Ключ

Проводница в пустыне

— Акмен! Ты опять вьючка не напоил?

Я передёрнул плечами и продолжил вести пальцем под строчками потрёпанной книги. Благородный кеюл сражался с нечистым эссиманом, принявшим облик гигантского ядовитого тая. Переворачивая страницу, я уже знал продолжение: за сотни перечитываний я дословно запомнил приключения наследника трона.

— Акмен!

Я поднял голову и сощурился из-за яркого света, бьющего сквозь прорехи в прохудившейся палатке. Снаружи виднелась фигура матери, ворчливо причитающей над разморённым солнцем дайибом. Я не испытывал никакой жалости к упрямой четырёхрогой скотине: из-за того, что она постоянно не слушалась и отказывалась тащить повозку с нехитрым семейным скарбом, мы частенько задерживались на стоянках.

— Акмен! Ну-ка, иди сюда, сейчас уши тебе надеру! — голос отца наливался злостью.

Дремавшая напротив входа бабка подняла сморщенные веки и вперила в меня по-старчески слезящийся взгляд.

— Ступай, пока он не рассердился!

Я нехотя захлопнул книжку и по привычке погладил засаленный твёрдый переплёт с изображением кеюла верхом на породистом вздыбленном ирсане. Герой проткнул копьём чешуйчатого эссимана, и тот в предсмертных муках извивался на земле. Раньше я недоумевал: зачем сразу рисовать конец истории? Ведь так неинтересно читать, когда знаешь, что будет дальше. Но других книжек у меня не было, а выученная наизусть сказка так и не приелась. Как и кеюла, меня манили богатые города, и я представлял шумные рынки, где прилавки ломятся от экзотических фруктов, горожан в ярких и чистых одеждах, украшенных звенящими цепочками и кольцами, диковинных животных в клетках, суровых стражников возле белоснежных ворот дворца…

Я завидовал кеюлу. Хотя его изгнали, он всё равно преодолел козни одержимого эссиманом дяди, вернулся домой и по праву старшего сына занял трон. Мне же предстояло всю жизнь ползти по пустыне вместе с другими кочевниками, перебиваться мелкими подработками и мечтать о лучшей доле.

Кто-то просунул в палатку руку, выдернул у меня книгу, и я вскрикнул от неожиданности.

— Акмен опять сказки читает! — звонко объявил младший брат.

Послышался топот его ног, и я, выскочив из палатки, погнался за ябедой.

— Отдай! Отдай сейчас же!

— Ха-ха! Не догонишь, не догонишь! Ой…

Брат запнулся о тюк возле жилища соседей и со всего размаха упал лицом на песок, сжимая несчастную книгу. Я с воплем подскочил к нему и отобрал единственную ценность, надеясь, что она цела. Корешок треснул, и несколько надорванных страниц безвольно вывалились из переплёта, как кишки — из брюха растерзанного хищниками животного.

Я замахнулся на шмыгающего носом брата, но подоспевший отец схватил меня за ухо и отволок к нашему вьючку.

— Посмотри, что ты наделал! — повторял отец, пребольно крутя мою мочку. — Он еле дышит и не встаёт! Без дайиба нам не добраться до следующего оазиса!

Я замычал, когда отец дёрнул ухо особенно жестоко.

— Мне всё равно! Какая разница, у какого оазиса останавливаться: этого, следующего или послеследующего? Мы можем хоть на всю жизнь здесь остаться, всё равно ничего не изменится!

— Паршивец!

Тяжёлая затрещина сбила меня с ног, и я выронил книгу. Отец, быстро наклонившись, поднял её.

— Из-за этих глупых выдумок ты забыл о вьючке? — потрясая книжкой, воскликнул он. — Я говорил тебе выкинуть эту дрянь? Говорил?!

Он принялся с ожесточением рвать и топтать ошмётки книги; бессильный крик ярости застрял у меня в горле. Видеть, как уничтожают дорогую мне вещь, было невыносимо — меня трясло как в лихорадке. Как будто книга могла послужить ключом к воротам в стенах прекрасного города на побережье, а дремучий отец порвал её как негодную тряпку.

— Ненавижу! — заорал я, сжимая кулаки. — Вас! Всех! Ненавижу! Пропадите вы пропадом!

Дайиб вдруг задёргался, засучил ногами по земле, тяжело вздохнул и замер. Отец, схватившись за голову, оставил в покое клочки растерзанной реликвии, рухнул на колени и начал раскачиваться, бормоча молитву и прося помощи у Имаха. Обо мне он уже не вспоминал. Я торопливо подобрал разодранные страницы и кусочки переплёта, сунул их за пазуху и побежал к бабке. Сдержать слёзы обиды не получилось, и я расплакался, как только отдёрнул полог палатки.

Пока бабка не тронулась умом, она успела обучить меня письму и счёту. Именно она подарила книгу, которую, по её словам, получила от знатного человека при дворе. Отец считал бабку лгуньей и потешался над её историей об услужении во дворце, закончившейся позорной ссылкой за проступок. Мать никогда не вступалась за бабку — боялась зуботычин. Я не любил обоих родителей, но мать, затюканную мужем, хозяйством, тремя сыновьями и двумя дочками, иногда всё же немного жалел…

Поддержки от бабки я так и не дождался: беззвучно шевеля губами, она вязала цветную накидку, не обращая на меня никакого внимания. Проку от рукоделия подслеповатой старухи с дрожащими пальцами было мало, но отец требовал, чтобы она хотя бы зарабатывала себе на пропитание, продавая свои поделки самым неприхотливым кочевникам. Мать пыталась возражать, пока отец не пригрозил скинуть бабку с повозки.

Незаметно для себя я заснул, и вдруг меня опять вытащили из палатки на свет. Я толком не проснулся и тёр опухшее от слёз лицо. Вокруг почему-то столпились молчаливые родственники. Братья ехидно ухмылялись, а мать прятала глаза, кормя грудью младшую сестру.

— Денег на нового вьючка у нас нет, — заявил отец. — Ты, Акмен, уморил его, ты и понесёшь наказание. Я продам тебя на рынке невольников.

Если он думал, что я испугаюсь или огорчусь, он ошибся. Отца впечатлял пример других кочевников, избавившихся от лишних ртов в семье, и он давно стращал продажей в рабство. В первый раз я жутко струсил и побежал всё к той же бабке — единственному человеку, которому доверял.

«Не беда, — спокойно отозвалась она. — Я сама была прислужницей. Учись грамоте и смирению, Акмен. Будешь развлекать байлов, читать им стихи и сказки, и они щедро вознаградят твои умения. Будешь артачиться — побьют кнутами».

«Меня и так бьёт отец — куда ещё хуже, — решил я. — А так хоть на жизнь богачей посмотрю…»

Покончив с разделкой туши дайиба и заготовкой мяса, мы засобирались в дорогу вместе с ближайшим обозом. Каждый день перехода приходилось упрашивать попутчиков одолжить вьючка, а когда кошелёк отца истощился, то все мужчины нашей семьи впряглись в оглобли и потащили повозку сами. Я очень устал и отбил пятки, пока мы шли по твёрдой глинистой земле, поэтому по глупости обрадовался, когда добрались до долины красноватых песков. Теперь ступалось мягче, но песчинки в башмаках быстро натёрли ноги до кровавых мозолей, а колёса повозки вязли на каждом шагу.

На привале я жевал невкусное жилистое мясо дайиба и думал, что зря всё-таки не напоил его в тот злосчастный день…

Кое-как мы доплелись до поселения и поставили палатки на краю лагеря кочевников. Невзрачные глиняные домишки, крытые засохшей смесью из навоза и травы, казались верхом достатка, ведь я никогда не видел больших городов. Меня грела мысль о жизни в настоящем доме — пускай рабом, зато спишь под крышей.

Отец боялся, что я сбегу, поэтому вечером привязал верёвкой к опоре бабкиной палатки. Ночью меня разбудила дрожь, волной расходившаяся по земле, и странный лязг в отдалении. Лучи света, не сдерживаемые истрёпанным пологом, скользили вдоль стен палатки. Осторожно высунув голову наружу, я с восторгом наблюдал за колонной техники, идущей по окружной дороге. Я и раньше встречал такие машины, и всякий раз дивился бронированным монстрам, похожим на гигантских дайибов, усмирённых кеюлом из легенды. Отец говорил мне держаться от красно-жёлтых броневиков подальше — они принадлежали ак-кеюльской армии, а солдаты не любили нищих кочевников, подозревая в каждом оборванце бунтовщика…

Старший брат разбудил рано утром, развязал верёвку и грубо подтолкнул в сторону родительской палатки. Оттуда вышел отец, без лишних разговоров крепко взял за плечо и повёл на противоположную окраину деревни. Я вертелся, пытаясь обернуться и посмотреть, провожает ли меня хоть кто-нибудь, но братья со старшей сестрой и матерью уже вовсю скоблили грязную посуду. Никому не было до меня дела.

Но и я нисколечки не горевал.

Путь на невольничий рынок пролегал мимо продуктовых лавок, возле которых замерли две машины без дверей и без крыши, с огромными колёсами и чужими флагами. Как меня учила бабка, флаг Монеха состоит из трёх частей. Слева — белый полукруг, означающий благословение Имаха; вверху и внизу — горизонтальные полосы: голубая — цвета неба, и красная — цвета песков. На «небе» сверкают пять звёзд, символизирующие число пророков. А герб изображают в виде расправившего крылья хищного красавца-ахира, держащего корону в острых когтях. На передней, покатой части ближайшей машины был нарисован квадрат из белой и оранжевой половинок, а рядом с ним — силуэт припавшего к земле пятнистого каркула, хлещущего себя хвостом по бокам. Ещё правее я заметил надписи на трёх языках. «К-О-Р-С, — нашёл я знакомые буквы. — Что это такое — Корс?»

Я замедлил шаг, разглядывая людей, торговавшихся с лавочницей. Их тела почти полностью скрывала громоздкая броня, как будто металл нашили поверх обычной одежды. Один из них поднял лицевую часть шлема, и я чуть не споткнулся, когда заметил цвет кожи незнакомца. Белая, как у злого эссимана!

— Не останавливайся! — прикрикнул отец и толкнул меня.

Тычок застал врасплох, и я упал на четвереньки. Отец ненадолго отвлёкся на продавца, предлагавшего спелые фрукты, а я успел прочитать продолжение надписи на машине: «КОРС. Добыча и переработка ориума». Слово «ориум» было смутно знакомым, но я никак не мог припомнить, где его слышал.

Обозлённый отец, не сторговавшийся с продавцом, поторопил меня опять, и больше на пути к невольничьему рынку мы не задерживались.

Ещё издалека я услышал стенания, свист плетей и крики боли. Мы подошли к огороженной невысоким забором площадке, вдоль которой прохаживались крепкие надсмотрщики и зорко следили, чтобы никто из будущих рабов не попытался сделать ноги. Храбрости заметно поубавилось, когда отец с неохотой отдал монету тучному распорядителю, и тот повесил мне на шею цепочку с номерной табличкой, как какой-то глупой скотине. Надсмотрщики обыскали меня, вытряхнули из одежды всё лишнее, включая припрятанные обрывки книжных страниц, и лишь тогда впустили за ограду, указав отцу на свободное место в шумной толпе.

Отец думал выручить деньги на покупку здорового вьючка. К нам подошли трое мужчин в простых одеждах и попытались сбить цену сразу вдвое, но отец отказался. Потом с ним ещё заговаривали купцы побогаче — в пёстрых одеждах, с длинными окладистыми бородами и ярко накрашенными глазами. Они пытались задурить голову ласковыми речами и наигранной учтивостью, но отец упрямился, хотя речь шла не о такой уж великой скидке. Стоя на площади в окружении плачущих и испуганных детей, которых родители тоже выставили на продажу, я изрядно нервничал, видя, как в первую очередь разбирают самых красивых и сильных. Я же, будучи долговязым и тощим, привлекал не очень много внимания. После благоухающих ароматическими маслами купцов ко мне никто не присматривался. Отец сквозь зубы выругался, набрал в грудь воздуха и принялся зазывать покупателей, как лавочник на продуктовом рынке. Поздно — мною уже никто не интересовался.

Макушку пекло немилосердно, а по спине струился пот. На площади почти никого не осталось, и я в ужасе следил, как один покупатель с обезображенным лицом заковывал в кандалы сразу стайку детей. Он напоминал падальщика, подбиравшего объедки, и приобретал тех, кому не посчастливилось попасть в другие руки. Соединив в жутковатую живую цепь одиннадцать подростков, он направился в нашу сторону. Я замер, будто ко мне приближался настоящий эссиман в обличье уродливого человека.

— Продано! — внезапно громогласно объявил отец.

Вздрогнув, я обернулся и заметил тяжёлый кошель с монетами в его руке. Напротив стояла низенькая щуплая женщина, закутанная в тёмно-коричневый дорожный плащ. Не успел я опомниться, как отец быстрым шагом устремился к выходу с рынка, как будто боясь, что покупательница передумает в последний момент и потребует деньги обратно. Я сплюнул вослед ему и с ненавистью выдохнул:

— Сволочь!

— Из плода, упавшего с дерева, вырастает подобное дерево. Если твой отец — сволочь, то кто же ты? — неожиданно спросила женщина и откинула капюшон, позволив тёмно-рыжим с проседью волосам рассыпаться в беспорядке по плечам.

— А вы-то сами кто? — Я настороженно оглядел хозяйку с головы до ног, раздумывая, не броситься ли наутёк прямо сейчас, пока надсмотрщики отвлеклись на недовольного продавца, ругавшегося на фальшивые монеты.

Наверное, не следовало хамить при первой же встрече, но внутри клокотало негодование на сбежавшего отца, и я невольно сорвался. Вспомнив слова бабки, учившей вежливости и смирению, я прикусил язык и исподлобья уставился на байлу. Странно, она ни капельки не рассердилась, только внимательно рассматривала моё лицо.

— Меня зовут Хатор. Я — сета Хранительниц Пустыни. Ты пока будешь моим личным помощником, а когда вернёмся в Храм, продолжишь прислуживать в нашей обители. Как тебя зовут и откуда ты родом?

Я растерялся. Книжный кеюл путешествовал с верным слугой, у которого и имени-то настоящего не было: к нему чаще обращались просто «эй, ты». Бабка рассказывала о «цветочном» прозвище, выданном при дворе. Оно прилипло к ней, как назойливая колючка, и бабка с трудом вспомнила девичье имя после изгнания. Я ожидал, что байла тоже придумает мне новую кличку, как принято поступать с рабами в Монехе.

— Акмен, — помедлив, ответил я. — Сахбеты мы… из пустыни.

— Хорошо, Акмен Сахбет Из Пустыни, — в голосе сеты прозвучала насмешка. — Следуй за мной, я отведу тебя к обозу.

Хатор уверенно пошла к выходу с рынка, и я заметил брезгливо-недовольные гримасы надсмотрщиков, мимо которых она проходила. Я намеренно не торопился, выжидая, когда байла обернётся, но она будто вовсе не заботилась о моём существовании. Внезапно хлыст щёлкнул прямо возле моего уха, и я от испуга присел на корточки, схватившись за голову. Стражник замахнулся снова, и я как зверь рванул за Хатор прямо на четвереньках, спасаясь от удара.

— Постарайся не испытывать моё терпение, — как ни в чём не бывало назидательно произнесла Хатор, когда я её нагнал.

Всё в Хатор казалось странным: и внешность, и манеры, и речь. Не такую байлу я хотел для себя, ох, не такую. Я вспомнил, как Хатор представилась: какая-то сета, какие-то хранительницы… не иначе как я попал в лапы к почитательнице непризнанных богов. К кочевникам регулярно прибивались семьи, обманутые лже-проповедниками — от них я слышал о множестве религиозных общин, расплодившихся в Монехе. Одураченные люди продолжали возносить хвалу другим богам, а не Имаху, и твердили что-то о наказании за грехи и усмирении плоти. Иногда их били, если они лезли со своими идолами к последователям Единого.

— Сета — это типа должности? — спросил я, чтобы поддержать разговор и перевести его на другую тему.

Из переулка между домами дунул сильный ветер, и волосы Хатор облепили её лицо. Она аккуратно убрала их и подняла капюшон, а я заметил, как в рукавах плаща байлы блеснули жёлтые браслеты с крупными пурпурными и красными камнями.

Я видел подобные вещи вживую только однажды, когда один из кочевников стащил украшения из деревни, а потом рассматривал их с другими участниками сговора. Чистота металла, его переливы в свете костра и сияние прозрачных огранённых камней потрясли меня и подтолкнули к очередным мечтам о богатстве. Хатор неспроста прятала браслеты в одежде: кочевники так и не сумели договориться о справедливой делёжке и передрались, а одного даже убили. Украла ли Хатор драгоценности, получила ли в дар или заслужила по праву? Мне было без разницы. Я думал только об одном: их можно обменять на целое состояние.

— В переводе с вымершего языка «сета» — «зовущая». Я ищу новых Хранительниц и послушников.

— И почему вы меня выбрали?

— Ты не плакал и вёл себя спокойно, а значит, мне не придётся тратить время на утешения.

Такое объяснение устроило, даже чем-то понравилось, и я решил немного задержаться возле этой сеты Хатор. Хотелось присмотреться к байле получше: раз она обладала такими дорогими украшениями, то, быть может, и впрямь жила в роскоши, и частичка её состояния перепала бы и мне. Но если не так — я твёрдо вознамерился сбежать к более влиятельным байлам. Мелькнула мысль, что я могу при любом удобном случае ударить Хатор, ограбить и улизнуть, пока она не очнулась…

Я встретился взглядом с тёмно-зелёными широко посаженными глазами сеты, излучавшими холодную строгость, и уверенность в собственной силе быстро улетучилась. Хатор отличалась от всех знакомых мне людей не только необыкновенно низким для взрослого ростом, но и черепом более продолговатой, овальной формы, а также высокими скулами вкупе с тонким острым носом.

— Вы родились не в Монехе? — осторожно предположил я.

Для человека, получившего надо мной полную власть, Хатор отвечала даже слишком охотно.

— В Монехе, но не в пустынной его части.

Меня наконец-то осенило, откуда у сеты такие дорогие украшения.

— Так вы, получается, богачка из столицы?

— Больше нет. Хранительницы лишены любых привилегий светской жизни.

— А зачем вы тогда вообще стали Хранительницей?!

Я даже замер. В голове не укладывалось, как байла отказалась от всех человеческих благ и посвятила себя непонятно чему непонятно ради чего.

— Никто не спрашивает, хочет ли женщина быть Хранительницей, или нет. Так же, как никто не спрашивает детей, хотят ли они быть проданными в рабство.

Мы наконец-то дошли до обоза, и надежды на сытое будущее рухнули: всё те же истощённые тяжёлой дорогой дайибы и безыскусные телеги, сколоченные из потрескавшихся от жары досок. И запах десятков немытых тел…, а того хуже — вонь от гнойных нарывов и испражнений. Меня замутило. Хатор откинула полог палатки, водружённой поверх повозки с двумя вьючками, с видимой натугой подтянулась на руках, опираясь на борт, и поманила меня за собой. Пока она копалась в большой сумке из толстой кожи дайиба, я, прикрыв нос и рот ладонями, рассматривал жилище сеты. Оно почти под завязку было забито полупрозрачными коробками с серебристыми пачками, и свободное пространство оставалось только у входа. Лежанок оказалось две, как будто сета то ли заранее предполагала, что возьмёт попутчика, то ли уже ехала с кем-то.

Сета дала мне тканевый мешочек, и я, аккуратно ослабив завязь, осторожно понюхал его содержимое. В нос ударил горько-кислый травяной запах, да такой сильный, что я закашлялся. Я поспешно затянул мешочек, но терпкий аромат заполнил всю палатку.

— Нет. — Сета остановила меня, когда я потянулся к пологу, чтобы открыть его. — Тебя всё ещё тошнит?

Я прислушался к ощущениям: удивительно, но едкий запах вытеснил вонь нечистот, и в голове прояснилось.

— Хорошо. Со временем привыкнешь. В обозе много калек и стариков, бегущих от войны, поэтому придётся потерпеть.

Про войну я слышал краем уха: те самые колонны ак-кеюльских войск бороздили пустыню не просто так. Старший брат болтал, что повсюду шли сражения с повстанцами, именуемыми Армией Освобождения Монеха. Родители избегали соваться в такие места и выбирали только обозы, которые ходили между мирными деревнями. Брат, тем не менее, умудрился спутаться с бывшим участником боёв, прибившимся к группе кочевников, и набрался от него дурацких идей. Мы часто ругались и дрались: брат мечтал свергнуть власть и отнять всё у богачей, а я — наоборот, стать одним из них.

— И куда они направляются?

— К морю, под защиту стен Сарабата. Путь неблизкий, придётся сделать привал в оазисе. Говорят, повстанцы добрались и до него, однако иной дороги нет. Армия Освобождения не трогает мирных людей, но может запросить плату за проход — тогда отдадим еду или имущество.

Хатор что-то недоговаривала. Если бы города отворили ворота перед всеми желающими, в пустыне бы никого не осталось — все устремились бы к побережью. Я сомневался, что попасть в столицу так уж легко… именно поэтому мысль о дорогостоящих украшениях сеты, которыми можно подкупить стражников, не давала покоя.

— А что в коробках?

— Еда. Помощь от Хранительниц Пустыни.

Я поразился, как у байлы ещё не отобрали такую гору еды. Мне никогда не приходилось по-настоящему голодать, но случалось перебиваться жиденькими похлёбками и подпорченными продуктами. Пока родители разделывали тушу помершего дайиба, им пришлось пообещать немало кусочков самой мясистой вырезки соседям: если бы не отдали добровольно, нас бы позже ограбили.

— Неужели никто не пытался стащить?

— Несколько коробок украли. Потом угрожали отнять еду силой, но за меня вступились четыре семьи в обозе. Среди беженцев мало людей, готовых учинить серьёзную драку, и я обычно обхожусь уговорами. Я показала, как распределять еду равномерно, чтобы никого не обделить в течение всего перехода, и мне поверили. Придётся пополнять только запасы воды.

Значит, Хатор завоевала какое-никакое уважение среди людей, раз её слушались. В обозах кочевников главными обычно назначали либо самых сильных, либо самых опытных. На вид сета была старше моих родителей, но младше бабки, поэтому я сомневался в её мудрости. И как тогда слабая женщина командовала десятками людей?

— А мы скоро отправимся на побережье?

— Сегодня ночью. Сопроводим беженцев и вернёмся в пустыню, чтобы помочь другим пострадавшим от войны. Им требуются перевязки, промывания, уход…

Мне совершенно не хотелось пожизненно трястись в телегах и торчать рядом с вонючими калеками, ещё и рискуя подхватить неизлечимую заразу. Хватило возни с полоумной бабкой. Сета продолжила рассказывать об обязанностях, но я едва слушал: в голове вырисовывался чёткий план действий. Как только мы прибудем в Сарабат, я украду или отберу драгоценности байлы и сбегу, обеспечив вольготную жизнь хотя бы на первое время. Я почему-то был уверен, что сета не станет меня искать.

Обоз двинулся в путь задолго до рассвета. Первое время я скучал, как и во всех длинных путешествиях. Мы старались покрывать как можно большее расстояние после закатов, когда спадал удушающий зной, а к полудню находили тень у чахлых деревьев, растягивали навесы между повозками и давали вьючкам отдохнуть. Беженцы обедали, чинили поломанные телеги, кормили и развлекали малолетних детей или спали. Хатор сначала давала мне мелкие поручения — обтереть, напоить и накормить дайибов, а сама лечила больных. Она заметила, что я ленюсь и тороплюсь покончить с делами быстрее, поэтому привлекла меня к уходу за калеками. К счастью, пришлось только менять бинты у легко раненных, в то время как Хатор занималась и пролежнями лежачих больных, и нагноениями, и тяжёлыми перевязками.

Я подслушивал разговоры сеты с людьми, пытаясь понять её место среди этого сброда. Большинство беженцев относилось к Хатор равнодушно, малая часть — явно недоброжелательно, но попадались и те, кто по неизвестной причине её боготворили. Судя по неопрятным одеждам почитателей сеты, они принадлежали к самым дремучим и тёмным нищим, не видевшим в своей никчёмной жизни ничего лучше бесплатной еды.

По мере приближения к оазису попадалось всё больше насыпей. Одиночные захоронения меня не пугали: смерть всегда ходит по пятам за кочевниками. Но насыпи становились шире и выше, и местами я путал обычные дюны с чьими-то могилами. Потом мы наткнулись на разбитую колонну ак-кеюльских войск — наверное, их застали врасплох во время ночлега. Тех солдат никто так и не похоронил, и я, борясь с тошнотой, разглядывал обгоревшие почти до костей тела, остатки которых клевали птицы-падальщики. Мы ехали в голове обоза, и Хатор внезапно натянула поводья, останавливая неспешных вьючков.

Не обращая внимания на недовольный ропот и изумлённые возгласы беженцев, сета спустилась с телеги и пошла к изувеченным телам. Отогнав нехотя взлетевших птиц, она бегло осмотрела каждого солдата.

— Ну что там ещё? — возмутился кто-то в хвосте обоза. — Мы тень до сих пор не нашли, а ты трупы обшариваешь!

— Я ищу выживших, — откликнулась Хатор, обходя колонну взорванных броневиков.

— Какие ещё выжившие?! Мы тут сами скоро помрём от жары… Вернись сейчас же, или уедем без тебя!

Нестройный хор голосов в поддержку говорившего мне не понравился. Толпе беженцев ничего не стоило выкинуть меня из повозки и бросить нас с Хатор посреди пустыни: поскольку я обычно помогал сете, все считали, будто мы с ней заодно. Какой-то хмурый и очень смуглый человек спрыгнул с телеги и решительно направился в мою сторону.

— Хатор, иди сюда, пожалуйста! — закричал я, отодвигаясь вглубь повозки.

— Пшёл отсюда вон, сопляк!

Мужик наполовину влез под полог, схватил меня за ногу и попытался одним движением выдернуть наружу, но я вцепился в торчавшую из пола доску и держался изо всех сил.

— Хато-ор! Помоги-и!

— Я здесь, — уже рядом раздался спокойный голос сеты. — Оставь мальчика в покое.

Обозлённый беженец отпустил меня и, развернувшись, так сильно толкнул сету, что она едва удержала равновесие. Он навис над ней, пытаясь запугать, но Хатор бесстрашно смотрела ему в глаза.

— Слушай сюда, йемша: мы не будем никого подбирать из ак-кеюльских, ясно? Они бомбили нас, угоняли в плен и пытали — вот пускай и подыхают теперь в муках!

Опять нестройный хор одобрительных возгласов. Я притих, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания. Наверное, всё-таки стоило подружиться с кем-нибудь в обозе, чтобы за меня вступились, когда Хатор окажется в опале…

— Как тебя зовут? — неожиданно спросила Хатор.

Беженец оскалился.

— Зедижа. Тебе какое дело?

— Зедижа, твой дом бомбили? Тебя угнали в плен и пытали? — Сета вопросительно подняла брови. — Сегодня ты сыт и полон сил. Я не вижу на твоём теле следов жестоких побоев, да и смотришь ты не как загнанный зверь, а как свирепый хищник. Не причисляй себя к выдуманным «нам», которых обстреливали, пленили и пытали.

Хатор медленно обвела взглядом высунувшихся из повозок беженцев и снова повернулась к Зедиже, сжимавшему кулаки. Я чувствовал ярость в его напряжённой фигуре, и гадал, сдержится ли беженец или ударит коротышку.

— Так ты угнетателей поддерживаешь? — процедил Зедижа. — Очень хорошо. Мы забираем еду, а ты вместе с мальцом можешь и дальше копаться в падали.

Хатор снисходительно улыбнулась и сцепила пальцы рук, взирая снизу вверх на высокого беженца.

— Интересный план. И куда же вы направитесь?

— Не прикидывайся дурой. Мы едем туда же, куда и раньше — в город.

— Как вы собираетесь в него попасть? Въезд для чужаков закрыт, чтобы они не распространяли заразу и не подняли волну преступлений. Вы никому там не нужны, и вас никто не ждёт.

