоить девушку Леон. — Она ранена и ещё слаба.

— Знаю. Так мы идём? Справитесь?

— Мы справимся.

Они пошли. Мэри впереди, Леон за ней, Элая следом. Никто не разговаривал. Только шаги, только дыхание, только редкий скрип рельсов под ногами. Леон смотрел на спину Мэри и думал о том чувстве, которое появилось при первой встрече. Оно никуда не ушло. Оно было здесь, в этом туннеле, тёплое и тяжёлое, и Леон знал, что Мэри чувствует то же самое. Она не говорила. Не спрашивала. Но она знала.

Туннель закончился тупиком.

Мэри остановилась, посветила на стену. Там была дверь — металлическая, низкая, почти незаметная. Она достала из кармана ключ, долго возилась с замком, потом толкнула дверь плечом. Та открылась с протяжным скрипом.

За дверью был гараж.

Большой, тёмный, с низким потолком и бетонным полом. Вдоль стен стояли машины — старые, покрытые пылью, с потускневшими стёклами. Мэри прошла мимо них, не глядя. В дальнем углу стояла одна, накрытая плотным чехлом. Она сдёрнула чехол.

Машина была чёрной.

Низкая, длинная, с гладким корпусом без единого шва. Колёса — широкие, с мана-приводом, который гудел ровно и тихо, как сытый зверь. Стёкла — тонированные, почти непрозрачные. Это была не старая развалина, а новая модель, из тех, что делают для города. Для тех, у кого есть деньги. Для тех, кто работает на корпорацию.

— Твоя? — спросил Леон.

— Корпорации. Я взяла её на время.

Она открыла багажник. Он был большой — глубокий и широкий, с ровным полом, без запаски, без инструментов. Пустой. Достаточно, чтобы поместились двое.

— Полезайте, — сказала Мэри. — И не разговаривайте. Что бы ни услышали. Я скажу, когда можно выходить.

Леон посмотрел на багажник, потом на неё.

— А тебя проверять не будут?

— Я за рулём. Если нас остановят, я скажу, что везу образцы. Это стандартная процедура. Никто не проверяет образцы.

Элая забралась первой. Леон за ней. В багажнике было тесно и темно, и пахло новой обивкой. Мэри закрыла крышку — щёлкнула, глухо, окончательно. Потом Леон услышал, как открывается дверь водителя, как заводится двигатель. Машина дрогнула и тронулась.

Леон слышал, как они ехали ещё по территории. Он лежал на боку, прижавшись плечом к Элае, и слушал. Двигатель гудел ровно. Колёса шуршали по бетону. Потом бетон сменился асфальтом — дорога пошла ровнее. Потом машина остановилась. Голоса. Мэри что-то говорила — спокойно, уверенно, без запинки. Мужской голос ответил, коротко. Потом ещё раз. Потом ворота — скрип металла. Потом снова асфальт.

Они выехали.

Леон лежал в темноте и считал минуты. Пять. Десять. Пятнадцать. Машина шла быстро, ровно, без остановок. Элая рядом дышала тихо, почти неслышно. Она не спала. Просто ждала — так же, как он.

Потом машина остановилась.

Двигатель заглох. Дверь водителя открылась, потом закрылась. Шаги — быстрые, лёгкие. Крышка багажника щёлкнула и поднялась. Серый свет ударил в глаза.

Мэри стояла над ними. Она смотрела на них, и в её глазах было что-то, чего Леон не видел раньше. Не страх, не радость. Усталое, упрямое облегчение. Как у человека, который сделал то, что собирался, и теперь ждёт, что будет дальше.

— Выходите, — сказала она. — Мы на месте.

Глава 10

Багажник открылся, и в лицо ударил серый вечерний свет.

Леон выбрался первым, разминая затёкшие ноги. Элая за ним, держась за край крышки. Они стояли на бетонной площадке перед домом — небольшим, двухэтажным, с черепичной крышей и узкими окнами. Вокруг — высокий забор, увитый маной-плющом, который тускло светился голубым. За забором — деревья, серые от пепла, но живые. Настоящий частный дом. Не барак, не камера, не убежище в пустошах.

Мэри закрыла багажник и кивнула на дверь.

— Заходите. Быстро.

Внутри было тепло. Пахло деревом, пылью и чем-то ещё — травяным, знакомым. Элая вдохнула и замерла на секунду. Леон понял: медикаменты. Настоящие, не те, что в Резервации.

Мэри прошла вперёд, зажгла лампу на столе. Комната была небольшой, но обжитой: диван, кресло, книжные полки вдоль стен, стол с бумагами. На полу — ковёр, старый, но чистый. На окнах — плотные шторы.

— Садитесь, — сказала Мэри, кивнув на диван. — Сейчас сниму наручи.

Она ушла в соседнюю комнату и вернулась с металлической коробкой. Внутри — инструменты: тонкие отвёртки, ключи, какие-то зажимы. Она села напротив Леона, взяла его руку и принялась за работу. Наручи не имели замков, но Мэри знала, куда нажать, что повернуть. Через минуту браслет щёлкнул и раскрылся. Леон почувствовал, как мана хлынула в кровь — горячо, быстро, как вода в пересохший колодец.

— Второй, — сказала Мэри.

Он протянул вторую руку. Она сняла второй наруч так же быстро. Потом занялась Элаей. Через несколько минут оба сидели свободные, растирая запястья.

— Есть хотите? — спросила Мэри.

— Да, — сказала Элая.

Мэри принесла хлеб, сыр, вяленое мясо и кувшин воды. Они ели молча, не торопясь. Леон чувствовал, как силы возвращаются, как мана разливается по телу, как голова становится ясной. Элая ела медленнее, поглядывая на Мэри. Она не доверяла. Леон тоже. Но голод был сильнее.

— Ванная на втором этаже, — сказала Мэри, когда они закончили. — Полотенца в шкафу. Одежда в комоде, старая, но чистая. Приведите себя в порядок. До утра про вас никто не вспомнит — смена уже прошла, а утренний обход только в семь.

Леон поднялся. Элая за ним. Они поднялись на второй этаж — узкая лестница, скрипучие ступени. Ванная была маленькой, но чистой. Леон встал под воду, тёплую, почти горячую, и стоял долго, не двигаясь, чувствуя, как смывается пепел, грязь, кровь, всё, что накопилось за последние дни.

Когда он спустился, Элая уже сидела на диване. Мэри была напротив, в кресле. На столе горела лампа, и в её свете лицо Мэри казалось старше, чем днём. Усталое. Настоящее.

Леон сел рядом с Элаей.

— Говори, — сказал он.

Мэри посмотрела на него. Потом на Элаю. Потом снова на него. И начала.

— Я — носитель. Как и вы. — Она помолчала. — Во мне Душа Софи.

Элая напряглась. Леон не двинулся.

— Я узнала об этом поздно, — продолжила Мэри. — Не в детстве, как вы, наверное. Голос пришёл, когда мне было восемнадцать. Я тогда работала в лаборатории корпорации, обычным лаборантом. Он не говорил много. Просто был. Но я поняла, что это значит.

— И ты не сказала никому, — сказал Леон.

— Не сказала. Если бы узнали — меня бы отправили в Резервацию. Или хуже. Я видела, что делают с носителями. Я обрабатывала их анализы. Я знала, что меня ждёт.

— Как ты скрывалась?

— Через протоколы. Я работаю в системе, которая проверяет носителей. Я знаю, как обойти проверку, как подделать результат, как стереть запись. Я делала это годами. Сначала для других — тех, кого хотела спасти. Потом для себя.

— И тебя не поймали.

— Нет. Потому что я не давала повода. Я работала тихо. Я не лезла. Я была хорошим лаборантом. А потом стала хорошим врачом. Меня повышали. Мне доверяли.

Она замолчала. Посмотрела на свои руки.

— Сколько ты уже там? — спросила Элая.

— Двенадцать лет. Мне двадцать девять. Я пришла туда в семнадцать.

Леон молчал. Он смотрел на неё и думал о том, что она сделала. Двенадцать лет. Двенадцать лет она жила среди тех, кто доил таких, как она. Улыбалась им. Брала кровь. Писала отчёты. И всё это время внутри неё жила Софи.

— Что ты узнала? — спросил он.

Мэри подняла голову. В её глазах мелькнуло что-то.

— Я узнала, что носитель души Лио жив.

Элая замерла. Леон почувствовал, как голос в голове — тот самый, что молчал с момента плена, — вдруг шевельнулся. Слабо, едва заметно. Но шевельнулся.

— Он был первым, — сказала Мэри. — Первым носителем, с которого начали собирать ману. Ему сто двадцать лет. Может, больше. Он не умирает. Его тело подключено к системе жизнеобеспечения в башне корпорации. В отдельном блоке, куда не пускают никого, кроме нескольких человек.

— Почему он не умирает? — спросила Элая.

— Потому что душа Лио не уходит. Она держится в теле. А тело держат аппараты. Душа может покинуть носителя только в момент смерти. Думаю, именно по этой причине у меня в голове поселилась Софи - кто-то умер в тот день в Резервации. — Мэри помолчала. — Отвлеклась, извините. Лио подчинили. Мана Лио — самая ценная. Самая концентрированная. Она красного цвета и самая редкая. Я её никогда не видела. Из неё началось всё. Всё, на чём стоит корпорация. Сначала малыми дозами, когда Лио был один донор. Но с появлением большого числа носителей Корпорация стала расти. Появилось разнообразие в капсулах: не только красные от Лио, стали добывать синие - скорость, чёрные - скрытность...

— Зелёные капсулы, — продолжил Леон. — Лечебные.

— Из лекарей. Из носителей света. — Мэри посмотрела на него. — Таких, как я. Но их мало. Очень мало. Настоящих носителей света почти не осталось. Тех, кто был до меня, использовали до конца. Их кровь брали, пока они могли давать. А потом... — Она не договорила. Не нужно было.

— Ты сказала, что он подчинил его, — сказал Леон. — Кто?

Мэри посмотрела на него. Долго. Без улыбки, без страха.

— Виктор Корвус, — сказала она. — Глава корпорации. Он — не человек. Он — то самое Зло. То, которое выпустили сто лет назад.

Тишина. Лампа горела ровно. За окном падал пепел.

— Он появился сто лет назад, — продолжила Мэри. — Сразу после того, как сфера разрушилась. Никто не знает, откуда он пришёл. Но он был там. Он взял первого носителя Лио — архитектора, который предал остальных, — и подчинил его волю. Сделал так, чтобы тот отдал свою ману добровольно. А потом построил на ней всё.

— Почему архитектор согласился? — спросила Элая.

— Потому что Зло умеет говорить. Умеет обещать. Умеет ломать. — Мэри пожала плечами. — Может, он обещал ему власть. Может, жизнь. Может, просто сломал. Я не знаю. Я знаю только, что с тех пор именно на мане Лио стоит весь мир.

— И правительство знает? — спросил Леон.

