Жили-были старик со старухой

Юлий Дунский, Валерий Фрид. Жили-были старик со старухой

В селе Петраково Петраковского района жили-были старик со старухой. Старик был худ и горбонос. Волосы его завивались кольцами. Раньше они были черные, а теперь стали черные с белым, как стальная стружка. Когда старик маленькой цепкой рукой хватал лошадь за бабку и отрывал от земли лошадиное копыто, то больше был похож на цыгана-конокрада, чем на ветеринарного фельдшера. А он был именно ветфельдшером, и очень хорошим. Все совхозные называли его — из уважения — ветеринарным доктором, а то и просто доктором.

Старуха особых примет не имела. Она была чистенькая и уютная, с круглым морщинистым лицом.

Жили они и поживали в собственном домике на обрыве у реки, пока в октябре шестьдесят первого года у них не случился пожар.

С этой несчастливой ночи и начнется наш рассказ...

Кусок рельса, подвешенный на столбе возле сельсовета, гудел жалобно и назойливо.

Долговязый подросток лет четырнадцати колотил в рельсину не переставая, довольный тем, что ему поручили важное дело.

Окна сельсовета вдруг осветились, но не изнутри — это огонь пожара упал отсветами на стекла.

Мимо сельсовета, мимо «усадьбы» — правления совхоза, мимо разбуженных домов уже бежали люди. Из какого-то окна женщина в ночной рубашке, прикрывая плечи концом занавески, все спрашивала:

— Кто горит?.. Горит-то кто?

Люди не отвечали — осуждали, наверное, ее бездельное любопытство. Наконец кто-то кинул пробегая:

— Гусаковы горят.

Женщина охнула и сказала в глубину комнаты:

— Гусаков горит... Доктор.

В конце улицы, за черными вербами, за крышами домов, полоскались на ветру языки пламени. Туда и спешили люди. А навстречу, с пожарища, бежала корова, ошалело мотая головой, вскидывая треугольный зад.

Горящий дом стоял на отшибе, и огонь вряд ли мог перекинуться к соседям. Все, кто прибежал на пожар, тревожились не о себе: некоторые оттаскивали подальше от огня пожитки стариков Гусаковых, другие ломали на всякий случай сарай; а остальные просто стояли, выстроившись подковой, и смотрели. Слышались голоса:

— А скотину вывели?... Откуда загорелось-то?

— У них керосин в сенях стоял, — сказала женщина в сапогах.

Но ей возразили:

— Ничего не керосин. Провода голые!..

Щуплый человечек в грубом экспедиторском плаще с поднятым капюшоном говорил, захлебываясь от возбуждения:

— Это ж какое бедствие! Ай-яй-яй!.. Дом сгорел — кидай две тысячи... Мебель — еще полтыщи кинем. Потом корова...

— Корова цела, — поправили его.

Но он не дал себя сбить и продолжал выкрикивать из глубины капюшона:

— А сено-то сгорело! Чем кормить?!.. Значит, продавай ее, кормилицу, с убытком!.. Ай-яй-яй, какое бедствие!

Человек этот не был злопыхателем: просто ему хотелось жалеть стариков, и убытки он преувеличивал, чтобы иметь для жалости больше оснований.

В стороне стоял барак, длинный, как пассажирский вагон. На его крыльцо высыпали дети, накинув кто пальтишко, кто одеяло. Они смотрели на пожар круглыми завороженными глазами. А из темноты, от сельсовета, по-прежнему несся тревожный звон.

И вдруг все дети разом повернули головы: с воем и грохотом подъехала пожарная машина. Не новая, закрытая, а устаревшая, похожая на линейку.

С нее на обе стороны осыпались пожарники, а из кабины водителя вылез грузный мужчина в плаще и шляпе. К нему подскочил чумазый, мокрый парень и сразу отрапортовал:

— Товарищ директор совхоза! Жертвов нет! А строение спасти нельзя!.. В клети торф, на чердаке сено...

— А где они сами? — перебил директор.

Парень показал рукой.

Отдельно от толпы, так близко к горящему дому, как только можно было терпеть, стояли погорельцы — старики Гусаковы.

Тяжело хромая (одна нога у него была протезная), директор совхоза пошел к ним.

Старик стоял неподвижно и с неодобрительной усмешкой смотрел, как огонь расправляется с его жильем. Старуха же, глядя в одну точку дикими от горя глазами, дрожала всем телом и переступала с ноги на ногу, будто ждала чего-то. И точно: когда ветром откачнуло пламя в другую сторону, старуха, прикрыв лицо локтем, кинулась к дому, схватила забытый у крыльца маленький самовар и со всех ног побежала назад к своему старику.

— Вот он, Гриня! — задыхаясь и кашляя, сказала она.

Но муж выхватил у нее самовар и, натужившись, кинул его обратно к дому. Самовар покатился по земле и вкатился в огонь. А старик сказал старухе:

— И что ты колготишься? Стой... Грейся.

Он покосился на подошедшего сзади директора. Старик, собственно, давно его заметил, только делал вид, что не замечает.

— Мой костер в тумане светит! — громко сказал он — специально для директора.

— Тебе все трын-трава, — буркнул директор. Он был очень расстроен пожаром — как друг старика и как хороший хозяин.

А дом полыхал вовсю. Бревна горели весело и дружно. На пожарище даже гудело, как в хорошей печи.

Пробежали, волоча за собой плоский брезентовый шланг, пожарники. Один кубарем скатился под откос к реке — и через секунду шланг стал надуваться, круглеть, забирая воду.

— Сейчас потушат, — сказал директор без уверенности.

Старуха только вздохнула, а старик весело отозвался:

— Тушите, тушите. Тушители огня... Огнетушители.

— А шутки твои тут неуместны!.. — рявкнул директор и осекся.

По щеке старика катились слезы, пожар освещал их, и скрыть их было нельзя. Старуха тоже увидела и кинулась выручать старика.

— Дым-то какой! — запричитала она, заслонив собой мужа. — Прямо глаза ест! Прямо слезу выгоняет! — Она для убедительности потерла глаза, хотя они были сухие. — Пойдем отсюда, Анатолий Иванович!..

Директор понял и захромал прочь следом за старухой.

— Сейчас погрузим вещички — и ко мне, — говорил он на ходу. — У нас поживете.

А старик не трогался с места. Он все стоял и

...Итак, погорельцев приютил директор совхоза. Остаток ночи они, конечно, не спали; день тоже прошел в хлопотах — и теперь, когда их позвали чай пить, они сидели за столом усталые и притихшие.

Журчала струйка кипятка, наполняя чашки. Чай разливала хозяйка дома, а старик задумчиво следил за ее действиями.

Девочка лет пятнадцати, дочь директора, уже пила чай и читала при этом книгу.

Старик отхлебнул из чашки, подвигал губами и сказал — не в укор, а делясь опытом:

— А из самовара чай, что ни говори, вкуснее.

Старуха чуть улыбнулась: наверно, вспомнила загубленный стариком самовар.

Муж заметил эту улыбку.

— Развеселилась! — сказал он язвительно. — А вчера-то на пожаре металась, будто курица. Слезы горькие лила!

Старуха снова улыбнулась и снова промолчала.

Вошел хозяин дома Анатолий Иванович, а за ним плечистый мужчина с высоким залысым лбом — главный бухгалтер совхоза.

Директор подошел к столу и высыпал перед стариком пригоршню гвоздей — кривых, серых от окалины.

— Вот и все твое домовладение — сто грамм гвоздей да золы мешок!

Он сел к столу.

— Мы там были, все облазили. Так что будем строиться. Получишь страховку, ссуду у меня возьмешь, материалами тоже обеспечу...

— От тебя дождешься, — сказал старик.

— Обеспечу! — настаивал директор, радуясь своей щедрости, радуясь тому, что дружба переборола в нем чувство долга. — Дам кирпич, дам стройлес... Или нет. Знай ваши наших! Профилированный брус дам!

Но старик сказал миролюбиво и грустно:

— Не нужен мне новый дом. Мы со старухой уезжать надумали.

— Куда? — встревоженно спросил бухгалтер.

— К детям... Они давно зовут.

Директор встал и, хромая, заходил по комнате. Неприятное молчание нарушила жена директора:

— У вас ведь сыновья, кажется, в Москве?

— Один в Москве, другой в Гудауте, — излишне громко и подробно ответил старик. — Работает в санатории... Главным врачом.

— И дочка на Крайнем Севере... Ниночка, — робко добавила старуха.

Бухгалтер болезненно поморщился.

— Ну, ее-то нечего считать...

— Значит, в Москву захотел? — сказал вдруг директор со злобой. — А в Москве тебя не пропишут!

— Пропишут. У Мишки знаешь какие хоромы — три комнаты!

— Пропишут, — печально подтвердил бухгалтер. — Родителей к сыну пропишут... Только к чему это, Григорий Иванович? Объясните мне — зачем и для чего?

— Григорий Иванович, опомнись! — загремел директор. — Здесь ты первый человек!.. Ты ветеринарный фельдшер, коновал — а тебя народ доктором величает! Вот какой авторитет!.. А кто ты будешь там? Иждивенец! Приживалкой доживешь свой век!

Старик не обиделся. Он понимал, что главным, хотя и не высказанным в этом споре был вопрос: почему ты так легко решился уехать от нас, твоих друзей?.. На этот вопрос он и ответил:

— Ну, жалко, жалко мне от вас уезжать. Это вы хотите услышать?.. Так вот, заявляю — жалко. А все-таки уеду... Вы поймите: характер мне достался цыганский, а профессия оседлая. Даже в войну... Ты десять стран прошел, а я тут сидел в лесу. Числился партизаном, а все равно скотину лечил... Если вы хотите знать, для такого человека, как я, пожар — это счастье!