— Так какого эссимана ты нас туда ведёшь?! — рассвирепел Зедижа.

— А вот теперь ты задаёшь правильный вопрос. Ак-кеюл Монеха дозволяет пропускать только тех беженцев, которых сопровождает сета Хранительниц Пустыни. Тогда вас расселят по временным приютам, дадут образование и подберут подходящую работу. Попытаетесь прорваться через стражу — закуют в кандалы и продадут в рабство здоровых, а больных бросят в тюрьму или казнят. Так что, хотите вы того или нет, я вам нужна на протяжении всего пути, а в городе особенно.

Беженцы зароптали: слова Хатор прозвучали зловеще. Послышались осуждающие выкрики людей, требовавших, чтобы Зедижа угомонился и вернулся в повозку, но он пока не поддавался на уговоры. Он был необычайно крупным и мускулистым, выделяясь на фоне остальных бедняков, и явно чувствовал за собой право сильного. Живя с кочевниками, я старался завоевать расположение детей постарше и покрепче, даже если терпеть их не мог. Взрослые говорили, что тонкому ростку надо устоять перед бурей, чтобы вырасти в большое дерево, но это всё чушь: ростки выживают только в тени более прочных деревьев. Подумалось, что я бы смог поладить с Зедижей, если б он получил власть над нашим унылым обозом.

— Не притворяйся, будто ты единственная на всю пустыню, йемша, — наконец, прорычал Зедижа. — Я знавал распутниц из вашей общины. Шныряете тут повсюду десятками, выискиваете, вынюхиваете… Найдём другую проводницу, не велика потеря. А теперь — вали отсюда со своим слугой.

— Дяденька, не надо! — снова закричал я, когда Зедижа всё-таки сдёрнул меня с телеги. — Подождите, я вовсе не с ней… меня насильно продали в рабство!

Хатор насмешливо покачала головой.

— Удачи тебе в поисках другой сеты, Зедижа. Только хочу предупредить, что сета существует всего одна, и это я.

Повисла пауза. Беженцы переводили взгляд с Зедижи на Хатор, решая, к кому лучше примкнуть. Первыми очнулись полоумные бабки, поклонницы сеты, начавшие завывать что-то там о каре пустыни, но Зедижа цыкнул на них — и они пугливо замолчали.

— Да врёт она, идиоты! Я говорю вам, таких, как она, десятки, если не сотни.

— Мы пока видели только двух… и вторая пропала, — раздался неуверенный голос из повозки в середине обоза.

Зедижа и сам не знал обо всех приключениях беженцев.

— Кто вторая?

— Моя спутница. Она решила уйти в самостоятельное путешествие, — тихо напомнила о себе Хатор.

Я вспомнил о второй подстилке в телеге: так вот, откуда она взялась! Выходит, Хатор ехала с какой-то другой Хранительницей…

— И где эта йемша? — не унимался Зедижа.

— Я не могу сказать, жива ли она вообще, — хладнокровно отозвалась сета.

— Надоели мне ваши бабские загадки. — Зедижа сплюнул на песок. — Значит, так: пока идём в прежнем направлении, если находим другую проводницу — выкидываем тебя. Поняла?

— Более чем.

— А теперь полезай обратно в телегу и сиди там, пока не позвали. Распределением еды теперь буду заниматься я, а вы с сопляком — на раздаче.

Хатор молча поднялась в нашу повозку и села на привычное место перед палаткой, взяв в руки вожжи. Я же тихонько шмыгнул вслед за ней, пока Зедижа сверлил спину сеты свирепым взглядом.

Мы снова тронулись в путь. Тень для дневной стоянки так и не нашлась, поэтому обоз тащился дальше. Темнело очень быстро, и вот уже на небе засияли первые звёзды, навеяв мысли о предстоящем ужине. Хатор сидела с прямой спиной, периодически легонько подёргивая вожжи и понукая ленивых вьючков, а я прикидывал, получится ли тихо столкнуть её с края телеги, чтобы она упала под колёса и окочурилась от травм. Тогда я б смог быстро стащить с неё браслеты, пока остальные хватятся посмотреть, что произошло…, а дальше, если б Зедижа довёл до города, я б сбежал и подкупил стражников.

Словно прочитав мои мысли, Хатор нарушила молчание:

— Если собираешься занять другую сторону, старайся действовать ловче и меняй хозяев постепенно. Никто не поверит в мольбу о пощаде, если ты только что звал на помощь врага. Не надейся так просто втереться в доверие к Зедиже.

Обозлившись на то, что Хатор раскрыла мои планы, я выкрикнул, потеряв всякое терпение:

— Никто твоего совета не спрашивал! Сам решу, с кем мне быть.

— Лучше бы осмыслил мои слова, а не разводил истерику.

Я решил окончательно втоптать в грязь Хатор и избавиться от статуса её раба.

— Чего ты сказала? Ты знаешь, что я могу с тобой сделать, карлица?

— Знаю. Ничего.

Я вылез из палатки, поднялся во весь рост и наклонился, чтобы взять сету за капюшон и встряхнуть как следует, но произошло невообразимое: не оборачиваясь, Хатор молниеносно вонзила пальцы левой руки прямо мне в носопырку и, зацепившись ногтями за крылья носа изнутри, резко дёрнула вниз. Я пошатнулся, а она вдобавок перехватила меня за правое ухо и вынудила рухнуть на пол.

— Ты не первый наглый и непослушный подросток в моём распоряжении. — Стиснув моё ухо так, что я взвизгнул, она не обращала никакого внимания на попытки разжать её пальцы. — Зедижа пока считает себя победителем. Но ты ведь хочешь взлететь высоко и не упасть? Думай хорошенько, кого выбираешь в союзники.

Я тихонечко взвыл не столько от боли, сколько от унижения, и попытался пнуть Хатор, но не смог достать до неё и только беспомощно завозил ногами. Она в ответ защемила ухо ещё сильнее:

— Не умеешь — не берись. Хватит трепыхаться, а не то уши оторву.

Испугавшись, я замер, шумно дыша и сглатывая сопли. Хатор немного выждала и, наконец, убрала крючковатые пальцы от моей головы.

Ухо горело, и я принялся судорожно его ощупывать, проверяя, осталось ли оно вообще на месте. Расцарапанный когтями сеты нос, похоже, тоже распух. Я забился в свободный угол палатки и злобно уставился на Хатор: она всё так же смотрела вперёд, следя за ходом вьючков и подбадривая их по мере надобности

— Думаешь, выиграла? — с ненавистью процедил я. — Поглядим, как запляшешь на привале, когда придёт Зедижа и отберёт у тебя все пайки. Не видать тебе больше власти.

— До поры до времени, — усмехнувшись, сета обернулась ко мне. — Не советую налаживать с ним отношения, командовать он будет недолго. Просто наблюдай и не попадайся под горячую руку.

— Откуда тебе знать? Тоже мне, умная самая выискалась… — Я шмыгнул носом и демонстративно сплюнул на пол рядом с Хатор. — И хватит советы раздавать… отец тоже мне всё «советовал», да потом в рабство продал. Не верю я никаким «советчикам».

— Отец мало тебя порол, но я при необходимости наверстаю упущенное, — спокойно парировала сета.

Презрительно фыркнув, я начал раздражённо ковырять упаковки еды. Постепенно раздражение переросло в скуку, и я, несколько раз клюнув носом, провалился в странный сон…

Я лежал посреди пустыни в абсолютном одиночестве и не мог двинуть ни рукой, ни ногой, как будто меня парализовало, или я находился на грани жизни и смерти. В воздухе звучала чужая речь на незнакомом языке — тихая и вкрадчивая, липкая и мерзкая, пробирающая до мурашек. Запрокинутая голова вынуждала смотреть на небо, но вместо привычной синевы со слепящим светилом я видел подобие клубов дыма от пожара, заполнивших собою всё небесное пространство. Этот дым будто пытался спуститься ближе к земле, но незримая граница, как прозрачная плёнка, удерживала его наверху. Наконец, плёнка порвалась в одном месте, и из образовавшейся дыры вылетела огромная чёрная капля, а за ней заструился и дым. Я по-прежнему не мог шевельнуться и с ужасом наблюдал, как темнота подползает всё ближе и ближе, проникает через нос, рот и уши и окончательно стирает моё сознание…

Привал у колодца

Я проснулся в холодном поту, когда Хатор жёстко осадила вьючков и, не говоря ни слова, спустилась с повозки. Приоткрытый полог открывал вид на тусклые фонари на концах оглобли, тревожно качавшиеся из-за порывов ветра. Похоже, поднималась песчаная буря, потому что звёзды почти пропали с неба, да и фигура сеты очень быстро исчезла в темноте. Я вылез из палатки и напряжённо вглядывался в ночь, раздумывая, куда пропала Хатор, как вдруг меня грубо схватили за плечо.

— Попался, сопляк! — победно заявил Зедижа, подкравшийся к телеге. — Куда старуха пошла, а? Что трясёшься, язык проглотил?

— Я… я не знаю, дяденька!

— Тогда иди и посмотри, что она там делает. Не нравится мне это место. Буря идёт, надо укрытие искать. Дуй за ней быстрее, если не хочешь отстать от обоза.

Не успел я спросить, в каком смысле «отстать», как Зедижа небрежно скинул меня с повозки.

— Мы поедем вон к той скале, — он махнул рукой в сторону едва уловимых очертаний вершины. — Тащи свою йемшу туда же.

Зедижа по-хозяйски заскочил в нашу с Хатор повозку и щёлкнул вьючков кнутом, отчего правый дайиб заревел от боли и испуга. Я в панике повис на борту телеги.

— Подождите, я с вами! Вдруг Хатор и сгинула уже вовсе в песках?! Да я ж не найду её в темноте, потеряюсь!

— Вот и хорошо, двумя бесполезными ртами меньше будет, — гоготнул Зедижа, щёлкнул меня кнутовищем по пальцам; я взвыл и свалился в песок. — Если сета и правда особенная, как бабки в обозе судачат, то сама дорогу найдёт. Ну а если нет — значит, дешёвая самозванка, как я и говорил. Обойдёмся без неё.

Он огрел вьючков повторно, и ошалелые дайибы рванули вперёд. Телега чуть не проехалась по моим рукам — я только и успел перекатиться подальше от колёс других повозок. Пальцы дёргало болью, я дул на них и с ненавистью смотрел на беженцев, скользивших по мне безразличными взглядами. «Ничего, — решил я, — когда-нибудь вы все поплатитесь за то, что оставили помирать в пустыне…»

Даже надвинутый на рот и нос шейный платок не спасал от вездесущих песчинок: смаргивая слёзы, я брёл по темноте почти вслепую, выставив перед собою руки. Чутьё подсказывало подняться повыше, на небольшой бархан слева от дороги: я упорно лез вверх, рывками вытаскивая ступни из шершавого плена и проваливаясь почти на каждом шагу в зыбкий песок, пока в мою кисть не вцепилась чья-то когтистая рука.

Я закричал и дёрнулся, собираясь пуститься наутёк, но Хатор — а это, конечно, оказалась она — успокаивающе похлопала по спине. Сета молча взяла меня за подбородок, повернула голову вправо и продолжала крепко удерживать, пока сквозь слёзы, застилавшие воспалённые глаза, я не увидел, в чём дело. Кромешная чёрно-бурая темень на горизонте подсвечивалась блёклыми красными и жёлтыми вспышками. Я напряг слух и в завываниях ветра различил гул взрывов — значит, война совсем близко…

Пока я путешествовал с беженцами, мне хватало ума помалкивать и не восторгаться ак-кеюльскими войсками. Оборванцы винили богачей и армию Монеха во всех невзгодах, и при этом сами стремились в Сарабат, управляемый знатью. «Как можно быть такими глупыми? — думал я, слушая очередные стенания покалеченных стариков о домах, разрушенных в боях между повстанцами и армией. — Вам всего-то нужно сдать всех повстанцев ак-кеюлу и покориться его воле. Вы в опале именно потому, что ваши дети вступили в Армию Освобождения Монеха». Я размышлял, зачем же городам принимать настроенных против ак-кеюла беженцев, и подозревал ложь в обещаниях Хатор. Зачем Хранительницам Пустыни понадобились увечные и нищие? Рабы из них получились бы хилые. Пленники? Остановило бы это повстанцев? Я терялся в догадках…

Сета потянула за рукав, и мы спустились к подножию бархана. Я вспомнил слова Зедижи и уже сам повёл Хатор к скале, куда поехал обоз. Сета вроде бы совсем не удивилась и покорно следовала за мной, как будто зная, куда мы идём.

Обоз мы догоняли долго, цепляясь друг за друга и сражаясь с порывами ветра. Буря настолько иссушила тело, что под конец пути я чуть не падал от усталости и жажды. Заметив тусклый, едва пробивающий мглу свет фонарей, я едва не закричал от радости. Предвкушение отдыха прибавило сил. Повозки стояли полукругом с подветренной стороны скалы, образовав подобие укрытия для защиты от стихии, и Зедижа командовал раздачей ужина. В отличие от Хатор, он выделил всем щедрые, практически тройные порции еды и питья, рассчитывая умиротворить и задобрить беженцев. Похоже, они от большого ума забыли, почему сета экономила припасы…

Я опустился на корточки возле колеса ближайшей телеги и с трудом переводил дух. Краем глаза заметил сету — она привалилась к соседней повозке и, тяжело дыша, дрожащими руками вытряхивала из капюшона песок. Почувствовав на себе любопытные взгляды, я поднял голову. Десятки пар глаз смотрели на нас с сетой, но, что хуже всего, мы привлекли внимание Зедижи.

— Вы опоздали к ужину, — издевательски возвестил он. — На сегодня раздача закончена.

— У вас не осталось воды, — вдруг хрипло сказала Хатор.

— А вот и нет. Парочка бутылей ещё есть.

Я застыл, не понимая, как можно потратить столько драгоценной жидкости. Зедижа, с удовольствием наблюдая, как у меня вытягивается лицо, взял одну из бутылок, медленно открутил крышку и большими глотками выпил всю воду, а затем кинул вторую бутылку другому беженцу, которого, видимо, взял в свою банду. Тот, ухмыляясь, прикончил последний запас питьевой воды.

— Мы ещё и вьючков напоили, и ополоснуть руки успели. — Зедижа следил за Хатор, пытаясь уловить хоть какие-то эмоции на её исцарапанном песком лице, но тщетно. — Ты думала, я не знаю, что колодец уже близко? Мы дойдём до него уже завтра. А пока — люди потерпят.

Я подавил бессильный стон. Дурак! Потратил воду на то, чтоб помыть свои вонючие лапы! Хатор намного лучше годилась для роли распорядительницы, чем этот безмозглый дайиб.

Сета запустила руку за пазуху своего необъятного плаща и выудила оттуда украшенный замысловатой резьбой сосуд. Я проследил за ней жадным взглядом, ожидая, что Хатор выпьёт воду сама, но неожиданно она протянула флягу мне. Не мешкая и не переспрашивая, я выхватил её из рук и выхлебал всё до дна. Полностью жажду не утолил, но хотя бы боль в пересохшем рту утихла.

Хатор забрала пустую флягу, с натугой оттолкнулась от повозки и, немного пошатываясь, выпрямилась. Вид у неё был устало-отрешённый.

— Отсюда две дороги: короткая — до колодца, длинная — сразу до ближайшей деревни. Будь ты менее расточителен, мы сумели бы доехать до деревни, хорошенько отдохнуть и восполнить запасы воды. Но теперь мы не доберёмся дотуда. — Сета тяжело сглотнула загустевшую слюну. — За колодец сейчас идёт битва. Неизвестно, сколько она продлится, но нам нельзя сидеть тут и ждать её исхода, иначе погибнем без воды. Даже если отправимся в путь без промедления, нас могут не пустить к воде вовсе. Наконец, колодец могло просто засыпать землёй при обстреле.

— Какая ещё битва? — Зедижа нахмурился и недовольно цыкнул на взволнованных беженцев. — Что ты мелешь?

— Она не врёт, — осмелился я поднять голос: тупоголового Зедижу надо было скинуть с поста главы обоза как можно быстрее. — Я собственными глазами видел вспышки от взрывов.

— Я не с тобой разговариваю, — огрызнулся он и снова повернулся к сете. — Так что там с колодцем? Кто побеждает?

Моя покровительница развела руками. Тем временем до беженцев начало доходить, какую неприятность им устроил Зедижа роскошным ужином, и принялись склонять его имя на все лады и даже подначивать друг друга, чтобы объединиться и побить его камнями.

— А ну-ка, заткнулись все! — сжав кулаки, прикрикнул Зедижа, вынудив расхрабрившихся голодранцев притихнуть. — Покудахтайте мне тут… Языки вырву и сожрать заставлю!

Зедижа стремительно шагнул к Хатор и схватил её за грудки:

— Говори, йемша, что теперь? Ты же ясновидящая, вот и показывай дорогу!

Он обозлённо пихнул сету так, что та ударилась о повозку. Тут поднялся гвалт: Зедижу обступили возмущённые беженцы, угрожая убийством, если он не оставит Хатор в покое. Я скривился, вспомнив, как нищие и калеки только что лебезили перед дураком, благодаря за сытный ужин, а до этого без угрызений совести бросили нас с Хатор на дороге. Их память была такой же дырявой, как палатка моей бабки.

Зедижа не стушевался и угомонил самых смелых крикунов кулаками, отчего они без чувств повалились на землю. Вдруг он взвыл, зажал раненое плечо и закрутился, как загнанный зверь: похоже, кто-то в толпе достал припрятанный ножик и пустил его в ход.

— Хватит! — громкий скрипучий голос Хатор утихомирил разбушевавшихся людей. — Ещё успеете кровь пролить. Надо переждать бурю и отправиться к колодцу. Нет времени на драки, берегите силы для дороги.

Сердобольные бабки послушно прекратили ругать Зедижу и переключились на Хатор. Её попытались ощупать, чтоб проверить, не сломала ли она чего при ударе о телегу, но сета резким жестом остановила доброжелателей и указала на дайибов:

— Накормите вьючков и ложитесь спать. Завтра будет тяжёлый день.

Недовольно бурча, беженцы оттащили пострадавших в драке товарищей и разошлись по повозкам, а я порадовался, что не попал под раздачу. В палатке я долго боялся уснуть в ожидании мести Зедижи, который мог забраться в телегу посреди ночи и убить нас с Хатор. Вдобавок по-прежнему хотелось пить, да ещё и есть. В повозке оставалось порядочно коробок с едой, но сета вряд ли разрешила бы мне нормально поужинать. Она, как обычно, лежала тихо и не шумела, и невозможно было определить, спит она или только притворяется. В конце концов голод взял своё:

— Хатор, я есть хочу, — пожаловался я, поглаживая бурчащий живот.

— Поешь, — последовал равнодушный ответ.

Вот уж не ожидал, что она так легко согласится.

— А можно? Думаешь, нам хватит еды в дороге?

— Видишь ли, у тебя выбор небольшой. Либо немного поголодаешь сегодня, либо через несколько дней. А может, и то, и другое, — «обнадёжила» Хатор. — Известно только одно: дней в пути осталось больше, чем еды.

— Так, может, пора избавляться от лишних ртов?

— С их точки зрения лишний рот — это ты, — не без основания заметила сета.

Тяжело вздохнув, я перевернулся на другой бок и принялся размышлять о ценности разных людей. Я-то, конечно, важнее увечных и стариков: передо мной целая жизнь, а их ждёт лишь погребальная насыпь. Почему Хатор так печётся о беженцах? Может, потому, что физическим уродством и неполноценностью сама походит на калек и невольно жалеет их?

— Их всё равно никуда не возьмут в городе, — произнёс я вслух, продолжая умственные рассуждения. — Кому они там нужны? Будь я ак-кеюлом, запретил бы оборванцам приближаться к стенам ближе, чем на сотню шагов. Зачем Хранительницам Пустыни подбирать бесполезных людей?

— Будь ты ак-кеюлом… — по слогам задумчиво произнесла Хатор, и у меня по коже почему-то побежали мурашки. — Да, раньше в столицу не пускали обитателей пустыни, но теперь в городах не хватает людей, готовых к тяжёлой работе, а будущим врачам не на ком практиковаться. Поэтому ворота и приоткрыты.

Её ответ озадачил. То есть, Хранительницы Пустыни возились с переселенцами не из сострадания, а ради выгоды города? И «практиковаться» на них будут, как мясник тренируется разделывать дайибову тушу? В памяти всплыла драка беженцев с Зедижей и алая струйка крови на его плече. А ведь он очень сильно толкнул Хатор, и она даже не поморщилась. Странно.

— У тебя уже ничего не болит? — поинтересовался я.

— Нет. Мне вообще не бывает больно.

Я аж приподнялся с подстилки.

— Это как?

— Врождённая генетическая мутация, — объяснила Хатор и, уловив моё полнейшее замешательство, пояснила: — Болезнь такая, иногда бывает полезной. Спи уже, а то завтра клевать носом будешь.

Буря бушевала аж до полудня, вынудив сидеть за скалой весь день: ехать в палящий зной, да ещё и без воды, опасно и для людей, и для дайибов. Мы двинулись в путь только ближе к закату, и под утро одолели всего лишь половину дороги до колодца. Пришлось встать прямо посреди равнины, потому что деревьев мы так и не нашли. Беженцы растянули навесы между двумя рядами повозок, создав защиту от безжалостных лучей солнца, и устало расселись под ними, исподтишка поглядывая на Хатор. Безумно хотелось есть, а ещё больше — пить. Обычно на привалах полагался перекус, но сета молчала: похоже, на это можно было не рассчитывать. Едва жара сменилась с нестерпимой на изнуряющую, Хатор изрекла то, чего мы все ждали, но боялись услышать:

— Надо двигаться дальше.

Путь до колодца тянулся мучительно долго, и одна из старух успела окочуриться. Мы слишком выдохлись, чтобы тратить время на её погребение, но родственники бабки, коих собралось немало, воспротивились Зедиже, который предлагал бросить тело падальщикам. Не согласились они и с Хатор, настаивавшей на сожжении. Беженцы сначала долго искали подходящее для погребения тряпьё, а потом совместно делали насыпь. Когда обоз тронулся снова, я уже не мог мечтать ни о чём, кроме глотка воды. Я лежал на полу телеги, постоянно застревавшей в песке из-за ослабленных животных, и думал, что ещё немного — и я выйду наружу, перережу дайибу вену на шее и выпью кровь прямо из неё. Я даже кровожадно посматривал на спину Хатор… Хватит ли сил прокусить шею сеты? Мозг опять заволокло пеленой, растворившей странные мысли.

Уже стемнело, когда мы добрались до колодца. Обезумевшие от жажды беженцы бросились к нему, спотыкаясь, расталкивая друг друга и наступая на тела упавших, но вспышка света ослепила самых быстрых, а выстрелы в небо остудили пыл самых смелых. Хатор цепко держала меня за плечо, не давая слиться с безмозглой толпой. Опомнившись, я разглядел небольшой оазис, к которому мы наконец дошли: везде торчали обломки разрушенных взрывами построек. Сам колодец — отполированный каменный цилиндр — на наше счастье оказался нетронутым, хотя деревянный навес изрядно покосился. Нас держали на прицеле десять человек, да ещё и какие-то тени шевелились в темноте, в проходах между развалинами. Немного, но для безоружной толпы вполне достаточно. Одеты охранники колодца были кое-как: кто-то — в полном военном облачении, ещё не посечённом пулями, кто-то — в обычной одежде не по размеру, кто-то и вовсе в халатах кочевников с бронежилетами поверх них. Я сообразил, что перед нами отнюдь не ак-кеюльские войска. Один из повстанцев приступил к допросу, и нестройный хор испуганных голосов отвечал ему, кто мы такие и откуда. Вопросы затянулись: кто-то даже обессиленно повалился на землю, а хнычущие дети подняли истошный визг, и повстанцы всё-таки пустили нас к воде — по очереди, следя, чтобы мы не устроили толкучку.

Пока я, отфыркиваясь, с наслаждением пил студёную воду из грязной чаши, которую до меня пригубил не один десяток странников, глава повстанцев — Муафат, как он представился, — выяснял, кто старший в обозе. Зедижа тут же вызвался сам и заодно объявил о желании присоединиться к Армии Освобождения Монеха. Одного только взгляда Муафата на крепкого и мускулистого Зедижу хватило, чтобы того приняли безоговорочно.

На том командир повстанцев и потерял бы всякий интерес к беженцам, если бы не вести от его подчинённых. Они не поленились проверить каждую телегу и обнаружили запас еды в нашей с Хатор палатке. К тому времени бойцы Армии Освобождения уже знали, какая повозка принадлежала Зедиже, поэтому у них возникли подозрения, почему ценный груз доверили какой-то женщине. Допрос возобновился. Хатор пришлось рассказать о своей роли и о «споре» с Зедижей, случившемся в дороге.

Я бы с удовольствием занял очередь за водой и во второй, и в третий, и в четвёртый раз, но меня несильно треснули по затылку прикладом и велели не отлучаться от Хатор, пока из неё выпытывали подробности. Сразу после допроса её подтолкнули ко входу в лазарет, размещённый в одной из уцелевших построек с крышей. Повстанцы потеряли много людей из-за стычки с ак-кеюльскими войсками, и я гадал, как же они разгромили хорошо вооружённых и организованных солдат, чья сгоревшая бронетехника навеки осталась в песках неподалёку от колодца. Сета недолго пробыла в домике, откуда веяло одновременно и кровью, и нечистотами, и смертью, и лекарствами. Выйдя, она смиренно опустила голову и объявила Муафату, что её помощь там уже не требуется. Но и тогда повстанцы не успокоились и велели заняться подготовкой ужина, предупредив, что еда в первую очередь достанется новым хозяевам колодца, а не беженцам.

Тогда-то я и прикорнул, измученный путешествием и нервотрёпкой, устроенной бойцами Армии Освобождения.

Опять я лежал в одиночестве посреди бесконечной пустыни. Я слышал голоса — десятки, сотни, тысячи… всё тот же отвратительный для человеческого уха язык, словно щёлканье жвалами огромного насекомого. Они повторяли одно слово… или чьё-то имя? Земля задрожала от нараставшего гвалта, а песок ссыпался с дюн. И вот — голоса замолчали: на горизонте показался человек.

Я очнулся от боли пониже спины и обнаружил, что заснул в скрюченном состоянии, привалившись спиной к стопке коробок с едой возле колодца. Стряхивая остатки странного сна, я осторожно выглянул из-за каменного стола: судя по очереди из терпеливых людей, подошло время ужина.

Вид оборванцев и калек всех мастей, притащившихся к бесплатной еде, вызывал только раздражение и логичный вопрос: зачем их кормить? Они всё равно умрут — сами или с чьей-то помощью. Я выполз из-под стола и с хрустом потянулся, наблюдая, как сета распечатывает упаковки.

— Раз проснулся, помогай, чтоб дело пошло быстрее, — не оборачиваясь, распорядилась Хатор.

— По-моему, уже достаточно еды выложено, — буркнул я. — Тут половина беженцев сама скоро подохнет, не стоит тратить на них время.

— Ты по-прежнему в их числе, Акмен, — отрезала байла и ткнула пальцем в коробки. — Не отлынивай.

Я озлобленно дёрнул плечом и начал впустую теребить одну из упаковок, не желая слушаться сету. Спорить в присутствии десятков чужаков я остерёгся, но всегда есть другие пути для непослушания.

— В чём дело? — Хатор смерила меня суровым взглядом тёмно-зелёных глаз.

— Я никогда не был в их числе. Я не какой-то нищий слабовольный оборванец, как вон те люди в очереди.

— И чем же ты отличаешься? — спокойно поинтересовалась Хатор.

— Я выберусь из пустыни и разбогатею, а они — нет, — уверенно заявил я.

Сета молча расправила подол серо-коричневого плаща, чтобы тот не мешал при ходьбе. Она никогда не снимала плащ — ни днём ни ночью, ухитряясь сохранять его в относительной чистоте. Глядя на байлу сверху вниз, я размышлял, правильно ли поступил, не сбежав при первой же возможности и не прибившись к какому-нибудь прохожему купцу. Я вспомнил совет Хатор: не метаться от одного хозяина к другому, а переходить аккуратно и незаметно. Для начала я решил проверить, что будет, если я начну ошиваться возле повстанцев почаще — станут ли они относиться ко мне лучше, чем к Хатор? И попытается ли сета меня приструнить?