— Знает, — сказала Мэри. — Все, кто наверху. Мэры, советники, главы городов. Они знают, что Корвус — не человек. Но они ничего не делают. Потому что он даёт им ману. Деньги. Власть. Они подкуплены. Все до одного.

— Значит, его нужно убить, Корвуса, — сказал Леон.

Мэри посмотрела на него. В её глазах было что-то, чего Леон не ожидал. Не удивление. Не страх. Что-то похожее на надежду, которую она давно похоронила.

— А его можно убить? — задала вопрос Элая. — Наши предки веками совершали ритуал, чтоб его просто на время задержать. А мы должны его убить?

Элая сидела неподвижно. Леон видел, как она смотрит на Мэри, как в её глазах проступает что-то новое. Не доверие. Пока нет. Но что-то близкое.

— Мы должны попытаться, иначе зачем это всё? — ответил Мэри.

— А чего это так упорно хочешь отправить нас на смерть? Что за спешка такая? — зло спросила Элая.

Мэри посмотрела на неё. Потом на Леона. Потом на лампу, которая горела ровно и тихо.

— Ваше отсутствие обнаружат в семь утра. В течение десяти минут поднимут записи с камер, на которых они увидят, как я выпускаю вас. В течение часа они придут за мной, — хладнокровно ответила Мэри. — Я долго ждала момента, когда найду вас. Не именно вас, а других носителей Душ. Чтоб постараться закончить то, что происходит. Чтоб остановить это зло, которое отравляет этот мир, — девушка на мгновение замолчала. — У меня была подруга. Она была в этой Резервации. Я специально пошла работать сюда, чтоб постараться её вытащить. Я целый год смотрела, как с неё выкачивают эту кровь, эту Ману. Как в неё тыкают этими иголками, но не могла ничего сделать. Она с каждым днём высыхала. В какой-то момент я уже была готова рискнуть всем и постараться её вытащить даже без всех этих способностей и голоса в голове. Просто я знала, что в любой момент может стать некого спасать. Что и произошло. Утром я ей говорила, что скоро выведу её отсюда. А к обеду её тело уже вытаскивали из камеры в полиэтиленовом пакете. И именно в этот момент я стала носителем Софи.

Мэри закончила говорить. Слёзы проступили на глазах. Она отвернулась. Девушка тяжело дышала.

Леон смотрел на неё. Голос в голове молчал. Но где-то глубоко, под рёбрами, под маной, под кровью, он чувствовал, что они должны сделать это. Что они, чего бы это не стоило, должны исполнить своё предназначение.

— Расскажи, как устроена башня, - сказал он.

Мэри встала, подошла к полке и достала свёрток — плотную ткань, внутри которой лежали бумаги. Она разложила их на столе, придвинула лампу ближе. Леон и Элая склонились над чертежами.

— Я рисовала по памяти, — сказала Мэри. — Официальных схем не существует. Только то, что я видела сама, и то, что слышала от других.

Башня оказалась не такой простой, как выглядела снаружи. Стеклянный фасад — только верхние этажи. Под ним, в глубине, скрывалось бетонное основание, уходящее под землю на пять уровней. Первые три — лаборатории, хранилища, кабинеты. Четвёртый — технический, там стояли мана-генераторы и система жизнеобеспечения. Пятый — тот самый блок, куда не пускали никого.

— Лио здесь, — Мэри ткнула пальцем в нижний уровень. — Отдельная камера, изолированная. Два входа: один из технического этажа, второй — из лифта, который идёт прямо с верхних этажей. Лифт только для избранных. Охрана — четыре человека постоянно. Плюс камеры.

— Сколько всего охраны в башне? — спросил Леон.

— Днём около сорока. Ночью двадцать. Плюс автоматические турели на этажах. Плюс мана-барьеры на входах.

— А входы?

— Три. Главный — с площади, через стеклянный холл. Служебный — со стороны парковки, для сотрудников. И аварийный — подземный, из туннелей, которые идут от города. Но аварийный закрыт с прошлого года. Код меняют каждые две недели.

Леон смотрел на чертежи. Он видел башню насквозь — этажи, коридоры, посты. Но видел и другое. Людей. Носителей. Тех, кого держат внутри. Тех, чью кровь качают по трубам.

— Ты можешь попасть внутрь? — спросила Элая.

— Я работаю в лаборатории на втором этаже. У меня есть пропуск. Но он действует только до третьего уровня. Ниже нельзя.

— А если тебя проверят?

— До утра я буду ещё числится в базах. Потом всё аннулируют.

Элая молчала. Леон видел, как она смотрит на чертежи, как её пальцы касаются края стола. Она думала. Он тоже думал.

— Нам нужно попасть к Корвусу, — произнёс Леон.

— С этим может быть проблема, — сказала Мэри.

Он поднял голову.

— Корвус бывает в башне не каждый день. Он живёт в городе, в отдельном доме. Но раз в неделю приходит в офис — на верхние этажи. Проверяет, как идут дела.

— Значит нужно вынудить его приехать в башню, — произнёс Леон

— Как?

— Нужно вытащить Лио.

Мэри и Элая посмотрели на Леона с настороженностью.

— Если мы вытащим его, — Леон помолчал. — Корвус придёт. Он не оставит свой источник первородной маны без присмотра.

Элая тяжело вздохнула. Посмотрела на него.

— Ты хочешь использовать его как приманку.

— Да, хочу.

Все трое замолчали, анализируя услышанное.

— Нам тогда нужна поддержка, — прервав минутное молчание произнесла Элая.

Мэри посмотрела на неё.

— Какая?

— У меня есть люди. Носители, которых я вытащила за эти годы. Они живут в разных местах — в пустошах, в предместьях, на чёрных рынках. Некоторые должны мне. Некоторые просто хотят бороться. Если я смогу с ними связаться, они придут.

— Сколько их?

— Десять. Может, пятнадцать. Я не знаю точно. Связь плохая.

— Пятнадцать носителей, — Мэри задумалась. — Это уже сила. Но их нужно собрать. И вооружить.

— Оружие можно достать, — сказала Элая. — Я знаю склады. Нелегальные. В городе их несколько. Там есть и капсулы, и стволы.

— Сколько времени нужно, чтобы собрать людей?

— День. Может, два. Если получится связаться со всеми.

Тишина повисла в комнате. Лампа горела ровно. Леон смотрел на Мэри и видел, как она напряжена. Как её пальцы сжаты в кулаки. Как она ждёт, что они скажут.

— Тогда уходим сейчас, — сказал он.

— Куда? — спросила Элая.

— У меня есть место, — сказала Мэри. — В городе. Я арендовала его год назад. Небольшая квартира возле башни. Никто о ней не знает. Ни корпорация, ни соседи. Я платила наличными, документы поддельные. Там можно переждать и подготовиться.

— Близко к башне? — переспросил Леон.

— В двух кварталах. Оттуда видно главный вход.

— Это хорошо.

Леон посмотрел на Элаю. Она смотрела на него. Между ними не было слов, но было понимание. Они оба знали, что выбора нет. Оставаться здесь нельзя. Уходить нужно сейчас.

— Ладно, тогда собираемся, — сказал Леон. — Работы ещё много.

Мэри поднялась, ушла в соседнюю комнату. Элая встала, подошла к окну, посмотрела на улицу. Леон остался сидеть за столом, глядя на чертежи башни.

Через десять минут Мэри вернулась с сумкой. В ней было всё необходимое — документы, деньги, сменная одежда, ключи.

— Идём, — сказала она. — Машина во дворе. До города ехать двадцать минут.

Они вышли. Пепел падал с неба, мелкий, тёплый, привычный. За забором стояла машина — та самая, чёрная, с большим багажником. Мэри открыла дверь, села за руль. Леон и Элая забрались внутрь. На этот раз не в багажник, а на заднее сиденье.

Двигатель загудел. Машина тронулась, выехала за ворота, и дом остался позади.

Глава 11

Мэри вела Леона переулками, обходя патрули и фонари, которые зажигались с наступлением темноты. Шли долго, минут сорок, петляя между серыми домами и пустыми дворами. Леон запоминал дорогу — повороты, приметы, короткие пути. Привычка, от которой он не собирался избавляться.

Склад стоял в подвале старой фабрики — низкое кирпичное здание с забитыми окнами и единственной дверью со стороны двора. Над дверью горела тусклая лампа, у входа стоял охранник. Один. Молодой, с мана-пистолетом на поясе и скучающим лицом.

— Это он, — сказала Мэри, останавливаясь за обломком стены. — Я знаю про него от одного носителя, которого лечила год назад. Он работал на банду, потом ушёл. Рассказал, где они держат товар. Больше ничего не знаю.

Леон оглядел двор — мусорные баки, ржавая лестница на второй этаж, глухая стена соседнего дома. Пути отхода было два: через дверь и через окно на втором этаже, если оно не заколочено. А также во дворе стоял бус.

— Останешься здесь, — сказал он. — Как я войду внутрь, попробуй завести вон ту машину. Я дам тебе знать, как буду готов к погрузке.

Мэри посмотрела на него, но спорить не стала. Она понимала, что он прав.

Леон шагнул во двор.

Он не стал прятаться. Просто пошёл прямо, ровным шагом, и охранник заметил его сразу — поднял голову, потянулся к пистолету. Леон ускорился. Мир замедлился, и в этом тягучем времени он увидел, как рука охранника тянется к кобуре, как открывается рот, чтобы крикнуть. Не успел. Леон ударил его в висок — коротко, жёстко, ровно. Охранник обмяк и осел на землю.

Дверь была заперта изнутри. Леон толкнул её плечом. Замок хрустнул, дверь открылась.

Внутри пахло маслом и порохом. Вдоль стен стояли ящики, на прилавке лежали разобранные винтовки. За прилавком сидел второй охранник — пожилой, с седой щетиной. Он поднял голову, когда дверь хлопнула, и потянулся к пистолету. Леон оказался рядом раньше. Удар в челюсть, потом в солнечное сплетение. Охранник упал, не успев выстрелить.

Из подсобки вышел третий — сам хозяин. Здоровый мужик с красным лицом, с мана-дубиной в руке. Он замахнулся, но Леон ушёл в сторону, и дубина врезалась в прилавок. Леон ударил его локтем в горло, потом коленом в живот. Хозяин согнулся, выронил дубину. Леон добавил ещё раз, для верности. Тот затих.

Стало тихо. Только где-то в углу капала вода, отбивая ритм по жестяному ведру. Леон прислушался, но шагов больше не было. Он подошёл к двери и махнул рукой. Мэри уже завела машину и ждала команду.

Внутри она сразу прошла к прилавку, присела, осмотрела ящики под ним. Один был заперт на навесной замок, остальные открыты. Она начала вытаскивать капсулы из открытых ящиков и перекладывать их в сумку, которую принесла с собой.

Леон тем временем открыл первый ящик. Внутри лежали мана-винтовки — длинные, тяжёлые, с кассетами на десять капсул. Он проверил одну, потом вторую. Работали. Рядом стояли ящики с пистолетами, с гранатами, с короткими клинками, покрытыми маной. Он стал всё это загружать в машину - понадобится всё.