— Умен, умен, — пробурчал директор.

— Да, счастье! Потому что с этой недвижимостью мы со старухой сами недвижимые стали... Мне, может быть, всей жизни осталось года три. Так отдайте мне их! Дайте их-то прожить с радостью!

Снова наступило молчание — на этот раз растерянное.

— Значит, и преферансику нашему конец, — сказал бухгалтер.

Старик повеселел, поняв, что пересилил в споре.

— Зачем конец? Володьку научите. Он давно просится.

— Черт с тобой, — сказал директор и снова уселся за стол. — Но в Москву ехать — это уж вовсе глупость. Шум, гром, москвичи эти носятся как очумелые... Вместо кислорода бензиновой гарью дышат!

— Там снабжение хорошее, — рассудительно сказала его жена. — ГУМ, ЦУМ...

Дочка директора в это время с грустью думала о том, что если бы это их дом сгорел, они бы все равно не поехали в Москву.

— В Москве театры, — тихо сказала она. — Все поэты живут в Москве. В День поэзии приходят пятнадцать тысяч человек, чтобы их послушать... В Москве есть открытый бассейн, в котором можно купаться даже зимой...

— Вот-вот! За этим он и едет, — съязвил директор.

— Ну хорошо! — закричал старик. — Могу не в Москву. Могу в Гудауту, чтобы тебе удовольствие доставить!

— Ехать надо бы к Ниночке, — сказала старуха.

Следует заметить, что обычно компания собиралась у них, и старуха всегда пропадала на кухне. А теперь ее кухня сгорела, и в чужом доме старуха сидела за общим столом, но ее по привычке не замечали, пока она не сказала про Ниночку. Тут на нее набросились все разом.

— И думать не могите! — заорал директор. — Вы ей ни к чему, и она вам ни к чему!

— Да, — твердо сказал главбух. — Нина ваша — оторви да брось. Лучше про нее не скажешь.

— А я лучше скажу! — бушевал директор. — Нинка — дрянь! Она вам хоть письмо когда прислала? Только телеграммы! «Шлите денег точка». Я не чужой, я имею право!..

Старик тоже осудил жену.

— Ты, старуха, молчишь-молчишь, а потом такое скажешь!.. Дело решенное. Поедем к Максиму в Гудауту.

— Климат там не для пожилых людей, — задумчиво произнес бухгалтер. — Давящий климат — в летний период дышать нечем.

Старик обиделся.

— В Москве нечем, в Гудауте нечем... Только у вас тут и подышишь!

— Я скорее за Москву, — закончил главбух, а директорская жена и дочка кивнули.

— Гудаута! — буркнул директор в свою чашку.

— Да ну вас! — сказал старик с досадой. — Запутали вы меня совсем. Ладно, после решим. Утро вечера мудренее.

Спать стариков положили в специальной комнате для гостей. Они лежали на широкой кровати спинами друг к другу и не спали.

— И неправда, что всегда денег просит, — сказала старуха вдруг. — Помнишь, она телеграмму прислала, когда у нее Ирочка родилась? Никаких она денег не просила... Ты сам послал.

— Замолчи ты наконец... Спи.

— Кому дрянь, — продолжала старуха с тихим упрямством, — а нам родная кровь... Мы с тобой к теплому морю поедем, а ей там на Севере каково?.. И холодно, и дико, и одиноко...

— Да спи же ты! — закричал старик. — Не слушаю я тебя! Не слушаю глупые твои рассуждения!

Старуха обиженно замолчала. Некоторое время в комнате слышалось только тиканье шестиугольных стенных часов. Часы были слишком велики и нарядны для обыкновенной спальни. Но эта комната предназначалась главным образом для приезжего начальства — и директор обставил ее с комфортом и некоторым шиком. Вдохновляли его, по-видимому, воспоминания о многочисленных гостиничных номерах. Поэтому в углу стоял письменный столик с мраморной настольной лампой, на тумбочке дежурил графин с водой, накрытый стаканом, а еще одна тумбочка была отведена под чугунную каслинскую борзую с зайцем в зубах.

Старуха лежала и печально глядела на эту скульптурную группу. Старик внезапно приподнялся на локте:

— У Нинки есть муж! Пускай у него теперь голова болит!..

— Спи, Гриня, спи.

Старик улегся, но через несколько секунд заговорил снова:

— Я бы там и работы не нашел. По ветеринарной специальности... У них скотины всего — волки да медведи!

— Я же не спорю... Ты поспи — уже петухи кричали.

— Не могу я спать! Ты меня разговорила... Интересное растет поколение! Людям по двадцать пять лет, а с ними надо чичкаться, как с маленькими. Своим умом прожить не могут!

Старуха промолчала. Григорий Иванович вылез из постели и накинул на плечи свой синий плащик.

— Ты что, Гриня?

— Пойду покурю...

Он вдруг оживился: увидел на столе коробку папирос.

— «Казбек»! Метр курим, два бросаем... Это Анатолий для начальства бережет. А я вот одну казбечину скраду!

Старик взял папиросу и вышел из комнаты.

...Ночь была не по-осеннему ясная. Предутренний холодок высушил ее, воздух стал прозрачным и светлым, а тени от деревьев черными, как разлитая по земле тушь.

Старик нахохлившись стоял на крылечке и курил. Раздался скрип двери. Григорий Иванович неохотно поднял голову.

От маленького дощатого строения в глубине двора скакал на одной ноге директор. На нем тоже был плащ внакидку.

— Хорошо скачешь. Лучше кузнечика, — сказал старик.

Директор уцепился за перила крыльца и перевел дух.

— Мою кибернетику пока еще пристегнешь... А нужда поспешная.

Старик помог ему взобраться по ступенькам.

— Ты на меня не серчай, Анатолий, — сказал он. — Оба мы старые, оба Иванычи — зачем нам ругаться?

— Нет. Мне обидно. Ну, молодые, кто пожиже, разбегаются — это тоже обидно, но понятно. Наш совхоз не Гудаута... И Ленка моя удерет, это я уже предчувствую. Но мы-то с тобой!.. Если и мы разбежимся, кто работу делать будет?

Старик вздохнул.

— Мою работу давно Володька делает. А я при нем так... почетный караул. Будто не знаешь!

Они постояли молча.

— Куда же решился? В Гудауту?

— Нет.

— Так я и знал. Всем надо в Москву! Буквально всем!

— И не в Москву, — твердо сказал старик. — Я в Ужму поеду. К Нинке.

— И не шутишь?

— Нисколечко. Человек она в жизни неустойчивый — кто ее поддержит, если не родители?

— Давай, давай... Поддерживай, — пробормотал директор, снова начиная закипать. — А ты хоть понимаешь, какие там условия?

— Льготные. Там против нашего вдвое платят, — ответил старик самым простодушным голосом.

— Зря нигде не заплатят! Там люди по канату ходят!

— Ну? Как в цирке?.. Это моя старуха не сможет.

— Ты из меня дурачка не делай!.. Там пурга! Сбился с дороги — и нет тебя, пропал!.. Для того и канат: люди держатся за него и ходят!

— Люди ходят, и мы за ними пойдем, — сказал старик уже серьезно.

Анатолий Иванович плюнул и откачнулся к двери. Уже из коридорчика он спросил:

— Это тебе старуха накуковала?

— При чем тут старуха? — возмутился старик. — Я сам решил. Старуха что!.. Она за мной, как нитка за иголкой... А насчет Севера ты плохо знаешь. Это, Анатолий, красивейший край. Возьми хотя бы северное сияние. Северное сияние! Я всю жизнь мечтал на него поглядеть.

Старик никогда не врал; не врал и на этот раз. Просто ему уже казалось, что так оно и было — и про нитку с иголкой и про северное сияние...

Теперь мы расскажем немного о путешествии стариков на Север. Вообще-то ничего особенного с ними в пути не случилось, отчет о дороге можно было бы вовсе опустить, если б нам не хотелось рассказывать о стариках как можно подробнее.

До Коноши Гусаковы ехали в общем вагоне, бесплацкартном.

Рядом со стариками расположилась молодая, очень шумная компания. И парни и девушки были одеты одинаково: выгоревшие ковбойки, потрепанные тренировочные брюки. Все время они пели какие-то странные, не слыханные стариками песни.

Сейчас, например, по вагону разносилось:

...Паровоз тут рассердился,

Отдавил котенку хвост.

А котенок разозлился,

Опрокинул паровоз!

Машинист лежит в больнице,

Паровоз стоит в депо,

А котенок спит на крыше —

Это очень хорошо!

Старик и старуха

Парень и девушка на верхней полке не пели. Они сидели рядышком, поджав колени к подбородку, и, когда думали, что на них не смотрят, целовались.

И еще один «ковбоечник» — худенький, с перевязанным горлом — не участвовал в хоре. Он развлекался другим способом. Напротив него сидел и, не поднимая глаз, ел колбасу с булкой молодой, краснолицый пассажир. И вот парень с перевязанным горлом делал вид, что ужасно ему завидует. Он провожал тоскливым взглядом каждый кусок колбасы, собирал в пригоршню воображаемые слюнки, хватался за живот, который якобы нестерпимо болел от голода.