Я недолго «помогал» Хатор с коробками, но нарочно двигался настолько неуклюже и медленно, что она прогнала меня и приказала заняться нашими вьючками. Бросив им пучки засохшей травы и плюхнув вёдра с водой, я пошёл изучать оазис и землю вокруг него. В остолбенении я смотрел на глубокие воронки от взрывов, на остовы сгоревшей техники и на разрушенные стены древних сооружений, обрамлявших колодец. Я будто ступал по следам сражений и вместо радости, пьянящего запаха победы и ликующих людей обнаружил смрад погребальных костров, окровавленное тряпьё подле лазарета и хмурые лица бойцов, потерявших друзей в сражении. В книге всё описывалось совсем иначе.

Хатор вдруг бросила возню с коробками и под изумлёнными взглядами голодных беженцев направилась прочь от освещённого колодца, куда-то в ночную пустыню. Я занервничал: не покидала мысль, что переселенцы вот-вот набросятся на бесхозную еду. Но, видимо, в присутствии вооружённых людей они вели себя более сдержанно.

Вернувшись, сета приблизилась к группе повстанцев, сидевших наособицу от беженцев.

— Где тела ак-кеюльских солдат? — недовольно спросила она.

— Оттащили от лагеря, чтобы дикие звери не совались. Пусть полакомятся человечинкой, но подальше отсюда, — ухмыльнулся пожилой мужчина с седой окладистой бородой, поправляя перекинутый через плечо ремень автомата.

— Вы их не закапывали?

— Может, ещё и насыпи надо было сделать? — вмешался Муафат. — Тебе-то что, старуха? Неужто молиться за них собралась?

— Их там нет, — мрачно возвестила Хатор и отвела взгляд в сторону, будто прислушиваясь к чему-то.

Повисла тишина. Муафат с подчинённым в недоумении уставились друг на друга.

— Шому, вы их далеко уволокли? — уточнил глава повстанцев.

— Да нет, шагов двести будет… Йемша просто полуслепая, наверное, или вовсе не дошла до тел!

— Иди, проверь, что там бабка лепечет.

Пожав плечами, тот повиновался. Хатор потащила меня за собой к колодцу: там пришлось помогать ей с раздачей первой порции еды повстанцам. Должно быть, каменный стол, на котором сета расставила коробки, когда-то служил местом для жертвоприношений: я подозревал, что на отполированной столешнице не раз проливалась кровь. Вручая каждому бойцу коробку с едой, я не забывал улыбаться и желать приятного аппетита в надежде задобрить новых хозяев оазиса. Их оказалось не так уж мало, около четырёх с половиной десятков. Муафату я специально подобрал порцию с наибольшим количеством мяса (хотя Хатор утверждала, что коробки совершенно одинаковые). Быстро проглотив ужин, глава отряда всмотрелся в темноту — Шому возился подозрительно долго…

Чужеземец

— Да как это нет, что ты такое городишь?! — кричал Муафат на вернувшегося Шому. — Что ж их, падальщики успели обглодать?

Боец виновато развёл руками:

— Клянусь Имахом, я всё обыскал — чисто, как будто ветром унесло. Может, и правда сдуло?

— Не гневи Единого и не клянись Его именем! — одёрнул подчинённого Муафат и кинул злой взгляд на Хатор: та невозмутимо распаковывала последние коробки.

Похоже, её спокойствие вывело главу повстанцев из себя. Быстро подойдя к сете, он оттеснил её от стола, игнорируя недовольное бурчание всё ещё голодных беженцев.

— Что это значит, женщина?! Ты что-то знаешь?

Хатор задумчиво вперилась в темноту: она внимательно изучала окрестности, будто действительно видела в ночи. По дёргавшимся уголкам рта Муафата было заметно, что он еле сдерживается из-за нарочитого равнодушия Хатор.

— Чтобы не искать мертвецов, надо их сжигать, — молвила сета и расправила складки плаща.

Муафат всё-таки сорвался и закричал на Хатор, а я замер: на фоне его речи звучал шёпот. Он длился недолго, затихнув, как только сета начала отвечать, но меня как громом поразило: я узнал противный язык из странных снов. Я с отвращением потряс головой и засунул пальцы в уши, пытаясь выковырять оттуда мерзкие звуки, словно издаваемые насекомыми. Хатор заметила моё смятение, отвернулась от Муафата и властно положила руку на плечо. Муафат, ощерившись, сграбастал капюшон сеты, сильно дёрнул на себя… и тут раздались крики часовых, прервавшие разборки главы повстанцев с Хранительницей.

— Стой, кто идёт?! — в голосах бойцов слышалось больше испуга, чем угрозы: ещё бы, ведь во время дежурства куда-то исчезли десятки трупов…

Меня обуяли одновременно и страх, и необычайное любопытство. Я шагнул к встревоженным повстанцам, но Хатор крепко схватила меня за шкирку и молча покачала головой. Из вредности я дёрнулся посильнее, вырвался из когтей сеты и добежал до ближайшего бойца — мальчишки ненамного старше меня. Он держал на уровне глаз странный прибор, через который наблюдал за пустыней: судя по открытому рту паренька, он разглядел что-то настолько необычное, что я не смог удержаться от желания тоже это увидеть.

— Дай посмотреть, — я требовательно ткнул его в бок.

Парень отмахнулся, но я пообещал ему половину своей порции еды, и он нехотя протянул чудную коробочку со стёклами. Найдя, чему удивился повстанец, я тоже непроизвольно присвистнул: шагах в семидесяти от часовых стоял человек, одетый в диковинный металлический костюм. Он поднял руки в мирном жесте и не двигался, изображая полнейшую покорность. Костюм его, судя по всему, выполнял роль брони: иные повстанцы, например, Шому, тоже были увешаны металлическими пластинами, но защита незнакомца скрывала под собой всё тело. Я гадал, не был ли чужак солдатом ак-кеюльских войск, которого приняли за погибшего. Неужто он очнулся и доковылял до нашего лагеря, чтобы сдаться в плен?

— Ну всё, хватит, нагляделся. — Владелец чудо-устройства грубо отобрал у меня вещицу.

— Акмен! — требовательно окликнула меня со спины Хатор.

Даже не обернувшись, я пошёл прочь от сеты, чтобы подобраться ближе к выстроившимся в шеренгу повстанцам и получше расслышать, о чём они говорили с неизвестным человеком.

— Кто такой? — рявкнул Муафат, следя за чужаком через прицел.

— Охрана перевозок корпорации «КОРС». Потерял транспорт, ищу укрытие для ночлега, — лаконично ответил странник.

Его голос звучал так необычно, что я невольно склонил голову набок: вроде бы он говорил по-нашему, грамотно и чётко, но неправильные интонации выдавали в нём не местного. «КОРС»… я силился понять, почему название знакомо, пока не вспомнил машины с этой символикой на продуктовом рынке.

— Руки за голову и пятьдесят шагов вперёд, — после непродолжительных раздумий гаркнул Муафат, а когда человек послушался, добавил: — Шлем снять. Живо!

— Я под арестом? — спокойно поинтересовался чужак.

Командир повстанцев в нетерпении перехватил автомат поудобнее.

— Вопросы тут задаю я!

— Пока не получу ответа, не считаю нужным выполнять все требования.

— Слушай, сынок, ты не в том положении, чтобы кривляться, — подал голос Шому, стоявший левее начальника. — Сейчас военное время, если думалка у тебя ещё не дотумкала. Коли ты тот, за кого себя выдаёшь, мы просто сообщим о заблудившемся охраннике в командный пункт и пустим водицы напиться. Не артачься, а то себе же хуже сделаешь.

Мужчина выдержал паузу, будто колеблясь и взвешивая все «за» и «против», и всё-таки подчинился приказу Муафата: нажав потайную кнопку над кадыком, он отщёлкнул шлем от бронекостюма и потянул его вверх. Мягкая ткань внутреннего ворота слегка замялась, когда чужак запрокинул голову, и случайно обнажила уродливый багровый шрам с рваными краями, похожий на ошейник.

Я вздрогнул, когда даже в ночи, при свете прожекторов, заметил белую, как у эссимана, кожу чужака. Отогнав дурные мысли, я решил, что он всё-таки был иностранцем, как и водитель одной из машин на рынке. Мужчина казался таким бледным, будто вообще не вылезал из бронекостюма и не знал палящих лучей. Я бы дал ему не больше тридцати пяти лет: гладко выбритый, с коротко стриженными тёмными волосами, он сошёл бы и за солдата ак-кеюльских войск, если бы не чудной говор и светлокожесть. В его глазах сверкал необычный ярко-синий отсвет, различимый даже с немаленького расстояния.

Муафата внешность охранника удивила явно меньше моего: его тон и манера речи никак не изменились.

— Так… Деньги, оружие, документы?

— Только холодное оружие. Физические документы хранятся в головном офисе, внутрикорпоративная идентификация биометрическая. Деньги пропали вместе с машиной. Самовозгорание.

Шому вопросительно посмотрел на начальника: даже мне было ясно, что объяснение звучало подозрительно.

— И связь, конечно, тоже осталась в машине? — хмыкнул Муафат.

— Так точно.

— Что же за ночка такая, все на свет сюда слетаются, — пробурчал командир повстанцев. — Оружие клади на землю, броню тоже снимай.

— Нет. Как вы говорите, «в условиях военного времени» пренебрегать защитой не собираюсь. Особенно пока вы продолжаете держать меня на мушке.

Муафат, разозлившись, пошёл навстречу охраннику, положив палец на спусковой крючок. Шому тенью следовал рядом.

— Либо немедленно убираешься отсюда, либо сдаёшь экипировку, оружие и устраиваешься на ночлег. Если выберешь второй вариант и останешься на нашей территории, то двигаться дальше без моего дозволения запрещаю. Попытаешься сбежать — сразу будем стрелять на поражение. Обнаружится, что ты не из «КОРС» — показательная казнь. Здесь не туристическая зона, и мне насрать, кто ты и откуда. Понял?

Я втайне болел за охранника, надеясь, что он найдёт способ наказать самоуверенного Муафата. Однако он всё-таки сдался.

— Ладно, как скажете, — он пожал плечами. — В конце концов, с гражданскими мы не воюем…

Пренебрежительный тон чужестранца сильно задел командира повстанцев, и тот рванулся вперёд, намереваясь то ли треснуть наглеца по голове прикладом, то ли ещё что, но его аккуратно придержал Шому. Пожилой боец явно обладал более спокойным характером, чем начальник.

Охранник даже не шелохнулся, ничуть не испугавшись движения Муафата. Пластины передней части его костюма вдруг раздвинулись, и мужчина «вышел» из него, как насекомое вылезает из кокона. Из одежды на нём была только плотно прилегающая ко всему телу чёрная ткань, усыпанная то ли заплатками, то ли нашивками серого цвета. Глядя на его подтянутую мускулистую фигуру, я подумал, что наверняка он питался получше любого из местных, если не считать Зедижу.

— Оружие в ножнах на спине экзоскелета, — чужак продолжал сыпать словами, значения которых я не понимал. — Вы предлагаете мне в таком виде расхаживать по округе?

— Человеку надобно срам прикрывать перед Имахом, — поучительно произнёс Шому, подняв кверху палец. — А ну-ка, притащите ему тряпку какую-нибудь, чтоб оделся, а то в лагере баб много — неудобно получится.

Паренёк, поделившийся со мной чудо-прибором, сбегал к лазарету и принёс рваную накидку.

— От одного из наших осталось, — неловко объяснил он, протягивая охраннику одежду. — Надевай давай побыстрее.

Тем временем Муафат, продолжая удерживать чужака под прицелом, обошёл его по кругу и проверил спину вертикально стоявшего бронекостюма. Хмыкнув, он снял с него пару прямых мечей с короткими клинками.

— Этим вы «воюете», что ли? — передразнив охранника, спросил глава повстанцев. — Много против огнестрела-то «навоевали»?

Чужестранец хранил прохладное молчание. Презрительно усмехнувшись, Муафат велел бойцам переместить бронекостюм ближе к лагерю.

— Только не вздумайте примерять его на себя — током долбанёт! — крикнул им вслед охранник. — Кстати, обувь-то мне выдадите?

— Перебьёшься, — отрезал Муафат. — Сейчас песок всё равно холодный, а днём посидишь в тени. Сказал же, запрещаю шляться до выяснения, кто ты такой на самом деле.

— И каким же образом вы собираетесь это проверить?

— Не твоя забота. Иди давай к беженцам, хватит болтать… Как там тебя зовут?

Охранник на миг запнулся, но, похоже, паузу заметил только я, потому что придирчивый Муафат не обратил на заминку никакого внимания.

— Моро Сан.

Муафат поморщился при странном сочетании звуков для ушей коренного жителя Монеха.

— Где тут имя, а где — фамилия?

— Моро — имя.

— Вот и вали, Моро, к колодцу. Завтра поговорим ещё.

Повстанцы зорко следили за передвижениями очередного незваного гостя, и как бы мне ни хотелось расспросить подробнее, откуда и куда пролегал его путь, да и вообще — что за «КОРС» такой, я решил не завязывать разговор прилюдно. Хватало отголосков неприязни бойцов к Хатор. Беженцы с подозрением косились на вставшего в хвост очереди чужака, а женщины даже покрепче прижали к себе детей, будто Моро мог съесть их на ужин. Поколебавшись, я всё-таки вернулся к сете, надеясь как бы невзначай перекинуться с охранником парой слов во время раздачи порций.

Коробки с едой открывались весьма неудобным способом, и если в начале путешествия Хатор вручала переселенцам запечатанные пачки, то после обработки десятков порезанных и исколотых пальцев решила сама заниматься распаковкой. Из-за предосторожностей дело шло довольно медленно. Я посматривал в конец вереницы беженцев, гадая, хватит ли терпения у Моро, и не решит ли он занять место во главе очереди, но тот лишь глазел по сторонам, не особо заботясь о тянувшемся времени. Когда настал черёд охранника, он почему-то прикипел взглядом к тому самому забуревшему камню, который не так давно заинтересовал и меня. Его глаза остекленели, и, пока Хатор силилась открыть последнюю коробку, он медленно провёл ладонью над столешницей и плавно убрал руку, продолжая задумчиво смотреть на грязноватые трещины.

— Никак, читаешь? — то ли в шутку, то ли всерьёз спросила сета.

— У этого валуна богатая история, — пробормотал Моро, но тут же спохватился и твёрдым голосом переспросил: — Что-что?

Их взгляды на мгновение пересеклись, и обычно смелая в общении Хатор вдруг торопливо отвернулась, ничего не ответив.

— Приятного аппетита, — растерянно сказал я охраннику.

Моро проигнорировал меня и, прищурившись, неотрывно следил за суетившейся Хатор. Он явно желал дождаться, когда сета обернётся, но та деловито собирала пустые коробки. Хмыкнув, Моро всё-таки отошёл от стола.

Во время ужина мне пришлось сидеть подле Хатор: она строго отчитала за ослушание и пригрозила в следующий раз связать верёвкой. Так позориться перед всеми я, конечно, не хотел — тем более, по выражению её лица я понял, что это не пустые угрозы. Половину порции пришлось отдать младшему из повстанцев, как я обещал, и оставшейся еды не хватило. Я начал клянчить мясо у Хатор, но она лишь поджала губы и проигнорировала мольбы.

Вокруг нас с сетой собралась компания беженцев: они тянулись к Хатор как к той, кто кормила их, вопреки всем бедам довела до оазиса и дала надежду на лучшую жизнь. Каждый жаждал получить право на проход в Сарабат и старался выслужиться перед Хранительницей или хотя бы чем-то ей запомниться. Хатор вынула костяные гребни с обломанными зубцами из седоватых, спутанных от ветра и песка волос, и сидела прямо на земле, сгорбившись над нераскрытой коробкой. Пока почитатели негромко пытались разговорить её, выразить признательность или похвастаться разными навыками, которые пригодились бы в городе, она молчала, рассеянно пересчитывая зубцы гребня пальцем. Хатор не выражала никакой заинтересованности в окружающих — постепенно беженцы забросили попытки умилостивить сету и прекратили к ней обращаться. Хатор снова уставилась в темноту; морщины на её переносице и лбу углубились от напряжения, делая некрасивое лицо сеты ещё более старческим. Сколько же лет было моей байле? Карлики стареют быстро, поэтому я мог загадать любое число от тридцати до шестидесяти. И всё же подумалось, что возраст Хатор приближался к полтиннику — и манера её речи, и положение говорили о давно минувшей молодости.

К нам подошёл Шому и с кряхтением опустился рядом. Бросив подозрительный взгляд на Моро, устроившегося подле одной из опор разрушенного навеса над колодцем, он ослабил обувные застёжки.

— Хатор, а правду говорят, что пустыня поглощает тех, кого вовремя не погребли? — вполголоса обратился боец к сете.

Хатор оторвалась от созерцания тьмы и искоса воззрилась на повстанца. Я тоже с недоверием посмотрел на него, но он вроде бы спрашивал всерьёз, без издёвки. Те, кто услышал Шому, притихли и задёргали болтунов за рукава, чтобы дать сете возможность ответить в тишине. Хатор не спешила удовлетворить любопытство собеседника: перекинув волосы через плечо, она медленно распутывала их узловатыми пальцами.

— Пустыня не питается падалью, но наказывает тех, кто зазевался, — размеренно изрекла Хранительница, справившись с несколькими прядями.

— Ну как же? — в голосе Шому слышалось ехидство. — Оставь тело в песках — до него доберутся звери и птицы, не брезгующие мертвечиной.

— Ты задавал вопрос про пустыню, а не про её обитателей, — возразила сета, не отрываясь от занятия.

Шому нарочито громко рассмеялся и в шутку погрозил пальцем: мол, не увиливай, женщина. Я краем глаза заметил, что Моро обернулся на хохот и пристально наблюдал за нашей компанией.

— Так куда же трупы подевались? — резко оборвав смех, Шому опять обратился к Хатор. — Я про ваш культ слыхал неоднократно, даже видел парочку послушниц. Вы, говорят, по пустыне много шастаете, подмечаете всякое, да держите язык за зубами. Не пора ль поделиться? Муафат не любит тайн и секретов.

Сета задумчиво пожевала губами. Не дожидаясь продолжения разговора, в него вмешалась одна из беженок, древняя полуслепая бабка.

— Много лет назад в нашей деревне случилась хворь страшная, хоронить пришлось каждый день десятками. Первый мой муж так и помер. Засыпали его днём, а ночью меня дёрнуло проснуться да посмотреть в окно. Гляжу — а он стоит спиной ко мне в той же одежде, что мы его похоронили. Я сама чуть от страха не окочурилась, пикнуть не могла, а он заковылял прочь, как увечный. Боялась из дома выходить до утра, спозаранку побежала к соседям — те мне не поверили, подумали, что я от горя с ума сошла. Настояла, чтоб могилу раскопали, а там нет никого. Проверили и соседние — там тоже пустота. Поняли мы тогда, что нашу деревню прокляли и наслали на неё эссиманов, что покойников поднимают. Пришлось всем поселением переезжать, да жертвы Имаху возносить. По пути трёх женщин сожгли, которых старейшина определил кахасами. Только так избавились от напасти.

В наступившей тишине потрескивала одна из неисправных ламп, развешанных повстанцами вокруг колодца. Шому угрюмо прислонился лбом к автомату, размышляя над бабкиным повествованием, а я озирался в надежде, что хоть кто-то прыснет от смеха над суевериями старухи. Родители всегда ругали меня за нежелание следовать обычаям и повторять разные обряды, а я удивлялся, как люди, называвшие легенду о кеюле детской сказкой, сами верили в такие же сказки для взрослых.

— Похоже на проделки зиятов, — заключила сета после длительной паузы. — Давно я не слышала, чтобы они кого-то тревожили. Но и прогнать их невозможно ни жертвоприношением, ни сжиганием кахасы. Раз оставили вас в покое, значит, сами так решили.

— А может, нам всё-таки тоже какую-нибудь кахасу сжечь да раба её заколоть во славу Имаха? — хмыкнул Шому. — Как Хранительниц ни встречу, вечно беда приключается. Как будто вы и есть помощницы зиятов. Так что говорит твоя вера, Хатор? Куда трупы подевались?

Сета шумно выдохнула и повернулась к повстанцу:

— Кто их оттаскивал, тому и отвечать. А ещё лучше — спросить у того, кто там побывал последним. С какой стороны Моро Сан появился?

По толпе, не ожидавшей такого каверзного вопроса, прокатился ошеломлённый ропот, и беженцы обернулись к охраннику: тот застыл, в недоумении подняв брови. Не притворяясь дурачком и не переспрашивая, он поднялся с места и, скрестив руки на груди, расслабленной походкой подошёл к нам поближе. Глядя прямо в глаза Хатор, он цедил каждое слово сквозь зубы:

— Во-первых, я пришёл с юго-востока, потому что завод «КОРС», да будет тебе известно, располагается именно в том направлении. Во-вторых, я намеренно сделал крюк перед колодцем и выбрал наиболее освещённое место. Я не хотел возникнуть в лагере неожиданно и под покровом темноты, потому что это вызвало бы наибольшие подозрения, и по мне, возможно, открыли бы огонь. В-третьих, понятия не имею, где и кого вы хоронили. Ну и в-четвёртых…

Моро воздел руки к небу и осуждающе покачал головой:

— Ну что за бред вы тут несёте? Эссиманы, ходячие мертвецы, кахасы… над пустыней сотни спутников висят, которые непрерывно ведут фотосъёмку. Каждый участок изучен вдоль и поперёк. Думаете, за столько лет мифические твари ни разу в кадр не попали? Нет никакого документального подтверждения существования этих ваших… зиятов.

— Но покойников всё-таки нет там, где мы их бросили, — напомнил Шому.

— Хорошо, давайте немного порассуждаем. — Моро ткнул пальцем в колодец. — Здесь — территория оазиса, следовательно, тут протекают грунтовые воды. Вокруг — пески. Под ними тоже наверняка есть вода, то есть мы в зоне риска явления под названием «зыбучие пески». Слыхали о таком? Если их плотность велика, то вы, второпях побросав тела, не заметили, как они «тонут». Даже если они погрузились за несколько часов не полностью, а частично, их замело песком с соседних дюн из-за бури. Ночью вы, конечно, поленились разобраться, но если так любопытно — идите и попробуйте копнуть на рассвете.

Шому отклонился назад, с уважением глядя на разложившего всё по полочкам охранника; я тоже испытал гордость за Моро, ловко справившегося с пересудами дремучих женщин.

— Утёр всем нос, грамотей, — добродушно прокомментировал повстанец. — Передам Муафату, что не у Хатор надобно о загадках впредь спрашивать, а к тебе обращаться.

— Всегда пожалуйста, — пожал плечами Моро и вернулся на своё место у полуразрушенной колонны.

По толпе беженцев прошла волна перешёптываний: люди то смотрели на Хатор, то оборачивались на Моро, тихонько споря между собой, кто был прав: чужеземец или многоопытная Хранительница Пустыни. Сета не пыталась оправдаться и укрепить пошатнувшийся авторитет: она лишь со странной усмешкой продолжила расчёсывать волосы. Я заёрзал на месте, желая отойти от Хатор куда-нибудь подальше. Не хватало ещё ополчить повстанцев против себя…

— Отнеси мою порцию в повозку, — обратилась ко мне Хатор. — И не смей к ней притрагиваться, иначе останешься без еды и завтра.

Фыркнув, я небрежно схватил контейнер и поплёлся к нашей телеге. Я поленился обходить устало растянувшихся на земле беженцев, поэтому пошёл напрямую, переступая через ноги дремавших людей. Проходя мимо Моро, я невольно задержал взгляд на его нетронутой порции. Охранник, воспользовавшись заминкой, поманил меня пальцем:

— Эй, пацан, подойди-ка сюда.

Я обернулся на Хатор: её заняла разговорами та самая полуслепая бабка, и сета не услышала обращение Моро. Я остановился в паре шагов от него.

— Чего вам?

— Есть хочешь? — без предисловий предложил Моро.

Нутром я чуял, что такая щедрость вряд ли бывает от чистого сердца, но бурчащий желудок пересилил все доводы разума. Я без уточнений присел рядом с охранником и набросился на еду, поскорее заталкивая куски в рот, пока Хатор отвлеклась.

— Не торопись, а то подавишься, — усмехнулся Моро, внимательно рассматривая моё лицо.

Я поднял голову и тоже уставился на охранника, впервые видя его так близко. «Нет, всё-таки не эссиман, — окончательно решил я. — У эссиманов глаза жёлтые или красные, а у Моро вон как синевой полыхают». Встрепенувшись, я вспомнил, как Моро с лёгкостью доказал, что эссиманов не бывает — с чего бы мне тогда вообще думать о них? И тут во мне запоздало проснулась подозрительность.

— А почему вы ничего не съели?

— В «КОРС» перед поездками по пустыне дают препараты, замедляющие метаболизм на несколько суток — как раз на случай экстренных ситуаций.

— Мета — что?

— Короче, я съедаю таблетку, и потом долго не хочу есть, — терпеливо пояснил Моро. — Бывают, правда, побочные эффекты — например, изменение цвета глаз и временное побледнение кожи.

— А-а-а… — с пониманием кивнул я, продолжая поедать второсортное перемолотое мясо.

Охранник сменил позу, чтобы ноги не затекали от сидения на твёрдом камне

— А что это за женщина, которой ты прислуживаешь?

Я сразу понял, что едой он поделился ровно для того, чтобы разговорить меня о Хатор. Я не возражал — тем более, компания трезво мыслящего мужчины нравилась куда больше, чем соседство с суеверной Хранительницей.

— Да так, жрица какая-то, — пробормотал я в промежутках между чавканием. — Не повезло мне в рабство к ней попасть.

— Почему не сбежал? — вполголоса спросил охранник.

— Знать бы, куда и когда. — Я вытер рот рукавом и исподлобья глянул на собеседника. — Пока с ней вроде бы надёжнее всего.

— Выходит, не просто «какая-то» жрица. И что про неё люди говорят?

— Ну, судачат всякое… то ли прорицательница, то ли ясновидящая. Ничего такого я за ней не замечал. Зоркая разве что, дак это опыт, наверное.

— Поня-ятно, — задумчиво протянул Моро. — А есть у неё какие-нибудь освящённые фигурки или другие необычные вещи?

Я нахмурился, вспоминая обстановку в телеге: у сеты было очень мало личных вещей, пожалуй, меньше, чем у моей матери или сестры. В начале путешествия большую часть палатки занимали коробки с едой, теперь же в почти пустой телеге сумка байлы стояла в самом углу, возле её лежанки. Мне никогда не приходило в голову в ней рыться, потому что от сумки всегда пахло вонючими ароматическими маслами и лекарствами. Сета тоже ни разу не воспрещала приближаться к её вещам, и я решил, что там не завалялось ничего ценного.

— А у вас есть лишний пропуск в город? — спросил я, тоже осмелившись не ходить вокруг да около своей главной мечты.

— Такую привилегию ещё заслужить надо, — усмехнувшись, медленно проговорил Моро.

— Я могу залезть в её сумку, — еле слышно прошептал я.

— Этого мало, — отрезал Моро. — Нужно не просто залезть, а найти.

Я сердито посмотрел на несговорчивого охранника и решил сменить тему:

— А зачем вам вообще её вещи? Вы ж сами сказали, что эссиманов и кахас не существует.

— В Монехе есть несколько религиозных организаций, которые мешают работе «КОРС». Принадлежность к ним вычисляется разными способами: по татуировкам, по использованию особых шифров в сообщениях, по владению некими священными предметами. Хочу выяснить, не относится ли Хатор к такой шайке.

Разные мысли закрутились в голове. А вдруг сета и правда ненавидит «КОРС»? Тогда вполне понятно, почему она хотела навести подозрения на Моро. А если и так — убьёт ли он её? Скорее всего. Я не видел охранника в деле, но почему-то не сомневался, что ему не раз доводилось лишать человека жизни. А дальше? Я освобожусь, но куда мне идти? Моро не предложил другого способа проникнуть в город, и я пока не нашёл никого, кроме Хатор, к кому можно примкнуть в попытках пробраться в лучшую жизнь. Нет, пока я решил не цепляться за охранника как за последний шанс.