— Посмотри на этот, — сказала Мэри, кивнув на стоявший в углу ящик с замком.

Леон подошёл, осмотрел замок. Простой, навесной, из тех, что открываются одним движением, если знать, куда нажать. Он вытащил нож, поддел дужку, повернул. Замок щёлкнул и упал на пол. Леон открыл крышку и замер.

Внутри лежали капсулы с маной красного цвета. Леон никогда таких не видел.

Мэри подошла, заглянула в ящик. Её лицо изменилось — она узнала.

— Красные? Что это? — спросил Леон.

— Я видела такие однажды, — сказала она.

— Что в них?

— Мана Лио, — она помолчала. — Концентрированная. Но я не верю, что она может здесь быть. Скорее всего, пустышка. Краситель может какой добавили.

Леон посмотрел на неё, потом на капсулы. Он закрыл ящик, поднял его и вынес во двор.

— Последний, — сказал Леон, ставя в багажник ящик с красной маной.

Он закрыл дверцу и посмотрел на двор — на тела охранников, которые так и лежали у стены. Скоро здесь будет людно. Хозяин склада наверняка кому-то подчинялся, и этот кто-то придёт проверить, почему долго нет связи.

— Уходим, — сказал он.

Мэри села за руль, Леон рядом. Двигатель загудел, машина выехала со двора и растворилась в тёмных улицах города.

Машина остановилась в переулке за домом, в двух кварталах от башни. Мэри заглушила двигатель и первой вышла на улицу, осмотрелась. Двор был пуст, окна соседних домов тёмные. Она махнула рукой, и Леон начал выгружать ящики.

Они работали молча, перенося оружие на четвёртый этаж. Винтовки, пистолеты, гранаты, кассеты. В квартире они сложили всё в углу, у стены, и накрыли старым одеялом, которое Мэри достала из шкафа.

— Сколько времени? — спросил Леон, когда последний ящик лёг на пол.

Мэри посмотрела на часы на стене. Старые, механические, с маятником.

— Около двух ночи. Элая должна вернуться скоро.

Она ушла на кухню, поставила чайник. Леон сел на диван, прислонился спиной к стене, закрыл глаза. Усталость навалилась разом. Просто сидел и слушал, как Мэри гремит кружками, как капает вода из крана, как за окном шумит редкий ветер.

Элая вернулась через полчаса.

Она вошла тихо, без стука, и Леон понял, что она вернулась, только когда дверь закрылась. Мэри вышла из кухни, посмотрела на неё. Элая была бледная, уставшая, но в глазах горело что-то, чего не было утром.

— Есть, — сказала она. — Связалась.

— Сколько? — спросил Леон.

— Десять точно. Может, двенадцать. Но раньше завтрашнего вечера они не соберутся. Кто-то в предместьях, кто-то на чёрном рынке. Дорога занимает время.

— Значит, завтра вечером?

— Завтра вечером, — подтвердила Элая. — Или ночью.

Мэри покачала головой.

— Не получится.

Она села за стол, сложила руки. Леон и Элая переглянулись.

— Мой пропуск действует до утра, — сказала Мэри. — К семи его аннулируют. К восьми в базе появится отметка, что я пропала. Дальше — розыск.

— И что ты предлагаешь? — спросила Элая.

— Идти сейчас, — Мэри посмотрела на неё. — Пока пропуск активен. Пока никто не знает, что я вас выпустила. Пока нас не ищут. Есть возможность сейчас попасть внутрь ещё без шума.

Элая молчала. Леон смотрел на неё. Он видел, как она взвешивает, как в её голове складывается план. Ждать — безопаснее, но дольше. Идти сейчас — рискованно, но единственный шанс.

— Тогда идём, — сказал Леон.

Элая подняла на него глаза.

— А люди?

— Значит, начнём без них. Они подтянутся позже, если понадобится.

— Это опасно.

— Всё опасно, — сказал Леон. — Но если мы будем ждать, мы не начнём никогда.

Элая смотрела на него долго. Потом кивнула. Она понимала, что он прав. Она не любила это, но понимала.

Они собрались быстро. Мэри переоделась в рабочую одежду — халат, пропуск на шее, сумка с инструментами. Леон взял винтовку, пистолет, нож. Элая — пистолет и короткий клинок, покрытый маной. Она не любила оружие, но умела им пользоваться.

Они вышли из квартиры в три часа ночи.

Город спал. Улицы были пусты, фонари горели тускло, и пепел падал с неба, мелкий и тёплый. Они шли быстро, держась тени. Мэри впереди, Леон за ней, Элая замыкала. Никто не разговаривал. Только шаги, только дыхание, только редкий ветер.

Башня выросла перед ними внезапно. Стеклянная, тёмная, с редкими огнями на верхних этажах. Главный вход светился голубым — мана-барьер, который пропускал только своих. Служебный вход был сбоку, за углом, у парковки. Там горела одна лампа, и у двери стоял охранник.

Мэри остановилась за углом.

— Ждите здесь, — сказала она. — Как только дверь откроется, заходите. Не бегите. Идите спокойно. Если кто-то спросит — вы курьеры из лаборатории. Документы у меня.

Леон кивнул. Элая тоже. Мэри поправила халат, глубоко вздохнула и пошла к главному входу.

Она шла ровно, не торопясь, как человек, который делает это каждый день. У входа стоял охранник — молодой, в тёмной броне, с мана-винтовкой на плече. Он заметил её издалека и нахмурился. Когда Мэри подошла ближе, он выступил вперёд, загораживая дверь.

— Госпожа Холт? — сказал он удивлённо. — Вы почему здесь в такое время?

Мэри остановилась, посмотрела на него. Она знала его в лицо — Бас, молодой, недавно пришёл, но исполнительный. Она видела его в лаборатории пару раз, когда он сопровождал образцы.

— Бас, — сказала она спокойно. — Работа срочная подвернулась.

— В три часа ночи?

— Сама не рада. Но образцы из Резервации пришли внепланово. Мне нужно обработать их до утра, иначе они испортятся.

Охранник смотрел на неё с сомнением.

— Почему не предупредили?

— Вот тут я не знаю. Меня разбудили час назад. Я не успела никого предупредить, кроме дежурного лаборанта. Он уже внутри, ждёт меня.

Бас помолчал. Он смотрел на неё, на её халат, на пропуск на шее. Всё было в порядке. Всё выглядело обычно. Но что-то его смущало.

— Я должен проверить, — сказал он. — Позвонить в лабораторию.

— Звони, — сказала Мэри. — Только быстро. Образцы не ждут.

Бас потянулся к рации на поясе. Мэри смотрела на него, и в её глазах не было ни страха, ни спешки.

Бас нажал кнопку, сказал несколько слов. Ответа не было.

— Спит, наверно, — сделала предположение Мэри. — Дежурства, они такие.

— Ладно, проходите, — сказал он, отступая в сторону. — Но в следующий раз предупреждайте заранее. И скажите дежурному там, чтоб отвечал в следующий раз.

— Хорошо, я передам, — сказала Мэри.

Она прошла через барьер. Голубое свечение скользнуло по ней, проверяя, и пропустило. Двери открылись, и она вошла в холл. За спиной двери закрылись, отрезая её от улицы. Девушка, петляя по коридорам, направлялась к служебной двери.

Дверь открылась медленно, на пару сантиметров, и в проёме показалась рука Мэри. Она махнула — быстро, коротко. Леон шагнул вперёд. Элая за ним. Они вошли в узкий коридор, освещённый тусклой лампой. Мэри стояла у двери, бледная, но спокойная.

Они пошли за ней. Коридор вёл вглубь, к грузовому лифту. Леон слышал, как где-то далеко гудит мана-генератор, как капает вода, как шумит вентиляция. Башня жила своей жизнью, и они были внутри.

Мэри остановилась у лифта, нажала кнопку. Лифт где-то наверху дёрнулся и начал движение.

И в этот момент зазвучала сигнальная сирена, а сзади, из глубины коридора, раздался голос Баса:

— Поднимите руки и отойдите от лифта.

Мэри обернулась. Элая и Леон последовали её примеру.

— Бас, а что случилось?

— На тебя и твоих вот этих товарищей пришла ориентировка, — ответил Бас, держа наготове пистолет. — Ты дала им сбежать из Резервации.

Глава 12

Выстрел прозвучал раньше, чем Бас успел договорить.

Леон не стал целиться в голову. Он опустил ствол ниже и нажал на спуск, и мана-разряд ударил охранника в бедро. Бас вскрикнул, выронил пистолет и осел на пол, схватившись за ногу. Кровь потекла между пальцами, тёмная, густая, и он попытался подняться, но не смог.

— В лифт, — сказала Мэри.

Элая уже жала на кнопку. Двери не двигались. На панели мигала красная лампа, и в коридоре гудел низкий, ровный сигнал тревоги.

— Заблокирован, — сказала Мэри. — При тревоге грузовые лифты отключают. Нужно идти пешком.

— Куда? — спросил Леон, оглядываясь.

Бас лежал на полу и смотрел на них. Он не кричал, не звал на помощь. Просто смотрел, и в его глазах было что-то, чего Леон не ожидал увидеть, — не злость, не страх, а что-то похожее на понимание. Может, он и сам не любил эту работу. Может, просто ждал, когда всё закончится.

— Лестница в конце коридора, — сказала Мэри. — Ведёт вниз, до четвёртого уровня. Потом ещё один пролёт, до пятого.

Они побежали. Коридор был длинный, узкий, освещённый редкими лампами. Сигнал тревоги выл на весь этаж, и где-то наверху уже слышались шаги — много шагов, топот, голоса. Охрана поднималась.

Лестница была в конце коридора — узкая, металлическая, уходящая вниз. Леон пропустил Элаю и Мэри вперёд, а сам остался наверху, у входа. Из-за угла показались двое охранников — в броне, с винтовками. Леон выстрелил, и один отлетел к стене. Второй успел ответить, и мана-разряд прожёг Леону рукав куртки, обжёг кожу. Леон ударил его рукоятью винтовки в лицо, потом добавил ногой. Охранник упал.

— Вниз! — крикнул Леон.

Он сбежал по ступеням, перескакивая через две, и догнал Элаю и Мэри на площадке между этажами. Где-то выше хлопнула дверь, и в лестничный колодец ударил свет — яркий, белый, от которого не спрятаться. Автоматическая турель. Леон узнал её по звуку — короткий, резкий щелчок перед выстрелом.

— Ложись!

Элая не легла. Она шагнула в тень — в узкую полосу темноты у стены, где свет не доставал. Мир для неё схлопнулся, растянулся, потерял цвет и звук. Она стала частью стены, частью темноты, частью того, что не имеет формы и веса. Турель выстрелила, но очередь прошла мимо — по тому месту, где Элаи уже не было.

Она вышла из тени за турелью. Автоматическая пушка стояла на кронштейне, прикрученном к потолку, и её сенсоры следили за лестницей, а не за спиной. Элая ударила ножом по кабелю питания. Кабель лопнул, брызнул искрами, и турель замолчала, поникнув на кронштейне.