Делал он это на потеху своим товарищам — в каждой компании бывает один такой добровольный шут. Сидевшая рядом с ним девушка очень смущалась. Продолжая петь, она толкала парня кулачком под ребра, но он не унимался.

Краснолицый пассажир покушал и завернул оставшуюся колбасу в газету, потом встал, многозначительно тронул старика за локоть и вышел в проход. Старик последовал за ним.

К этому времени песенка про котенка кончилась, но тут же началась другая:

Жил в городе Тамбове веселый счетовод.

Он целый день считает и песенку поет:

«Живи, пока живется, нам не о чем тужить,

Покуда сердце бьется, на свете можно жить!»

— Археологи, — сказал с омерзением пассажир. — Работники науки... Тот, перевязанный, который ваньку валял, это аспирант. Ничего, я напишу в ихний институт.

— Про что? — спросил старик.

— Про все, чему и вы свидетель. Ор, скаканье, песни эти похабные... Я проводнице говорил, но она отнеслась формально. А между прочим, вон тот наверху, который целуется, — он вообще без билета!

— Как так?

— Он местный. Учитель... Вот скажите, чему такой научит?.. Пока они копали, он в эту рыжую влюбился. Пошел ее провожать, сел и сам поехал — зайцем. Уже пятый перегон провожает!

— А чего ж они ему билет не купят? — спросил старик недоверчиво.

— Да у них денег — ноль целых. Считали, считали, трясли копейками, а даже на суп не набрали... Полная потеря ответственности! И вот я хочу поделиться с вами мыслью...

— Интересные бывают люди! — перебил старик, вдруг рассердившись. — Горем своим поделиться или мыслями — это вы всегда готовы. А колбасой поделиться жалко! Неужели твои мысли дешевле чайной колбасы?

Пассажир заморгал желтыми ресницами, а потом сказал злобно и жалобно:

— Старый вы человек, а хам!

— Ну вот... Поделился, значит, мыслью, — удовлетворенно кивнул старик. Он отошел от собеседника, но, не дойдя двух шагов до своего отделения, остановился и украдкой поглядел наверх.

Парень и девушка по-прежнему держались за руки и улыбались друг другу. Внезапно девушка сморщила носик и заплакала. Учитель зашептал ей на ухо что-то смешное и ласковое, а потом провел своим курносым носом вдоль ее щеки и стер все слезинки. Девушка засмеялась — так же неожиданно, как раньше заплакала.

Раз в городе Тамбове взрывали старый дом,

И счетовод случайно вдруг оказался в нем.

Вот дом взлетел на воздух, а с ним и счетовод.

Он по небу летает и песенку поет:

«Живи, пока живется, нам не о чем тужить,

Покуда сердце бьется, на свете можно жить!» —

заливались археологи внизу.

Старик отошел на шаг, набрал воздуху и закричал петушиным голосом:

— Па-прашу приготовить билеты!

Песня оборвалась. Учитель вздрогнул и стукнулся затылком о перекладину. А старик, заливаясь счастливым смехом, вышел из-за укрытия и сел рядом со старухой. Археологи перевели дух и заулыбались.

В буфете станции Коноша сидели за мраморным столиком старик и старуха. Старик ел из стакана компот, а старуха ничего не ела. Она очень волновалась.

— Компот затеял пить... А что как опоздаем?

Старик отмалчивался. Репродуктор над ними вдруг ожил и прокаркал что-то совершенно непонятное, вроде:

— Гырр-бу-бу-бу... Жирр-ду-ду-ду...

Старуха вскочила и кинулась было к вещам, но старик силком усадил ее на место.

— Ну, не нам это! Не нам! — сказал он с досадой.

— Так ведь, Гриня... — сказала старуха. — Ведь боязно! Это хуже нет — с пересядкой ехать.

— Нету такого слова — «пересядка». Пе-ре-садка! Не срамись и меня не срами.

Подошел человек в хорошем пальто, без шляпы, взялся за спинку свободного стула и сказал:

— Вы разрешите?

Старику очень понравилась такая вежливость.

— Сделайте одолжение.

Новый компаньон раскупорил бутылку минеральной воды и налил себе стакан. Старик выловил из компота последнюю ягодку.

— Плохой компот, — сказал он старухе, имея, однако, целью завязать разговор с новым человеком. — Вот прежде компот был чрезвычайно вкусный. В нем и барбарис был для кислинки, и финик попадался... Также инжир — тогда его винной ягодой звали. А еще раньше он имел название фига. Но скушать такую фигу было одно удовольствие!

Старик хихикнул и повернулся к вежливому соседу, удивляясь, почему тот не откликнулся на шутку. Сосед пил воду, занятый какими-то своими мыслями. И тут Григорий Иванович вдруг узнал эти выпуклые глаза и чуть выпяченные губы.

— Извините за нескромность, — сказал он радостно. — Вы артист Аркадий Райкин?

— Да, — ответил Райкин, встал и поспешно отошел, боясь, видимо, расспросов и комплиментов.

— Очень! Очень приятно было познакомиться! — успел крикнуть старик ему вслед.

Снова над ними заскрежетал репродуктор:

— Гырр-бу-бу-бу... Жирр-ду-ду-ду...

Старуха снова кинулась к вещам, и снова старик потянул ее на место.

— Сиди! Я ведь слушаю... Я скажу, когда нам!..

Но в этот момент в буфете появился дежурный по станции.

— У вас на Ужму пересядка? — закричал он старику. — Так уже отправку объявили! Радио надо слушать!

Григорий Иванович заметался около вещей.

— Видишь, Гриня, все люди говорят — «пересядка». А ты меня попрекал...

От Коноши старикам предстояло ехать в мягком вагоне.

Проводница помогла им внести вещи в купе. Там уже было трое: муж, жена и ребенок лет четырех.

Муж — высокий, плотный, с маленькими голубыми глазами — недовольно сказал проводнице:

— Девушка, я же просил... по возможности не заселять купе.

— Нет у меня такой возможности! — отрезала проводница и вышла.

Высокий оглядел стариков, их багаж (в котором выделялась допотопная, вязанная из белых прутьев корзина с висячим замочком) и отвернулся.

— Ничего, Саша, — сказала ему жена. — Может быть, это и к лучшему.

Она обратилась к сыну:

— Игорь, если ты не будешь есть, я отдам тебя этому старику.

Но Игорь только мычал, вертел головой и отказывался есть куриную ножку, которую ему совала мать.

Оробевшие старики сидели молча, неудобно притиснувшись друг к другу: на их диване было раскидано имущество соседей — те забыли убрать, а старики стеснялись тронуть.

— Далеко вам ехать? — спросил наконец сосед.

Старик обрадованно ответил:

— Едем мы в Ужму, к дочке. Сам я медицинский работник... Ветеринар...

Но соседа интересовало другое.

— Значит, до конца вместе ехать, — мрачно сказал он, не дослушав старика.

Тот обескураженно умолк, но и долго молчать было неудобно.

— Кушай, молодой человек, — обратился Григорий Иванович к мальчику. — Как говорится по латыни: менс сана ин корпоре сано! В здоровом теле здоровый дух!

— Это мучитель! — сказала мать устало. — Утром запихнешь в него котлетку, а он ее до вечера за щекой носит...

— А вот мы познакомились недавно с Аркадием Райкиным... народным артистом... Так он для аппетита минеральную воду пьет! — подхватил старик, решив, что лед сломан. — Вообще, чем хороша дорога — новые впечатления, интересные знакомства...

Но и на этот раз ему не удалось договорить: женщина вдруг кинула куриную ножку на стол и шлепнула Игоря по руке. Мальчик заплакал.

— Нету моих сил! — крикнула мать. — Саша, ну сделай что-нибудь.

— А что я могу сделать? — хмуро ответил Саша. — Ну, давай съем за него... Только портишь ребенка.

Он достал коробку папирос, подумал и вышел курить за дверь.

Мать Игоря выскочила из купе следом за мужем. Ее худое увядшее лицо покраснело от обиды.

— Пожалуйста!.. Я тоже могу уйти! — И она пошла по коридору.

Но Саша даже не оглянулся...

Старикам ехалось неуютно в мягком купе. Не то чтобы их огорчила грубость соседей — грубости, собственно, и не было.

Но люди спорили, ссорились, двигались по купе так, словно находились там совсем одни — вот это показалось старикам неправильно и обидно.

Игорь перестал хныкать и исподлобья наблюдал за стариками. Старуха улыбнулась — первый раз за все время.

— Гриня, — сказала она. — А хлеб от зайчика, он у тебя?

Григорий Иванович понял и подхватил старую игру:

— Который нам зайчик дал?.. Вот он, тут.

— Какой зайчик? — спросил Игорь.

— Шли мы лесом, к поезду торопились... А навстречу заяц. Говорит: «Дедушка, на тебе хлебца, внучке отвезешь!..» У меня ведь внучка на Севере, Ирочка...

— А мальчонке заячьего хлебца неужто не дашь? — удивилась старуха.

— Дай, — тихо попросил Игорь.

Старик порылся в кошелке, достал серый каравай и сказал строго:

— Весь не дам, а краюшку можно.

Мальчик смотрел на хлеб во все глаза. Григорий Иванович отрезал кусок и положил на него ломтик деревенского сала.

— На вот... И ветчинки отведай.

— Сало тоже зайчик дал? — спросил Игорь.

— Нет. Это поросеночек дал, — сказала старуха.

— Попросили его хорошенько, он и дал, — усмехнулся старик.