— Ну, выясняйте, если получится, — нарочито равнодушно сказал я и поднялся на ноги.

Моро хмыкнул, смерив меня презрительным взглядом. Когда я шёл к повозке, чтобы наконец выполнить поручение Хатор, чувствовал, как Моро пристально смотрит мне вослед.

Опять мерзкий шёпот. Я чуть не споткнулся от неожиданности, залезая в телегу, и растерянно обернулся, пытаясь понять, не шутит ли надо мной кто-то из беженцев. Охранник продолжал пялиться на меня, и, заметив, как я замешкался, с подозрением подался вперёд. Мы уставились друг на друга, как будто встретились впервые, и я вдруг почувствовал необъяснимый холод в груди.

— Акмен! — раздался требовательный резкий окрик Хатор. — Сколько мне тебя ждать?

Моро чуть вздрогнул и обернулся на её скрипучий неприятный голос, а я нырнул под полог и перевёл дыхание. Сердце билось так, будто я только что бежал со всех ног, а по спине лился холодный пот. Не знаю, зачем, но я машинально прополз на четвереньках к сумке Хатор и дрожащими руками расстегнул застёжки, после чего торопливо обшарил её. Там оказались только одежда, бинты да неизвестные бутыльки. Ничего и близко похожего на оккультные предметы. Собравшись с духом, я спустился с телеги и, не поднимая глаз, заспешил обратно к сете. Я даже попытался обойти Моро стороной, но он поднялся и схватил меня за руку.

— Пацан, ты меня случаем не испугался? — с участием и в то же время лёгким весельем в голосе спросил Моро. — Что-то ты побледнел… нездоровится?

— Нет, просто… просто… — я судорожно соображал, что ответить, и по наитию соврал: — Жарко мне, перегрелся днём, наверное. Вон, аж вспотел весь.

Одежда на спине и правда пропиталась потом. Охранник удивился:

— Жарко? Хм, странно… В общем, ты меня не бойся: «КОРС», если не слышал, гражданских не трогает, да и военных тоже. Только тех, кто в наши дела вмешивается.

— Понятно, — промямлил я и аккуратно высвободил руку из несильного хвата Моро. — Извините, мне пора.

В кои-то веки я испытал облегчение, сев рядом с сетой. Я даже готов был выслушать ворчание Хатор за моё непослушание, но она обошлась без ругани. Сета наконец закончила расчёсывать волосы и занялась сплетением их в замысловатую косу на затылке. В покорном молчании наблюдая за неторопливыми действиями байлы, я заметил, что она больше не всматривается вдаль, а держит взгляд опущенным.

— Хатор, а ты знаешь чужую речь? — тихо спросил я.

— Кое-что изучала, — после паузы откликнулась она.

— А в какой стране говорят на странном наречии, будто насекомые лапками друг о друга трут?

Сета с размаху воткнула гребни в пучок волос (мне даже почудилось, что она продырявила ими череп) и разгладила складки на подоле плаща.

— Нет такой страны, Акмен, — спокойно произнесла она.

Уверенность в её голосе разочаровала: невозможно знать абсолютно все языки в мире, поэтому утверждать, что страны не существует, мог только совсем необразованный или дремучий человек. Самоуверенность Хатор меня очень раздражала.

— Но я же слышал! — запальчиво возразил я и испуганно притих.

Хатор поначалу никак не отреагировала, рассматривая свою одежду в поисках вытянутых стежков, пятен и дыр. От её следующего вопроса мне стало немного не по себе:

— Ты очень беспокойно спишь в последнее время. Мучают кошмары?

— Мне с детства иногда снятся странные сны, — с неохотой подтвердил я. — Только теперь их больше.

— Хорошо, — Хатор покивала, и я в недоумении передёрнул плечами: что же тут хорошего?

Сета без объяснений повела меня в нашу палатку, хотя я бы предпочёл остаться поближе к повстанцам, которые посменно несли дежурство неподалёку от колодца. Она намеренно пошла мимо Моро Сана, следившего за нами так, как охотник наблюдает за дикими зверями возле его ловушки. Хатор, остановившись возле охранника, едва заметно повернула голову в его сторону.

— Умеешь ли ты плавать, Моро Сан?

В его глазах промелькнуло недоумение.

— Какая тебе разница? — Моро явно не собирался отвечать на вопросы сеты прямо.

— Если бы умел плавать, то знал бы, что человек, раскинувшись плашмя, не тонет в воде. Как и в песках, — поучительным тоном произнесла Хатор и, не дожидаясь ответа собеседника, подтолкнула меня вперёд, к телеге.

Я долго не мог заснуть из-за роя вопросов, которые так и подмывало задать Хатор. Почему она не спорила с Моро при Шому, чтобы сохранить репутацию? Чем были хороши мои сны? Почему она то провоцировала охранника, то избегала встречаться с ним взглядом? Я всё-таки дал волю любопытству.

— Хатор, а что за место такое — «КОРС»?

— Иностранный завод в здешней пустыне, — поворочавшись, ответила сета. — Там добывают редкий металл, ориум, перерабатывают его и продают изделия по всему миру, включая сам Монех.

— Почему же он принадлежит чужеземцам? Ведь пустыня наша, и ориум тогда тоже наш.

— А это у предыдущего ак-кеюла надо спросить, кто его надоумил отдать землю в аренду на сотню лет, — сета даже не пыталась скрыть ехидство. — Теперь у соседей его не отнять, кроме как войной.

— Выходит, Моро ориум охраняет?

— Таковы его слова.

— Ты ему не доверяешь?

Хатор молчала. Я ждал, ждал, но она так и не заговорила, и я рассердился.

— Но ведь он прав! Человек боится эссиманов, но они только в сказках бывают! Про зиятов я вообще впервые услышал, ты сама-то хоть раз их видела? Готов поспорить, что нет. Их кто-то выдумал, чтобы пугать людей. И эссиманов тоже кто-то когда-то выдумал. И Имаха!

Я прикусил язык, сгоряча сболтнув лишнего. К счастью, нас никто не подслушивал, иначе мне бы крепко досталось от религиозных повстанцев. Меня удивляло, как спокойно переносила богохульство служительница культа.

— Ну вот кто такие зияты? — не унимался я. — Ожившие мертвецы? Если мёртвых можно оживлять, разве ак-кеюл не подкупил бы кахас, чтобы поднять всех погибших солдат и разгромить Армию Освобождения Монеха?

— Зияты — боги, почитаемые до Имаха, — внезапно прервала мои разглагольствования Хатор. — Ныне поклонение им под запретом. Они не оживляют, а только двигают мёртвые тела. Вселиться в живое существо зиятам не под силу.

Всплеснув руками, я отвернулся от упрямой Хатор. Перевернувшись с бока на бок изрядное количество раз, я решил напоследок поддеть её:

— А почему ты тогда при всех не спорила с Моро? Боялась опозориться?

— Потому что он думал, как оправдаться перед толпой, и его внимание рассеялось между десятками людей.

— А потом зачем продолжила спор? — уже тише спросил я.

— Потому что мне нужно было переключить его внимание с тебя на себя, — последовал жутковатый ответ.

Я сел на лежанке и поджал ноги к подбородку. «А ведь и правда, он сначала так зорко следил за мной, а потом подрастерялся, когда сета сказала про схожесть воды и песков». Спать расхотелось совсем.

— Кто он такой? — дрогнувшим голосом спросил я.

— Возможно, случайный попутчик, а может, и нет. Одно скажу точно: мы нужны ему живыми. Пока что.

От разговора с сетой легче на сердце не становилось, и я продолжил ворочаться, пока Хатор это не надоело: она взяла из сумки бутылёк со снотворным и закапала мне пять капель в рот. Вскоре я заснул как убитый, и мне абсолютно ничего не снилось.

Растоптанные грёзы

Утром я прилежно помогал Хатор с раздачей еды для беженцев, чтобы потом отпроситься к повстанцам. Было интересно, как обстоят дела у бойцов Армии Освобождения, поэтому не терпелось подслушать, о чём они переговариваются. Я не мыслил себя в их рядах, но подумал, что любые знания пригодятся в городе: может, удастся выторговать себе пропуск взамен сведений о планах повстанцев.

Муафат прогнал беженцев с пятачка вокруг колодца и устроил совещание с подчинёнными. Я ошивался поодаль, притворяясь, будто внимательно рассматриваю стоптанную обувь. Сидя на «жертвенном» столе, Муафат, как и обещал вчера, придирчиво допрашивал Моро Сана, и охраннику пришлось в деталях объяснять, каким образом он потерялся в пустыне. Первоначальные обрывки рассказа обросли подробностями, и история зазвучала более правдоподобно: машина охранника набрала высохшей травы под днище и начала тлеть. Он не заметил беды и дотянул до того момента, когда полыхнул топливопровод, а вместе с ним и бак. Он лишь успел выскочить на ходу, оставив в машине почти всё своё снаряжение, после чего она взорвалась. Шому показалось подозрительным путешествие в одиночку, но Моро заявил, что маршрут согласован с ак-кеюльскими войсками, под контролем которых и находится тот участок пустыни. Тут-то Муафат и вскипел:

— То есть и с ак-кеюлом тоже торгуете ориумом, да? Здорово устроились, что уж говорить. И с нами дела ведёте, и с угнетателями.

— Почему нет, если всех всё устраивает, — цинично откликнулся Моро. — Не нравится — прекратите закупки.

— Когда мы возьмём власть, выкинем и чужаков, и нынешних паразитов из страны, — пообещал Муафат. — Хватит Монех разграблять, не будет тут больше и ноги иностранца.

— Любопытно, — Моро постучал пальцем по подбородку. — А не напомните, кто вас сейчас спонсирует, кто поставки вооружения и логистику наладил, м-м? Подсказать название государства?

Повисла неловкая пауза. Шому усмехнулся в бороду и по-дружески похлопал насупившегося Муафата по плечу. Я, в общем-то, и раньше догадывался, что Армия Освобождения существовала не только за счёт нищего населения. Во мне опять проснулось уважение к охраннику: он общался с десятками повстанцев совершенно откровенно, без страха и подобострастия, не стесняясь говорить неудобную правду в лицо. При свете дня Моро уже не казался страшным, как прошедшей ночью, и его манеры даже напоминали отважного кеюла из книжки. Вдруг кто-то схватил меня за ухо, вынудив зашипеть от боли.

— Ага! Попался! — радостно возвестил младший из повстанцев. — Муафат, он тут что-то вынюхивает!

Бойцы обернулись. Я воспользовался мимолётной рассеянностью парнишки и двинул ему локтем в ребро. Он охнул и согнулся, а я бросился наутёк, но он догнал и повалил на землю. Мы начали бороться — точнее, я отбивался от его ударов. Парень был постарше и сильнее, поэтому мне сильно прилетело в нос и в скулу.

— Джасса, хватит его валять в песке, — окликнул парнишку Шому. — Тащи сюда.

Я больше не сопротивлялся и покорно поплёлся за Джассой: не хватало перессориться со всеми повстанцами.

— Ты что тут делал, а? — Шому спрашивал вроде бы ласково, но я чувствовал угрозу в его голосе. — По поручению Хранительницы следил?

— Нет, дяденька, вы что! Мне просто очень интересно! — заголосил я, когда боец двинул пальцем возле спускового крючка автомата. — Я слушал, о чём взрослые говорят.

Раздался недоверчивый смех других повстанцев. Я озирался в поисках хоть одного сочувствующего взгляда.

— Честно-честно!

— Да что вы к нему цепляетесь, видно же, что от хозяйки сбежал, — вмешался Моро Сан. — Мальчишке больше нравится среди мужчин находиться и о войне говорить, а не бинты стирать да одежду штопать. Сами себя в таком возрасте не помните, что ли?

— И то верно, — неожиданно согласился Муафат. — Может, ещё один в освободителя вырастет, хотя этот заморыш больно хилый, конечно…

Больше мужчины не обращали на меня внимания и продолжили беседу. Я тихонько скрючился подле одной из опор навеса, подобрав к подбородку ноги и стараясь лишний раз не шевелиться.

Охранник поинтересовался, каким образом наспех вооружённым и кое-как обученным повстанцам удалось оттяпать оазис у ак-кеюльских войск. Не без гордости они поведали, как сначала к колодцу под видом беженцев пробрались четверо бойцов, которые отравили воду, заготовленную солдатами для колонны. Повстанцы неправильно рассчитали дозу и в часть ёмкостей впрыснули слишком много отравы, а на другую часть яда не хватило вовсе. И всё же изрядное количество солдат погибло к тому времени, как под покровом ночи прибыло подкрепление повстанцев. Суматоха из-за мора в ак-кеюльском стане сыграла на руку бойцам Армии Освобождения, но всё равно они столкнулись с яростным отпором. Когда же ак-кеюльские солдаты поняли, что проигрывают, они взорвали собственный транспорт, лишь бы он не попал в руки противника. Ожесточённые большими потерями и обозлённые поступком врагов, повстанцы перебили всех солдат до единого, не взяв никого в плен.

После сражения у бойцов Армии Освобождения остались только три исправных грузовичка с открытыми кузовами. Вдобавок повстанцы лишились связи с командным пунктом. Воздушного удара они не боялись: оазис занимал очень маленькую площадь, а «леталки» ради отвоевания крошечных территорий ак-кеюльские войска никогда не поднимали. Тем не менее, Муафат торопился отправить сигнал «своим» о необходимости подкрепления.

Бойцы собирались взять две машины и послать небольшую группу за подмогой…, но куда? Без связи с командным центром был риск нарваться на ак-кеюльские войска. Тут-то повстанцы вспомнили обо мне и зачем-то велели позвать Хатор.

— Хранительницы, говорят, пустыню уже вдоль и поперёк исколесили и изведали все пути, — заговорил Шому, испытующе глядя на Хатор. — Как бы нам пройти так, чтобы с ак-кеюльскими не столкнуться?

— Мы не помогаем участникам кровопролития, — отрезала сета.

Лицо Шому посуровело, когда он сдвинул брови.

— Подумай, Хатор: мы ведь знаем, где ваш храм, а наши мужчины изголодались по женской ласке. Сама догадаешься, что будет, если заупрямишься.

Сета поджала губы, покачала головой и сцепила руки в замок.

— Восточное плато, — нехотя проронила она после недолгих раздумий. — Если сделать крюк и держаться ближе к границам равнины, есть шанс проехать незамеченными.

— Просто прекрасный способ самоубийства, — встрял Моро.

— Вот именно, — Шому кивнул. — То место ещё кличут «обителью ветров». Я слышал, вихри там бушуют едва ли не через день.

— Другие пути мне неведомы, — холодно ответствовала Хатор.

Муафат в задумчивости похлопывал себя по колену.

— Я б лучше попробовал через Священную землю рвануть, — предложил охранник, видя колебания главы повстанцев.

На него посмотрели кто с недоумением, кто с осуждением: Священная земля была заповедной в Монехе. Её границы очертили толкователи заветов Имаха много веков назад, и всех, кто осмелился пересечь их, объявляли богохульниками: считалось, что там обитель самого Единого, которого воспрещено тревожить. Муафат покачал головой:

— Нет, Моро Сан, туда мы не пойдём, это даже не обсуждается. Не пытайся подстрекать нас прогневить Имаха.

— «Подстрекать»? — Охранник передёрнул плечами. — Нет, если выдуманного бога боитесь больше, чем реальную бурю… Ох, простите, перепутал слова в вашем языке: не выдуманного, а Единого, конечно.

Оговорку он исправил с изрядной долей насмешки, но скривившийся Муафат шутку точно не оценил.

— Знаете, что? — Моро сменил тон на более серьёзный. — Вы ж третий грузовик всё равно не дадите, а мне б всё-таки хотелось добраться до города побыстрее. Я даже согласен поехать через восточное плато к командному пункту Армии Освобождения.

— Согласен он, — Муафат фыркнул. — Кто тебя спрашивал? Конечно, поедешь с нами, там и выясним, кто ты такой.

Глава повстанцев соскочил со стола и озвучил решение:

— Мы с Джассой и Зуи выдвигаемся на двух машинах. Берём с собой Моро, Хатор и её прислужника.

— Но мне не нужно в центр… — попыталась возразить сета.

— Помалкивай, йемша, — отрубил Муафат. — Раз дала совет, то тебе и отвечать за него своей шкурой.

Такой поворот событий мне совсем не понравился, но противиться я не мог — пришлось подчиниться. Моро же уговорил Муафата вернуть бронекостюм вместе с оружием: я смекнул, что под предлогом поездки он заполучил обратно свои вещи.

Путешествие не задалось: примерно на середине пути до восточного плато у одной из машин полностью спустило заднее колесо. Зуи, молчаливому водителю, пришлось остановиться, смастерить заплатку и накачать воздух — это заняло порядочное количество времени. Мы с Хатор изнывали от жары в кузове. Нам дали воды, но в прохладный салон машины не пустили, и я завидовал охраннику, которого диковинный бронекостюм спасал от зноя. Пока Зуи возился с шиной, погода над плато испортилась, и Джасса запричитал, что надо бы вернуться в лагерь. Муафат оставался неумолим: он намеревался проделать путь до конца.

Вскоре Джасса разглядел в свой чудо-увеличитель, как потемневшее небо изрыгнуло сизый язык: коснувшись земли, он нахватал песков и окрасился в коричневый. Язык метался из стороны в сторону, и никто не мог предугадать его движение. Мне довелось наблюдать немало вихрей в пустыне, порою даже сразу несколько, но такого гигантского я ещё не видел.

Голодное небо вдруг высунуло ещё один язык, потом второй, третий, четвёртый… я насчитал целых шесть штук, то плясавших друг к другу, то расходившихся, пока они вдруг не начали объединяться — пара, вторая, третья… опять объединились… две пары — толстенные столбы, как ноги чудовищного зверя, которого не под силу оседлать никакому всаднику. И вот — все колонны сошлись в единую, занимавшую сначала меньшую часть горизонта. Она разрасталась всё больше и больше, чем ближе мы к ней подъезжали. Моро застучал по крыше грузовика, призывая тормозить, и Муафат всё-таки сдался.

— Там, впереди! — крикнул Джасса, перекрикивая посвист ветра.

Прямо по курсу застыла разбитая колонна армейской техники. Людей, по словам Джассы, там не было. Скорее всего, произошла стычка ак-кеюльских войск с повстанцами — видимо, всё-таки восточным плато время от времени пользовались, причём той же дорогой, что рекомендовала сета.

— Надо проверить, осталось ли в баках топливо, — приказал упрямый Муафат. — Мы не можем вернуться с пустыми руками, не сделав ничего полезного.

Повстанцы пришпорили машины, и вскоре Муафат с Джассой и Зуи второпях открывали лючки баков подбитого транспорта, а я растерянно смотрел вслед Хатор, отправившейся в самый хвост колонны. Сам не зная почему, бросился за ней. Ветер дул такой, что мне приходилось пригибаться и хвататься за кузова машин, чтобы не упасть. Замыкающий броневик перевернулся, но не сгорел дотла, а только лишился передней части из-за взрыва. Перекошенные двери на корме неплотно прилегали к корпусу. Повстанцы побежали обратно к грузовичкам: судя по свободно болтавшимся канистрам в их руках, топлива они не раздобыли. Я обернулся и увидел позади Моро Сана, и чем ближе он подходил к последнему броневику, тем медленнее шёл.

Сета, преодолевая сопротивление ветра, прислонилась лбом к щёлке между дверьми и вдруг начала безуспешно дёргать ручки створок, запертых на внутренний замок. Потом с трудом залезла на подножку кабины и, сложив руки козырьком, пыталась через бронированное стекло рассмотреть содержимое салона в поисках хоть какого средства открыть двери машины.

— Хатор, мы уезжаем! — заорал Муафат, наполовину высунувшись из грузовика. — Мы не будем тебя ждать!

Я в панике метался между повстанцами и сетой, слёзно умоляя Хатор бросить затею открыть броневик. Широкий столп нёсся с пугающей скоростью, поднимая в воздух горы песка, облепившего воронкообразное тело самого страшного пустынного зверя. Моро застыл на месте как вкопанный, не отрывая взгляда от перевёрнутой машины ак-кеюльской армии, и абсолютно не реагировал на мои вопли.

— Нужно открыть кузов! — пересиливая вой ветра, крикнула Хатор. — Моро, помоги мне!

Охранник не шелохнулся. Его лицо скрывал шлем, и я мог только догадываться, что творилось в голове чужестранца.

— Моро!

Он не шевелился. Муафат осыпал нас проклятиями, перемежая их приказами уходить.

— Моро Сан! — в голос Хранительницы Пустыни будто ворвалась мощь самой бури.

Я поверить не мог, что этот громовой раскат был голосом Хатор. Мы с повстанцами остолбенели, а Моро наконец-то избавился от наваждения и деревянными шагами подошёл к Хатор. Она изо всех сил тянула одну из дверей, увеличивая щель между створками. Охранник быстро вынул из-за спины короткий меч и прицельно ударил по дужке внутреннего замка раза три, в конце концов переломив её. Смертоносный столп заслонил собой всё небо, когда Хатор вытащила из кузова броневика чьё-то тело. Сета вряд ли сумела бы донести его до грузовиков, если бы Моро не взвалил человека себе на спину и не побежал к машине Зуи. Мне пришлось схватить выдохшуюся Хатор за руку и потянуть за собой к Муафату, помогая ей идти быстрее.

Едва мы успели отъехать, как стихия всосала в себя остатки колонны ак-кеюльских войск, яростно покрутила и безжалостно шваркнула оземь, сплющив броневики как детские игрушки. Но и тогда перевести дух не удалось: воронка вдруг снова изменила направление и, как живой хищник, устремилась вослед грузовикам. Ужасающая мощь и неотвратимая поступь бури парализовали меня. Я мысленно попрощался с жизнью, глядя на гигантский буро-коричневый столп со сверкавшими у его основания молниями. Змейки песчаных вихрей догоняли нас, мотая машину из стороны в сторону и периодически приподнимая её корму. Я бы вылетел из кузова, если бы не крепко державший меня Джасса. Хатор лежала на полу, прикрывая своим телом неизвестного человека. Лишь Моро Сана стихия ничем не тревожила: надёжно уперевшись ногами в пол и спиной в угол поручней вдоль кузова, он продолжал в оцепенении смотреть на спасённого незнакомца.

Буря оставила нас так же резко, как и настигла: небесный зверь развернулся и понёсся прочь, продолжая разрушительный путь. Повстанцы уже не тормозили и гнали машины до самого колодца.

— Дёрнуло же меня тебя послушаться, йемша! — с ненавистью сплюнул Муафат, обернувшись к Хатор, когда мы наконец остановились. — Знал же, что погода испортится!

— Я же говорил, что там опасно, — голос Моро Сана звучал безжизненно и отстранённо.

Хатор не стала пререкаться с мужчинами и, сама спустившись с борта грузовика, деловито откинула капюшон незнакомца, оказавшегося… незнакомкой. Грива волнистых ярко-рыжих волос рассыпалась по её плечам, когда сета с кряхтением усадила девушку. Лицо её, грязное и со следами побоев, всё равно без преувеличения можно было назвать прекрасным: высокие скулы, чётко очерченные губы, нос с горделивой горбинкой… Она открыла светло-зелёные глаза, закашлялась и перегнулась через борт — её тут же стошнило. Сета аккуратно подобрала её волосы, чтобы не запачкались, и поддержала голову.

— Ненадолго мы с тобой разлучились, Шаксад, — тихо, почти ласково проговорила Хатор, пока девушка избавлялась от содержимого желудка.

Вышедший из лагеря навстречу нам Шому сначала переглянулся с Муафатом, потом посмотрел на вжавшегося в угол кузова Моро.

— Ты её знаешь? — повстанец кивнул подбородком на девушку.

— Нет, конечно, — поспешно ответил охранник и спрыгнул с грузовика, отчего тот чуть покачнулся. — С чего бы мне?

— Это моя непутёвая родная сестра, — вздохнула сета, помогая красавице распрямиться. — Тоже Хранительница Пустыни. Мы путешествовали вместе, пока она не вздумала сбежать.

Мы уставились на новую Хранительницу, не веря своим ушам. Сестра Хатор? Они походили друг на друга не больше, чем засохший ствол с крючковатыми ветками посреди пустыни и дерево с пышной кроной в оазисе. Однако если присмотреться… сходство между ними было: огненный цвет волос, пусть и намного более тёмный и тусклый у сеты, зелень глаз — тоже разных оттенков; похожая форма лица, но только у Шаксад — совершенная, а у Хатор — изуродованная болезненной непропорциональностью. Затуманенный взор второй Хранительницы постепенно прояснился, и она, испуганно воззрившись на разношёрстную компанию, в смущении накинула капюшон и отвернулась.

— Ну-ка, посмотри на меня. — Хатор чуть не влезла грязными пальцами в глаза слабо сопротивляющейся Шаксад, чтобы поднять ей верхние веки. — Ты что-то с ними распивала?

Девушка нашла в себе силы ударить сету по руке и оттолкнуть её.

— Да как тебе не стыдно! — её дрожащий голос был полон праведного гнева.

Наверное, со стороны я выглядел как слабоумный, во все глаза пялясь на Шаксад: я впервые встретил такую красивую девушку и потерял дар речи. Именно такой и описывали возлюбленную кеюла в легенде.

— Хорошенькая, да? — выйдя из-под навеса над колодцем, Зедижа встал между мной и охранником. — Пригодится в долгом пути.

Его плотоядный прищур не предвещал ничего хорошего.

— У нас теперь две Хранительницы, из которых можно выбирать, — продолжил Зедижа, подмигнув Шому с Муафатом. — Одна нужна для дела, а вторую используем для развлечений.

Повстанцы не возражали в ответ на предложение новобранца, и в глазах Шаксад мелькнул ужас. Моро Сан оставался в полном боевом облачении, и по неподвижной фигуре охранника я не мог догадаться, что он думал на этот счёт. Хатор опять проигнорировала слова Зедижи и сосредоточилась на здоровье сестры.

— Угощение с кухни ак-кеюльских войск не по вкусу пришлось? — многозначительно произнесла сета, проведя рукой по разорванной накидке Шаксад. — Кости целы?

— Да… по-моему. — Хранительница поёжилась и поплотнее закуталась в плащ.

— Ну, и то хорошо. Благодари своего спасителя из «КОРС», Моро Сана, без него я бы не справилась. — Хатор обернулась к охраннику. — Шлем-то сними, тебе стесняться нечего.

Помедлив, он подчинился, но старательно избегал смотреть в глаза Шаксад. Девушка ненадолго задержала взгляд на его лице и потупилась.

— С… с-пасибо, — сквозь стук зубов выдавила она и в изнеможении прислонилась к плечу Хатор.

Моро небрежно пожал плечами.

И тут до меня дошло, что Моро испытывает вовсе не смущение: в его плотно сжатых губах, морщине на переносице и сдвинутых бровях читалось недоверие на грани с тревогой. Но почему? Шаксад явно видела его впервые, да и он сказал, что не знает новую Хранительницу.

— Пойдём, придётся много воды выпить, чтобы яд вывести из организма, — предложила сета, подхватила сестру под локоток и придерживала её, пока она спускалась с грузовика.

Шаксад оказалась высокой — выше, чем иные мужчины. Я смутился, когда она проходила мимо: даже соседство с новой Хранительницей вгоняло в краску. Зедижа молча пошёл за женщинами, и я уставился на Моро в надежде, что он отвадит негодяя от попыток завладеть Шаксад. Мне претила одна только мысль о прикосновении Зедижи к воплощению невесты кеюла. Но охранник лишь ожесточённо потёр лоб, будто у него разболелась голова, и опёрся о дверь машины, глядя на багровый диск заходящего солнца.

Шому с Муафатом заспорили, что делать дальше: топлива в баках почти не осталось, и даже согласись повстанцы с предложением Моро Сана, всё равно не смогли бы пересечь Священную землю на машинах. Шому придумал хитрый план: отправиться вместе с обозом через пустыню, притворившись беженцами. Муафат распорядился найти самых здоровых переселенцев — слабых и больных брать в долгую дорогу он не хотел, чтобы не задерживаться лишний раз. Путешествие отложили до позднего вечера.