— Чисто! — крикнула она.

Леон и Мэри поднялись с площадки. Мэри посмотрела на Элаю, на дымящийся кабель, на мёртвую турель. Ничего не сказала. Просто кивнула и пошла дальше.

Они спустились на четвёртый уровень. Дверь была приоткрыта, и за ней гудели генераторы. Технический этаж. Тот самый, где стояли аппараты и трубы. Леон влетел первым, осмотрелся. Коридор, трубы вдоль стен, редкие лампы. Пусто. Пока пусто. Но сигнал тревоги выл и здесь, и в дальнем конце коридора уже хлопали двери.

— Пятый уровень под нами, — сказала Мэри, тяжело дыша. — Лестница в конце. Ещё один пролёт.

Они побежали. Из бокового коридора выскочили двое охранников — в броне, с винтовками. Леон выстрелил навскидку, попал одному в плечо, тот отлетел к стене. Второй успел выстрелить, и мана-разряд прожёг Леону рукав куртки, обжёг кожу. Он не остановился. Ударил второго рукоятью винтовки в лицо, потом добавил ногой. Охранник упал.

Элая тем временем ушла в тень и вынырнула у самого конца коридора, у лестницы на пятый уровень. Там стояла ещё одна турель — маленькая, настенная, с датчиком движения. Элая подобралась к ней сзади, выдернула кабель, и турель умерла, не успев выстрелить.

— Сюда! — крикнула она.

Леон и Мэри подбежали. Лестница на пятый уровень была узкая, винтовая, уходящая в темноту. Мэри шла первой, светя фонариком. Элая за ней. Леон замыкал, прислушиваясь. Сверху доносились шаги, голоса, топот — но они удалялись. Охрана искала их на четвёртом, не догадываясь, что они уже спускаются.

Дверь на пятый уровень была металлическая, без единой щели. Ни ручки, ни замочной скважины — только гладкая панель справа, с едва заметным углублением для карты. Мэри приложила свою — та мигнула красным и погасла.

— Не подходит, — сказала она. — Сюда пускают только избранных. У меня никогда не было нужного уровня.

Леон посмотрел на дверь. Толстая, литая, вросшая в бетон. Такую не выбьешь плечом, не подденешь ножом. Он подумал о винтовке — выстрел в упор, может, и пробьёт металл, но шум поднимет на ноги весь этаж. А может, и не пробьёт. Такие двери делают с расчётом на то, что сюда будут ломиться.

Элая подошла к стене рядом с дверью. Обычная бетонная стена, серая, холодная. Но в углу, где сходились плиты, лежала тень — густая, плотная, глубже, чем должна быть. Она коснулась её ладонью, закрыла глаза.

— Я могу провести вас, — сказала она тихо. — Через тень. Стена не сплошная, я чувствую. Там есть проход.

— Ты уверена? — спросил Леон.

— Я делала так раньше. Не в башне, но делала. Через стены, через решётки, через двери, которые нельзя открыть. — Она помолчала. — Только по одному. И быстро. Я не смогу долго держать.

Мэри смотрела на неё с сомнением, но спорить не стала. Время уходило.

Элая взяла Леона за руку. Ладонь у неё была холодная, и Леон почувствовал, как этот холод расходится выше, по запястью, по предплечью, по всему телу. Мир вокруг начал тускнеть, терять цвет, терять звук. Стена перед ним перестала быть стеной — она стала чем-то другим, тёмным, плотным, но проходимым, как вода в тёмном колодце.

— Дыши ровно, — сказала Элая. — Не дёргайся. Иди за мной.

Он шагнул.

Холод сомкнулся вокруг него. Он не видел ничего — только темноту, густую и живую, которая давила со всех сторон. Он чувствовал камень — не как преграду, а как нечто, что пропускает его сквозь себя, медленно, неохотно. Дышать было трудно. В голове шумело. Он слышал только своё сердце и шаги Элаи где-то рядом, совсем близко.

А потом холод отступил, и он вышел в свет.

Комната была большая, светлая, с белыми стенами и аппаратами вдоль стен. В центре, на кровати, которая больше походила на стол, лежал человек. Худой, седой, с закрытыми глазами. К нему тянулись трубки, провода, датчики. Аппараты гудели ровно, тихо. По трубам, которые уходили в стену, текла мана — красная, густая, живая.

Леон обернулся. Элаи рядом не было. Она уже ушла — обратно, за Мэри.

Он стоял и ждал. Секунды тянулись медленно. За стеной, где-то далеко, гудела тревога, но здесь, в этой комнате, было тихо. Только аппараты, только дыхание человека на кровати, только гул маны в трубах.

Элая вернулась через минуту. Она вышла из стены рядом с дверью, держа Мэри за руку, и сразу осела на пол. Лицо у неё было белое, как бумага, руки дрожали, и по виску текли капли пота. Она сделала больше, чем могла.

Мэри опустилась рядом, положила ладонь ей на плечо.

— Ты как?

— Нормально, — сказала Элая, но голос был слабый, тихий. — Просто нужно посидеть.

Леон подошёл к ней, посмотрел на её руки, на её лицо. Она вымоталась. Сильно. Он не знал, сколько времени ей нужно, чтобы восстановиться, и не хотел спрашивать.

— Отдыхай, — сказал он. — Мы пока осмотримся.

Он повернулся. Посреди комнаты находилось кресло, которое было разложено, будто стол. В центре лежал человек: худой, бледный, с закрытыми глазами. К нему тянулись трубки, провода, датчики. Аппараты гудели ровно, тихо. По трубкам, которые уходили в баллоны, установленные около стены, текла кровь - красная, густая.

Леон шагнул ближе. Посмотрел на его лицо. На его руки, которые не двигались. На его грудь, которая поднималась и опускалась — медленно, ровно.

Человек открыл глаза.

***

Церковь в небольшом городке Альп стояла у самого обрыва.

Внутри горели свечи. Четверо стояли по центру зала, взявшись за руки. Клаус держал руку Анны. Анна — руку Томаса. Томас — руку Хелен. Хелен — руку Клауса. Круг замкнулся. Они стояли молча, и каждый чувствовал, как внутри него поднимается что-то чужое, старое, тяжёлое. Души первых Защитников просыпались.

— Начинаем, — сказал Клаус.

Он закрыл глаза. Остальные сделали то же. Сфера в центре круга задрожала, свет внутри неё стал ярче, и от неё потянулись тонкие нити — к каждому из четверых. Тени, сила, свет, скорость. Четыре потока, которые должны были слиться в один.

Первой почувствовала Анна. Тени под её ногами взметнулись, закружились, потекли к центру. Потом Томас — мир вокруг него замедлился, растянулся, и он сам стал быстрее. Потом Хелен — свет в её ладонях вспыхнул, тёплый, золотистый, и потянулся к сфере. И наконец Клаус — сила разлилась по его рукам, тяжёлая, горячая, как расплавленный металл.

Сфера росла.

Она пульсировала в такт их сердцам, и с каждым ударом становилась больше, плотнее, реальнее. Свет внутри неё стал ярче, и в этом свете уже угадывались очертания новой сферы — новой тюрьмы, нового замка, который должен был запереть Зло на следующие несколько сотен лет.

Лукас стоял у двери церкви, в стороне от круга, и всё это время молчал. Никто не обращал на него внимания — он не был частью ритуала, он просто пришёл с ними, потому что не мог остаться один. Потому что они не могли бросить его в таком состоянии.

— Лукас, — сказал Клаус, не открывая глаз. — Отойди от двери. Там опасно.

Лукас не ответил. Он смотрел на своих друзей, но уже не узнавал их. Тысячи голосов шептали в его голове, тысячи жизней проходили перед его глазами, и он улыбался.

— Лукас, — повторил Клаус.

Лукас поднял голову. Посмотрел на него. Улыбнулся — широко, пусто, — и пошёл к двери.

— Лукас!

Клаус разжал руку Анны. Круг разорвался. Сфера в центре круга вздрогнула, свет внутри неё задрожал, и нити, которые тянулись к четверым, оборвались одна за другой.

— Клаус, стой! — крикнула Анна. — Ритуал!

— Он не понимает, куда идёт!

Клаус бросился к двери. Лукас уже открыл её и вышел наружу. За дверью был двор, а за двором — улица, а на улице стояли твари. Много. Они вышли из темноты, из переулков, из-под земли, и они ждали.

— Лукас!

Лукас не слышал. Он шёл прямо к ним, и голоса в его голове становились всё громче, всё отчётливее, и он улыбался.

Твари двинулись навстречу.

Клаус рванул вперёд. Сила, которая только что текла в сферу, теперь разлилась по его телу, и он стал быстрее, сильнее, страшнее. Он ударил первую тварь кулаком, и та отлетела к стене. Вторую — ногой. Третью — плечом. Он не думал. Он просто шёл вперёд, к Лукасу, и убивал всё, что стояло между ними.

Он не успел.

Твари набросились на Лукаса со всех сторон, и он исчез под серыми телами, под щупальцами, под пастями. Клаус услышал его крик — короткий, тонкий, — а потом всё стихло.

Он остановился.

Он стоял в десяти шагах от того места, где только что был Лукас, и смотрел, как твари рвут его на части. Сила всё ещё текла по его рукам, но он не мог двинуться. Он не мог даже закричать. Что-то внутри него сломалось, и он не знал, как это починить.

— Клаус! — кричала Анна из церкви. — Клаус, вернись! Ритуал!

Он не слышал.

Он поднял с земли нож — чей-то, не свой, — и пошёл вперёд. Твари обернулись. Их было много. Больше, чем он мог сосчитать. Но это не имело значения. Он убивал их одну за другой, и с каждым ударом что-то внутри него становилось холоднее и тише.

— Клаус!

Он не слушал. Он убивал. Он не думал о ритуале, о сфере, о Зле. Он думал только о Лукасе. О том, как тот улыбался, когда шёл к ним. О том, как он не успел его спасти.

Твари разрушили церковь.

Стены задрожали, пошли трещинами, и сверху посыпались камни. Свечи погасли. Круг разорвался. Сфера в центре — та, новая, которую они пытались создать, — мигнула и погасла, не успев родиться. Тени, сила, свет и скорость, которые текли в неё, рассеялись, ушли в воздух, в землю, в тела тех, кто стоял рядом.

Крыша обрушилась.

Клаус увидел, как Анна выбегает из церкви, таща за собой Хелен. Томас бежал следом, прикрывая их. Они кричали ему что-то, но он не слышал. Пепел и пыль забивались в лёгкие, и мир вокруг становился серым, тусклым, чужим.

Он стоял на коленях среди обломков, и в его голове было тихо. Слишком тихо. Так тихо, что он слышал собственное дыхание.

А потом он услышал голос. Даже не услышал, а почувствовал чужой голос в своей голове. Мужской, низкий, тяжёлый. Он ничего не говорил. Он просто был — как второе сердце, как тень за спиной, как что-то, что вошло в него и не собиралось уходить.

Клаус закрыл глаза.