Когда мать Игоря вернулась в купе с запудренным лицом — наверно, плакала в туалете, — мальчик уже доедал заячий хлеб. Мать не сразу поняла, что происходит, а когда поняла, вся вспыхнула, схватила сынишку на руки и унесла из купе. Хлеб с салом остался на столике. Через открытую дверь старики услышали:

— Саша, они его кормят своим хлебом.

— Ну и что?

— Как что? У этого старика глисты!

— С чего ты взяла?

— Но он же ветеринар!

— Отстань, не морочь голову.

С некоторым опозданием дверь закрылась.

— Ты для них по-латыни разговаривал, — сказала старуха. — А они и по-русски не знают... вот такие слова: «спасибо», «пожалуйста». Они их не знают!..

Против обыкновения Григорий Иванович не стал спорить с женой. Он только вздохнул и сказал:

— Ох, горюшко... Доехать бы скорей.

...В Ужму приехали к вечеру второго дня. Скорый стоял на этой станции всего три минуты. Едва старики выгрузились, поезд тронулся.

— Дедушка! А вас встретят? — крикнула проводница, проплывая мимо.

— Дочка встретит!

Однако на платформе никого не было видно, кроме дядьки в кожаном пальто и ушанке, который встречал Сашу.

Дядька подхватил чемоданы, а Саша взял на руки Игоря. Когда они проходили мимо, мальчик крикнул:

— До свиданья, дедушка!

Потом они сели в «победу» и уехали, а старики остались.

Платформа была покрыта наледью, за путями уже намело сугроб, ветер кидал в лицо иглистые снежинки. За каких-нибудь двое суток старики приехали из осени в зиму.

Григорий Иванович посмотрел на небо. Темно-серое, оно не светило ни единой звездочкой.

— А северного сияния нету, — сказал он разочарованно. — И Нинки тоже нету... Вот незадача.

Старуха подумала и спросила:

— Гриня! Может, ты телеграмму не так отбил?

Это бессмысленное обвинение старик даже не стал опровергать.

— Ну, Нинка!.. Ну, поганка! — сказал он. — Раз в жизни попросил встретить родителей — и то не соизволила!

— Вот ты говоришь со зла, а она, не дай бог, захворала?

Старик досадливо крякнул и отвернулся.

Возле станции вдруг вспыхнул свет. Это зажглись фары и окна автобуса, — он, видимо, решил уехать, не дожидаясь больше пассажиров.

— Автобус! — заволновалась старуха. — Может, нам подходящий?.. Ты пойди вызнай, а я вещи постерегу...

Со станции в город автобус шел полупустой. Старик продышал дырочку в белом шершавом от инея окне и не отрываясь смотрел на дорогу — хотя смотреть, собственно, было не на что.

Придорожные фонари освещали узкий край замерзшего кочковатого болота. Из снега торчали не то кустики, не то мертвая трава — и дальше, в темноте, вряд ли было что-нибудь другое.

— Да... Лысые места... скудные, — вздохнул старик.

Сидевший напротив пассажир встрепенулся и посмотрел на старика веселым сорочьим глазом.

— Извините, отец! — сказал он с легким грузинским акцентом. — Под лысой наружностью может скрываться больше содержания, чем под самой красивой прической. Вы поняли мою мысль? В недрах нашей тундры имеется уголь, нефть... Но вы, конечно, это знаете не хуже меня.

Он тонко улыбнулся, показывая, что старик, конечно, знает хуже, а сказал он так просто, из вежливости. Все зубы у него — и верхние и нижние — были стальные: прямо не рот, а замок-«молния».

— А может, ей Ирочку не с кем оставить? — сказала вдруг старуха. Она все время думала про Нинку.

— Погоди, — отмахнулся Григорий Иванович. Несмотря на плохое настроение, он не мог не побеседовать с новым человеком.

— Ну, а флора какая-нибудь... или фауна... здесь имеется?

— Любая, — бесстрашно ответил грузин. — Горностай. Белая куропатка. Ее тут тысячи! Миллионы! Они летают, как... как снежинки!.. А летом цветы, ягоды...

— Мошкара, — добавил, не открывая глаз, дремавший рядом парень. Грузин покосился на него и неохотно признал:

— Кто говорит? Есть еще трудности... Старые люди отсюда уезжают: сердечникам тяжело.

— У Ниночки сердце очень слабое... Наверно, болеет, — сказала старуха.

Автобус перестало трясти. Старик снова прильнул к своему смотровому глазку. Тундра кончилась — машина катилась теперь по улице между каменных домов. Горели городские фонари, разноцветно светились вывески.

— «Мясо — молоко»... «Парикмахерская»... «Ателье», — читал вслух старик. Настроение у него сразу поднялось. — А что, старуха, здесь можно жить!.. Кинотеатр «Космос»... Ресторан «Кос...». Тоже «Космос»?

— Ресторан «Кось-ю». В честь нашей реки, — пояснил грузин.

— А поселок Угольный? Он от центра близко? — с надеждой спросил старик.

Грузин вздохнул.

— Нет. Это шестнадцать километров от нашей столицы: новый поселок, маленький.

Поскольку Григорий Иванович заметно огорчился, грузин добавил:

— Но зато там шахта очень перспективная — миллионка... И замечательная местность! Весной тундра зацветет — кругом на километры иван-чай, иван-чай, иван-чай... Как сирень!

— Вы, я вижу, местный? — вяло спросил Григорий Иванович.

Грузин засмеялся — словно ширкнул своей нержавеющей «молнией».

— Теперь местный.

Он снова улыбнулся и пошел к выходу.

Каков собой поселок Угольный, старики в эту ночь так и не разглядели. Фонарей на улицах не было, одноэтажные дома только угадывались в темноте. Автобус свернул в проулочек, перевалил через какую-то канаву и остановился.

В нем уже никого не осталось, кроме старика, старухи и водителя. Водитель сказал:

— Дом восемь, говорите?.. Вроде здесь.

— Уж не знаем, как вас благодарить, — начала было старуха, но водитель не стал слушать. Он рявкнул сигналом: раз... два... три...

— Не торопятся, — сказал он и вылез из-за своей загородки.

...Водитель с чемоданом и корзиной, а за ним старики с прочими пожитками взошли на крыльцо дощатого финского домика.

— Квартира два, — прочел водитель на двери.

— Гриня, Гриня! Свет в окошке горит! — обрадовалась старуха.

— Ну вот, а вы боялись, — сказал водитель. — Спокойной ночи!

Он пошел к своему автобусу, а старик постучал в дверь. Никто не отозвался. Григорий Иванович постучал еще — и старуха, не вытерпев, тоже постучала.

Автобус пофырчал и уехал, а им все не открывали. Старик в раздражении стал лягать дверь ногой.

Изнутри послышалась возня. Кто-то долго не мог совладать с замком, но в конце концов дверь распахнулась. На пороге стоял круглолицый небритый мужчина в майке и молча смотрел на стариков. Наконец он сказал:

— Вы кто?

— Гусаковы мы... Ниночкины родители, — несмело ответила старуха.

— Понятно, — сказал небритый и показал им кукиш. — За внучкой приехали? Так вот вам!..

С этими словами он захлопнул дверь.

Старики остались на крыльце одни. Было холодно и немного жутко. Вдалеке светились огоньки. Одни стояли на месте, другие беспокойно двигались. А еще дальше остроконечная непонятная гора полыхала синим и красным пламенем, как вулкан. Это была шахта с горящим террикоником, но старики этого не могли знать.

— Как же нам быть, Гриня? — сказала после долгого молчания старуха.

Но старик не слушал. Лицо у него вдруг стало злое-злое и по-детски жалкое.

— Ну что, ведьма старая? Довольна? — спросил он. — Конечно, довольна! Рада! По-твоему вышло: завезла на край света... А ведь могли бы сейчас в Черном море купаться!

— Ночью-то? — невольно улыбнулась старуха, и это была ошибка. Григорий Иванович так и взвился:

— А ты знаешь ли,

На этот раз старуха промолчала, и Григорий Иванович быстро успокоился. Он опустил уши своей меховой шапки и завязал шнурочки под подбородком.

— Что будем делать-то? — напомнила старуха.

— Спать будем. Стоя, как лошади в ночном. Положат голову друг другу на плечо и дремлют.

Но осуществлять эту странную идею Григорий Иванович не стал.

— Погреться, что ли, — сказал он, подошел к двери и начал колотить в нее руками и ногами. А старуха думала вслух:

— О, господи... Ниночка-то где? Что он с нею сотворил?

Дверь снова распахнулась. На пороге стоял небритый и с удивлением смотрел на стариков.

— Вы кто? — спросил он.

И старики только сейчас поняли, что он пьян. Они беспомощно поглядели друг на друга.

Не дождавшись ответа, небритый вспомнил сам.

— А-а, — пробормотал он. — Тесть любит честь... Ну заходите. Чего стоять?

Старики прошли темным коридорчиком и оказались в большой неприбранной комнате. Зять сказал:

— Вы люди, и я человек. На улице я вас морозить не должен.

— Гражданин, может быть, вы нам объясните... — начал старик, но зять его перебил:

— Стоп!

На столе, прямо на клеенке, лежала недоеденная жареная рыба. Зять внимательно посмотрел на нее и прикрыл газетой. Но под газетой, оказывается, скрывался другой непорядок: сковородка с лапшой, а в лапшу были натыканы окурки. Подумав, зять переложил газету на прежнее место.

— Товарищ дорогой, — осмелилась старуха. — Вы нам Ниночку позовите.