Затея повстанцев мне очень не нравилась, и я в смятении отправился к колодцу. Хатор заботливо промыла ссадины на лице Шаксад и обмотала тряпкой, смоченной в ледяной воде, ушибы на руках девушки. Обычно липнувшие к сете бедняки отодвинулись от Хранительниц подальше, неодобрительно перешёптываясь и тыча в Шаксад пальцами.

— Кахаса! — раздался свистящий шёпот одной из беженок.

Я скривился: опять невежество толпы возобладало над разумом. Красавиц кочевники боялись. Считалось, что прелестницы вступают в сговор с эссиманом в обмен на вечную молодость и облик без изъянов. Особо ретивые поклонники Имаха сжигали несчастных женщин, надеясь умаслить Единого. Не желая слушать шипение завистливых бабок, я нарочито громко спросил у сеты:

— Так как же вы с сестрой разошлись-то? Поссорились?

Шаксад поёжилась и спрятала ладони в рукава накидки.

— Как-как… — скрипуче протянула сета, выковыривая песчинки из глубокого пореза в ступне сестры. — Как дети убегают из опостылевшего дома. Кое-кто не захотел ждать и посчитал себя самостоятельным. Зачем идти длинным путём, да, Шаксад? Надо же по-своему, покороче да попроще.

— Прекрати! — вспыхнула Шаксад, подобрав под себя ноги. — Из-за тебя я и так лишилась всего — а теперь ты ещё и попрекаешь попыткой вернуться к прошлой жизни?

— Так расскажи же, почему «возвращение» не вышло. — Хатор грубовато потянула на себя ступню Шаксад и упорно продолжила обрабатывать раны сестры.

Девушка насупилась, угрюмо ковыряя заусеницу на мизинце. Она попыталась что-то сказать, но губы её задрожали, а прекрасные глаза наполнились влагой. Шаксад подавила всхлип и упрямо выдвинула подбородок.

— Я расскажу за тебя, пусть Акмен послушает, ему тоже полезно. — Хатор принялась перебинтовывать ступню сестры. — Ты задумала вернуться в столицу с колонной ак-кеюльских войск. Сбежав от меня в деревне под покровом темноты, ты долго шла сначала по объездному тракту, а потом по основной дороге. Там тебя подобрал взвод, двигавшийся, правда, не к городу, а от города. Они знали, кто такие Хранительницы Пустыни, ведь мы не раз лечили солдат ак-кеюла после битв. Но ты была одна — бесполезная на тот момент девушка, которая не могла предложить ничего, кроме собственной красоты. После нескольких дней пути им надоело тебя уговаривать, и они решили применить силу. И тебе ничего не оставалось, кроме как…

— Неправда! — воскликнула Шаксад. — Я сопротивлялась, я расцарапала одному из них лицо, когда он попытался разорвать мою одежду! Они били меня — разве ты не видишь? Как ты могла подумать, что я… я…

Она закрыла лицо руками и заплакала. Плечи её тряслись от рыданий, и когда она продолжила говорить, я еле разбирал слова:

— Они насильно влили в меня что-то… я… я не знаю, сколько времени была без сознания, и что они со мной делали…

Как я и боялся, над Шаксад всё-таки уже надругались. Раньше я считал, что богатство и благородное происхождение дают полную защиту, но заблуждение рассеялось утренней дымкой над пустыней. Передо мной плакала обедневшая и запятнанная скверной девушка, чья родословная не спасла от бед. Сбоку раздался лёгкий перестук осыпавшихся камешков: Моро Сан тихо подошёл к нашей компании и, оперевшись о колонну, молча слушал историю Шаксад. Зедижа, спрятавшись в тень, стоял позади колодца, за спиной Хранительницы: он явно чего-то выжидал.

— Почему они обращались со мной так, будто я бесправная рабыня? — справившись с рыданиями, горько вопросила Шаксад. — Они ведь знали, чья кровь течёт во мне!

— Кровь не значит ничего без подтверждения давно утраченного родства. — Сета крепко завязала бинт. — Пора принять горькую пилюлю правды, Шаксад.

— Как вообще становятся Хранительницами Пустыни? — улучив момент, несмело поинтересовался я.

— Есть две точки зрения. — Хатор села рядом с Шаксад и прижала её голову к своей груди, как бы убаюкивая и успокаивая несчастную сестру. — Одни говорят, что это милость Имаха, позволившего негодным женщинам продолжить существование, принося пользу обществу. Другие — что это позорная бессрочная ссылка. В Хранительниц посвящают тех девочек, девушек и женщин, которые прогневали влиятельных родственников, но не настолько, чтобы их полагалось убить по законам Имаха. Шаксад выдали замуж в двенадцать лет за человека намного старше её. Он не захотел сдерживать похоть до созревания жены и тем самым повредил её внутренние органы. За пять лет брака она так не смогла зачать ребёнка. Вместе с Шаксад к Хранительницам отправили и меня, потому что никто никогда не обращался к моим родителям с намерением взять меня в жёны.

— То есть… вас просто отдали в секту потому, что одну искалечили, а вторая родилась инвалидом? — подал голос Моро. — Какое невероятное, дремучее безумие. Хотя чего я ожидал от людей, до сих пор приносящих человеческие жертвы богам.

Шаксад вытерла слёзы и внимательно посмотрела на своего спасителя. Она разглядывала его как диковинного зверя — то ли из-за чудо-брони, то ли из-за богохульства.

— А как ты просишь у бога защиты, Моро Сан? — тихо спросила у охранника Шаксад. — И отвечает ли Имах на твои молитвы?

Фыркнув, он постучал пальцем по нагрудной броне:

— Вот моя защита. И не нужно молиться ни Имаху, ни какому-то ещё дурацкому богу, чтобы мне её выдали. У нас работают сотни инженеров-испытателей, специалистов по вооружению и дизайнеров, чтобы превзойти творения любых богов. Хотя, возможно, на ваш лад техзадание и проектную документацию можно назвать «молитвой».

Хатор широко улыбнулась, а вот Шаксад, шокированная пренебрежением к Имаху, испуганно прикрыла рот рукой. Мне же, напротив, речь Моро нравилась всё больше: я хотел быть таким же, как он — сильным, смелым, не боявшимся говорить открыто, невзирая на предрассудки окружающих. Я не всё понимал в словах Моро, но очень хотел понимать, чтобы больше походить на храброго охранника.

— Ты произносишь страшные слова, Моро Сан, — строго заметила Шаксад. — Я буду молиться, чтобы Имах простил тебя.

— Да не надо за меня молиться! — с отчаянием вскричал Моро, схватившись за голову.

— Действительно, Шаксад, лучше воздай хвалу Имаху за своё спасение, — поддакнула Хатор и тут же ехидно добавила: — За Моро я помолюсь сама.

Охранник зло покосился на сету, а меня вдруг осенило, что Хатор вслух никогда не почитала Имаха и его пророков. Она пересказывала заветы Единого и трактовки его воли, но набожности за ней я не замечал. Хатор, склонившись к уху сестры, принялась что-то тихо ей нашёптывать, а Шаксад лишь отрицательно качала головой, будто отказываясь смиряться. Моро опять ушёл в себя, сел на землю возле колодца и рассеянно ковырял пальцем щербинку в расколотом камне. Вокруг нас постепенно прекратились разговоры о кахасе: людей больше заботили распоряжения повстанцев, чем обсуждение Шаксад. Я начал клевать носом, потому что долгий и полный приключений день порядком измотал, и лишь проводил двух Хранительниц осоловелым взглядом, когда они направились к повозкам.

— Иди-ка сюда, красавица, я тебя утешу, — внезапно напомнил о себе Зедижа, выйдя из тени и схватив Шаксад за руку.

Девушка попыталась вывернуться, но Зедижа ловко сграбастал её за волосы и потянул к себе, как дайиба тягают за хвост. От боли Шаксад вскрикнула — Моро тут же поднял голову и подался вперёд, но почему-то остался сидеть на земле. Силы Хатор, конечно, не хватило, и она была вынуждена отпустить цеплявшуюся за её рукав сестру. Я беспомощно сжал кулаки: страх перед Зедижей не позволял защитить Шаксад от надругательства. Охранник, прикусив губу, отвернулся.

— Ты глухой или глупый, Зедижа? — ледяной тон сеты заставил обернуться Зедижу, уже тащившего Шаксад за волосы в свою нору. — Или ты, как животное, человеческой речи не разумеешь?

— Поговори мне, уродина! — рассвирепел Зедижа, отшвырнул молодую Хранительницу и направился к сете, засучив рукава. — Пора тебя проучить как следует…

— Ты не слышал рассказа Шаксад о насилии? — Хатор упёрла руки в боки, не отступая перед бывшим беженцем. — Ты хочешь овладеть женщиной, которой только что воспользовался с десяток немытых солдат, одному Имаху известно чем болеющих?

Девушка, вспыхнув, надвинула на лицо капюшон, чтобы никто не видел её стыда: Хатор говорила о совершенно неприличных вещах, да ещё и в присутствии чужих людей. Зедижа криво ухмыльнулся, глядя на сету; в его глазах промелькнуло сомнение.

— Знаешь ли ты, сколько ак-кеюльских войск несёт в себе смертельную заразу? — гремела Хатор. — Слышал, что даже в столице нет врачей, способных излечить её?

— Если бы зараза существовала, я бы уже давно её подцепил, — процедил сквозь зубы Зедижа. — Это всё бабские выдумки!

— Изволь. — Сета вдруг опустилась на колени перед мужчиной, и её глаза оказались напротив его срамного места, прикрытого одеждой. — Я могу изучить твоё тело…

— Пошла прочь! — рявнул Зедижа, коленом отпихнув Хатор. — Мерзкая йемша на пару с блудной сестрой! Пропади вы обе пропадом!

Грязно ругаясь, Зедижа быстро ушёл, напоследок со злостью пнув лежавшую ничком Шаксад. Я стоял в оцепенении: больше всего потрясло не молчаливое согласие и одобрение беженцев, а то, что за Шаксад вступилась только её сестра, и даже Моро притворялся, будто ему всё равно.

— Не трогай меня! — Шаксад оттолкнула склонившуюся над ней Хатор. — Ты… ты как всегда…

Не найдя слов, Хранительница безнадёжно махнула рукой и, с трудом поднявшись, побрела к телегам с палатками: беженцы, мимо которых она проходила, нарочито брезгливо отодвигались от девушки. Я засуетился, помогая Хатор собрать пропитанные грязью и кровью бинты и промыть их чистой водой.

— Почему он не вмешался? — шепнул я сете, пока мы стирали тряпьё.

— А ты? — с издёвкой спросила она.

— Мне страшно! А ему-то чего бояться?

— Значит, есть чего, — отрезала Хатор.

Она подхватила женское одеяние, оставленное какой-то беженкой сушиться на камнях возле колодца, и, подойдя к Моро Сану, кинула платье ему в ноги.

— Это что? — холодно осведомился он после паузы.

— Надень, чтобы с мужчиной больше не путали, — процедила сета.

У кочевников за подобные речи женщин побивали камнями. Скрипнув зубами, охранник резко поднялся и шагнул вперёд. Я ожидал, что Моро вот-вот отвесит Хатор пощёчину, но он лишь швырнул одежду в руки сеты и, развернувшись на пятках, ушёл к повстанцам.

Неожиданная помощь

Вопреки плану Муафата мы надолго застряли возле колодца из-за нашествия бури, превратившей воздух в насыщенное песчинками марево, щипавшее глаза и дравшее горло. Командир повстанцев терпеливо ждал улучшения погоды, но тщетно. К концу первых суток беженцы зароптали: время уходило, запасы еды почти иссякли, а обоз никуда не двигался. На вторые сутки доведённые до предела родители голодных детей устроили драку. Потом приструнённые повстанцами беженцы попытались справедливо разделить остатки припасов, но случайно выяснилось, что несколько человек утаило порци. Разгневанная толпа жестоко избила их и отобрала припрятанное. Бойцы не вмешивались, больше озабоченные собственной участью, ведь их личные запасы тоже подошли к концу. Четверо повстанцев отправились в пустыню в надежде подстрелить каких-нибудь животных, но не сумели далеко отойти от лагеря и скоро вернулись с воспалёнными глазами, непрерывно чихая и кашляя. Даже Моро приходилось несладко: он жаловался на какие-то забитые песком «фильтры» в шлеме. Пришла пора ик-хамна, «вредного ветра», тысячелетиями истязавшего обитателей пустыни.

Мы с Шаксад не высовывались из палатки кроме как по нужде: и без напоминаний Хатор было ясно, что наше появление среди раздражённых беженцев не закончится ничем хорошим. Третьим утром сета вытащила из своей сумки ту самую пачку с едой, который я пару ночей назад отнёс в телегу после разговора с Моро у колодца, и отдала нам с Шаксад. Впервые я поблагодарил Хатор от чистого сердца, а Шаксад поклонилась сестре в ноги. Мы с жадностью набросились, наверное, на последний съедобный кусок в лагере.

— А что делает Моро? — неуверенно спросил я. — Неужели он ничего не может придумать?

— Общается с Шому, спорит с Муафатом, бродит вокруг нашей повозки, — безразлично перечислила сета. — Придумать для себя он, может, и придумал, но вот для всех нас вряд ли получится.

— Передай ему, что если он хочет зайти, то пусть зайдёт, здесь хватит места, — робко попросила Шаксад.

— Если бы хотел, сидел бы уже тут, — проворчала Хатор. — Мне нужно отлучиться, чтобы договориться с Муафатом, как дальше быть. Мы им в тягость.

Хатор многозначительно глянула на сестру, и та расстроенно опустила голову. Я вспомнил разговоры о жертвоприношениях и слова, которыми обзывали Шаксад… Не хватало ещё, чтобы почитатели Имаха потребовали принести её в жертву Единому.

Когда сета ушла, я попытался разговорить Шаксад, чтобы отвлечь и её, и себя от ощущения безнадёжности.

— А столица большая?

— Сарабат очень велик, — Шаксад грустно вздохнула. — В нём больше людей, чем во всей пустыне. Высокие, в десять человеческих ростов белоснежные стены окружают город, охраняемый стражей в ориумных доспехах. В Сарабате множество цветущих садов, и самый большой из них, с фруктовыми деревьями, разбит внутри ак-кеюльского дворца.

— А правда, что покой ак-кеюла стерегут каменные ахиры у входа в его спальню, и они оживают по ночам? — нетерпеливо спросил я, вспоминая легенду, рассказанную бабкой.

— Я не видела, как они оживают, — засмеялась Шаксад и осеклась. — Откуда ты знаешь про ахиров?

Я не желал признаваться, что бабку сослали из дворца за какой-то проступок.

— От родственников.

Шаксад притихла и, слегка нахмурившись, смотрела мне в глаза.

— Кто твой отец, Акмен? Скульптуры ахиров видели только те, кому дозволено жить во дворце.

— Они и жили…, а потом уехали. — Я неопределённо пожал плечами. — Поэтому я тоже хочу в Сарабате побывать. Я в книжке читал, что в столице даже рабы одеваются лучше, чем зажиточные в пустыне.

— Ты умеешь читать? — Шаксад подняла брови.

Я сдался, не придумав никакой убедительной лжи.

— Бабка научила, она-то при дворе и прислуживала. Прогнали её… — Я шмыгнул носом. — Мне от неё только и досталась книжка про кеюла. Неужели высокородным детям дарят игрушки из драгоценных камней, и на каждой прогулке их сопровождают десятки слуг? И ездить верхом на ирсанах учат ещё до того, как они могут ходить?

Рассмеявшись, Шаксад потрепала меня по голове.

— Ты запомнил только это? Если читал историю о кеюле и эссимане, там ещё рассказывалось о том, как много наук пришлось изучить наследнику до совершеннолетия. И знатным девочкам тоже приходится стараться, чтобы стать примерными и образованными жёнами. Им полагается уметь музицировать как минимум на трёх инструментах, петь, сочинять стихи, рисовать, танцевать, цитировать заветы Имаха, разбираться в политике и географии. До замужества я очень много занималась с разными учителями…

Хранительница опять вздохнула и замолчала, погрузившись в собственные мысли.

— Шаксад, а за кого ты вышла замуж? — несмело поинтересовался я.

— Я не хочу о нём говорить, — резко бросила она и отвернулась.

Больше разговор у нас не клеился. Хатор всё не возвращалась, и мы занервничали, подозревая худшее. Сквозь просвечивавшую ткань палатки было видно, как мимо проходили какие-то люди, но характерного шаркания сеты мы не слышали. Я разглядел Моро Сана сквозь прореху в пологе: он бесцельно бродил поодаль от колодца, изредка посматривая на нашу повозку.

Опять шёпот. Я постучал по правому уху, выбивая звуки из головы.

— Что такое? Ухо болит? — обеспокоенно спросила Шаксад.

Я отмахнулся и снова приник к дыре в ткани. Моро больше не двигался и неотрывно следил за входом в нашу палатку. «Может, он просто ждёт, когда Шаксад сама выйдет? — гадал я. — Не полезет же он сюда первым…»

— А тебе нравится Моро Сан? — без задней мысли спросил я у Шаксад.

Девушка смущённо отвела взгляд.

— Он очень… бледен, — тихо произнесла она. — Имах говорил, что свет, напитывая человека, даёт силу, но в то же время затемняет кожу.

— Получается, Зедижа тогда самый сильный? Он самый смуглый из нас, — недовольно заметил я.

— Нет, я не про загар! — торопливо поправила Шаксад. — Я не про то светило, что опаляет простолюдинов в пустыне. Я про то, что передаёт свою силу ребёнку ещё в утробе матери, и он рождается уже с тёмным цветом кожи.

Мне захотелось подразнить излишне религиозную Хранительницу.

— Так Моро же не подчиняется Имаху.

— Не говори так! — шикнула она на меня. — Ты мал, чтобы о таком рассуждать!

Заболтавшись, мы слишком поздно услышали тяжёлую поступь подкованных ботинок: полог палатки внезапно откинулся, и на пороге возник Зедижа.

— Вылезай, — без предисловий скомандовал он, и Шаксад испуганно вжалась в угол. — Вылезай, кахаса, или я займусь тобой прямо здесь.

Даже зловещее предупреждение Хатор не переубедило здоровяка, раз он не оставил намерения овладеть Шаксад… Я жутко боялся Зедижу, но вспомнил, каким жалким выглядел Моро Сан, не заступившийся за Хранительницу в прошлый раз. А может, она была права насчёт связи бледной кожи и слабости?.. Сжав зубы, я неуклюже прополз на четвереньках и сел перед Шаксад, раскинув руки в стороны и загородив собою девушку от Зедижи.

— Нет, — хрипло выдохнул я.

Зедижа не пожелал препираться: схватив за ногу, он вышвырнул меня из телеги, как тряпичную куклу. Я пребольно ударился спиной при падении и в слепой ярости снова пополз к обидчику, чтобы из последних сил схватить его за ступню, когда он лез в телегу к закричавшей от страха Шаксад. Зедижа лениво лягнул меня, да так, что я стукнулся нижней челюстью о колесо повозки. Острая боль на несколько мгновений ослепила, и я ненадолго потерял сознание… Очнулся я от звука падения чего-то тяжёлого.

— Отвали от них, — послышался голос Моро, искажённый приспособлениями в его шлеме.

Зедижа будто бы и сам не понял, каким образом очутился на расстоянии в десяток шагов от повозки. Я перевернулся на спину и прислонился к колесу телеги, чтобы увидеть, как Моро разберётся с противником.

— Ты чё? — Зедижа, хрустнув шейными позвонками и костяшками на пальцах, двинулся на Моро. — В рыло захотел?

Не знаю, на что рассчитывал здоровяк, решив померяться силой с охранником в чудном бронекостюме, но исход стычки мне был известен заранее: как только Зедижа выбросил вперёд кулак, Моро с молниеносной быстротой перехватил его и провернул руку врага в предплечье, отчего тот завизжал как резаный.

— Последний раз говорю — отвали. Башку оторву, — ровным тоном пообещал Моро, уткнув Зедижу мордой в песок и продолжая удерживать в весьма болезненном положении.

Шаксад, наполовину высунувшись из телеги, втащила меня наверх. В тот момент я даже не жалел о разбитом лице: объятия прекрасной Хранительницы совершенно точно того стоили.

Моро в конце концов отпустил жалобно скулившего Зедижу, растерявшего всю удаль. Дождавшись, когда негодяй скроется с глаз, охранник тоже собрался уйти.

— Моро Сан! — срывающимся голосом окликнула его Шаксад. — Подожди…

Покачавшись на носках, Моро всё же передумал, забрался в телегу и сел возле входа в палатку спиной к нам.

— Хатор не следовало оставлять вас одних, — глухо проговорил он.

— Плохо, когда можно надеяться только на острый язык старой больной женщины, — буркнул я, немного злясь на запоздалую помощь Моро.

— Она не старая, — с запинкой поправила Шаксад. — Хатор младше меня на несколько лет…

Тут уже и я, и Моро удивлённо обернулись к Хранительнице. Она засуетилась, поправляя скомканные в борьбе с Зедижей лежанки, и сделала приглашающий жест для Моро. Тот поколебался, но в конце концов залез в палатку и задёрнул за собой полог.

— Почему Хатор тогда выглядит такой дряхлой, если она младше тебя? — всё ещё не веря Шаксад, переспросил я.

— Она родилась со множеством пороков, и с возрастом их становилось только больше, — тихо проговорила Шаксад. — Она очень быстро стареет, и никто из лучших столичных врачей не смог найти объяснения этому недугу. Наша мама родила Хатор в страшных муках, поэтому детей у неё больше не было. Моя неспособность зачать, болезнь Хатор, злость отца из-за отсутствия наследников — всё это привело к помутнению рассудка у матери, что в конечном итоге свело её в могилу. Наш род кто-то проклял, поэтому отец решил замолить грехи семьи и отправил нас с Хатор к Хранительницам.

— Чтобы умилостивить Имаха, да? — злобно уточнил Моро, сняв шлем и взъерошив смоляные волосы. — И как, сработало? Кому-то полегчало?

Шаксад сложила руки на животе и с неодобрением склонила голову. Наверное, благодарность за спасение не позволяла Хранительнице отчитать чужеземца за неуважение к религиозным обычаям Монеха. Моро же смотрел в глаза девушки дерзко и с вызовом, безмолвно подначивая её продолжить богословский спор.

— Да простит тебя Имах за невежество, — наконец произнесла Шаксад и осенила Моро священным знамением. — И тебя тоже, Акмен.

Она повторила знак и надо мной. Я мог поклясться, что услышал смешок тех же самых существ, чей шёпот иногда раздавался в моей голове. По лицу Моро пробежала тень недоброй ухмылки.

— Почему ты вступился за нас только сейчас? — обратился я к охраннику, потирая ноющий после драки подбородок. — В прошлый раз ты ничего не сделал.

Охранник взглядом сверлил дырку в моей голове, но я не стушевался. Меня подмывало заявить Моро Сану, что все заметили, как чудно он реагировал на Шаксад, и пора бы объясниться, раз уж мы собрались втроём, без посторонних свидетелей.

— Будем считать, что Хатор меня пристыдила, — процедил Моро, отряхивая шлем от проникавших повсюду вездесущих песчинок.

Фраза прозвучала так, будто охранник не очень-то и хотел защищать нас, но решил оправдаться перед сетой.

— Объясни мне лучше одну простую вещь, Шаксад: как ты вообще дожила до этого момента с таким-то вниманием к своей персоне? — сменил тему Моро.

Шаксад, вздрогнув, выпрямилась после грубого вопроса и нервно убрала прядь волос за ухо.

— У жителей пустыни нет грамотных толкователей законов Имаха…

— Так, хватит, — Моро раздражённо рубанул воздух рукой. — Я больше не хочу ничего слышать о вашем боге, ясно? Обойдись как-нибудь без него.

Смена тона охранника меня тоже покоробила, и я не понимал, почему Моро так ополчился на девушку, которую спас от насилия.

— С момента посвящения в послушницы я не выходила из Храма, — голос Шаксад чуть дрожал. — Это моё первое путешествие за двенадцать лет. Только Хатор разрешалось заниматься благотворительностью за пределами безопасных для Хранительниц земель.

— Двенадцать лет?! — Моро поперхнулся числом. — Двенадцать лет взаперти?

Я тоже не мог вообразить себе такое долгое лишение свободы. Теперь было ясно, почему Шаксад так наивна: она привыкла к заботе в пропитанном религией Храме и не могла помыслить, что в пустыне законы Имаха соблюдали далеко не все…

— Впрочем, могу представить, каково провести всю сознательную жизнь в застенках… — добавил охранник, скользя по Шаксад испытующим взглядом.

Он изучал её так, будто оценивал стати ирсана: придирчиво, задерживаясь на каждом изгибе её тела, на каждой складке одежды. Девушка застенчиво подняла ворот и спрятала ступни под подол плаща.

— Ты странно себя ведёшь, когда смотришь на меня, Моро Сан, — решилась она наконец высказать то, что у нас обоих вертелось на языках.

Охранник встрепенулся, словно его застукали за неприличным занятием, и отодвинулся от Шаксад.

— Прости, задумался. Проблемы одолели… — неловко пояснил он.

— Какие проблемы? — Шаксад наклонилась к Моро и положила руку на его металлическую перчатку. — Можем ли мы тебе помочь?

Искренность в голосе Хранительницы, её заботливый жест и выражение обеспокоенности на лице смягчили колкость речей охранника: слабо улыбнувшись, он аккуратно убрал кисть из-под ладони Шаксад.

— У тебя бывает… бывает так, что встречаешь человека и понимаешь, что он как-то связан с твоим прошлым, но как именно — ты не помнишь? Даже не он сам связан, а его черты — голос ли, образ или походка… Утраченное воспоминание, которое мучает, как криво сросшаяся кость…

Моро обречённо сгорбился и бесцельно уставился в пространство. Полог неслышно отодвинулся, но охранник, поглощённый своими мыслями, ничего не заметил.

— Я знавал кого-то похожего на тебя, но кого и при каких обстоятельствах — абсолютно не помню. Ясно лишь то, что тот человек играл важную роль в моей жизни. Смотрю на тебя — и пытаюсь понять, кем он был? Что нас связывало? Почему так отчаянно хочу вернуть воспоминания о нём — и не могу?

— А много ли ты вообще помнишь, Моро Сан? — спросила объявившаяся на пороге палатки сета.

Моро, которого Хатор застала врасплох, мгновенно ожесточился вновь.

— Столько, сколько нужно. Тебя не учили стучаться прежде, чем заходить в помещение?

— В свой дом я вхожу без стука, — парировала Хатор. — А у тебя, говоришь, провалы в памяти… Помнишь ли ты семью? Родителей, сестёр и братьев? Может, у тебя есть жена и дети, как их звать? Где ты родился, вырос, учился и работал до «КОРС»? Как попал в охрану завода, сам или по чьей-то рекомендации?

Моро тщетно пытался вставить хоть слово, чтобы перебить сету, но она продолжала сыпать вопросами, как какой-то дознаватель. Его раздражение сменилось не то страхом, не то растерянностью, как будто сета бросалась не фразами, а камнями, постепенно завалив его булыжниками до головы. Он сел, скрестив ноги, и закрыл лицо руками, пока сета методично добивала его такими простыми для нас с Шаксад, но вдруг оказавшимися сложными для него вопросами.

— И что за жуткий шрам на твоей шее? Помнишь?

Моро быстро дотронулся до кожи под кадыком, ощупывая багровый рубец, и поднял голову: глаза его сверкали ненавистью.

— Я не обязан тебе ничего отвечать, — процедил он, медленно поднимаясь в полный рост.

— Моро, постой! — вмешалась Шаксад. — Прости грубость моей сестры, она никогда не отличалась чуткостью и не умела поддерживать беседу. Хатор! Ты же видишь, как ему плохо, зачем тогда обостряешь его боль? Быть может, он ударился когда-то головой и частично лишился памяти, как можно унижать человека его бедой?

Раздражённый поведением сеты Моро уже поглядывал на выход из палатки. Я разозлился на Хатор, разрушившую тот хрупкий мир, в котором каждый из нас троих нашёл в себе смелость немного приоткрыть другим душу.