Глава 13

Клаус смотрел на них долго.

Он не двигался, не пытался приподняться, не тянулся к трубкам. Просто лежал на своей кровати-столе, худой, седой, с запавшими глазами, и смотрел на трёх незнакомых людей, которые стояли в его комнате.

Леон шагнул ближе.

— Ты нас слышишь?

Клаус моргнул. Медленно, тяжело, как человек, который делает это впервые за долгое время.

— Слышу, — сказал он. Голос был хриплый, слабый, но живой.

— Как тебя зовут?

Клаус помолчал. Посмотрел на него, потом на Элаю, потом на Мэри. В его глазах было что-то, чего Леон не ожидал увидеть. Не страх, не злость, не безумие. Усталость. Такая глубокая, что она была старше тела, в котором жила.

— Клаус, — сказал он наконец.

Клаус закрыл глаза. Дыхание стало тяжелее, и аппарат рядом с ним тихо пискнул. Леон ждал. Он не торопил. Он понимал, что человек, который лежит здесь сто лет, не может говорить быстро.

— Вы пришли за мной, — сказал Клаус, не открывая глаз. — Или за тем, что во мне.

— За тобой, — сказала Элая. — Ты нужен нам живым.

Клаус усмехнулся. Усмешка вышла кривой, горькой, как у человека, который давно перестал верить в хорошие новости.

— Все хотят меня живым, — сказал он. — Корвус хочет меня живым. Вы хотите меня живым. Никто не спрашивает, хочу ли я сам.

Мэри шагнула вперёд. Она смотрела на аппараты, на трубки, на датчики, и в её глазах было понимание. Она знала, что это такое. Она видела такие аппараты в лаборатории.

— Ты не можешь умереть, — сказала она тихо. — Пока они подключены.

— Не могу, — согласился Клаус. — И не могу жить. Они держат меня на границе. Наркотики, препараты, мана. Всё для того, чтобы я не умер. Чтобы я просто был. Как батарейка.

Он замолчал. Посмотрел на потолок. Там, над его головой, тянулись трубы — толстые, покрытые изоляцией, по которым текла красная, густая мана.

Леон подошёл к кровати.

— Ты знаешь, зачем мы здесь.

— Знаю, — Клаус посмотрел на него. — Вы хотите убить Корвуса.

— Да.

— И ты знаешь, как это сделать, — сказала Элая.

Клаус не ответил сразу. Он смотрел на неё долго, и в его глазах было что-то, чего Леон не мог назвать. Потом он перевёл взгляд на Мэри.

— Ты работаешь в лаборатории, — сказал он. — Ты знаешь про ману. Про четыре вида. Про то, как их добывают.

— Знаю, — сказала Мэри.

— Тогда ты знаешь, что они делают с маной. Разбавляют. Продают. Используют для оружия, для лекарств, для всего. Но они никогда не смешивали все четыре вида сразу. В одну капсулу.

Мэри нахмурилась.

— Почему?

— Потому что Корвус не хочет рисковать.

Он замолчал. Аппарат пискнул. В комнате стало тихо.

— Если ввести эту кровь в Корвуса, даже не надо синтезировать ману, — продолжил Клаус, — он умрёт. Исчезнет навсегда.

— Откуда ты это знаешь? — спросил Леон.

Клаус усмехнулся. Горько, тихо.

— Он сам сказал, — ответил он. — Раз в год он приходит сюда. Смотрит на меня. Улыбается. Иногда говорит. Однажды он напился — не знаю, зачем, может, праздновал что-то. И проболтался. Сказал, что боится только одного. Что если все четыре сойдутся в одной точке и войдут в него — он умрёт. Он думал, что я не слышу. Думал, что я уже не жилец. Но я слышал каждое слово.

Он замолчал. Посмотрел на свои руки. На трубки, которые тянулись от вен к аппаратам.

— Веками наши предшественники отдавали себя, чтоб временно запереть Зло в какой-то сфере, — сказал он. — Это могло закончится очень давно, если бы кто-то знал, что достаточно всего лишь смешать четыре вида крови в одной колбе.

Леон смотрел на него. Он думал о том, что услышал.

— У нас трое, — сказала Элая. — Сарж, Хельга, Софи. Лио — в тебе. Но чтобы смешать, нужно, чтобы ты был с нами. Живым.

Клаус закрыл глаза.

— Вам нужна только моя кровь, — сказал он. — Вытащите меня отсюда, заберите кровь и дайте мне спокойно умереть. Это всё, о чём я прошу.

Он замолчал. И в комнате стало тихо.

Мэри подошла к аппаратам первой. Она остановилась у главной панели, провела пальцами по кнопкам, нашла нужную.

— Сначала наркотики, — сказала она тихо. — Потом питание. Потом капельницы. Если сделать наоборот, он умрёт сразу.

Клаус лежал с закрытыми глазами. Он не смотрел на них. Он просто ждал.

Мэри нажала первую кнопку. Аппарат пискнул, и одна из трубок, которая тянулась к его руке, погасла — внутри неё перестала течь мутная жидкость. Потом вторая. Третья. Клаус дёрнулся, но не открыл глаз. Дыхание стало чаще, но осталось ровным.

— Ещё, — сказал он. — Не останавливайся.

Мэри отключила питание. Аппараты вокруг кровати замолчали один за другим, и в комнате стало тихо — так тихо, что Леон услышал, как гудит мана в трубах под потолком. Потом она сняла капельницы — одну за другой, аккуратно, как учили. На руках Клауса остались красные точки, но крови почти не было.

Он открыл глаза.

— Всё, — сказала Мэри.

Клаус посмотрел на свои руки. Пошевелил пальцами — медленно, с трудом, но пошевелил. Потом попробовал приподняться. Не смог. Тело не слушалось.

— Я не пойду, — сказал он. — Ноги не держат.

— Мы понесём, — сказал Леон.

Он подошёл к кровати, посмотрел на Клауса, на его худое, лёгкое тело, на трубки, которые больше не тянулись к аппаратам. Потом обернулся к Элае.

— На случай чрезвычайных ситуаций здесь должна быть система аварийного выход. Ты знаешь, где он?

— Знаю, — сказала Мэри. — Стандартная панель. У потолка, справа от двери.

Леон подошёл к стене, осмотрел её. Панель была маленькая, красная, едва заметная — почти сливалась с бетоном. Он поддел её ножом, снял крышку. Под ней — рычаг и короткая инструкция, выцарапанная на металле. Он дёрнул рычаг.

Дверь гудела секунду, потом медленно, тяжело открылась. За ней был коридор — пустой, тускло освещённый.

— Чисто, — сказал Леон.

Он вернулся к кровати. Элая уже стояла рядом, готовая. Мэри держала сумку с инструментами и смотрела на Клауса.

— Бери под правую руку, — сказал Леон. — Я под левую.

Они подняли его. Клаус оказался легче, чем выглядел — кожа да кости, почти ничего. Но он был живым, тёплым, и он дышал. Они вынесли его в коридор, и дверь за ними закрылась сама — медленно, с тихим гулом.

Коридор пятого уровня был длинный, узкий, с низким потолком. Лампы горели через одну, и в промежутках между ними лежала густая тень. Леон шёл первым, поддерживая Клауса под левую руку. Элая за ним, под правую. Мэри замыкала, оглядываясь.

— Куда? — спросил Леон.

— Наверх, — сказала Мэри. — Технический этаж. Потом служебный вход. Если повезёт, охрана всё ещё ищет нас на четвёртом.

Они дошли до лестницы. Узкая, винтовая, она уходила вверх, в темноту. Леон посмотрел на Клауса.

— Сможешь?

— Смогу, — сказал Клаус. — Только не быстро.

Они начали подниматься. Медленно, ступенька за ступенькой. Клаус переставлял ноги с трудом, и Леон чувствовал, как он дрожит. Но он шёл.

На площадке между этажами они услышали шаги. Сверху. Много. Леон замер, прижал Клауса к стене, жестом показал Элае и Мэри остановиться.

Шаги прошли мимо — на четвёртом этаже, не спускаясь. Голоса, топот, ругань. Охрана всё ещё искала их там, наверху, не догадываясь, что они уже внизу.

— Идём, — прошептал Леон.

Они поднялись на четвёртый. Технический этаж встретил их гулом генераторов и запахом горячего металла. Трубы вдоль стен, редкие лампы, пустой коридор. Леон пошёл вперёд, к служебному выходу.

— Стой, — сказала Мэри.

Она остановилась, прислушалась. Потом посмотрела на Леона.

— Они могут быть у входа.

Леон кивнул. Он опустил Клауса на пол, прислонил к стене. Потом снял с плеча винтовку.

— Элая, — сказал он. — Проверь.

Она ушла в тень. Мир для неё схлопнулся, растянулся, потерял цвет и звук. Она скользнула вдоль стены, через коридор, к служебному входу. Там, у двери, стояли двое охранников. Один курил, второй смотрел в телефон. Оба расслабленные, спокойные. Они не ждали гостей.

Элая вернулась через минуту.

— Двое, — сказала она. — У двери. Не ждут.

— Хорошо, — сказал Леон. — Я иду первым. Элая, за мной. Мэри, оставайся с Клаусом.

Он пошёл вперёд. Не спеша, ровным шагом. Охранники заметили его, когда до двери оставалось десять шагов. Один потянулся к пистолету, второй бросил телефон. Леон ускорился. Мир замедлился, и в этом тягучем времени он увидел, как рука первого тянется к кобуре, как второй открывает рот, чтобы крикнуть. Не успели. Леон ударил первого в висок, второго — в челюсть. Оба упали.

— Чисто, — сказал он.

Элая вышла из тени рядом с дверью. Мэри повела Клауса — он шёл сам, шатаясь, но шёл. Они вышли через служебный вход на улицу.

Ночь была холодная. Пепел падал с неба, мелкий и тёплый. Где-то вдалеке гудела сирена, и в окнах башни загорались огни. Тревога не стихала.

— В машину, — сказала Мэри. — Быстро.

Они дошли до переулка, где стояла машина. Мэри открыла заднюю дверь, помогла Клаусу забраться внутрь. Он сел, привалился к спинке, закрыл глаза. Элая за ним. Леон — за руль.

— Куда? — спросил он.

— В квартиру, — сказала Мэри. — Другого места нет.

Двигатель загудел. Машина выехала из переулка и растворилась в тёмных улицах города. Позади, в башне, всё ещё гудела сирена. Но они уходили. Все четверо. Живые.

Клаус открыл глаза. Посмотрел на Леона, на Элаю, на Мэри. И впервые за сто лет улыбнулся — слабо, криво, но по-настоящему.

— Спасибо, — сказал он.

Машина шла по тёмным улицам, и сирена за спиной медленно стихала. Леон вёл, не глядя в зеркало заднего вида. Элая сидела рядом, Мэри сзади, рядом с Клаусом. Тот лежал на сиденье, привалившись к двери, и дышал тяжело, но ровно.

— Нельзя возвращаться сразу, — сказала Мэри. — Они поднимут записи с камер. Найдут машину. Если мы поедем прямо к дому, они срисуют квартиру.