— Стоп! — снова сказал зять.

Твердым шагом он подошел к печке, выхватил из поддувала потухший уголек и прочертил на полу комнаты из конца в конец жирную линию.

— Вот моя половина, а вот ваша. Тут и будете находиться...

Он заметил, что линия вышла кривая.

— Ваша половина больше? Пускай. Пользуйтесь пока. Но помните — граница на замке!.. А утром уходите куда знаете.

С этими словами он повалился на кровать.

Старики стояли на своей половине растерянные и пришибленные. Наконец Григорий Иванович подошел к самой черте и сделал еще одну попытку договориться:

— Уважаемый!.. Вы нам объясните толком!..

В ответ раздалось посапывание — зять уже спал. Тогда старик набрался решимости и перешагнул границу.

— Не надо, Гриня... Зашибет, — прошептала старуха.

Но Григорий Иванович только приложил палец к губам и пошел обследовать владения зятя.

На полу валялись велюровая шляпа и заляпанные глиной резиновые сапоги. В углу беспорядочно толпились пустые винные и водочные бутылки.

Старик остановился у двери в соседнюю комнату. Дверь была завешена порванным байковым одеялом. Оглянувшись на спящего, старик отвел одеяло в сторону, заглянул за дверь и вдруг замахал рукой, подзывая к себе старуху.

В соседней комнате все было по-другому: чисто вымытый пол, занавесочки на окнах. Мигал красным глазком электрокамин, а в аккуратной кроватке спала годовалая девочка — внучка Ирочка.

Старики вошли и остановились у кроватки.

— Капелька ты моя... Сладкая ты моя, — прошептала старуха. — Значит, Ниночка здеся. Хоть это слава богу.

Она сунула руку между простынками — сухие ли. Все было в порядке.

Ступая на цыпочках, старики отошли к дивану, сняли пальто, раскутались и сели рядышком. Старуха сказала:

— А зять-то какой безобразный.

— Ничего я не пойму, — грустно сказал старик.

Часов в шесть в комнате зятя пронзительно зазвонил стул. Зять вскинулся и поглядел на него дикими глазами. Потом, сообразив, поднял со стула свой скомканный пиджак. Будильник оказался под ним. Остановив звонок, зять слез с кровати, пошел к подоконнику, взял холодный чайник и напился из носика. Потом поднял чайник и стал лить воду себе на голову. Потом опять попил, поставил чайник на место, вытер лицо и руки полотенцем и пошел к дочке.

Перед дверью он скинул грязные ботинки (в которых спал) и вошел в комнату в носках.

Старики сидели на диване и с испугом смотрели на зятя. А он остановился в дверях, заморгал и робко спросил:

— Извините... Вы кто?

— Гусаковы... Ниночкины родители, — так же робко ответила старуха.

Зять всплеснул руками.

— Ну, до чего ж это замечательно, что вы приехали!.. Это же просто счастье.

Он посунулся было к старикам, чтобы поцеловаться, но те в смятении отпрянули. Тогда зять поймал их руки обеими своими руками и стал горячо трясти.

— Валентин... Валя, — представился он. — А у нас-то ведь беда. Ниночки уже нет с нами.

Старуха слабо вскрикнула и схватилась за сердце.

— Да нет!.. Она жива-здорова! — замахал руками зять. — Я не в этом смысле. Бросила она меня... Уехала с другим человеком. Инспектором Котлонадзора... В общем, чудеса!

Ирочка запищала в своей кроватке. Валентин кинулся к окну, достал стоявшую между рамами бутылочку с молоком.

Затем он включил электроплитку и поставил бутылочку греться в кастрюлю с водой. Все это время он не переставал говорить:

— Адреса она мне не оставила... Зато вот Ирочку оставила. Но адрес мне и не нужен: я ведь с нее алименты требовать не буду.

Он улыбнулся своей шутке, но улыбка получилась довольно жалобная.

Старики молчали, не зная, что сказать. А зять вынул бутылочку из воды, приложил к щеке, проверяя, достаточно ли молоко согрелось, и стал кормить дочку.

— Уехала она ровно девять дней назад, — рассказывал он через плечо. — Один я бы, конечно, с Ирочкой пропал. Но тут, спасибо, есть соседка... Она сочувствует... Поскольку я теперь отец-одиночка... Чудеса, а?

Зазвонил телефон. Валентин встрепенулся.

— Григорий Иванович, подойдите вы! Или нет, не надо... Как будто я уже ушел. Это с шахты.

Старуха взяла у него из

— Ступай, ступай... Мы покормим.

Зять благодарно ей улыбнулся и побежал в другую комнату одеваться. Оттуда он кричал:

— Наталья Максимовна! Григорий Иванович! А может, вы у меня погостите? Если у вас есть такая возможность... Это для меня будет счастье и спасение!..

Хлопнула дверь. Старики кинулись в ту комнату, но зятя уже и след простыл.

— Вот суматошный, — посетовала старуха. — Не показал, где что, не объяснил...

— Но Нинка-то, Нинка! — закричал старик с отчаянием. — Кого мы с тобой породили? Кого любили-нежили?.. Свинья своих детей поедает — так на то она свинья! А человеку это не пристало!

Он задохнулся от ярости и стал топать ногами.

— Собирайся, старуха! Сейчас поедем к Мишке, в Москву... Объявлю всесоюзный розыск! Ее сюда на веревке приведут! Как шкодливую козу!.. Постой, ты что это делаешь?

Старуха тем временем собирала пустые бутылки и ставила их на стол.

— Прибрать хочу, Гриня... Никуда ведь мы не поедем. Тут надо оставаться, с Ирочкой.

— Тут? В сумасшедшем этом доме? Да никогда!..

По дощатому звонкому от мороза тротуару шел Григорий Иванович и чинно катил перед собой детскую колясочку. Дома поселка были новенькие, парадные. Прохожие одеты хорошо и даже щеголевато — на шахте, да еще северной, зарабатывают много.

Все без исключения оглядывались на старика с доброжелательным любопытством.

Навстречу, по этому же тротуару, двигалась совсем молодая чета. Жена везла такую же, как у старика, колясочку, а муж шел рядом и надзирал. Пропустив старика, молодые родители задержались и посмотрели ему вслед.

— Ой, какой дедушка появился. Старенький совсем, — сказала жена.

А муж сказал:

— Обрати внимание, как осторожно везет! А ты гонишь на третьей скорости.

Старик тем временем поравнялся с зеленым павильончиком, который официально назывался «Пиво — воды», а неофициально — «Голубой Дунай». Обогнув его, Григорий Иванович подъехал к задней двери и постучал. Открыл буфетчик.

— О!.. Новое лицо, — удивился он. —Вам кого, дедушка?

Старик откинул одеяльце. Коляска была доверху полна пустыми бутылками.

— Примите стеклотару, — сказал он стыдливо.

Валентин вернулся домой поздно. Он долго возился с замком, пока наконец открыл дверь. Не раздеваясь, Валентин прошел в комнату.

Там, конечно, все было неузнаваемо: недаром старуха прибиралась целый день. Чисто вымытые полы еще пахли влажным деревом, а на столе, на парадной старухиной скатерти, дожидался Валентина ужин.

— Пол вымыли, — пробормотал зять и стал машинально оттаптывать валенки — посреди комнаты, а не на крыльце, как надо бы. Старики поняли, что он снова пьян. Валентин скинул пальто на пол и мрачно оглядел комнату.

— Наволочка чистая! — крикнул он, распаляя себя. — А может, я к той привык?.. Может, я на новой наволочке и не усну?..

В противоположность чаплиновскому миллионеру Валентин в трезвом состоянии был дружелюбен и приятен, а пьяный становился невыносим, как это часто бывает со слабовольными людьми. Сейчас он глядел на стариков мутными свирепыми глазами и кричал:

— А вообще, кто вы здесь такие? Погостили и хватит!

Он шагнул в коридорчик и распахнул дверь на улицу.

— Прошу покинуть зал!

Задохнувшись от злости, старик подскочил к зятю, сорвал у него с головы шапку и кинул наружу, в снег.

— Так... — зловеще сказал Валентин. — Это вам тоже учтется!

Он шагнул за шапкой, а Григорий Иванович поспешно захлопнул дверь и закрыл замок изнутри.

Валентин, разгадав маневр тестя, стал ломиться в дверь, но без успеха.

Было довольно холодно; вдалеке полыхал синим и красным терриконик, суетились огоньки на шахте — словом, все было, как прошлой ночью. Только на этот раз перед запертой дверью топтался сам хозяин дома.

Старики же сидели в комнате и обсуждали случившееся.

— А не замерзнет он, Гриня? Насовсем?

— Хорошо. Давай его в избу пустим, а сами на холод пойдем! — сердито ответил Григорий Иванович. — Уж молчала бы!.. «Останемся, останемся!..» — передразнил он тонким голосом. — Вот и добилась!.. Хлебнем мы тут горя — и не ложкой, а поварешкой.

В этот момент в окно сильно застучали. С треском распахнулась форточка.

— Гриня! Он в окно лезет!

— Пускай попробует! Убью его, бандита, и отвечать не буду!

Говоря это, старик схватил гревшийся у печки валенок и побежал к окну.

Но убивать никого не пришлось: вместо Валентина в форточку глядела незнакомая и очень сердитая девушка. Она влезла на цоколь дома и стояла, цепляясь обеими руками за наличник.

— Вы люди или звери? — обрушилась она на стариков. — Человек замерзает!.. Мало он от вашей дочки натерпелся — теперь вы его мучите?.. Я в милицию позвоню!..