— Он защитил нас от Зедижи! — громко напомнил я, чтобы Хатор отстала от Моро. — А ты в это время была неизвестно где!

— Я в это время спасала нас от Муафата и беженцев. — Сета, расположившись на своей лежанке, подпёрла рукой щёку. — Мы договорились, что я отдам им сегодня одного из вьючков, а если завтра погода не улучшится — то и второго. Больше у нас нет ничего съестного, чем можно поделиться.

Повисла тишина. Остаться без дайибов означало либо застрять посреди пустыни и умереть, либо попасть в зависимость от других людей. Шаксад сгорбилась и подобрала ноги к подбородку. Моро кусал губу, глядя на расстроенную Хранительницу. Я чувствовал, что старшая из сестёр нравится ему куда больше младшей, и ради неё он, возможно, готов пойти на уступки в общении с сетой.

— Шаксад угадала, я получил черепно-мозговую травму, и память как напрочь отшибло, — вернулся к прерванной беседе охранник, примирительно сев рядом с девушкой. — Я служил в армии, когда попал в переделку, тогда же заработал и практически несовместимую с жизнью травму шеи. Перерезали почти всё, включая трахею. Меня буквально вытащили с того света, однако реабилитация прошла не так гладко, как хотелось бы. От посттравматического расстройства так и не избавился, отсюда эти… периодические залипания, когда ничего не вижу и не слышу вокруг.

— Пост — что? — переспросил я, в который раз не до конца понимая сказанное охранником.

Хатор повернулась ко мне, чтобы объяснить слово, и рассмотрела результат стычки с Зедижей в виде разбитых губ и распухшего подбородка.

— Шаксад, ты бы вместо того, чтобы удачливого спасителя защищать, занялась бы менее удачливым, — проворчала сета. — Опять только мне о больных хлопотать?

Девушка, спохватившись, достала из сумки сестры чистый лоскут ткани и какие-то мази. Было странно принимать заботу красавицы, в то время как истинный победитель оставался в тени, исподлобья наблюдая за сетой. Я не понимал, зачем Хатор постоянно одёргивала Моро и выводила его из себя неудобными вопросами, которые не посмела бы задавать повстанцам, зная, что их терпение намного более короткое.

Шаксад подвела меня ближе к более освещённой части палатки и покачала головой.

— У тебя кусок нижнего зуба откололся. Плохо. И огромная шишка на подбородке.

Девушка отстранилась и нахмурила брови, рассматривая моё лицо в профиль.

— Смотри-ка, Хатор, как он с распухшим подбородком на моего мужа похож, — горько усмехнувшись, обратилась она к сестре.

— Ну вот и ты наконец заметила, — язвительно отозвалась сета. — Про родителей-то уже расспрашивала нашего Акмена Сахбета Из Пустыни?

Шаксад медленно опустила руки с измазанным в снадобье бинтом, настороженно глядя на сестру. Я недоумевал, чем мать с отцом могли заинтересовать Хранительниц.

— Я пойду, — буркнул Моро, утомлённый женскими разговорами. — Берегите себя.

Шаксад открыла рот, чтобы что-то сказать, но охранник покинул нас так стремительно, что телега аж жалобно скрипнула, качнувшись, когда Моро соскочил с неё на землю.

— Из-за тебя мы лишимся единственного защитника! — разочарованно воскликнула старшая Хранительница. — Нельзя ли быть с ним полюбезнее, Хатор? Не время сейчас испытывать людей, протянувших руку помощи.

— Помощи ли? — ехидно переспросила Хатор. — Помогает ли охотник, ловя голодного зверя на приманку?

— Ах, перестань! — Шаксад с досадой бросила бутылёк с мазью в сумку. — Ты всегда подмечаешь в людях только плохое!

Сёстры продолжили ругаться, и я улучил момент и тихонько улизнул из повозки, приоткрыв низ полога. Как я и предполагал, Моро не успел далеко уйти: я увидел его вороной бронекостюм перед тем, как он почти скрылся за поворотом. Надвинув капюшон и подняв ворот, я побежал за ним, надеясь, что меня никто не остановит.

— Моро Сан!

Охранник резко обернулся. Он дождался, пока я догоню его, но в угрюмой фигуре, нависшей надо мной металлической статуей, не было ничего дружелюбного.

— Чего тебе?

Я понимал, что для Моро я никто — так, один из десятков беженцев, на которых охранник наткнулся возле колодца. И с красавицей Шаксад ему, конечно, интереснее вести беседы. Только в окружении воинственных повстанцев и алчных нищих я не хотел терять покровительство Моро Сана из-за неприязни Хатор.

— Я не нашёл в сумке Хатор никаких вещиц, похожих на священные, — проговорил я.

Моро, хмыкнув, опёрся плечом о стену. Глаза его, теплевшие, когда он говорил с Шаксад, опять были непроглядно-холодными.

— И что мне делать с этой информацией? — безразлично осведомился он.

Я потоптался на месте, не найдя ответа. Моро ведь сам предлагал мне порыться в вещах сеты! А теперь вёл себя так, будто я по собственной прихоти туда залез…

— Да так, просто… просто… — неловко пробормотал я, ища другие способы поддержать разговор, и тут меня осенило: — Моро, неужели после потери памяти тебя никто не искал? Ведь не может быть такого, чтобы человек пропал, и его не хватились родственники и друзья. И даже никто не помог вспомнить, кем ты был?

Охранник недобро осклабился.

— Ты решил Хатор подражать?

— Нет-нет! Совсем нет. У меня столько вопросов накопилось после твоей истории. Я многого не понимаю и хочу узнать больше, потому что не желаю застрять в этой пустыне навсегда. Мне интересно услышать про твою страну, про «КОРС», про то, как живут люди за пределами Монеха.

Моро презрительно пожал плечами, показывая, что мои желания его нисколько не интересовали.

— Я точно не останусь с Хатор, — вполголоса продолжил я. — Сбегу возле города. Придумаю, как подкупить стражу.

Фыркнув, Моро скрестил руки на груди:

— Я даже не буду спрашивать, откуда возьмёшь деньги для подкупа — наверняка украдёшь. А дальше-то что? Что ты умеешь? Без навыков превратишься в уличного попрошайку. Стража поймает и выкинет за городские стены, и твоя жизнь едва ли будет лучше, чем у раба Хранительницы.

— Простой работой уже никого не удивишь. Я хочу набраться знаний. Бабка рассказывала, что в городах устраивают турниры красноречия, и победители заслуживают большие почести.

— Высоко метишь! — Моро рассмеялся. — Хотелка-то не треснет? Сейчас лучше думать о том, как бы добраться живым до столицы.

— Об этом пусть думает Хатор, — насупился я. — Пока я её раб, она за меня в ответе.

— А Шаксад? — напомнил Моро. — Ты и её бросишь в погоне за эфемерной славой? Впрочем, довольно болтовни. Если так и не понял, повторю ещё раз: я потерял почти всю память после удара по голове, и проси ты меня, не проси — почти ничего не смогу рассказать. А если и смогу, то не буду, потому что на службе, а про «КОРС» информация засекречена.

Я не терял надежды удержать внимание Моро и убедить его, что я на что-то да гожусь.

— Ты сказал, что память изменяет тебе, когда глядишь на Шаксад, — я предпринял последнюю попытку. — Что она вроде бы похожа на кого-то, но чем и почему — ты не знаешь. А что, если она напоминает кого-то только внешне? И ты зря всматриваешься в неё в надежде восстановить забытый образ? Вдруг, наоборот, надо вообразить человека с совершенно отличным от неё характером?

— Уж не Хатор ли? — охранник усмехнулся, но в глазах его зародилось сомнение.

— Нет, ну… кого-то жестокого, подлого, злого.

Моро опёрся спиной о стену и, опустив голову, уставился на землю.

— Может, ты и прав, — задумчиво произнёс он после долгого молчания.

Обрадовавшись успеху, я продолжил себя расхваливать:

— Я часто помогал бабке бороться с забывчивостью. Наловчился подмечать, как ей проще вспоминать прошлое.

Моро с недоверием прищурился: конечно, он понимал, что я напрашивался в услужение.

— Ладно, нейропсихолог-самоучка, — с сомнением произнёс он. — Посмотрим, какие у тебя ещё таланты…

Нарушая запреты

Шаксад день и ночь напролёт неистово молилась Имаху, чтобы бог ниспослал хорошую погоду. По неведомой причине она вдруг решила, что злоключения, свалившиеся на наши головы, связаны с её попыткой сбежать от Хранительниц Пустыни и тем самым обмануть Единого, которому она обязалась служить до конца жизни. Вечером Хатор буквально силой заставила её съесть ломтик жареного мяса вьючка. Сама сета тоже отщипнула немного от второго кусочка и оставшуюся часть отдала мне. Я не уточнял, почему Хатор последние несколько дней практически не притрагивалась к еде, потому что боялся, что байла передумает и отберёт у меня мясо.

Под убаюкивающий напев молитвы спалось крепко, пока Шаксад почему-то не замолчала. Встревоженный наступившей тишиной, я проснулся и разлепил один глаз. В сумраке я разглядел смутные очертания фигуры девушки: она сидела спиной ко мне в странной позе, склонив голову набок, и что-то держала в руках. Послышалось тихое шуршание, и я обеспокоенно поднялся на ноги. Шаксад замерла.

— Ложись спать, Акмен, — шёпотом приказала она, но было поздно: от шороха проснулась и Хатор.

Сета молча включила фонарь, и я с изумлением обнаружил, что Шаксад отхватила добрую прядь волос ножом для разрезания бинтов.

— Сестра, Имаху не нужны твои локоны, — недовольно произнесла Хатор, отбирая нож у протестующей Хранительницы. — Достаточно того, что ты взываешь к нему по сотне раз на дню.

Из сбивчивого и едва слышного ответа Шаксад я разобрал лишь то, что она корила себя за непристойные мысли про Моро Сана и, боясь прогневать Имаха ещё больше, решила отрезать волосы и потерять привлекательность для мужчин. Шаксад отпрянула от Хатор, когда та скрипуче засмеялась.

— Поздно портить внешность, Шаксад, когда Моро уже увидел твою душу. Но если ты так хочешь изуродовать себя, придётся остричься налысо, отрезать грудь и исполосовать лицо. И даже это вряд ли остановит какого-нибудь очередного Зедижу.

Хатор вручила оторопевшей сестре нож и снова устроилась на лежанке, отвернувшись лицом к стене палатки. Шаксад смотрела на лезвие: её губы сжались в тонкую полоску, а на лбу залегли морщины, обычно не свойственные юному личику, и тогда я, испугавшись, что она всё-таки последует жестокому совету сеты, сам отнял у неё нож. В борт телеги кто-то негромко постучал, и мы с Шаксад подскочили на месте от неожиданности.

— Да, Моро? — обречённым голосом произнесла Хатор.

За сдвинувшимся пологом действительно показался охранник. Он уставился сначала на нож в моей руке, потом на испорченные волосы Шаксад. Я и пикнуть не успел, как Моро зажал мою кисть окованным металлом кулаком. Пересилив жуткую боль, я выдавил сквозь стиснутые зубы:

— Шаксад пыталась изувечить себя во имя Имаха!

— Тьфу ты, — выругался Моро, сразу отпустив меня. — Так и знал, что у вас снова какая-то ерунда творится, когда свет в палатке зажёгся.

— Ты опять за нами следил? — ввернула вопрос сета, приподнимаясь на лежанке.

— Я… — охранник на миг запнулся. — Нет, вообще-то я пришёл сообщить, что буря прекратилась, и Муафат решил выступать через Священную землю до рассвета, пока ещё не жарко. Он требует, чтобы вы поехали с повстанцами на тот случай, если понадобится кого-то лечить в дороге.

— Ветер стих… — тихо повторила Шаксад, прижала ладони к груди и сказала громче и увереннее: — Ты слышала, Хатор? Ик-хамн ушёл! Имах услышал мои молитвы!

Моро со стоном закрыл лицо рукой и обречённо покачал головой. Мне же не давала покоя мысль о намерениях Муафата: раз он осмелился пойти против запретов Единого, то его уже ничто не остановит. Что с нами приключится в пути? Нападут ли повстанцы на Шаксад, когда им наскучит плестись по пустыне? Один Моро не одолеет с десяток мужчин, а Хатор их не заболтает. И как поступят бойцы Армии Освобождения, если нас всё-таки задержат ак-кеюльские войска? Прикроются беженцами, как живым щитом?

Но иного выбора, кроме как подчиниться главе повстанцев, у меня не было…

Шаксад, вдохновлённая силой сработавшей молитвы, расхрабрилась: не советуясь с сестрой, она вдруг спустилась с повозки и направилась к колодцу. Предчувствуя беду, мы с Хатор и Моро поторопились за старшей Хранительницей.

Шаксад пробралась сквозь толпу завершавших приготовления повстанцев и приблизилась к Муафату, который контролировал сборы в дорогу.

— Как же ты осмелился нарушить законы Имаха? — гневно вопросила она. — Да ещё и силой толкаешь людей на святотатство! Единый покарает тебя и нашлёт мор на всех твоих людей. Не бывать богохульникам властителями Монеха!

— Тш-ш-ш, — прошипела Хатор, догнав сестру и мягко взяв её за рукав. — Успокойся, Шаксад. Имах разберёт, кто ступил на Священную землю из любопытства или в поисках сокровищ, а кто — по крайней необходимости. Я уверена, Муафат сам не рад таким мерам.

— Смотри, Муафат: блудница обнаглела и повышает на тебя голос, — прорычал Зедижа. — Ты дал слабину, спустив Моро с рук драку из-за кахасы. Она почувствовала за собой силу и пытается нам угрожать. Теперь они оба смеются над тобой!

— Не Моро был зачинщиком… — твёрдо заговорила сета, но её бесцеремонно оборвал Моро.

— Замолкните оба! — он рявкнул так, что люди побросали дела и изумлённо обернулись на повысившего голос охранника. — В твоём заступничестве не нуждаюсь, Хатор. Не отсвечивай.

— Вот каков его норов! — не унимался Зедижа. — Ты пригрел неблагодарного тая в своём лагере, Муафат. Он хочет присвоить кахасу и развлекаться в одиночку всю дорогу. Так и будешь терпеть чужестранца? Не ты ли недавно обещал изгнать их всех из Монеха? Что с тобой? Передумал или испугался?

Нас окружили наперебой галдящие повстанцы, требующие решительных действий от командира. Кто-то выкрикнул, что Муафат покорился воле Моро, раз готов прогневать Имаха. Хатор крепко прижала меня к себе и взяла Шаксад за руку, не давая озверевшей толпе разлучить нас, а Моро оттеснили в сторону, толкали и даже попытались ударить. Не утерпев, он разок дал сдачи, и на него сразу направили оружие. Муафат стеклянным взглядом наблюдал за подчинёнными, и стоявший возле него Шому упреждающе держал палец на спусковом крючке, зорко следя за взбунтовавшимися соратниками.

— Хватайте кахасу! — с азартом приказал Зедижа.

Шаксад вскрикнула, когда один из бойцов наполовину сдёрнул с неё накидку. Мы с Хатор бросились отбивать старшую Хранительницу у другого не в меру ретивого повстанца, схватившего её за волосы. Толпа улюлюкала и хохотала, и вдруг раздались вопли: Моро, воспользовавшись тем, что сторожившие его повстанцы отвлеклись на потасовку, повалил на песок ближайших противников. Прорвавшись через брешь в строю, он набросился на пособника Зедижи и, удерживая со спины, приставил к его горлу меч. Теперь уже все похватались за оружие, но Моро не дрогнул.

— Вот об этом я тебе и твержу, Муафат: вседозволенность уничтожает боевой дух и деморализует армию, — с еле сдерживаемой яростью заговорил он. — Пока солдат ищет способы развлечься и самоутвердиться, он перестаёт существовать как боевая единица. Твоё подразделение трещит по швам. Они ведь даже тебя больше не слушаются! Кто отдал команду целиться в меня?

Муафат зашевелился, с кряхтением снял оружие с плеча и вразвалочку приблизился к охраннику: я приготовился к худшему, когда взгляды Муафата и Моро скрестились как два клинка.

Неожиданно Муафат выпустил короткую очередь в живот ничего не подозревавшего Зедижи, а бдительный Шому подстрелил и двух других бойцов, пошедших на поводу у бунтовщика.

— Ты прав, — разворачиваясь, небрежно обронил глава повстанцев. — Теперь будут слушаться.

Шаксад дрожащими руками попыталась закрыть мне глаза и заткнуть уши, чтобы я не видел агонии умиравших, но я раздражённо дёрнулся. Моро отпустил пленника, и притихшие бойцы, бросая злые взгляды на охранника, занялись последними приготовлениями.

Обоз собрали из десяти телег, причём в качестве меры предосторожности повстанцы расселись по повозкам с семьями беженцев. Муафат взял с собой десятка два человек, оставив половину отряда охранять колодец. К моему удивлению, поначалу нам действительно сопутствовала удача, и Муафат, переживавший из-за попирания запретов Имаха, со временем успокоился. Утихший ик-хамн позволил снова охотиться на диких зверей, а подбор сильных дайибов и здоровых переселенцев помог ехать намного быстрее, чем с обузой из больных стариков. Мы укрывались лишь в самый зной, давая вьючкам отдохнуть в тени навесов. Питья мы набрали с собой вдоволь и расходовали воду экономно, памятуя об опрометчивом решении Зедижи в путешествии до колодца…

Муафат предупредил Моро, что не будет запрещать подчинённым приближаться к Шаксад, и охранник добровольно взял на себя роль защитника Хранительницы. Во время перегонов он ехал в нашей телеге, а на привале никуда далеко не отлучался. Пока Хатор правила единственным уцелевшим дайибом, сидя на краю повозки, мы с Шаксад и Моро вполголоса общались в палатке. Моро нравилось поддразнивать Шаксад, когда она увлекалась описаниями обрядов в Храме, и девушка искренне возмущалась его безбожием, а охранник, кусая губы, прятал улыбку. Иногда Моро делился шутками про Имаха, и Шаксад вспыхивала и заливалась смехом, прикрывая рот. У меня же не складывались увлекательные истории: я мог бы подолгу пересказывать легенду про кеюла, но собственная жизнь была серой и скучной. И всё же старшая Хранительница интересовалась подробностями быта кочевников, жизнью моей семьи и даже родословной бабки. Порой я испытывал раздражение, потому что не считал своё прошлое достойным обсуждений. И я бы предпочёл, чтоб семья состояла из Моро и Шаксад, а не отца и матери, продавших меня в рабство…

Хатор общалась с нами мало — не из-за обиды или неприязни, а из-за Муафата, помыкавшего сетой как личной служанкой. На привалах, пока я обтирал, кормил и поил нашего вьючка, она готовила для бойцов, драила посуду и даже штопала их одежду. Её звали и как лекаря, когда кто-нибудь порежется или у кого-то прихватит живот, и Хатор только успевала переходить от беженцев к повстанцам и обратно.

— Так стыдно… — на четвёртый день горько проговорила Шаксад, следя за сестрой через приоткрытый полог. — Она работает, а я прохлаждаюсь в тени. Я бы помогла ей, но эти мужчины вокруг… Имах накажет их за развратность помыслов.

Моро кашлянул, и девушка торопливо воскликнула:

— Нет-нет, Моро, ты не такой! Я вовсе не имела тебя в виду!

— Я не в обиде, Шаксад. — Он примирительно поднял руки. — Я сопровожу, если пойдёшь к сестре.

— Но и тебя я не хочу подводить под опасность, — покраснев, прошептала Шаксад.

Моро пожал плечами — мол, не хочешь, так не хочешь, и Шаксад, тихонько вздохнув, поправила ворот накидки. Я не понимал, почему охранник избегает чувств девушки, хотя даже я в свои четырнадцать лет замечал, что он ей нравится. Да я бы всё отдал, чтобы быть таким, как Моро, и чтобы мне уделяла внимание такая красавица!

— Моро, а ты помолвлен или женат? — озарённый догадкой, обратился я к охраннику

— Что? Ох, нет… конечно, нет.

— Может, ты просто не помнишь… — голос Шаксад дрогнул. — И тебя по-прежнему ждут…

— Вряд ли, — мрачно оборвал её Моро. — Много времени прошло. Очень много.

Поведение Моро походило на манеры моей бабки, когда она ещё была в рассудке. Не желая напрягать ум, она ссылалась на давность лет и на забывчивость и продолжала лениться. Я упорствовал, пока её сознание не померкло окончательно. И с Моро я тоже не собирался сдаваться.

— Ты рассказывал о службе в армии. А что же другие солдаты в отряде? Выжили или погибли?

Охранник вскинул изумлённый взгляд.

— Да… были другие… — Он потёр переносицу. — Как же мне самому это в голову не пришло! Но нас всех перебили… я не видел, просто интуитивно чувствую.

— Тебя же вылечили, — поправил я Моро. — Больше никого не спасли?

— Нет, никого.

Сцепив пальцы, он надолго задумался. Я больше не отвлекал его — судя по путаной речи, он пока сам не мог разобраться в последовательности событий.

Вечером мы опять остановились на привал, когда захромал один из вьючков. И снова повстанцы вызвали Хатор для осмотра дайиба, рассчитывая, что она разбиралась в хворях животных. Копыто вьючка воспалилось, и трое мужчин удерживали пугливого дайиба, пока Хатор аккуратно вскрывала гнойный нарыв. Набив дырку в копыте целебными травами и заложив её чистой ветошью, изнурённая сета вернулась в нашу телегу и, не говоря ни слова, легла спать.

— Я скоро, — отрывисто бросил Моро, выбираясь из палатки. — Никуда не выходите.

Вернулся он с вестью о распоряжении Муафата: хромой вьючок замедлял обоз, и командир повстанцев надеялся, что за время ночного отдыха дайиб поправится. В присутствии Хатор, пускай и уснувшей, нам не хотелось болтать, поэтому Моро поманил нас с Шаксад за собой. Мы сели на песок неподалёку от замыкающей телеги; сгущавшиеся сумерки послужили прикрытием от любопытных беженцев. И всё-таки мы привлекли внимание более бдительных повстанцев: к нам без спроса присоединились Джасса и Шому. Они расположились чуть в стороне, не прячась, но и не вмешиваясь в разговоры. В присутствии незваных свидетелей Шаксад избегала рассказов про роскошную жизнь во дворце, которую так ненавидели борцы со знатью. Вместо этого девушка пролила свет на смысл жизни Хранительниц: они именовали себя «невестами Единого» и верили, что после смерти попадали в его гарем, становясь полноправными жёнами. Такое учение сильно отличалось от общепринятого толкования сущности Имаха: в заветах Единого говорилось об отказе бога от связей с нечистым женским родом. Шому с Джассой насмешливо переглядывались, слушая Шаксад, иногда до нас доносился их ехидный шёпот. Наконец, повстанцам наскучила история Хранительницы, и Шому вклинился в беседу:

— Стылого вам вечера. А хорошо ли платят в «КОРС» за службу, Моро Сан?

— Жаловаться не приходится. Подумываешь о переезде, или просто решил сменить профессию?

Шому беззлобно рассмеялся, а Джасса презрительно фыркнул на вопрос Моро.

— Ты деньги зарабатываешь, а я семью защищаю. Кому ж нужен такой боец, который награду ценит превыше Родины и идеи? Ты парень ненадёжный, я бы к себе такого не взял.

— Либо зарабатываешь ты, либо ездят на тебе, — раздражённо откликнулся Моро. — Пока вы боретесь за справедливость, кукловоды отмывают на вас деньги. Не вижу ничего предосудительного в поисках куска пожирнее и краёв поспокойнее.

Я забеспокоился из-за откровенных насмешек охранника над повстанцами, но Шому будто бы даже нравилась его речь.

— Смелый ты в своей броне да под протекцией «КОРС», — произнёс боец, поглаживая бороду. — Только жизнь — штука длинная и непредсказуемая, и когда тебя прижимать начнут, а бежать некуда будет — вспомнишь тогда Монех и нашу компанию. Драться за свободу надо, а не в нору прятаться. Имах тебе в помощь.

Попрощавшись, повстанцы ушли, оставив нас восвояси, и я с облегчением вздохнул. Иногда Моро разговаривал как Хатор, дерзко и вызывающе, нисколько не заботясь о последствиях. И всё же я чувствовал себя в безопасности рядом с ним, поэтому пересмотрел планы. Даже ради Шаксад я бы не согласился пожизненно прислуживать Хранительницам в Храме, но и удирать от Хатор в городе больше не хотелось. Моро прав: вряд ли я продержусь в одиночку. И ещё я вдруг понял, что стража могла принять украденные у Хатор браслеты как оплату за проход, но не выполнить обещаний и бросить меня за стенами столицы. Если бы получилось убедить Моро взять меня с собой, я бы научился держаться так же, как он, и заслужил бы уважение окружающих. Тогда в один прекрасный день я бы вернулся в Сарабат верхом на ирсане, как кеюл из сказки, больше не боясь изгнания…

Шаксад, в отличие от вредной сестры, мне тоже нравилась. Я искал пути сохранить наш временный союз и в то же время избавиться от Хатор. Размышления, как бы подтолкнуть Моро навстречу Шаксад, навели меня на одну идею…

— Шаксад, а если кто-то снова захочет взять тебя в жёны — Хранительницы тебя отпустят? — задумчиво спросил я у девушки.

Шаксад изумлённо распахнула глаза.

— Конечно, нет. Я дала обет Имаху быть его вечной невестой, до самой смерти.

— Никогда не говори никогда. Из любого правила есть исключения, особенно в пропитанной коррупцией стране, — заметил ничего не подозревающий охранник. — Если понравишься влиятельному вельможе, он уж как-нибудь с Имахом договорится посредством щедрых пожертвований Храму.

— Моро! — Хранительница вспыхнула. — Опять ты не воспринимаешь нашу веру всерьёз!

— А что, если ты, Моро, заплатишь Хранительницам и возьмёшь в жёны Шаксад, а меня вы тоже выкупите и усыновите? Законы Имаха позволяют усыновлять детей прежде рождения своих, если пара бесплодна, — с воодушевлением продолжил я, впервые в жизни применив религиозные познания, полученные от бабки.

Собеседники, ошарашенные таким предложением, растерянно переглянулись. Моро потёр переносицу и прочистил горло, а Шаксад по обыкновению засмущалась и подняла капюшон.

— Ну… Акмен, оно так не работает, — тихо заговорил охранник. — Ты вроде уже взрослый, должен понимать, что для вступления в брак нужны хотя бы любовь или расчёт. Расчёт тут, выходит, твой, а не наш.

Шаксад грустно понурилась, и я с досадой всплеснул руками.

— Но ведь и Шаксад хотела бы избавиться от ярма Хранительницы! — возразил я уже громче.

Охранник, отвернувшись от нас обоих, уставился в темноту. Пластины его металлической перчатки слегка позвякивали, пока он нервно разминал пальцы.

— Сам виноват, что дал вам надежду, но… я ведь по-прежнему на работе. На самом деле, «КОРС» жёстко регламентирует общение с местным населением, а я уже и так перешагнул все рамки. Мы не имеем права вмешиваться в вашу жизнь…

Голос Моро охрип. Я хмурился, не находя новых причин, почему Моро должен позаботиться обо мне с Шаксад. Неожиданно Хранительница поддержала меня:

— Ты же сказал об исключениях из правил, — тихо произнесла она, не поднимая взгляда. — Ты ведь можешь усыновить одного Акмена. Я не прошу ничего для себя.

Моро взъерошил волосы на затылке; на скулах его играли желваки.

— Не могу. Я дал обещание… Чувствую себя настоящей паскудой. Простите… — он со злостью ударил кулаком по песку. — Простите, что обманул вас и создал впечатление, будто я хороший парень, готовый всегда прийти на выручку. Это не так. Я связан по рукам и ногам обязательствами. Я бы хотел быть таким же бескорыстным как ты, Шаксад…

Хранительница выпрямилась, по-прежнему не глядя на охранника.

— Ты тоже многого не знаешь, Моро Сан, — вдруг заявила она твёрдым голосом. — И раз ты поведал правду про себя, я расскажу и о себе.