— Куда тогда? — спросил Леон.

— В другой район. Подальше от башни. Там есть перехватывающая парковка у метро. Оставим машину и поедем на поезде.

Леон кивнул. Он свернул на восток, уходя от стеклянного здания, от сирены, от огней, которые загорались в окнах башни. Город спал, и улицы были пусты. Пепел падал с неба, мелкий и тёплый, и лежал на асфальте серым слоем.

Они ехали минут двадцать. Мимо серых домов, мимо закрытых лавок, мимо редких фонарей. Потом показалась станция метро — низкое бетонное здание с потускневшей вывеской. Рядом, на площадке, стояли машины. Немного, но достаточно, чтобы их машина не выделялась.

Леон заглушил двигатель.

— Выходим, — сказал он. — Быстро.

Он помог Клаусу выбраться. Тот встал на ноги, шатаясь, но удержался. Элая взяла его под руку, Мэри взяла сумку. Они пошли к станции, оставив машину на площадке — пустую, с ключами в замке. Кто-нибудь найдёт её утром, но это уже не имело значения.

Станция была почти пуста. Тусклые лампы, серый кафель, несколько спящих на скамейках. Они прошли через турникеты, спустились на платформу. Поезд пришёл через пять минут — старый, грязный, с мана-двигателем, который гудел ровно и тихо.

Леон помог Клаусу войти. Вагон был пустой. Они сели в углу, подальше от дверей. Клаус привалился к стене и закрыл глаза. Элая села рядом с ним. Мэри напротив. Леон остался стоять, держась за поручень, глядя в окно.

Поезд тронулся. За стеклом поплыли серые стены туннеля, редкие огни, тени. В вагоне было тихо, только гул двигателя и дыхание Клауса.

Элая подняла голову, посмотрела на Леона.

— Ты как?

— Нормально.

— Ты так не выглядишь.

— Я никогда так не выгляжу.

Она усмехнулась. Слабо, устало, но по-настоящему. Потом снова посмотрела на Клауса, на его руки, на красные точки от капельниц.

— Он умрёт, — сказала она тихо. — Через несколько дней.

— Знаю.

— И что тогда?

Леон молчал.

— Это и есть его желание, — сказал он.

Элая не ответила. Она смотрела в окно, на тёмный туннель, и в её глазах было что-то, чего Леон не мог назвать.

Поезд остановился. Четвёртая станция. Они вышли — медленно, осторожно, поддерживая Клауса. Платформа была пуста. Они поднялись по лестнице на улицу.

Район был незнакомый. Серые дома, узкие улицы, редкие фонари. Пепел падал с неба, и было тихо — так тихо, что Леон слышал свои шаги.

Мэри шла первой. Она знала дорогу. Через два квартала они вышли к знакомому двору, к знакомому дому, поднялись по лестнице на четвёртый этаж. Мэри открыла дверь.

Квартира встретила их темнотой и запахом пыли. Леон зажёг лампу. Они внесли Клауса, положили его на диван. Он открыл глаза, посмотрел на потолок, на стены, на них.

— Здесь, — сказал он тихо. — Хорошо.

Мэри закрыла дверь на замок. Элая села в кресло. Леон остался стоять, глядя на Клауса, на его лицо, на его руки.

— Отдыхайте, — сказал он. — У нас пока есть время

Клаус закрыл глаза. Элая прикрыла свои. Мэри ушла на кухню, поставила чайник.

Леон сел у окна, прислонился спиной к стене. Город только начинал просыпаться.

Глава 14

Башня выросла перед ними резко — стеклянная, чёрная, высокая. У главного входа уже стояли машины. Полиция, военные, охрана корпорации. Их ждали.

Леон шёл первым, винтовка на плече, пистолет за поясом, нож в сапоге. Элая рядом. За ними — двенадцать носителей, которых она собрала за три дня. Вооружённые, злые, готовые.

Первым выстрелил снайпер с крыши соседнего дома. Мана-разряд ударил в асфальт перед Леоном, выжег ямку, брызнул крошкой. Леон ускорился. Мир замедлился, и в этом тягучем времени он увидел всё сразу: снайпера на крыше, полицейские машины у входа, военных в броне за баррикадой, растянувшихся цепью вдоль улицы.

— Вперёд! — крикнул он.

Носители рассыпались в стороны.

Один — молодой парень с синими капсулами за поясом — рванул вперёд со скоростью, которую Леон видел только у себя. Он пронёсся мимо полицейской машины, и та вздрогнула, когда он ударил по колесу, потом по второму, потом по третьему. Машина осела на асфальт, и полицейские, которые сидели внутри, не успели даже открыть двери.

Второй — женщина с чёрными капсулами — ушла в тень у стены и вынырнула прямо за баррикадой. Охранник, который стоял там с винтовкой, не услышал её. Она ударила его рукоятью ножа в висок, и он осел. Потом она схватила второго за плечо, рванула на себя, и он полетел на землю, не успев крикнуть. Третий успел обернуться, но она уже снова ушла в тень — и вынырнула с другой стороны, за его спиной.

Мана-разряды летели со всех сторон. Леон шёл вперёд, не останавливаясь. Он выстрелил в снайпера на крыше, и тот рухнул вниз. Потом в полицейского за баррикадой. Потом в военного, который целился в него из-за машины. Каждый выстрел находил цель, потому что мир для него замедлился, а для них — нет.

Когда Леон пробивался через второй кордон, Сарж вдруг заговорил.

— Время пришло.

Леон замер на секунду. Может, показалось.

— В смысле? — спросил он вслух, отбивая удар и стреляя в ответ.

— Пора включить твои способности на максимум.

— Что? В смысле?

Он не понял. Он и так ускорялся. Он и так был быстрее всех. Что ещё можно было включить?

А потом мир вокруг изменился.

Он почувствовал это всем телом. Обострились чувства: он слышал, как бьются сердца людей за три квартала, как шелестит пепел, падая на асфальт, как гудит мана в трубах башни. Он чувствовал запахи — кровь, пот, страх, гарь. И он стал быстрее. Настолько быстрее, что всё вокруг замерло. Мана-разряды зависли в воздухе. Пули застыли. Люди замерли, как статуи. Он один двигался в этом остановившемся мире, и каждое его движение было точным, смертельным, неизбежным.

— В смысле? Как? — спросил он, оглядываясь.

— Ты прямой потомок Силаса, — сказал Сарж. — Ты носишь его кровь. Я всегда был в тебе. Просто ждал, когда ты будешь готов.

Леон не ответил. Он просто шагнул вперёд, в этот застывший мир, и пошёл к башне.

Бой продолжался.

Группа Элаи прорвалась с востока. Группа Леона — с запада. Они встретились у входа в башню, и вместе ворвались внутрь. Стеклянный холл был полон охраны. Леон и Элая прошли его, как нож через масло. Она уходила в тень, он бил с ускорением, и вместе они прокладывали дорогу для остальных.

На втором этаже их встретила новая волна. Охрана корпорации — в чёрной броне, с мана-винтовками. Они стреляли залпами, слаженно, как на учениях. Леон ушёл в ускорение и обошёл их с фланга. Элая ушла в тень и вынырнула за их спинами. Носители, которые шли за ними, прикрывали с фронта. Охрана дрогнула, рассыпалась, и лестница на третий этаж была свободна.

На пятом этаже их попытались остановить военные. Не охрана — настоящие солдаты, с тяжёлыми мана-винтовками и гранатами. Они засели в коридоре, перегородили его баррикадой из столов и шкафов и открыли шквальный огонь. Леон остановил своих, прижал к стене. Двое носителей упали — один схватился за плечо, второй за бок. Мэри уже была рядом. Она положила ладони на раны, и из её пальцев потекло тёплое, золотистое свечение. Кровь остановилась, края ран стянулись. Через минуту оба снова могли двигаться.

— В обход, — сказала Элая.

Она ушла в тень и вернулась через полминуты.

— Слева есть вентиляция. Широкая. Можно пролезть.

Леон кивнул. Он взял четверых и пошёл за ней. Остальные остались прикрывать. Через вентиляцию они выбрались в коридор за спиной у военных. Леон ускорился. Элая ушла в тень. Они ударили одновременно — с двух сторон. Военные не успели развернуться. Через минуту коридор был чист.

На восьмом этаже к ним присоединилась вторая группа. Они потеряли троих, но прорвались. Носители Элаи дрались отчаянно, потому что знали, за что. Один уходил в тень и вытаскивал раненых с линии огня. Второй разгонялся и сбивал с ног сразу по несколько охранников. Третий, самый сильный, ломал двери и перегородки, открывая новые пути.

На десятом этаже появились твари.

Они вылезли из вентиляции, из-под пола, из стен. Серые, скользкие, с щупальцами и пастями. Леон ударил первую, и она распалась. Но на её месте появились две. Потом три. Потом десяток. Твари лезли со всех сторон, и носители Элаи отступали, стреляя и отбиваясь.

Леон ускорился до предела. Мир замер, и он пошёл сквозь тварей, как коса сквозь траву. Каждый удар ножа находил основание щупалец. Каждый выстрел — пасть. Он двигался так быстро, что твари не успевали среагировать. Но их было слишком много. На каждого убитого приходили двое.

Элая ушла в тень и вынырнула за спиной у самой крупной. Ударила ножом в основание щупалец. Тварь взревела, развернулась, и одно из щупалец хлестнуло её по боку. Элая отлетела к стене, ударилась, застонала. На её боку расплывалось тёмное пятно.

— Эли! — крикнул Леон.

Он пробился к ней, разбрасывая тварей. Упал на колени рядом. Она смотрела на него, бледная, но живая.

— Не останавливайся, — сказала она. — Иди. Корвус наверху.

— Я не оставлю тебя.

Она притянула его к себе и поцеловала — коротко, сильно, как будто прощалась. Потом отпустила.

— Иди, — сказала она. — Убей его.

Леон встал. Мэри уже бежала к ней. Она опустилась на колени, положила ладони на рану Элаи, и из её пальцев потекло золотистое свечение. Кровь остановилась, края раны начали стягиваться. Мэри посмотрела на Леона и кивнула.

— Иди, — сказала она. — Её сейчас вытащат.

Леон развернулся и пошёл наверх.

Последние этажи были пусты. Ни охраны, ни тварей. Только тишина, стекло и серый свет за окнами. Мэри догнала его на двадцатом — она оставила Элаю на попечение других носителей и поднялась следом.

— Я иду с тобой, — сказала она.

Леон не спорил. Они пошли вдвоём.

Дверь в кабинет была открыта.

За ней был большой зал — стеклянные стены, панорама города, серое небо. В центре, за столом, сидел человек. Молодой, красивый, с тёмными волосами и спокойными глазами. Он смотрел на них и улыбался.

— Наконец-то вы пришли, — сказал Корвус.

Он сидел за столом и смотрел на них, как хозяин смотрит на гостей, которых давно ждал. Леон остановился в дверях, Мэри за его спиной. Она держала руку на поясе, где висел пистолет, но не вынимала его.