Тут она поскользнулась и исчезла — свалилась, видимо, в сугроб под окном.

Старик растерянно посмотрел на старуху, пожал плечами и пошел открывать дверь.

Валентин, уже в шапке, стоял на крыльце. Он сгребал ладонью пушистый снежок, севший на перила, и растирал этим снегом себе лицо. Когда дверь отворилась, он зажмурился от света и вошел в дом.

Тесть и теща ждали его появления с опаской. А он остановился на пороге и жалобно сказал:

— Простите меня, папа... И вы, мама... Ничего, что я вас так называю?

Григорий Иванович уже начал постигать сложный характер зятя. Он стукнул ладонью по столу.

— Прочухался, сыночек ненаглядный?.. Так вот, заруби на носу: я тут решил остаться и старуху уговорил, но это значит, что...

— Понял вас! — заторопился Валентин. — Понял сразу. Разложению, пьянке этой — конец!

— Трезвый ты ангел, а пьяный — хуже черта... Нельзя тебе пить!

— И не буду! Даю вам слово чести!

И, решив, что с этим вопросом покончено, Валентин перешел к другому:

— Папа! А ведь я вас

— Чего захотел! — сердито сказал старик. — Нет уж, стар я бороду носить... Небось ты ждал, стиляги приедут — я с бородой, старуха моя в брючках!..

Старуха вдруг сказала:

— А та девушка все стоит, не уходит.

Действительно, за окном виднелась темная фигурка. Валентин смущенно улыбнулся.

— Да это Галя, соседка... Смотрит, чтобы вы меня не обидели. Вы постучите по стеклу — она застесняется и уйдет.

Старик стучать не стал. Тогда Валентин сам забарабанил пальцами по окну, и Галя сразу шмыгнула в темноту. Слышно было, как хлопнула ее дверь.

— Янки гоу хом! — крикнул Валентин в форточку. Ему очень хотелось подольститься к старикам, поэтому он с легкостью предал свою благодетельницу. Но старик и старуха не приняли шутки. Тогда Валентин вздохнул и сказал:

— Вообще-то она ничего... Но имеет один недостаток: очень хочет за кого-нибудь замуж выскочить. Вот и под меня клинья подбивает — Ирочку молоком поит и так далее... Но тут она может вытянуть только два номера — один пустой, другой — порожний...

— Балаболка ты... — сказал старик неодобрительно. — Все говоришь, говоришь... С приговорками какими-то ерундовскими.

Валентин надулся и умолк. Но уже через секунду не выдержал:

— А с кем мне поговорить, как не с вами? У вас жизненный опыт, вы можете посоветовать, научить...

Он подошел к тумбочке и выключил радио.

— Я вам сейчас всю свою биографию расскажу... Хотите?.. Все факты выложу, как на партбюро...

Валентин рассказывал долго, наверное, часа три.

Сначала, с аппетитом поедая остывший ужин, он говорил о своей жизни с Нинкой:

— И вот я стал себя всесторонне анализировать: что я за человек? Получилось, что вроде неплохой. Свое дело я знаю туго. Рабочие меня любят, начальство ценит... А вот Ниночка считала меня за абсолютный нуль... Она человек хороший, культурный. Но, вы уж не обижайтесь, кой-какие пробелы в ее воспитании имелись. Чуть поспорим — она меня по щеке — хлоп! Хоть в компании, хоть на танцах. И сразу домой — плакать, до чего я ее довел... А мне ведь ее жалко! И вот я же у нее прощения прошу. Чудеса!..

...Уже давно все трое перешли в Ирочкину комнату. Старик и старуха сидели на диване, ожидая, когда можно будет лечь спать. А Валентин ходил из угла в угол, укачивая на руках дочку, и рассказывал:

— В пятьдесят третьем году тут заключенные были. Это теперь никого не осталось... И вот наш десятник, волкодав, привык на ихнем горбу. Чего хотел, то и творил. Он мне толкует: «Тут страна Лимония. Двадцать километров от Советской власти! Так что ты этот шифоньер не приходуй, а отвези ко мне домой...» Я ему объясняю, что мы в техникуме этого не проходили. А он мне: «То был техникум, а здесь академия. Я тебе роги обломаю!..» И точно, полетел я с той работы метеором. Тогда и не такие чудеса случались...

...Уже давно уснула в своей кроватке Ирочка, уже выключили в поселке электричество, а Валентин все говорил:

— Мне и в детстве уже не везло. Время было военное, голодное... Мама эти конфеты по карточке получила и отправила на базар — сменять на хлеб. И вот ко мне подходит инвалид на костылях. Пьяный, конечно. Посмотрите, кричит, как Гитлер над его детством надругался! Свои детские лакомства он должен менять на хлеб... Скушай их, сынок! Скушай на здоровье!.. Я и съел. Инвалид ушел, а я стою и думаю: как теперь домой показаться?..

Тут Валентин заметил, что со старухиных колен соскользнул на пол платок.

— Вы, может, спать хотите, мама? — спросил он испуганно.

Никто ему не ответил — старики дремали, приклонившись друг к другу.

Валентин виновато улыбнулся, поднял платок и на цыпочках пошел в свою комнату.

Столько на территории шахты высоких зданий, столько галерей, прямых и наклонных, столько башен и корпусов, будто именно в них и делают уголь, а не добывают под землей...

Уголь путешествует по поверхности шахты в узкоколейных вагонетках (здесь их уважительно зовут «загонами»), взбирается к бункерам по резиновым дорожкам транспортеров, льется из «течек» в хопперы и полувагоны. Даже снег на шахтном дворе не белый, а черный, и сосульки свисают с крыш тоже черные.

В надшахтном здании, возле плаката со странным предупреждением: «Не езди на козе!», стоял Валентин и разговаривал с Галей. На нем была сырая перепачканная углем роба, а на Гале — чистенький синий халатик поверх пальто (она работала в шахтной химлаборатории).

Галя говорила то очень громко, то почти шепотом: надо было перекричать лязг клети, но не хотелось, чтобы услышал стволовой.

— Они приехали, чтобы вас опутать!.. Чтобы влиять на вас!

— Да что ты, Галя! Это же золотые старики.

— Нет, вы не понимаете... Нина их нарочно вызвала!.. Вы скажете, что я не имею права вмешиваться...

Тут Галя сделала паузу. Но Валентин ее не опроверг. Он молча перекатывал носком сапога кусочек породы.

— Ну и пусть не имею, — продолжала Галя с горечью. — Но все равно я к вам... я вас считаю своим хорошим другом...

Валентин оживился. Он сказал с заметным облегчением:

— И я тебя. Другом и товарищем.

— Не перебивайте!.. Я очень скучаю без Ирочки, но пока они там — я не приду... Я нарочно поймала вас на шахте, чтобы поговорить. Вы очень простой. Вы доверчивый, и все этим пользуются... И они тоже.

К ним подошел шахтер в новенькой спецовке и стал рядом. Галя глянула на него и даже вздрогнула. Это был Григорий Иванович. Каску он еще не надел и был похож в вязаном подшлемнике на бабу-ягу.

— Познакомься, Галя, — сказал Валентин смущенно.

Галя вскинула подбородок.

— Я давно знакома... с такими людьми: по литературе. Например, Лука из «На дне»... Или Иудушка Головлев.

Она быстро, но с достоинством отошла.

— Образованная девушка, — неприязненно сказал старик Валентину и надел каску. — Веди. Показывай свои владения!

В клети ехало много народу, и все с большим интересом смотрели на Григория Ивановича. А тот уже забыл о неприятных Галиных словах и от души радовался новым впечатлениям — даже тому, что на его плечи, на фибровую каску лилась струями подземная вода: ствол был «мокрый».

— С нами, батя? — весело спросил незнакомый шахтер. — По зову партии, по велению сердца?

— На разведку еду. Скоро мне так и так под землю переселяться — вот и интересуюсь, какие там бытовые условия.

Шахтеры одобрительно засмеялись.

— Это мой тесть, — сообщил Валентин, сияя. — Уникальный старичок!.. Едем на экскурсию.

Зять и тесть шли по рудному двору — бетонированному, выбеленному, освещенному лампами дневного света.

— Валя, — говорил старик, прыгая по шпалам, как воробушек. — А тут тепло. Можно шампиньоны разводить.

— Вот еще выдумали, — обиделся Валентин. — Вы лучше кругом смотрите. Культурно? Похоже на московское метро?

— Я там не был, — грустно ответил Григорий Иванович. Зазвонил, приближаясь, одноглазый электровоз. Валентин со стариком сошли со шпал и прижались к стене, давая дорогу.

В темноте двигались два огонька — головки аккумуляторов на шахтерских касках — и слышались голоса:

— Будет повсеместно атомная энергия... Или водородная. А уголь ваш окажется ни к чему.

— Вы лучше за стойки держитесь. Тут и загреметь недолго!

Это Валентин вел тестя по разрезной печи. Наверху показался еще один огонек. Он прочертил темноту, как падающая звезда; мимо колен старика мелькнуло чье-то лицо и умчалось вниз.

— Загремел? — испуганно спросил Григорий Иванович.

— Да нет, — объяснил Валентин. — По рештакам спускается, охламон. Время экономит, а штаны — нет.

Валентин посветил, и старик увидел уходящий вниз желоб. Он был составлен из отполированных до блеска железных лотков — рештаков.

— Давай и мы съедем! — азартно сказал старик.