Тогда-то Шаксад и открыла истинное предназначение Хранительниц Пустыни — особой религиозной организации, состоявшей из женщин, когда-то входивших в высшие слои общества Монеха. Служительницы Имаха понимали требования знати и занимались поиском и подбором рабов, способных лучше всего угодить придирчивым хозяевам. Особым спросом пользовались маленькие дети — и мальчики, и девочки — которых вместе с родителями под благовидным предлогом пускали в города. Позже от родителей незаметно избавлялись, а дети попадали в дома вельмож и порою больше никогда оттуда не выходили. За участие в работорговле ак-кеюл обещал не трогать Хранительниц и никогда не подвергать их преследованиям. Все женщины, отказавшиеся способствовать грязному делу, пропадали без вести…

— Я слишком боюсь смерти, чтобы дать отпор, — в глазах Шаксад стояли слёзы. — Я согласилась… согласилась отбирать и обучать детей. Со мной когда-то сотворили насилие, а теперь я потворствую ему… кто я после этого, Моро Сан?

— Ты человек, Шаксад, — Моро отстегнул металлическую перчатку от рукава бронекостюма и аккуратно вытер влажную дорожку с щеки девушки. — Человек со всеми слабостями и пороками… как и любой из нас.

Неужели Хатор уготовила такую же судьбу и для меня? Теперь я не верил ни единому слову сеты. Она собиралась вернуться со мной в Храм по завершению путешествия, но так ли это? Я не мог и вообразить, что быть слугой в богатом доме иногда означало не только работу садовника, поварёнка или уборщика. Моро как будто прочитал мои мысли:

— А Хатор? Она в работорговле участвует добровольно или тоже по принуждению?

— В последние три года она всем руководит, — едва слышно выдохнула Шаксад.

Моро ожесточённо потёр лицо и рывком поднялся на ноги. Его фигура, освещённая звёздами в безоблачном небе, выглядела зловещей вороной статуей.

— Я знаю, что тебе по-прежнему дорога сестра, Шаксад. Но с ней что-то не то, и дело не только в роли в культе. Она чувствует, что я могу раскрыть её сущность, и потому пытается опорочить меня в глазах окружающих. Я выведу её на чистую воду… Идите с Акменом спать, я пока обмозгую, как быть дальше.

Когда мы со старшей Хранительницей вернулись в повозку, я почувствовал едва уловимый смрад. Хатор почему-то не спала, но не спрашивала, куда и зачем мы уходили. С утра, едва начало светать, сета выгнала меня из телеги и осталась наедине с Шаксад. Я испугался, что она будет допытываться у сестры, о чём мы разговаривали с Моро прошедшей ночью, и, тихонько забравшись на повозку, приник глазом к просвету у подола палатки. Сета сидела спиной ко мне: молча раздевшись, она показала Шаксад свой живот, отчего лицо девушки исказилось ужасом.

— Не волнуйся, Шаксад, я не чувствую боли, — надтреснутым голосом произнесла Хатор. — Есть и пить я уже не могу. Моё тело разлагается изнутри.

Шаксад зажала рот, приглушив собственный испуганный вскрик.

— Что же… что же делать?!

— Я протяну ещё дней пять-семь, не больше, — спокойно продолжала Хатор. — Если дорога обернётся без происшествий, мы все вместе успеем дойти до лагеря Армии Освобождения Монеха. Помоги перебинтовать язвы и пропитать одежду ароматическими маслами, чтобы скрыть запах гниения.

Шаксад с трясущимися руками подчинилась сестре. Я тотчас отправился разыскивать Моро Сана, торопясь передать жуткую новость. Он не спал — признаться, я ни разу не задумался, почему никогда не видел его спящим, — и сидел, прислонившись спиной к одной из телег, рассеянно глядя в небо. Чем ближе я подходил к нему, тем явственнее в моих ушах звучал шёпот, но как только охранник обратил на меня внимание — голоса пропали.

Я выложил ему всё как есть про сету. Меня пугала неизвестность после смерти Хатор: ведь я был её рабом, и право владения перешло бы к другим людям по наследству или завещанию. На фоне путающихся мыслей возникла одна совсем уж бессвязная:

— А помнишь, ты утверждал, что зиятов не существует? А вдруг Хатор — зият? Она не чувствует боли и разлагается живьём. Как такое может быть?

— Зият не зият, но… то, что с ней происходит, действительно ненормально, — помедлив, согласился охранник.

— И ещё… ещё я часто слышу какой-то шёпот, — отважившись, я выдал самую сокровенную тайну. — И снятся странные сны. Я говорил Хатор о них, только она ничего не сказала.

Моро вперился в меня так, как если бы я сам был зиятом. Наклонившись, он положил руку на моё плечо и пристально посмотрел в глаза, чтобы удостовериться, не придумал ли я дурацкую шутку. Меня опять кольнуло холодом в самое сердце, как при первом знакомстве с охранником.

— Никому больше об этом ни слова. Понятно? — он сжал плечо до синяка.

— П-понятно, — заикнулся я, поразившись реакции Моро.

Развернув меня вокруг оси, охранник легонько подтолкнул вперёд, тем самым показывая, что разговор окончен. Я пребывал в полном замешательстве: Моро не только не объяснил происходившее с Хатор и со мной, но и будто бы сам испугался моего признания.

Мы опять тряслись по полузаметённой песком дороге. Я ждал чего-то вроде ограждения вокруг Священной земли, на худой конец — предупредительных табличек, то и дело высовывался из палатки, всматриваясь в горизонт. Далеко впереди белел невысокий каменный хребет, в котором по легендам и обитал Единый. В очередной раз выглянув наружу, я увидел чудо — привычный глазам красный песок мягкими волнами набегал на белоснежную каменную равнину. «Земля Имаха!» — с восторгом понял я. Копыта дайибов гулко застучали по поверхности, и я, свесившись с телеги, пытался достать рукой до потрясающе чистого камня. Хотелось спрыгнуть, ощутить его шероховатость, лизнуть — уж очень он походил на высохшее дно солёного озера.

Я вернулся в палатку. Шаксад забилась в угол, свернулась калачиком и беспрестанно шёпотом повторяла молитву, прося прощения у Имаха. Напрасно Моро поглаживал девушку по плечу, мягко убеждая в беспричинности страхов: взгляд её остекленел, и она не слышала терпеливого охранника. Вздохнув, он вылез из палатки и обратился к правившей вьючком сете:

— Хатор, надо бы Шаксад успокоить, а то она с ума сходит из-за вашего бога. Попробуй ты, у меня не получается. Я пока послежу за дайибом.

— Дайте мне! — воскликнул я, протиснувшись между охранником и сетой и протянув руки к вожжам.

Хатор повернула ко мне обветренное лицо и близоруко прищурилась.

— Моро Сан, у тебя зрение острое, — она указала подбородком вправо. — Что там за чёрные точки на горизонте?

Охранник, приглядевшись, вдруг выпрямился и закричал во всё горло, обращаясь к Муафату в главе обоза:

— Гоните вьючков к скалам! Сюда движутся ак-кеюльские войска!

Не спрашивая разрешения, он вырвал из рук Хатор вожжи и стегнул дайиба, а сета проворно перебралась к Шаксад. Я испуганно прижался к плечу сосредоточенного Моро, но он сердито рявкнул на меня:

— Быстро в палатку! Не мешайся!

Дайибы мчались под крики встревоженных людей, грохоча копытами по белым камням. Строй в обозе давно сбился, и колонна теперь больше походила на соревнования сумасшедших погонщиков. Я сидел в углу палатки вместе с безмолвно плакавшей Шаксад, а Хатор зачем-то перебирала бутыльки в сумке.

— Почему мы убегаем? — спросил я, перекрикивая стук копыт и скрип телеги. — Ведь повстанцы замаскировались под беженцев! Разве нас не отпустят?

— Отпустили бы, если бы мы не въехали на Священную землю, — сквозь зубы ответила сета. — А теперь…

— Да поможет нам Имах, — побледневшими губами прошептала Шаксад.

Скалы стояли в окружении множества более низких уступов, и дайибы, наступив на острые вершины мелких камушков, ревели, хромали и переходили на шаг. Муафат, выскочив первым из повозки, приказал всем остальным побросать скарб и бежать к камням повыше, чтобы спрятаться за ними.

— Перестрелка будет, — мрачно пояснил Моро и ссадил Хатор, крепко обхватившую сумку с лекарствами, с телеги. — Шаксад, Акмен, не тормозите! Выходим, выходим!

Я поторопился за Хатор, надеясь, что Моро позаботится о её сестре. Вместо того, чтобы бежать в укрытие, сета заковыляла к раздававшему команды главе повстанцев.

— Муафат, — она дотронулась до его руки. — Не бери грех на душу. Позволь им уйти.

Он мотнул головой и со злостью отмахнулся от Хранительницы. «Он всё-таки будет заслоняться беженцами», — со страхом догадался я. Сзади уже слышался рёв двигателей ак-кеюльских машин, и мы с Хатор побежали к скале, но чуть-чуть не успели…

Над головой засвистели пули, и я распластался на горячих камнях. Самые мелкие камушки больно вонзились в щёку и под рёбра.

— Лежать! Лежать! — где-то позади кричал Моро, и в его голосе слышалось отчаяние.

Я зажмурился, ожидая перестрелку, как и обещал Моро, но оружие молчало. Аккуратно повернув голову, я осмотрелся: никто из повстанцев не сумел добежать до скалы, поэтому мы все были как на ладони. И беженцы, и переодетые бойцы, затаив дыхание, ждали решения поймавших нас солдат.

— Всем встать! Руки вверх! — прогремел грубый окрик.

Мы выстроились перед отрядом хмурых мужчин в красно-жёлтой униформе, державших нас на прицеле. Моро не удалось подобраться к нам с Хатор поближе, и между нами стояли три семьи с плачущими детьми. Муафат исподлобья переглядывался с Шому. Один из солдат вышел вперёд, не опуская оружия.

— Почему улепётывали?

— Стыд за осквернение Священной земли обуял нас, — ответила Хатор, смиренно потупившись. — Мы согрешили, срезав путь…

Её прервал выстрел прямо под ноги, и сета отскочила назад.

— Лживая йемша, — с ненавистью выплюнул солдат. — Будешь наказана за нарушение договора с ак-кеюлом. Тебя вздёрнут на виселице в ближайшей деревне.

Моро аккуратно загородил собою Шаксад, и его движение привлекло внимание недругов.

— Кто таков?

— Охрана перевозок «КОРС», — заученно оттарабанил Моро. — Потерял транспорт, следую с обозом в город.

— Броня у тебя не корсовская, — солдат с подозрением хмыкнул. — Сейчас свяжемся с вашим центром и выясним, откуда ты взялся…

Время потянулось нагретой смолой. Я чувствовал животный страх беженцев, видел их дрожащие колени, слышал стук зубов… Моро лишился былой уверенности, и его взгляд блуждал по земле. Хатор тяжко вздыхала. Солдаты, почуяв нашу беспомощность, расслабились, хоть и не убрали оружие. Они уже переговаривались, то и дело отвлекаясь от нашей несчастной компании, и со смехом обсуждали внешность пленников. Муафат очень медленно и осторожно положил руку в карман своего широкополого халата, и Хатор вперилась в командира повстанцев тяжёлым взором. «Нет», — одними губами сказала она. Муафат медлил…

— Будете подходить на обыск по одному, — объявил всё тот же грубый солдат. — Кто не подчинится или дёрнется — расстрел на месте.

Беженцы с облегчением выдохнули. Несмело глава одной из семей вышел вперёд, и его с издёвкой заставили раздеться догола. Мучительно краснея, он подчинился. Куда хуже пришлось его жене, последовавшей по стопам мужа: в Монехе женщине, показавшей наготу чужим мужчинам, было не отмыться от позора. Другие беженки заохали, но тут же замолчали после выстрела в небо. Даже детей раздевали ак-кеюльские солдаты, и я возненавидел тех, перед кем раньше чуть ли не преклонялся.

Моро подтолкнул Шаксад к солдатам, но она вцепилась в его руку.

— Шаксад… всё нормально… они тебя видят в первый и в последний раз, — пытался переубедить её охранник. — Иди, прошу тебя…

— Нет, нет! — она запаниковала. — Пожалуйста, не прогоняй меня!

— Ну, что же ты… — Моро растерянно погладил девушку по голове.

Хатор меня не задерживала. Мне ничего не стоило шагнуть вперёд, а потом вытерпеть прилюдное раздевание — в конце концов, я не был девчонкой. Только я застыл в оцепенении, так и не выбрав сторону. Я боялся умереть, но в то же время страшился солдат, мучивших народ Монеха просто за то, что люди вступили на проклятый белый камень. Теперь я понимал повстанцев, мечтавших уничтожить ак-кеюльскую власть. И ужас Шаксад перед сослуживцами тех, кто её изнасиловал, тоже стал мне ясен.

Всех беженцев уже досмотрели и, не дав одеться, запихнули в кузова огромных бронемашин. Остались только повстанцы, Моро, да я с Хранительницами.

— Спасибо, — едва слышно прошелестела Хатор, и Муафат криво усмехнулся. — Имах всё видит.

— «КОРС» никого в пустыне не терял, — выслушав товарища, объявил солдат и нацелился на Моро. — С тобой разговор отдельный, самозванец. Остальные — кто ещё в город собирался? Поживее двигайтесь.

Я непонимающе оглянулся на кусавшего губы охранника, и тут вдруг из-под одежды Джассы раздался металлический щелчок: не дождавшись приказа командира, он прикоснулся к своему оружию…

Я грохнулся оземь, сшибленный ловкой подножкой Хатор, и тут же над головой засвистели пули. Оглохнув от перестрелки, я только почувствовал, как сета — откуда только у неё взялись силы? — потащила меня за ногу, потом рывком подняла за шкирятник и пихнула к широкой расселине в скале, куда без труда пролез бы взрослый человек. Я обернулся: Моро пятился, прикрывая Шаксад, а перед ним пулями скосило уже человек десять повстанцев. Муафат, держась за окровавленный бок, полусидел, оперевшись о всё ещё целого Шому — тот яростно поливал огнём укрывшихся за машинами солдат. Рядом лежал уже убитый Джасса…

Моро подхватил оружие из рук одного из упавших бойцов и одиночными выстрелами уложил нескольких солдат. На последнего ему пришлось потратить две пули, ибо первая пролетела впустую, и враг успел пальнуть в ответ — Шаксад дёрнулась и схватилась за грудь.

Хатор толкнула меня, и я, споткнувшись, чуть не ударился о камень. Пробравшись в проход в скале, я опять оглянулся: Шому, приложив недюжинные усилия, взвалил на себя командира. Его соратники отвлекли огонь ак-кеюльских солдат на себя, и Шому всё-таки донёс раненого Муафата до входа в пещеру. Кто ещё был в состоянии идти, протиснулся внутрь; последними залезали Шому и Моро, и пули, попадая в бронекостюм охранника, высекали искры. Стрельба прекратилась, когда снаружи остались лишь тяжелораненые и убитые.

— Не надо, — слабо отмахнулся Муафат от попыток Шому втащить его в пещеру. — Идите… вы должны дойти до командного пункта…

Он снял с пояса гранату и, зажав её в кулаке, не шевелился, притворившись мёртвым. Когда солдаты ак-кеюльской армии подступили к трещине в скале, раздался взрыв, похоронивший и Муафата, и вход в наше укрытие…

Прозрение

Волна каменного крошева погрузила пещеру в кромешную тьму. Оглохнув и ослепнув, я опустился на корточки и шарил руками по земле, чтобы хоть понять, где нахожусь. Песчаная взвесь забила нос и гортань, и я мучительно закашлялся, как если бы проглотил пустынную колючку; сквозь звон в ушах отовсюду доносился кашель вперемешку с сипением и стонами. Кто-то додумался включить фонарь, и узкий луч выхватил окровавленные одежды повстанцев — никого не пощадили ак-кеюльские пули. Свет на несколько мгновений задержался на лице Шому: пожилой боец будто разом постарел лет на десять. Его отрешённый взгляд был устремлён на стену, обломки которой погребли под собой Муафата.

Паника опять приняла в холодные и скользкие объятия: убежище грозило обернуться погребением. Я представил, как повстанцы один за другим умирают от потери крови, а Хатор разлагается заживо и превращается в зията... «Нет. У меня есть Моро. У меня есть Моро», — повторял я, раскачиваясь взад-вперёд, как маленький ребёнок.

Но кто же на самом деле Моро Сан?

Свет отразился от металла бронекостюма охранника. Я обрадованно пополз к нему и с замиранием сердца обнаружил, что Моро с Хатор склонились над Шаксад, на груди которой медленно расплывалось мокрое пятно. Ни сета, ни охранник не говорили ни слова. Моро прямо пальцами зажал рану; Шаксад, закрыв глаза и закусив губу, мужественно терпела боль. Хатор суетилась над сумкой с лекарствами, а потом, разрезав одежду сестры, соорудила из бинтов подобие затычки и поместила её в пробитую пулей плоть.

— Держись, Шаксад, держись, — проговорил Моро, придерживая Шаксад, когда та выгнулась от резкого движения Хатор.

В глазах охранника, снова странно мерцавших в полумраке, я впервые увидел страх.

Сета беззвучно пошевелила губами и, опустив голову, убрала руки с рёбер Шаксад.

— Нет, ты должна её спасти! — Моро грубо рванул Хатор за одежду, не давая ей уйти. — Ты не имеешь права сдаваться!

— Я остановила кровотечение. Пора заняться другими ранеными, — строго ответила сета.

Хрипы и проклятия повстанцев только усиливались. Моро медленно, с недоверием ослабил нажим на груди старшей Хранительницы: кровь действительно прекратила выплёскиваться из её тела. Хатор оставила Моро охранять покой Шаксад, а сама с фонариком в зубах перебиралась от одного бойца к другому, обрабатывала и перевязывала их раны, иногда даже вытаскивала пули щипцами — они лежали в сумке со снадобьями. Зуи, дрожащему от нестерпимой боли в перебитой ноге, она влила в рот вонючий настой дурман-травы, и боец обессиленно раскинулся на полу. Вскоре Хатор удалось облегчить страдания всех людей, и теперь вместо стонов я слышал лишь тяжёлое дыхание, вздохи и кряхтение.

— Это временная мера, — громко предупредила сета, застёгивая сумку. — Надо скорее доехать до больницы, пока ваши раны не открылись вновь.

— Тогда схожу на разведку, — Моро поднялся с колен. — Посмотрю, есть ли другой выход.

Как только охранник скрылся в темноте, я бросился вослед, не желая оставаться наедине с полуживыми повстанцами и полумёртвой Хатор. Дальний угол пещеры, в который уверенно направился Моро, оказался довольно широким проходом внутри скалы. Спотыкаясь, я спешил за охранником, ориентируясь на звук шагов, и в потёмках с разбегу стукнулся о бронекостюм и выставил перед собой руки.

Пальцы наткнулись на дырки в сочленениях между пластинами.

— Ты тоже ранен?!

— Нет! — Моро с раздражением отпихнул меня. — Это ерунда, там второй слой брони. Мне не нужна помощь, возвращайся к Хатор.

— Мне страшно, Моро! Тут так темно! А что, если ак-кеюльские войска прорвутся сквозь завал, а тебя рядом нет? А если Хатор умрёт прямо сейчас, и некому будет нас лечить? А вдруг...

— Не скули! — прикрикнул Моро, и я, вздрогнув, отступил назад. — Ты пацан или девчонка? Возьми себя в руки, наконец. Ты не ранен, так что возвращайся к Хатор и помоги ей. Если повстанцы больше не могут держать оружие, возьми любой автомат и контролируй периметр. Прекрати уже прятаться за чужими спинами, Акмен. Да и не так уж тут темно, у тебя просто засветка зрения от фонаря. Закрой глаза и медленно сосчитай до десяти... Теперь открывай.

Когда я подчинился, то видел уже намного лучше: в сводах пещеры была паутина мелких трещин, пропускающих дневной свет. Не смея перечить Моро, я справился с волнением, унял стук зубов и пошёл к сете... Напоследок обернулся: охранник почему-то застыл металлическим изваянием, уставившись на глухую стену. Стало не по себе, и я ускорил шаг.

Фонарик уже еле тлел, как угасающая лучина, и Хатор вскоре выключила его, не дожидаясь, пока погаснет сам. Повстанцы понемногу приходили в себя. В пещере повисло тягостное молчание, а я сидел, задрав голову к изрезанному трещинами каменному потолку, и думал, почему Моро так долго не возвращается. Раздался хриплый, но твёрдый голос Шому: пожилой боец устроил перекличку выживших товарищей. Не считая меня с Хранительницами и Моро, до пещеры добрались только шестеро.

Вопреки наказу Хатор не шевелиться, бойцы занялись проверкой стен убежища: все боялись, что солдаты ак-кеюла разрушат скалу. Однако из-за каменного завала до нас не доносилось никаких звуков. Неожиданно повстанцы наткнулись на ещё один проход, более узкий, чем тот, куда пошёл Моро, и решали, как поступить: отправиться вглубь неизвестного разлома или просто сторожить его до возвращения охранника. Ожесточённые споры смолкли, когда из прохода показался полуголый человек в лохмотьях красно-жёлтой формы.

Все оторопели. Сначала я учуял смрад, от которого едва не вывернуло наизнанку, а потом рассмотрел огромную дыру в черепе солдата, погрызенный зверями бок и вывихнутую в колене ногу.

— Зият! — взвыл очнувшийся от морока повстанец и начал стрелять в живот чудовища.

Поднялась жуткая суматоха: все, у кого оставалось оружие, беспорядочно палили по мертвецам, полезшим как жуки из проклятого прохода. Хатор, перекрикивая грохот, велела мне лечь и затаиться, и накрыла собой лишившуюся чувств Шаксад. Подстреленные зияты падали, как поваленные деревья, но продолжали упрямо ползти, ковылять и хромать. Одному из них удалось добраться до Зуи: мертвец впился зубами в шею бойца и рывком выдрал гортань.

Казалось, прошла вечность, прежде чем на на шум прибежал Моро Сан. Он почему-то не набросился с мечами на чудовищ, не отрубил им головы, а повышибал у повстанцев оружие и откинул его в сторону.

— Ну всё, хватит! — крикнул он.

Моро разговаривал не с людьми.

Он обращался к зиятам.

Разом вспомнились предупреждения и полунамёки Хатор: не проходило и дня, чтобы она не шпыняла Моро Сана. Неужели я всё-таки ошибся и не распознал истинного эссимана? Я растерянно оглянулся на сету и увидел, как она помогает Шаксад подняться на ноги. Лицо её, сосредоточенное и спокойное, не выражало и малейшего признака страха или торжества.

Вытянув шеи, как таи перед заклинателем, мертвецы выстроились полукругом перед охранником. В сознание опять ворвался гвалт голосов, и я наконец понял, кому они принадлежали...

— Снаружи полно трупов — идите и берите, только живых не трогайте, — продолжил Моро, пристально следя за зиятами. — Вы получили, что хотели.

Повстанцы сгрудились вокруг Хатор, как будто та могла их защитить, и я, скрепя сердце, тоже осторожно подобрался к сете поближе. В голове никак не укладывалось, что Моро Сан, смеявшийся над предрассудками беженцев, запросто общается с чудовищами из мифов. «А может, это всё-таки не зияты? — с робкой надеждой подумал я. — Вдруг сумасшедшие, тела которых поразила неизвестная зараза?» Но тогда чьи голова скрипят и щёлкают у меня в голове? «Замолчите!» — не вытерпев гомона, мысленно крикнул я. Зияты тут же повернулись в нашу сторону и, по-птичьи дёргая головами, уставились на горстку оставшихся в живых людей.

— Подойдите ближе! — неожиданно по-человечески, с сильным щёлкающим акцентом приказал один из зиятов.

Зря я надеялся, что предательство Моро — всего лишь уловка, и он ждёт момента для расправы над чудовищами... Дрогнув, первым воле мертвецов покорился Шому, за ним потянулись и другие повстанцы. Моро не шелохнулся.

— Помоги мне, Акмен, — тихо попросила Хатор. — Поддержи Шаксад с другой стороны. Напомним Моро Сану, кого он обрекает на смерть.

Гримаса злости исказила лицо охранника, когда мы с сетой подвели старшую Хранительницу к зиятам. Выругавшись, он обошёл ряд мертвецов и заслонил Шаксад.

— Обязательно внимание привлекать? — процедил он, через плечо обращаясь к Хатор. — Сидела бы с ними в углу и помалкивала.

— Я не размениваю одни жизни на другие, — с издёвкой ответила сета.

— Моро... что происходит? — шёпотом спросила Шаксад, еле держась на ногах. — Что ж ты делаешь?

Скрипнув зубами, охранник мотнул головой, призывая нас замолчать. Я так и не понял, на чьей он стороне, и лишь испуганно переводил взгляд с Моро на Хатор и обратно.

— Среди вас есть слышащий, — защёлкал обглоданный зият, глаза которого давно выклевали хищные птицы. — Отдайте его... отдайте, и мы отпустим остальных!

Я оцепенел, подавленный нарастающим стрёкотом языка насекомых, гудящих как разъярённый улей. Ко мне медленно повернулся Моро Сан: его лицо вдруг стало абсолютно безжалостным — как у мясника, готового забить скотину. Передо мной стоял совершенно другой человек — не охранник, всю дорогу защищавший нас с Шаксад, а кто-то совершенно чужой и враждебный. Видел я и то, как Шаксад вцепилась в его руку, с мольбой в глазах взирая на бывшего спасителя... Гомон перерос в невыносимый рёв, и я изо всех сил старался не морщиться, чтобы никак не выдать способность слышать зиятов. Хатор, сложив руки на животе, отошла шагов на десять, бросив меня на растерзание Моро и зиятам. Кроме Шаксад, никто и не попытался заступиться за меня...

— Да, есть тут одна такая, — мстительно процедил Моро. — Она вас слышит. И понимает. Не так ли, Хатор?

Шаксад отшатнулась от Моро, не ожидая, что он так подставит её сестру. Повстанцы стояли ни живы, ни мертвы: без оружия они теперь и сами напоминали беззащитных переселенцев, потерявших всякую смелость.

— Моро, нет... — прошептала Шаксад, бессильно опускаясь перед охранником на колени.

Зияты почему-то кинулись к старшей Хранительнице, и Моро чудом успел подхватить её в последний момент и отскочить от оравы мертвецов, крепко прижимая девушку к себе.

— Да не она, идиоты! Вон та! — он ткнул в Хатор свободной рукой.

— Кто?.. Где?.. — возбуждённо затрещали зияты, топчась на месте.

Невозмутимую сету по-прежнему не пугали ни завладевшие покойниками злые духи, ни подлый поступок Моро.

— Зияты — довольно примитивная форма эссиманов, — спокойно молвила Хатор и, мягко ступая по песку, двинулась навстречу мертвецам. — Они потеряли полноценную связь с миром живых и лишены привычного человеческого зрения, поэтому видят далеко не всё, хотя слух ещё сохранили.

Словно в подтверждение слов Хатор мертвецы, сообразив, откуда шёл звук голоса, бросились на сету. Хлопок — и одержимые тела обратились в пыль, тёмными кляксами осев на белый песок пещеры. Хатор не повела и бровью, равнодушно шагая по праху.

— Дело в том, что зияты различают только живые объекты — или объекты, бывшие живыми. Проще говоря, души и духов, — продолжала Хатор странную лекцию. — Поэтому они не видят меня, Моро Сан.

Охранник, нахмурившись, уставился на разукрашенный чёрными пятнами пол. Я боялся и пошевелиться, чтобы случайно не напомнить Хатор о себе: похоже, Моро разбудил чудовище похуже зиятов. Повстанцы вдруг дружно повалились на четвереньки и ткнулись лбами в землю, бормоча какую-то молитву. Я вспомнил, как Хатор рассказывала о других богах, древнее Имаха. Неужели она сама была позабытой богиней?

Дерзко улыбнувшись, Моро демонстративно медленно вытащил из-за спины меч и навёл его острие на Хатор.

— Нам надо поговорить, — зловеще произнёс он.

— Конечно, — сета смиренно поклонилась. — Давно пора.