— Садитесь, — сказал Корвус. — В ногах правды нет.

Леон не двинулся.

Корвус вздохнул. Откинулся на спинку кресла, сложил руки на животе. Вблизи он выглядел моложе, чем на портретах в мэрии, — гладкое лицо, тёмные волосы без седины, глаза спокойные и внимательные. Такой человек может говорить долго и складно, и всё, что он скажет, будет звучать как правда.

— Ты знаешь, кто я, — сказал Корвус. — Или думаешь, что знаешь. Ты называешь меня Злом. Твари, которые лезут из Зон, — тоже Зло. Всё, что не укладывается в голове, вы называете Злом. Это удобно.

— Ты убил тысячи людей, — сказала Мэри.

— Я лично? Я не убивал, — Корвус покачал головой. — Всё, что происходило в этом мире, — войны, убийства, предательства, жадность, страх — всё это сделали люди. Ваша жестокость, ваш гнев - всё это с годами становилось больше. Оно концентрировалось. И я есть результат.

Он поднялся, подошёл к окну. За стеклом лежал город — серый, мокрый, притихший. Пепел падал на крыши, и в этом не было ничего нового.

— Я не создавал Зло, — продолжил он. — Я — его форма. То, во что оно превратилось, когда его стало слишком много. Твари — это не монстры из другого какого-то мира. Это ваши грехи, ваши страхи, ваша ненависть. Каждая война рождала новую тварь. Каждое убийство. Каждое предательство. Человечество является источником Зла.

Леон слушал и молчал. Он не верил. Но что-то в словах Корвуса было такое, от чего нельзя было просто отмахнуться.

— Ты хочешь сказать, что мы не можем тебя убить, — сказал он.

— Ты можешь меня убить, — Корвус повернулся к нему. — Клаус скорее всего рассказал тебе как. Четыре крови смешать и всё. Я, твари, зоны — всё исчезнет. На какое-то время.

— На какое?

— На сто лет. Может, двести. Может на тысячу. Пока люди снова не накопят достаточно зла. Пока не начнётся новая война, или голод, или мор. Тогда Зло вернётся и всё начнётся сначала.

Он снова сел. Посмотрел на них, и в его глазах не было ни насмешки, ни злобы. Только усталость — та же усталость, которую Леон видел у Клауса. Только старше.

— Истории без добра и зла не бывает, — сказал он. — Миру нужен баланс. Свет не может существовать без тьмы. И поэтому появились они. Первые. Те, кого вы называете Защитниками.

— Сарж, Хельга, Лио, Софи, — сказала Мэри.

— Да. Они пришли, когда Зла стало слишком много. Тогда ещё не было меня — был только осадок, который копился веками. Они собрали его, заперли в сфере и ушли. А потом возвращались снова. В новых телах. Каждый раз, когда Зло поднималось, они приходили и запирали его снова. Так было веками.

Корвус помолчал. Посмотрел на свои руки.

— Вы знаете, что они стали богами? — спросил он. — Не в переносном смысле. В прямом. Люди видели их — четверых, которые приходят, когда мир на краю. Свет, тень, сила, скорость. Они не понимали, кто это, но запоминали. И рассказывали. И через сотни лет их истории превратились в мифы. Даже книжки стали писать про них.

Он поднял голову.

— Сарж — скорость. Его помнят как Гермеса. Как Меркурия. Как бога с крыльями на сандалиях. Хельга — тень. Она стала Гекатой, богиней тьмы и перекрёстков. Или Морриган, которая скрывается в тумане. Лио — сила. Он стал Марсом. Аресом. Архистратигом Михаилом, который ведёт небесное воинство. Софи — свет. Она стала Афиной, покровительницей мудрости. Или Девой Марией, которая держит младенца на руках. Или Гуаньинь, которая слышит все молитвы мира.

Он замолчал. Леон смотрел на него, и в голове у него было пусто.

— Ты хочешь сказать, — медленно проговорил он, — что мы не должны тебя убивать.

— Я хочу сказать, что это ничего не решит, — Корвус посмотрел на него. — Ты убьёшь меня. Зло исчезнет. На сто лет. Может, на двести. А потом вернётся. Потому что люди не меняются. Потому что они продолжают воевать, убивать, предавать. Потому что, пока в мире есть ненависть, будет и Зло. Оно — её продолжение. Её форма. Её плоть.

— Значит, мы должны просто ждать, пока люди научатся жить в любви? — спросила Мэри. Голос у неё дрожал.

— Не ждать, — сказал Корвус. — Жить. Каждый день. Каждое решение. Каждый поступок. Зло растёт, когда вы делаете зло. Оно уменьшается, когда вы делаете добро. Это медленно. Это трудно. Это не похоже на подвиг. Но это единственный способ.

Он встал. Подошёл к столу, взял со стола маленькую чашку, отпил. Потом посмотрел на Леона.

— Ты всё равно меня убьёшь, — сказал он. — Я знаю. Ты пришёл за этим. Я не буду тебя отговаривать. Я просто хотел, чтобы ты знал, что ты делаешь. И что это не победа. Это отсрочка.

Леон смотрел на него. Голос в голове молчал. Но где-то глубоко, под рёбрами, под маной, под кровью, Сарж ждал. Ждал, что он ответит. Ждал, что он сделает шаг.

— Я тебя выслушал, — сказал Леон.

— И?

— И всё равно тебя убью.

Корвус кивнул. Медленно, без удивления. Как человек, который знал ответ заранее.

— Хорошо, — сказал он. — Попробуй.

Он поднялся из-за стола. Не спеша, ровно, как человек, у которого в запасе вечность. Подошёл к окну, посмотрел на город — серый, мокрый, притихший. Потом обернулся.

— Но с чего ты решил, что это будет для тебя легко?

Глава 15

Корвус не стал ждать.

Он улыбнулся — в последний раз, спокойно, почти по-человечески, — и его тело начало меняться. Кожа пошла рябью, будто под ней закипела вода. Потом лопнула. Из-под неё полезло что-то серое, скользкое, живое. Руки удлинились, пальцы вытянулись в щупальца, и по ним побежали тонкие, острые зубы, которые двигались сами по себе, как жернова. Голова запрокинулась, рот растянулся до ушей, потом дальше, и в этом рту было три ряда зубов, и каждый ряд вращался независимо от других.

Леон выстрелил.

Мана-разряд ударил в грудь Корвуса и ушёл в неё, как в воду. Рана затянулась через секунду. Корвус засмеялся — если это можно было назвать смехом, потому что звук шёл не из горла, а отовсюду, из стен, из пола, из воздуха.

— Ты думал, что будет просто? — спросил он. Голос был низкий, гулкий, он отдавался в костях.

Он шагнул вперёд, и пол под ним треснул. Щупальца вытянулись, и Леон увидел, как в каждом из них открываются маленькие круглые пасти с игольчатыми зубами. Он ускорился. Мир замедлился, и в этом тягучем времени он увидел, как щупальца летят к нему — медленно, но их слишком много, и они идут со всех сторон.

Он ушёл в сторону. Одно щупальце задело плечо, прожгло куртку и кожу, и Леон почувствовал запах собственной горелой плоти. Он не остановился. Выстрелил ещё раз — в пасть, в центр, туда, где зубы смыкались. Корвус дёрнулся, но не упал.

А потом стены начали рваться.

Леон увидел это краем глаза: воздух в углах кабинета задрожал, пошёл трещинами, и из этих трещин полезли твари. Серые, скользкие, с щупальцами и пастями. Они лезли из ниоткуда, из стен, из-под пола, с потолка. Их были десятки. Потом сотни. Портал открывался прямо здесь, в комнате, и через него шло то, что жило в Зонах.

— Мэри! — крикнул Леон.

Она уже стояла спиной к нему. Свет в её ладонях вспыхнул, и первая волна тварей, которая рванула к ней, отлетела к стенам, охваченная золотистым пламенем. Твари визжали, распадались, но на их место лезли новые.

Корвус ударил щупальцами. Леон ушёл в ускорение, но одно из них всё равно задело его по боку. Он почувствовал, как рёбра хрустнули, и его отбросило к стене. Он ударился спиной, сполз на пол, и в глазах потемнело на секунду. Потом он встал. Кровь текла по губам, но он встал.

Он выстрелил в Корвуса ещё раз — в глаз, который открылся в центре его лица. Корвус взревел, дёрнулся, и на секунду отвлёкся. Этого хватило, чтобы Мэри сожгла ещё десяток тварей.

Но их становилось всё больше.

Они лезли со всех сторон. Одна вцепилась Леону в ногу, и он раздавил её рукоятью винтовки. Вторая прыгнула на спину, и он сбросил её, ударив локтем. Третья прокусила ему предплечье, и он оторвал её от себя, чувствуя, как зубы рвут кожу. Он не считал раны. Он просто дрался.

Мэри держалась рядом. Свет в её руках горел ярче, чем когда-либо, и она жгла тварей одну за другой. Но Леон видел, что она слабеет. Каждый выброс света забирал у неё силы, и с каждым разом свет становился всё бледнее.

Корвус шагнул к ней.

Он больше не смеялся. Он просто шёл, и щупальца тянулись к ней, и пасти на их концах раскрывались. Мэри выбросила руки вперёд, и свет ударил ему в лицо — яркий, ослепительный, белый. Корвус взревел, отшатнулся, закрылся щупальцами. Но Мэри уже падала. Силы кончились. Она осела на пол, и свет в её ладонях погас.

Леон остался один.

Он стоял между ней и Корвусом, и в руках у него был шприц — тот самый, который он приготовил заранее, ещё в квартире, где были смешана кровь всех четырёх носителей Душ. Он держал его в левой руке, а правой всё ещё сжимал винтовку.

Корвус развернулся к нему. Он был ранен — свет Мэри выжег ему половину лица, и из раны текло что-то тёмное, дымящееся. Но он был жив. И он шёл.

Леон ускорился. Мир замедлился, и он увидел всё: щупальца, которые летят к нему, пасти, которые раскрываются, тварей, которые лезут из стен, Корвуса, который смеётся, даже сейчас, даже с половиной лица.

Он пошёл вперёд.

Щупальце ударило его в плечо, и он почувствовал, как кость ломается. Второе пробило бедро, и нога подкосилась. Третье хлестнуло по спине, и он упал на колени. Но он не остановился. Он шёл, ковыляя на левую ногу. Кровь текла из него, как из пробитого мешка, но он шёл, потому что до Корвуса оставалось три шага.

Два шага.

Один шаг.

Корвус занёс щупальца для последнего удара. Леон вонзил шприц ему в грудь. Поршень пошёл вниз.

Корвус замер. На секунду — всего на одну — он остановился, и в его глазах появилось что-то, чего Леон не видел раньше. Страх.

А потом его тело начало распадаться.

Кожа пошла трещинами. Щупальца отваливались одно за другим, падали на пол, растворялись в лужи серой слизи. Пасти лопались, зубы сыпались на пол, как галька. Корвус открыл рот — широко, до предела, — и издал звук. Не крик и не рёв. Что-то нечеловеческое. Такой звук не может издать живое существо.