— Нельзя. Техника безопасности.

— Давай! Разик-то можно!..

В промежуточном штреке рамы крепления стоят тесно, и похож он на бездонный бревенчатый колодец— только не вертикальный, а горизонтальный. По промштреку шел высокий человек в белой, чуть припачканной спецовке.

И вдруг прямо к его ногам из люка разрезной печи выкатился Валентин.

— Зорин! — недовольно сказал человек. — Начальник смены! Пример показываешь?.. А если за тобой все поедут?

В подтверждение его слов из люка выехал Григорий Иванович и шмякнулся на кучу мелкого угля рядом с Валентином.

— Ну вот, — сморщился высокий. — С какого участка?

— С первого, — усмехнувшись, ответил старик. Он легко сообразил, что раз тут есть участки, то один из них обязательно первый.

— После смены зайдете ко мне. Оба.

С этими словами высокий зашагал прочь.

— Вот чудеса, — сказал Валентин. — Это знаете кто? Это начальник шахты.

Старик беспечно махнул рукой.

— А мне-то что?.. Скажу, это ты меня научил.

Снова Валентин и Григорий Иванович ехали в клети, но на этот раз из шахты и без компании.

— Шахта — это, конечно, комплекс... Производит впечатление, — говорил Григорий Иванович серьезно. — И я вот что надумал: сыщи мне тут занятие. Лень дома сидеть.

Валентин даже присвистнул.

— Григорий Иванович, это исключается! Свирепеющая медкомиссия!.. Не то что пожилых—молодого не каждого возьмут.

Старик обиженно засопел.

— Да вы не обижайтесь, папа. Нельзя!.. Разве только на поверхности. Сторожем или истопником... Но ведь вы не пойдете?

— Не пойду, — сказал старик. — И не надо... Накопали тут нор, кроты подземные, и ковыряйтесь в них сами... А я без вас работу найду!

Григорий Иванович знал, что говорил: в поселке, вернее в двух километрах от поселка, имелась маленькая ветеринарная станция. Туда и пришли в один из дней старик со старухой.

Старик в радостном возбуждении оглядел бревенчатый домик, горчичного цвета вывеску, перекладину с кольцами — чтобы привязывать животных. Он даже потянул горбатым своим носом, вбирая привычный и приятный запах эфира и аммиака.

— Стой смирно и дожидайся, — сказал он старухе и показал на перекладину. — Или, может, привязать тебя?

Старуха спустила мужу неумную шутку: она понимала, что старик волнуется, но не хочет показать этого.

— Книжку-то взял трудовую? — спросила она. — С благодарностями...

Старик еще раз ощупал карман, кивнул и прошел внутрь, прямо в кабинет. Там пожилой фельдшер осматривал грязно-белую козу.

— Что ж это вы, голубушка? — говорил он не то козе, не то ее хозяйке, стоявшей рядом. — Запустили, запустили... Но ничего. Станем колоть витамины, усиленное питание назначим — и лактация восстановится. Будете с молоком.

— Да нет, — вмешался Григорий Иванович. — Молочка от нее уже не допроситесь. Это не просто ведь истощение. Это старческая кахексия!

— А с чего вы это взяли, товарищ? — самолюбиво спросил фельдшер и снял роговые очки.

— Габитус, — ответил старик. — Гляньте, коллега: вены набрякли, дыхание затрудненное... Сердчишко, видать, никуда. Лет восемь животному?

Хозяйка подтвердила:

— Да... Восемь лет.

— Вот-вот... Увольняйте свою козюлю на пенсию и купите помоложе.

Местный фельдшер понял, что имеет дело с человеком опытным, но все равно не сдавался.

— Восемь лет для науки не предел! — И, подняв палец, он закончил по-латыни: — Дум спиро, сперо!

Но тут уж нашла коса на камень.

— Квод лицет Йови, нон лицет бови! — парировал старик. — Для этой козы, видимо, предел... Надо подходить индивидуально.

Коза смотрела на спорящих порочными и усталыми глазами.

— В общем, надо лечить! — сказал местный фельдшер хозяйке.

— Продавать надо! — стоял на своем старик.

Хозяйка поджала губы,

— Сперва друг с дружкой дотолкуйтесь, — сказала она из дверей. — А потом уж людям советуйте.

Старик побежал к порогу и крикнул ей вслед:

— Если науке не верите — гомеопата приглашайте! К вашей козе!..

Фельдшер раздраженно встал со стула.

— А ведь я вас, коллега, на консилиум не звал. Вы зачем, собственно, явились?

Вот только тут старик вспомнил, зачем он пришел.

— Я пришел насчет работы узнать, — сказал он упавшим голосом. — Материальная сторона меня не интересует...

— А хоть бы интересовала, — ответил фельдшер, не скрывая злорадства. — У нас штат заполнен. Вот так. К сожалению. Заполнен штат.

— Чем заполнен? — спросил старик, задохнувшись от обиды.

Фельдшер не удостоил его ответом и крикнул:

— Следующий!

Ввели большую кудлатую полуовчарку...

Домой старики возвращались по тундре. Снегу в этом году выпало много, и дорожка, глубоко протоптанная, была словно окоп — над белыми стенками возвышались только плечи пешеходов.

— Ничего, Гриня, — утешала мужа старуха. — Денег у нас с запасом, и пенсия тебе идет...

— Пенсия, пенсия, — бормотал Григорий Иванович, думая о своем. — А люди пенсионеров не любят... Знаешь почему? Могу сказать. У нас народ работает много, всю жизнь трудится. И к бездельному человеку нет уважения... Может, это и правильно... А может, и неправильно. Пенсионеру тоже нелегко. Он без занятия, как помидор без подпорки — сам собой ломается.

— Смотри, небо-то какое переливчатое! — переменила разговор старуха.

Небо в самом деле было удивительное. Мало красок в тундре, особенно зимой. Но все, что недодано земле, собирается в закатный час на небе. Никогда у себя на родине не видели старики такого заката. Он был во все небо — пламенный, багряный, алый, малиновый, золотой, — и все цвета мешались волнами и переходили один в другой, щедро красили облака и перекрашивали тут же еще краше.

Старик остановился поглядеть.

— Ничего, красиво... — сказал он, снова трогаясь в путь. — А северного сияния все нет и нет... Наверно, пенсионерам не положено.

Узкая тропка отходила от дороги к пустырю, огороженному штакетным забором. Когда старики шли на ветстанцию, там никого не было. А теперь по плотно утоптанному снегу бегали люди в лыжных костюмах; высоко взлетал футбольный мяч. Старик, конечно, заинтересовался и свернул с дороги.

В воротах — это были настоящие ворота, ведущие на пустырь, — стоял вратарь. А ворота другой команды, на том конце пустыря, были обозначены двумя шестами.

— Заполярный футбол, — сказал старик вратарю. — Недотерпели, значит, до лета?

Игра шла на другой половине поля, поэтому вратарь, следя одним глазом за мячом, вступил в разговор:

— Тут ситуация: двенадцать месяцев зима, остальное — лето... А тренироваться надо.

Вдруг старуха охнула и потянула старика за рукав. Григорий Иванович проследил за ее испуганным взглядом и прочел на воротах пустыря табличку: «Квартал 24. Участки для захоронения».

— Это что же вы... на кладбище? — спросил он, не веря глазам.

— Да... То есть, не совсем. Какое это кладбище? Одно название! Тут и не похоронен никто.

— Как так? Не умирают у вас, что ли?.. Как в Абхазии?

— Почему? Умирают, — беззаботно сказал вратарь. — Вот Клюкин совсем уже умирал, а привезли ему профессора с Воркуты — он и ожил... А больше никто, поселок-то новенький... Хотя вру! Четвериков умер, крепильщик. Но этого родственники увезли, в России похоронили. Здесь ведь холодно лежать — никому неохота...

Но тут игра переместилась к его воротам. Вратарь пригнулся, растопырил пальцы в черных перчатках и сразу забыл о стариках.

— Да, — вздохнул Григорий Иванович. — «И пусть у гробового входа младая будет жизнь играть...»

И снова впал в мрачное настроение.

— Обновим это кладбище, обновим, — сказал он старухе, идя от пустыря. — Буду в вечной мерзлоте лежать, как мамонт.

— Гриня! — не выдержала старуха. — А ведь ты оттого балагуришь, что смерти очень боишься. Не надо!.. Я вот раньше тебя помру, а не боюсь.

Старик остановился и затопал ногами.

— А я говорю — я раньше!..

Старуха вдруг улыбнулась.

— Уже и смерть не поделили. Спорим, как два цыпленка за червяка — один к себе тянет, другой к себе!.. Ну ее совсем.

И дальше они пошли молча.

В этот самый час Валентин без шапки, в пальто нараспашку стоял на крыльце —не на своем, а на Галином — и барабанил в дверь. Щелкнул замок, и на пороге показалась Галя.

— Это вы?— сказала она удивленно и радостно. — Входите скорей!.. Вы простудитесь.

— Галя... У меня Ирочка заболела. Пойдем к ней!

— А они?

— Их нету. И придут не скоро.

...Ирочка лежала в кроватке, захлебываясь от рыданий. Галя не вошла, а вбежала в комнату.

— Что ты, маленькая? Что ты, крохотная? Кто тебя обидел?.. Они ее простудили!

Галя схватила Ирочку на руки, прижала к себе. Та хныкнула по инерции и замолчала.

— Ну вот... Никто уже не плачет... Валя, где у вас градусник?