— Моро, пожалуйста... — Шаксад буквально бросилась ему на грудь — защищая то ли его, то ли ту, кто прикидывалась сестрой. — Не надо...

Ойкнув и побледнев, Хранительница обмякла, и Моро пришлось снова подхватить её. Он не спускал глаз с пугающе спокойной сеты.

— Ей нельзя волноваться, иначе истечёт кровью, — монотонным голосом предупредила Хатор. — Надеюсь, наши отношения ещё не зашли в такой тупик, чтобы дорогу пришлось прорубать оружием.

Поколебавшись, Моро быстро вложил меч в ножны и приказным тоном обратился ко мне:

— Акмен, позаботься о Шаксад. Не давай ей двигаться.

Я торопливо принял бессознательную Хранительницу из рук Моро и осторожно опустился с ней на пол. Шаксад не очнулась, даже когда я похлопал её по щекам в надежде разбудить. Подняв взгляд, я обнаружил, что и повстанцы лежат на песке: они дышали, но никто не шевелился. Неужели Хатор погрузила всех, кроме меня с Моро, в сон?.. Или они все прямо сейчас превращаются в зиятов? Вздрогнув, я торопливо уложил Шаксад на песок и, отойдя подальше от людей, прижался к холодной каменной стене.

— Пусть восстанавливают силы, их путь ещё не закончен, — сухо произнесла сета. — Итак, Моро Сан?..

— Да уж, итак, — огрызнулся Моро. — Что ты такое?

Я думал, что только неразумные существа не имели души — такие, как птицы, рыбы или животные, но как может Хатор быть зверем? Или боги тоже не обладают душой? Напрасно силился я вспомнить, что на этот счёт говорится в заветах Имаха — на ум ничего не приходило. Особенно пугало намерение Моро разозлить Хатор и вывести её из себя: как можно дразнить существо, без видимого усилия обратившее толпу мертвецов в пыль? Но охранник был абсолютно бесстрашен, а сета реагировала намного более сдержанно, чем та ворчливая и придирчивая Хатор, к которой мы привыкли за время путешествия. Теперь она уклонялась от ответов вместо заваливания неудобными вопросами.

— Это совершенно неважно. Имеет значение лишь то, зачем мы оба здесь.

Моро хмыкнул, скрестив руки на груди.

— Если ты не дашь чёткое объяснение, боюсь, диалога у нас не получится.

— Подробности займут слишком много времени, которого у меня нет, Моро Сан. — Сета, придерживая перевязанный бинтами живот, аккуратно присела на один из камней, возвышающихся над песчаным полом пещеры. — Перейду к сути.

История, рассказанная Хатор, походила на предисловие к легенде о кеюле, одолевшем эссимана. На протяжении всей книги кеюл взывал к Имаху и просил его о поддержке в борьбе со злым духом, а я не понимал, зачем всемогущему богу вмешиваться в сражения с одним-единственным эссиманом. Оказалось, Имах уже давно был не всесилен...

Много тысячелетий назад человек по имени Имах, обладавший недостижимой для обычных людей мощью, воспользовался угасанием прежних богов, победил их и подчинил себе народности всего мира. Шли века, сила Имаха постепенно уменьшалась, и он дряхлел так же, как и предыдущие поверженные боги. Обуянный гордыней Имах по-прежнему жаждал поклонений, но люди обращались к нему всё реже, потому что с развитием науки божественное вмешательство больше не требовалось. Ослабевший Единый уже не мог тратить силы на запугивание отступников и сосредоточил влияние в Монехе, где вера в сверхъестественных существ по-прежнему оставалась сильна.

Имаху не давали покоя и заклятые враги, убитые им старые боги — те, кого в Монехе назвали зиятами. Бесплотных духов, как сказала Хатор, невозможно уничтожить — только сдерживать, чем Имах и занимался, очертив круг Священной земли. Туда он загонял зиятов каждый раз, когда они тревожили живых. Но зияты не потеряли надежды отвоевать мир у стареющего Единого. И тогда они призвали существо такой колоссальной мощи, что ни сам Единый, ни человечество не могли бы ему противостоять.

— Старые боги знали о скрытом портале между мирами, который откроет путь новому врагу Имаха, — размеренно говорила Хатор, глядя то на меня, то на скептически щурившегося Моро. — По счастью, из-за хаотичного мышления, свойственного всем эссиманам, они позабыли его точное местоположение. В надежде опередить зиятов Имаху ничего не оставалось, кроме как самому обратиться за помощью. Но цена такой помощи среди других порождений вселенной очень велика: никто не хочет добровольно участвовать в тяжёлой битве. Кто-то берёт земли в обмен на услугу, кто-то — их население. Я же попросила Имаха не вмешиваться в мои дела. Мы условились, что он позволит занять немощное человеческое тело, пока я скрываю свою сущность от эссиманов. Узнай зияты о моём участии, заторопились бы и, возможно, не оставили бы нам времени совсем. К сожалению, я так и не успела обнаружить портал...

Моро всё больше хмурился и время от времени поглядывал по сторонам. И снова тихий, едва слышный шёпот... Зияты вернулись, но зачем?

— Давай уйдём отсюда, Моро, — несмело проговорил я, и охранник, будто только вспомнив, что я всё ещё был в пещере, с изумлением повернулся ко мне. — Заберём Шаксад, если получится... Хатор, пожалуйста, отпусти нас...

Сета не ответила: она сверлила Моро тяжёлым взглядом, как если бы пыталась прочитать его мысли. Охранник же недоверчиво покачал головой. Когда он обратился к Хатор, в его голосе звучали горечь и негодование:

— Какая красивая история! Два сверхсоздания объединились, чтобы бороться с неким третьим, тоже пожелавшим урвать кусочек пирога. Скажи честно, Хатор — или как там тебя зовут на самом деле — тебе не стыдно? Если бы вы с Имахом использовали хоть тысячную долю своей мощи в одном только Монехе, здесь бы давно не было гражданской войны и работорговли, люди в пустыне не умирали бы от голода, болезней и жажды, а доходы государства оседали бы не только в карманах знати. Вы могли бы просвещать людей и раскрывать горизонты за пределами не только планеты, но и целых миров — но вместо этого вцепились в навязывание религиозных догм, лишь бы люди продолжали поклоняться Имаху. Какая разница, кто тут будет считаться богом — зияты, Имах, или ваш «новый враг»? Вы не принесли Монеху абсолютно ничего хорошего. Смена божеств никак не повлияет на жизнь обычных людей. Все боги, полубоги, пророки — просто паразиты-одиночки, которых нужно выкорчевать, как сорняки.

Хатор разочарованно вздохнула: нутром я чуял, что она по-прежнему пытается решить спор миром и склонить охранника на свою сторону, но абсолютно не понимал, зачем ей в принципе нужен Моро. Какой-то «портал»... Неужели сета хочет попросить Моро продолжить её миссию и найти проход, когда она покинет человеческое тело?

— Я слышу слова богоборца, но только ли эту роль ты играешь? — Хатор подняла брови. — Я помогаю Имаху не для того, чтобы он усидел на божественном троне, а ради спасения людей.

— О, неужели? Вот так новость! — Моро всплеснул руками. — Позволь уточнить, в какой именно момент ты кого-либо спасла? В тот самый, когда вселилась в нежизнеспособный плод в теле матери Шаксад, заставила его дозреть и родиться, чтобы потом несчастная женщина сошла с ума при виде уродства собственного ребёнка? Или когда Шаксад в том числе из-за тебя попала к Хранительницам? Или когда ты возглавила детскую работорговлю под благим прикрытием? Что из перечисленного ты называешь «спасением», не пояснишь ли?

— Моро Сан, ты не понимаешь одного: невозможно по щелчку пальцев решить глобальные проблемы, — в голосе Хатор слышалась бесконечная усталость. — Нельзя одномоментно изменить сознание миллионов людей и заставить их принять ценности, до которых они не доросли. Можно лишь выбрать из зол меньшее. Если бы это тело не дозрело в утробе нашей с Шаксад матери, она бы умерла из-за разложения плода, потому что доктора в Сарабате не умеют справляться с замершей беременностью. Если бы не существовало Хранительниц, родственники забили бы Шаксад камнями за то, что она опозорила семью и не понесла наследника. Если бы я не занялась распределением малолетних рабов, они бы по-прежнему попадали в дома насильников и убийц, а не в знатные семьи, желающие воспитать всего лишь хороших слуг.

Под конец объяснения сеты я плохо разбирал её речь: от назойливого жужжания уже трещала голова, и я хотел попросить Хатор избавить меня от незримого присутствия зиятов. Вдруг посреди нестройного хора я услышал голос охранника, говорящего на том же мерзком щёлкающем языке. Просьба к сете застряла в горле, и меня прошиб холодный пот.

— Это всё никому не нужные оправдания, — проговорил Моро с куда меньшей уверенностью. — Раз ты знала о существовании зиятов, как допустила поездку на Священную землю и не моргнув глазом кинула десятки людей на растерзание мертвецам? Хотя не так давно заявила мне, что не обмениваешь одни жизни на другие.

— Я рассчитывала на совесть лже-охранника, но, похоже, она крепко спит. — Сета положила локти на колени и подалась вперёд, продолжая пристально разглядывать Моро. — Вернёмся к тебе, Моро Сан, раз уж о своей цели я рассказала. О «КОРС» в Монехе известно очень немногое, и поначалу я действительно поверила тебе. Но ты видишь дальше и больше, чем любой человек. Тебя, опытного и бесстрашного солдата, приводят в замешательство простые вопросы и безобидные ситуации. Это не посттравматический стрессовый синдром, а разрушение сознания — пока ещё обратимое. Ты целенаправленно вёл наш обоз на Священную землю, над которой запрещено размещать спутниковые системы, о чём ты не мог не знать. Принеся людей в жертву, ты рассчитывал завоевать расположение зиятов.

Моро злобно ухмыльнулся, глаза его загорелись совсем уж жутким синим огнём. Он продолжал разговаривать с зиятами, и я подозревал, что Хатор не слышит их беседу. По интонациям в незнакомой речи создавалось впечатление, будто духи задавали вопросы Моро, а он подсказывал... Примерно так же мы с Шаксад помогали охраннику вспомнить прошлое.

— Нет, Моро Сан, меня не беспокоит то, что ты эссиман — или, на твоём родном языке, демон, — сета покачала головой. — Эта планета исторически открыта для атак иномирских сущностей, и я не удивлена твоему здесь появлению. Скорее всего, ты не злобен по натуре, и в послесмертии первым пострадало не психоэмоциональное состояние, а память. Тревожит другое: ты искал встречи с зиятами именно для открытия межмирового прохода. Два обстоятельства оставались неясными: чем именно ты собираешься помочь зиятам в поисках портала и как совмещаешь симпатии к живым со службой беспощадному хозяину.

Каждое слово Хатор попало в цель, и Моро плотно сомкнул побелевшие губы. Тот, кого я считал спасителем, оказался врагом, а та, кого я принимал за врага, — спасительницей. Вот, почему Моро не беспокоили дырки в бронекостюме — он был таким же эссиманом, как и те, кого испепелила сета.

— И только на Священной земле меня осенило, что ты не помнишь, кому присягнул, Моро Сан, — Хатор невесело усмехнулась. — Ты как наркозависимый человек, получивший дозу дурман-травы — ту дозу, которая позволяет снова чувствовать себя живым. Наркоман, позабывший, что ради мимолётного всплеска удовольствия ему пришлось убить и ограбить десятки людей — правда, в твоём случае миллионы, если не миллиарды.

Моро в смятении переминался с ноги на ногу. Сомнение появилось во взгляде охранника, и он даже прекратил общение с зиятами — но ненадолго, потому что щёлкающим нытьём духи снова вынудили заговорить. Правда, фразы стали отрывистыми, монотонными и короткими. Хатор поднялась с камня и, подойдя к охраннику, коснулась бронекостюма. Моро отпрянул, как ошпаренный.

— Очень немногие способны материализовать не просто тело, а предметы, отделимые от физической оболочки — такие, как экзоскелет или оружие. Ещё меньше существ обладает магией для сотворения рабочей техники, а не полноразмерных макетов. Потому у тебя и не было огнестрельного оружия — лишь мечи, куда более простые в изготовлении. И потому же в твоей подделке под бронекостюм нет ни места для аккумуляторов, ни потайных отсеков, ни фильтров очистки воздуха... ничего. Ты мог выглядеть так, как сейчас — но это не твоё тело. Ты примерно помнил формы брони — но это не твой экзоскелет. Это — дурман-трава, выданная авансом за работу настолько сложную, что никто больше не сможет её выполнить, кроме тебя. Ведь ты и есть ключ, Моро Сан. Ключ к задворкам памяти других демонов.

В ушах раздался такой ликующий хор голосов, что успех замысла Моро стал понятен и без слов.

— Слишком поздно, — выдавил из себя лже-охранник. — Ты уже ничего не изменишь.

Лёгкий звон разнёсся по пещере, и я ощутил едва уловимую дрожь воздуха. Это было не землетрясение, не разрушение скалы и не приближение бури, а нечто другое, намного более страшное и неотвратимое. Хатор молча смотрела в глаза эссимана, пока он со стыдом не опустил голову.

— Что же ты наделал, Моро Сан, — почти ласково произнесла сета, протянув к нему ладонь. — Ты не оставил мне выбора.

Моро настороженно проследил за движением её руки и вдруг бросился к людям, спавшим на полу пещеры, про которых я успел позабыть. Они больше не дышали, а песок под их телами постепенно напитывался кровью. Сперва проверив сердцебиение Шому, Моро кинулся к Шаксад, наклонился над её губами и прислушался, а потом остервенело принялся её будить: он хлопал Хранительницу по щекам в надежде, что та откроет глаза, но тщетно — Шаксад ушла навсегда.

— Зачем?! — раненым зверем взвыл Моро. — Зачем ты это сделала?! За что их убивать, они ведь ни в чём не виноваты!

— Они бы умерли ещё во время перестрелки, если бы я не поддерживала в них жизнь, — безмятежно ответила сета. — Сейчас мне понадобятся все силы, чтобы не допустить вторжения твоего хозяина. Он никогда не хотел называться богом, Моро Сан. Его цель — стереть границу между мирами живых и мёртвых и поглотить всю планету.

— Нет, нет, не может быть... — простонал эссиман, бережно укладывая Шаксад на землю. — Я бы помнил...

Стиснув виски, он дрожал от осознания собственной ошибки и беспомощности. Я видел, что Моро искренне переживает из-за гибели Шаксад, и во мне боролись жалость к беспамятному духу и злость на него за содеянное. Вскочив с места, Моро подбежал ко мне, схватил за плечи и подтолкнул к сете:

— Ты не сможешь победить его... просто забери мальчика и уходи отсюда, — горячо зашептал он. — Тебе же ничего не стоит переместить его в другой, более безопасный мир. Ты ведь была покровительницей Акмена. Умоляю, возьми его с собой!

Отчаявшийся эссиман опустился перед неподвижной Хатор на колени, как перед статуей божества.

— Пожалуйста, Хатор... я больше ни о чём не прошу...

— Нет, Моро Сан, я не отвечаю на молитвы, — жёстко молвила сета. — Ты должен научиться нести ответственность за поступки. Я действительно не одолею твоего хозяина в битве, но постараюсь закрыть портал. Прощай, Моро. Мы встретимся, когда оба будем готовы.

Хатор сняла свои браслеты с драгоценными камнями и надела на мои запястья.

— Твой пропуск — если дойдёшь, — произнесла она, погладив меня по голове.

Я не успел ничего ответить или спросить, как сета растворилась в воздухе, словно её и не бывало. Тотчас же свод скалы над головами унесло куда-то ввысь, как будто смерч всосал в себя лёгкий камешек. Вокруг померк свет. Я больше не чувствовал ни земли под ногами, ни собственного тела, вдобавок лишился способности видеть, слышать, дышать и говорить. «Наверное, это и есть смерть», — промелькнула тоскливая мысль. Я пришёл в себя в неведомом длиннющем коридоре, в просвете которого краснели пески Монеха. Пустыня исчезала в полнейшей тишине, сменяясь молочно-белой непроглядной пеленой. Беззвучная поступь тумана и была слиянием миров, навсегда стирающим существование Монеха...

Вид на конец света загородила человеческая фигура. Я не различал черт лица и лишь по ярко-синим глазам узнал Моро Сана. Пришёл ли он с покаянием? Ждёт моего страха или прощения? Он ничего не говорил, только смотрел на меня, молча прощаясь.

— Зачем ты нас предал? — спросил я то ли вслух, то ли в мыслях.

Он оглянулся, проверяя, насколько близко подобрался к нам туман — белая мгла уже коснулась начала коридора.

— Когда ты умрёшь, Акмен, — голос духа дрогнул, — то поймёшь, что самое лучшее, что произошло с тобой, и называется жизнью. Даже если попрошайничал на улицах и каждый день терпел побои. Даже если много лет страдал от неизлечимой болезни. Это всё равно прекраснее, чем послесмертие. И тогда ты сделаешь что угодно, лишь бы вернуть то, чего лишился.

— У тебя было всё! — выкрикнул я, сжимая кулаки. — Мы отдали доверие, дружбу, сочувствие...

Я вспомнил Шаксад и смахнул злую слезу.

— ... даже любовь! Ты растоптал наши чувства, как будто они ничего не значили! Но ведь именно наше отношение и делало тебя живым! Что же ещё тебе нужно?!

Туман накрыл и Моро, и я невольно запереживал за него, пока не вспомнил, что эссиман и так мёртв. И действительно: он шагнул навстречу ко мне из белёсой мглы. Теперь он стоял совсем близко, и я разглядел растерянное лицо и нервно сжатые кулаки. Одним движением он покинул бронекостюм и положил руки на его плечи, как на надёжного друга.

— Я провёл в нём треть сознательной жизни. Экзоскелет связывает меня с миром живых, и каждый раз, когда я в него влезаю, то возвращаюсь в прошлое...— Моро запнулся, понимая, как нелепо звучало оправдание.

— Но это ложь! — Я сердито толкнул бронекостюм, надеясь повалить его на землю. — Хатор же объяснила: наоборот, он привязывает тебя к миру мёртвых! Он не твой и никогда тебе не принадлежал!

Я рухнул бы в туманную пучину, если бы Моро не оттолкнул меня. От толчка я упал на спину, а Моро вытащил из ножен меч, с отчаянием взглянул мне в глаза, широко замахнулся и дважды ударил по бронекостюму своим же клинком. Броня рассыпалась на множество осколков, как стекло, и эссиман тоже обратился в песок, осыпавшись на пол. Я попятился от тумана и упёрся затылком в стену. Отступать было некуда.

Я вытянулся в струнку вдоль стены, закрыл глаза и приготовился умереть...

Сильный порыв ветра застал врасплох: закашлявшись от песчинок в носу, я открыл веки и в панике дёрнулся вбок, спасаясь от неминуемой смерти в гигантской пропасти. Я вдруг очутился на самом краю широченного каньона — такого огромного, что не был виден другой край. Вместо белого камня Священной земли передо мной простиралась пустота, а внизу, далеко-далеко под ногами, бурлила загадочная красная река. Развернувшись, я побрёл прочь, подальше от жуткого места.

Шёл я долго, пока не выдохся окончательно и не сел на песок, не в силах больше пошевелить ни рукой, ни ногой. В голове ворочалась ленивая мысль: «Если я ещё жив, а Монех по-прежнему существует, выходит, Хатор всё-таки закрыла портал?» Случившееся казалось дурным сном, если бы не тяжесть браслетов сеты на запястьях.

— Моро?.. — едва слышно прошептал я потрескавшимися губами.

Дул лёгкий ветер, беззаботно гоняя песчинки по равнине. Я подумал, что нет такого слова, которое описало бы моё невезение: выжить в чудовищной передряге — и помереть в пустыне от обезвоживания.

«Моро?» — мысленно обратился я к духу.

«Я не знаю, как... но Хатор не пустила его в ваш мир», — зазвучал потрясённый шёпот Моро Сана.

Я чуть не заплясал от радости: Моро не исчез навсегда! Я был не один!

«Моро, пообещай, что ты не уйдёшь!»

«Я хотел покинуть планету, — признался эссиман, — только Хатор заперла меня в Монехе. Гадина».

В его голосе слышалась горькая усмешка.

«Не мог бы ты снова превратиться в человека?»

«Нет, это мне не под силу. Я так и останусь голосом в твоей голове».

«Помоги добраться до Сарабата, пожалуйста!» — ничуть не расстроившись, взмолился я.

Моро молчал очень долго, и я испугался, что он разозлился и ушёл. Но всё-таки он заговорил вновь:

«Идти в столицу сейчас нельзя. Там суматоха... паника... слияние миров стёрло соседний город. Вспыхнули волнения, и людей бросают в тюрьмы».

«Откуда ты знаешь?»

«Ну, я же дух, — ехидно напомнил эссиман. — У меня свои, недоступные живым, информационные каналы. Послушай... сейчас главное — выбраться в безопасное место. Из-за катастрофы в Монехе начнётся охота на ведьм, и тебя могут даже арестовать из-за связи с Хранительницами».

«Моро, я половину слов из твоей речи не понимаю! — взмолился я. — Просто скажи, как мне быть?»

Эссиман опять затих. Я терпеливо ждал, стараясь не поддаваться панике.

«Есть хорошая новость. Глянь наверх. Видишь „птичек“? Тебя уже заметили с дронов. Скорее всего, за тобой отправят ровер „КОРС“, а если повезёт — машину с медбригадой. Акмен, если хочешь выбраться живым и невредимым — не рыпайся, не истери и делай, что велят. На осмотре — глаза в пол и стой смирно. Когда начнут допрашивать — молчи. Изображай контузию. Пока я снова не объявлюсь, вообще ни слова, ясно? Мне нужно кое-что разведать, чтобы понять, как действовать дальше».

«А когда ты вернёшься?» — испуганно уточнил я.

«Не знаю... не спрашивай, — раздражённо отозвался Моро. — Духи не чувствуют времени, но я постараюсь разведать всё быстро. Просто не бойся. Я приду. Обещаю».

Эссиман не обманул. Вскоре подъехала огромная машина на восьми пухлых колёсах, из которой вышли двое людей в странной синей форме, закрывающей тело с головы до пят. Я видел только их глаза, брови и переносицу через прозрачный щиток колоколообразного головного убора. Ничего не понимая из речи иностранцев, я лишь покорно поднял руки и ожидал худшего. Из памяти ещё не стёрлось воспоминание о поведении ак-кеюльских солдат, и я готовился к чему-то похожему в исполнении «корсовцев». Я ошибался: чужаки мягко усадили меня в кормовой отсек машины и куда-то повезли...

Сам завод «КОРС» снаружи увидеть так и не довелось. Едва меня вывели из машины, как потащили по комнатам. В одной с потолка лилась вода, в другой стоял едкий дым. Потом меня показали лекарям и, наконец, привели в помещение со стенами, облицованными белыми глянцевыми квадратиками. Старую одежду отобрали, выдали простой белый халат. Забрали и браслеты, что только добавило поводов для переживаний. Помня о советах Моро, я молчал и глупо хлопал глазами, когда «корсовцы» пришли с переводчиком и выпытывали подробности катастрофы в пустыне. Не добившись ответов, иностранцы принесли раскладную кровать, выключили свет и оставили меня в покое.

Улыбаясь, я несмело водил рукой по простыне, впервые в жизни осязая мягкость настоящей постели. Я с закрытыми глазами прижался щекой к подушке и глубоко вздохнул, втянув ноздрями аромат свежей наволочки. На короткий миг показалось, что я стал настоящим кеюлом.

«Наслаждаешься? — вмешался в умиротворённые мысли Моро. — Может, ещё и остаться хочешь?»

«Нет, я не желаю сидеть взаперти на заводе», — вздрогнув, ответил я.

«Ну и славно, а то я уже решил, что зря туда-сюда бегал, — с лёгким недовольством заметил Моро. — Акмен, послушай... Есть некое обстоятельство, которое при умелой подаче кардинально изменит твою судьбу. Если им воспользуешься, тебе придётся идти по головам, доносить, устранять конкурентов и даже самолично убивать. Не я этим буду заниматься, а ты и только ты. Я могу лишь подсказывать. Мне терять нечего, я и так проклят: грехом больше, грехом меньше — уже без разницы. Но тебе предстоит выбрать, вознестись ли при жизни и потерять покой после смерти — или провести отмеренное время кочевником в безвестности и...»

«Я хочу прожить так же, как ты, — перебил я эссимана. — Если всё лучшее случается только при жизни, я хочу заполучить всё сейчас, а не потом».

«М-да... плохой из меня воспитатель, — глухо проговорил Моро. — Что ж... тогда взамен возьму с тебя обещание. Поможешь мне вспомнить себя?»

«Ну конечно!» — с облегчением воскликнул я.

«Тогда ляг поудобнее и слушай... Твою бабушку выгнали из дворца за то, что она забеременела от ак-кеюла. Ей велели избавиться от ребёнка, но она обманула надзирателей и в качестве свидетельства подсунула чужой недоношенный плод. Бабушку всё равно сослали — таковы порядки при дворе в Сарабате. Ты — внук предыдущего ак-кеюла, бывшего мужа Шаксад».

Я закашлялся, поперхнувшись воздухом.

«Не пучь глаза, в комнате повсюду камеры, а то примут за малохольного. Натяни одеяло на голову, — строго приказал Моро. — Слушай дальше. У ак-кеюла не было наследников мужского пола. После его смерти на престол взошёл двоюродный брат, на которого точит зуб половина знати Монеха, но не находит повода сковырнуть его с трона. Помимо этого, у государства Лионт, владельца „КОРС“, тоже есть определённые виды на власть в Монехе. Им нужна относительно законная марионетка. Смекаешь, к чему я веду?»

«Кто же поверит, что во мне течёт ак-кеюльская кровь?! Тем более, разбавленная, как молоко водой на рынке...»

«А вот тут мы рискнём. — Моро немного помолчал. — Я надеюсь, Шаксад простит мою уловку... Завтра утром скажешь переводчику: ты — законнорожденный сын Шаксад от умершего ак-кеюла, который в слепом гневе сослал беременную жену к Хранительницам. По возрасту ты более-менее подходишь. По ДНК можно, конечно, выяснить отцовство — но Лионт не будет заморачиваться, а в Монехе попросту нет таких технологий. Главное, ты действительно похож на мужа Шаксад внешне».

Почему-то сказочно удачное развитие событий пугало больше, чем безрадостное будущее кочевника. Я не верил, что нам с Моро удастся провернуть такой безумный план.

«Хранительницы обвинят меня во лжи! Шаксад жила с ними всё время, никуда не отлучаясь — они точно знают, что она не была беременна!»

«С Хранительницами договорюсь я сам, — усмехнулся Моро. — Среди них есть одна, которая, как и ты, слышит духов. Внушу, будто к ней обратился сам Единый или один из его пророков. Она всё подтвердит, тем более, Хатор дала тебе браслеты, принадлежащие ак-кеюльской семье. Главное — поддержка Лионта. Они обставят всё как надо, а твоя задача на первых порах — притвориться послушной говорящей головой. Потом, когда получишь власть, окрепнешь и наберёшь народную поддержку... тогда и начнёшь перемены в Монехе, неподсильные ни Имаху, ни Хатор».

«Моро... это очень долгий, трудный и опасный путь, — собравшись с мыслями, обратился я к эссиману. — Одному мне ни за что не справиться. Ты правда будешь со мной до конца?»

«Я обещаю, Акмен, — с нажимом произнёс Моро Сан. — А духи никогда не отказываются от обещаний».

Вздохнув, я закрыл глаза и будто наяву увидел обнадёживающую улыбку незримого и самого верного друга...

Глоссарий

ак-кеюл — правитель Монеха, король

ахир — крупная хищная птица

баил/байла/байлы — господин/госпожа/господа

дайиб — четырёхрогий вол

ирсан — непарнокопытное млекопитающее, похожее на гибрид оленя и коня

йемша — стерва

каркул — пустынная кошка средних размеров

кахаса — ведьма

кеюл — сын ак-кеюла, принц

тай — пресмыкающееся животное, аналог земной змеи

эссиман — демон