Он рассыпался.

Медленно, тяжело, слой за слоем. Сначала лицо, потом грудь, потом руки. Он распадался на серый прах, который поднимался в воздух и растворялся, и в этом прахе не было ничего человеческого. Только пустота.

Твари, которые лезли из стен, исчезли. Трещины в воздухе затянулись. Свет за окнами стал другим — серым, тусклым, но живым.

Леон стоял на коленях в центре комнаты, и кровь текла из него ручьями. Он смотрел на то место, где только что был Корвус, и не мог поверить, что это сработало.

Потом он упал.

Лицо ударилось о холодный пол, и мир вокруг стал тёмным, глухим, далёким. Он слышал, как Мэри зовёт его откуда-то издалека. Слышал, как бьётся его собственное сердце — медленно, тяжело, с перебоями.

А потом всё стихло.

***

Он открыл глаза и увидел белое.

Не свет, не небо, не потолок. Просто белое — ровное, спокойное, без границ и теней. Он стоял на чём-то твёрдом, но не чувствовал его под ногами. Тела не было. Боли не было. Только он — и белое вокруг.

А потом он увидел его.

Мужчина стоял в нескольких шагах. Высокий, широкоплечий, с коротко стриженными тёмными волосами и спокойными глазами. Одет просто — рубаха, штаны, сапоги. Ничего особенного. Но Леон узнал его сразу, хотя никогда не видел раньше. Он знал этот голос. Знал эту осанку. Знал это спокойствие, которое шло из глубины, откуда-то, где нет времени.

— Сарж, — сказал Леон.

Мужчина кивнул.

— Здравствуй.

Голос был тот самый. Низкий, ровный, спокойный. Леон слышал его в голове пять лет — с тех пор, как бежал из Резервации. Но теперь он звучал иначе. Не как голос внутри. Как голос снаружи. Настоящий.

— Где я?

— Нигде, — сказал Сарж. — Между. Там, где мы можем поговорить, пока твоё тело решает, жить ему или нет.

— Оно решит?

— Решит, — согласился Сарж. — Ты крепкий. Почти как я.

Он улыбнулся. Слабо, уголками губ, но по-настоящему. Леон смотрел на него и не знал, что сказать. Столько лет он слышал этот голос, спорил с ним, злился, ждал ответов. А теперь ответы стояли перед ним, и слов не было.

— Мы победили, — сказал Сарж.

— Победили, — повторил Леон.

— Да. Зло уничтожено. Твари исчезнут. Зоны сожмутся. Это займёт время, но начнётся уже сегодня. Люди не сразу поймут, что произошло. Но поймут. Через год, через два. Мир изменится.

Он помолчал. Посмотрел на Леона, и в его глазах было что-то, чего Леон не видел раньше. Что-то, похожее на прощание.

— Мне нужно уходить, — сказал Сарж.

— Куда?

— Туда, откуда я пришёл. Цель достигнута. Моё время кончилось.

Леон молчал. Он думал о том, что этот голос был с ним дольше, чем кто-либо. Дольше, чем родители, которых он не помнил. Дольше, чем Элая. Дольше, чем все.

— А Лио? — спросил он. — Клаус?

— Лио уйдёт вместе со мной. Он своё отдал. Клаус умрёт через несколько дней — тело не выдержит. Но он умрёт свободным. Это всё, чего он хотел.

— А Хельга? Софи?

— Тоже уйдут. Их носители останутся живы. Элая. Мэри. Силы останутся при вас — часть, не вся. Но останутся.

Леон смотрел на него. Потом спросил то, что не давало ему покоя с той секунды, как Корвус начал говорить.

— Он сказал правду? Зло вернётся?

Сарж молчал. Долго. Потом покачал головой.

— Нет, — сказал он. — Не вернётся.

— Почему?

— Когда мир создавался, он был не без изъяна. Так бывает. В любом творении есть трещина. Эта трещина — то место, через которое Зло нашло лазейку. Оно не было создано людьми. Оно пришло извне — из пустоты, которая была до мира. И оно научилось питаться. Негативной энергией — страхом, болью, ненавистью, жадностью. Всем, что люди делали друг с другом. Оно росло, копилось, становилось сильнее.

Он замолчал. Посмотрел на свои руки — сильные, спокойные, без единой царапины.

— Но если уничтожить его, — продолжил он, — то питаться будет некому. Мы убили не просто тело. Мы уничтожили сущность. Ту, которая впитывала энергию. Она ушла. И то, что люди будут делать зло дальше, — оно не будет копиться. Не будет превращаться в тварей. Не будет рождать новое Зло. Люди останутся людьми. Со всей их жестокостью, со всей их глупостью. Но Зла, как силы, больше не будет.

Леон слушал и думал. Он думал о том, что Корвус говорил правду — но не всю. Он думал о том, что мир всё равно останется сложным, трудным, полным боли. Но без Зла. Без тварей. Без Зон.

— Почему раньше никто не додумался убить его кровью? — спросил он.

— Потому что никто не знал, — сказал Сарж. — Мы, первые, нашли артефакты древней цивилизации. Те, что дали нам силы. И в той же литературе нашли ритуал — тот самый, которым запирали Зло. Мы думали, что это единственный способ. Мы не знали про кровь. Никто не знал. Эти знания передавались через сферу, от носителя к носителю, веками. Но про кровь там не было ни слова. Только про ритуал. Только про жертву.

Он помолчал.

— Мы бы отдали жизни. Мы отдавали их снова и снова. Каждый раз, когда Зло поднималось, мы приходили и запирали его. Но мы не знали, что можно иначе.

— Значит, ты не виноват, — сказал Леон.

— Мы все не виноваты, — Сарж посмотрел на него. — И все виноваты. Мы делали то, что могли. Ты сделал больше.

Леон молчал. Потом задал последний вопрос.

— Ты сказал, что я потомок Силаса? С чего ты это взял?

Сарж улыбнулся. На этот раз — по-настоящему, широко, как человек, который вспомнил что-то хорошее.

— Тогда в Подгорье Силас, когда я только-только в него переселился из сферы, успел побыть с одной официанткой, — сказал он. — А оказалось, что она и забеременела. И я узнал это только тогда, когда вселился в тебя. По твоей крови. Ты — его потомок. Так что в этом можешь не сомневаться.

Леон смотрел на него. В голове было пусто.

— Что мне делать дальше? — спросил он.

Сарж посмотрел на него.

— Жить, — сказал он. — Живи дальше. Это самое дорогое, что может быть у Защитника. Просто жизнь. Прожить её так, чтобы не было стыдно.

Он шагнул назад. Белое вокруг начало тускнеть — медленно, с краёв, как будто кто-то гасил свет.

— Прощай, Леон, — сказал Сарж.

— Прощай.

Сарж улыбнулся в последний раз. Потом исчез. Белое погасло.

Эпилог

Леон открыл глаза.

Потолок был знакомый — серый, с трещиной в углу, которую он заметил ещё в первый день, когда они сюда приехали. Свет из окна падал на стену, тусклый, вечерний. Пахло чем-то травяным, тёплым, и в этом запахе было что-то от медицины.

Он повернул голову.

Элая спала в кресле рядом. Поджав ноги, укутавшись в старый плед, она сидела боком, головой на подлокотнике, и дышала ровно и тихо. Волосы упали на лицо, и она не убирала их. Он смотрел на неё секунду, две, три. Потом поднял руку — медленно, потому что тело слушалось плохо, — и коснулся её ладони.

Она открыла глаза сразу. Как будто не спала — как будто ждала. Посмотрела на него, и в её глазах сначала было непонимание, потом — узнавание, потом — что-то, от чего у Леона перехватило дыхание.

— Ты очнулся, — сказала она.

— Очнулся.

Она встала, наклонилась, обняла его — сильно, крепко, так, что заныли рёбра. Потом поцеловала. Долго, не отпуская, и Леон почувствовал, как её пальцы сжимают его плечо, как будто она боялась, что он исчезнет.

— Ты меня напугал, — сказала она, отстраняясь. — Я думала, ты не выкарабкаешься.

— Я выкарабкался.

— Я вижу.

Она улыбнулась. Устало, но по-настоящему.

Дверь открылась. Мэри вошла с кружкой в руке, остановилась в дверях, посмотрела на них. Потом подошла, поставила кружку на стол у кровати.

— Ты в отключке день, — сказала она. — Я подлечила, что смогла. Рёбра, плечо, бедро — всё срастётся, но не сразу. Не вставай резко. И не нагружайся неделю.

— Спасибо, — сказал Леон. — Вы сами как?

— Всё хорошо, — Мэри села в кресло, которое только что освободила Элая. — Мы справились.

Они помолчали. За окном было тихо, и в этой тишине слышался голос из телевизора, который кто-то оставил включённым на кухне. Мэри встала, прибавила звук.

На экране был диктор — женщина с серьёзным лицом, в студии с серыми стенами. Она говорила ровно, спокойно, но в её голосе было что-то, чего Леон не слышал раньше. Что-то, похожее на надежду.

"...по сообщениям из разных регионов, границы Зон продолжают сжиматься. За последние сутки они уменьшились в среднем на два километра. Специалисты пока не могут объяснить причину, но подтверждают: процесс идёт одновременно по всему миру. Твари, которые ещё вчера появлялись в приграничных районах, сегодня не были замечены ни разу."

Леон смотрел на экран. Диктор сменила кадр — теперь показывали карту. Багровые пятна, которые он видел всю жизнь на горизонте, медленно тускнели, сжимались, исчезали.

"...Корпорация «Бастион» объявлена нелегальной организацией. Правительство издало указ о немедленном закрытии всех Резерваций на территории страны. Создана специальная комиссия, которая займётся освобождением людей, содержавшихся в Резервациях, и их дальнейшим трудоустройством. Первые группы уже покинули стены..."

Мэри выключила звук. Посмотрела на Леона.

— Началось, — сказала она.

— Началось, — согласился он.

Элая встала, подошла к окну. Открыла штору. За стеклом был серый вечер, дома, пепел, который всё ещё падал с неба, но уже реже — Леон заметил это. Меньше, чем вчера. Меньше, чем год назад.

Леон сел на кровати, опираясь на подушку. Тело болело, но это была хорошая боль — та, которая говорит, что ты живой. Он посмотрел на экран телевизора, где диктор продолжала говорить что-то о комиссии, о новых законах, о помощи тем, кто был в Резервациях.

Они помолчали. Потом Элая вернулась к кровати, села рядом, взяла его за руку.

— Что дальше? — спросила она.

Леон смотрел на неё. На Мэри. На телевизор, где говорили о новой жизни. На окно, за которым падал пепел — последний пепел, который он видел.

— Жить, — сказал он. — Просто жить.

Он не знал, что будет завтра. Не знал, как сложится всё. Но знал одно: мир, который они спасли, теперь будет другим.

Голос в голове молчал. Впервые за пять лет — совсем. И это было хорошо.