Валентин сморщил переносицу, припоминая, и пошел в другую комнату. Галя поцеловала девочку в лоб.

— Лобик не горячий, — сообщила она Ирочке. — Ну, расскажи, где у тебя болит?.. Не умеешь?

Ирочка бессмысленно пучила на нее глаза.

— Деточка моя... Ты моя доченька...

Галя оглянулась на дверь и вдруг попросила робким, молящим шепотом:

— Ну, скажи: мама... Скажи: мама Галя...

...Валентин нашел наконец термометр в стариковой белой корзине и пошел назад к Ирочке.

— Она совсем здорова, — сказала Галя. — Наверно, зубки режутся.

Валентин сунул термометр под мышку Ирочке.

— Хорошо, что ты дома была... Хотя ты всегда дома.

— Откуда вы знаете?

— Когда ни посмотришь — все у тебя окошко горит. Прямо как маяк.

— Этот маяк никому не нужен.

— А почему ты сама никуда не сходишь? Чего сидишь одна?

— Так... Читаю, думаю.

— А я вот литературу забросил. С тех пор как Нина уехала... Мозги плохо работать стали.

Говорить об этом при Гале ни в коем случае не следовало. Глаза девушки вспыхнули, тоненькие брови сошлись на переносице.

— Как вам не стыдно! — сказала Галя звенящим голосом. — После всего, что она причинила!.. У мужчин совершенно нет самолюбия. У вас — во всяком случае!

Валентин хмуро улыбнулся. Он подумал, что и Гале не хватало самолюбия — по крайней мере в отношениях с ним. И действительно, девушка уже испугалась своего бунта.

— Я говорила очень резко, но это потому, что я ваш друг, — сказала она и положила ребенка в кроватку. Ирочка сразу же пронзительно заверещала, заплакала.

— Опять!.. Нет, она все-таки больна, — заволновалась Галя и посмотрела на градусник. — А температура нормальная... Валя, нужно врача!

Хлопнула дверь. Это вернулись старики.

Галя секунду колебалась, потом набросила на голову платок и метнулась к выходу.

— Здравствуйте, — вежливо сказала старуха.

Девушка не ответила, только крикнула в комнату:

— Валентин, я вас прошу — бегите за доктором!

И выскочила за дверь.

— Болеет Ирочка, — объяснил расстроенный Валентин. Девочка прямо заходилась криком в своей кроватке.

— Зачем нам доктора, — пробормотал старик, поспешно моя руки. — Мы сами профессора. Лечим от чесу, от гомозу, от доброго здоровья.

Он направился к внучке. Зять заступил ему дорогу.

— Извините, папа, — довольно твердо сказал Валентин. — Но вы все-таки... по другому профилю.

Старик обиделся.

— Если хочешь знать, для маленьких детей ветеринар даже лучше врача! Мы к бессловесным пациентам привыкли, мы их понимаем!

Пока они спорили, старуха взяла Ирочку из кроватки. Девочка сразу перестала плакать. Старуха подумала и стала внимательно ощупывать внучкину одежду. Из ползунков она извлекла маленький жесткий «ежик», каким чистят бутылочки из-под молока.

— Садова голова! — сказала старуха укоризненно. — Тебе бы под рубашку такое — тоже, поди, заплакал бы!

Валентин облегченно засмеялся.

— Вот чудеса! Это я ей поиграть дал... Пойду Гале скажу, а то она переживает.

Он вышел из комнаты. Помолчав, старуха сказала:

— А девушка эта против нашей Нины никуда... Худа, большеглаза... Голос писклявый.

— Ниночка красавица, — подтвердил старик и вздохнул. — И способная. Училась как хорошо!.. А вот жизнь не удалась.

В конце ноября настали холода. Небо было прозрачное и вроде бы хрупкое. По вечерам вокруг луны, словно наледь, светилось белесое кольцо. Дым из поселковых труб подпирал небо ровными столбами.

В один такой вечер старик вышел к сарайчику набрать угля. Накидал ведерко и потащил домой. По дороге он успел отморозить ухо — вернее, так ему показалось.

Вбежав в комнату, он поставил уголь к печке и спросил у старухи:

— Ухо белое?

— Красное.

— А то? Ты хорошо смотри.

— То еще краснее.

— Ну, мороз! Клещами хватает!.. Сейчас бы спирити вини вовнутрь. Грамм одиннадцать.

Старуха вздохнула.

— Гриня... А Валентин-то наш опять выпивает.

— С чего ты взяла?

Вместо ответа старуха подняла край покрывала. Под Валентиновой кроватью стояло штук пять пустых четвертинок.

— И одна есть непочатая. Он ее тут хоронит, — показала старуха на резиновый сапог.

Старик сунул руку в бездонное голенище и вытянул бутылку водки.

— Так-так... Интересно, — зловеще произнес старик. Раздался стук в дверь.

— А ну-ка впусти его, старуха...

Старуха открыла дверь и в тревоге отступила. Вместо Валентина на крыльце стоял чужой парень — длинный, худой и очень плохо одетый. Старуху испугал беспокойный блеск его глаз и еще то, что парень сразу поставил ногу между дверью и косяком — так, чтобы дверь нельзя было захлопнуть.

— Разрешите войти, побеседовать, — скороговоркой сказал парень и просунул в коридор свое костлявое плечо. Старуха беспомощно оглянулась на мужа, но тот был не из пугливых.

— Заходи, молодой человек, — сказал он нахмурившись. — Побеседуй.

Парень вошел и остановился посередине комнаты.

— Здравствуйте. Вы меня не знаете, но я вас знаю. В поселке про вас говорят, что вы люди хорошие и справедливые. Я пришел к вам поделиться словом божьим.

Говорил парень громко — даже ненужно громко — и складно, но как-то боязливо: видно, привык, что его гоняют из квартир.

— Ты, родной, не в ту дверь попал, — сощурился старик. — Здесь тебе не церковь.

— Наше учение церковь презирает.

— Так ты сектант? — догадался Григорий Иванович.

— Называйте, как хотите. Но разве бог в церкви? Он везде! Он во мне. И в вас! — Тут парень повел по воздуху длинной рукой. — Вот он, бог!

— Правильно, — сказал старик и показал на дверь. — Вот бог, а вот порог... Лети отсюда, божья коровка!

Сектант не удивился.

— Гоните? Меня все гонят, — сказал он. — Потому что в споре победить не могут.

— Погоди, Гриня, — вмешалась старуха. — Он зазяб — видишь, синий, как пупок... И голодный.

— Спасибо, — сказал парень. — Тогда обращусь к вам. Вот сейчас в вашей душе говорил бог, хотя вы сами этого еще не понимаете.

— Где мне понять, — улыбнулась старуха. — Я уже стара для таких разговоров... Сиди, покушать тебе дам.

И она ушла на кухню. Григорий Иванович букой

На сектанте была железнодорожная шинель со штатскими черными пуговицами. Обут он был почему-то в баскетбольные кеды. Между кедами и короткими не по росту брючками сиротливо и в то же время бесстыдно синели голые щиколотки.

— Где работаешь? — спросил Григорий Иванович строго.

— Хожу по домам. Дрова пилю, ношу воду, а меня за это поддерживают. Где деньгами, где питанием.

— Тунеядец? — обрадовался старик.

— По моему мнению, тунеядец тот, кто живет для одного себя. Он есть свой хлеб втуне. А я хочу жить для людей... Я бы работал, я согласен камень дробить или ходить за гнойными больными. Но меня нигде не берут.

— Это ты врешь. Прошли те времена!

— Я объясню. Есть два дня в неделе, когда истинно верующий не может работать. Суббота — по Ветхому завету и воскресенье — по Новому. А в отделе кадров предлагают один выходной — воскресенье.

— Не признают, значит, Ветхого завета? Только Новый?.. Ай-яй-яй... Нет уж, ласковый мой, хочешь жить для людей — уважай людские законы!

— Божеские законы выше человеческих, — сказал парень твердо.

Старик стукнул ладошкой по столу и пошел в атаку.

— Терпеть я вас не могу! — закричал он. — Таких, которые в бога верят. Человек в себя должен верить. В человека!.. Что есть религия? Умственная лень! Слабость души!.. Хорошо устроились: сам не решай, сам не отвечай — бог за тебя думает. Урожай пошлет — хорошо, вирусный грипп пошлет — тоже неплохо. Ему виднее, чего посылать!..

Старуха тем временем принесла еду, накрыла стол и придвинула к сектанту сковородку с яичницей.

— Спасибо, — сказал парень, но есть не стал, а проглотил голодную слюну и продолжал диспут:

— Вот вы ругаете бога и верующих людей. А сами-то вы без бога больно хороши! Не вы лично, а вообще... Почитайте газеты! Каждый день: хулиганство, взятки, воровство!

— Остынет яишенка, — напомнила старуха, но сектант не слушал. Глаза его светили сумасшедшим огнем.

— Комсомольцы вино пьют! — обличал он. — Матом ругаются! Это, по-вашему, так и нужно?

— Я тебя понял! — закричал старик, целясь пальцем в грудь собеседника. — Выходит, коммунизм портит людей? Раньше на земле ангелы жили, а пришли большевики, крылышки им пообрывали, научили водку пить?.. Врешь, преподобный! Я свою молодость помню! И пили и ругались похабно... Еще и кольями друг друга убивали... Учти, мы только сорок пять лет правим! И была бедность, была огромная война. И несправедливость была, которая портит людей. Вы со своим Иисусом две тысячи лет старались — и не сделали ничего хорошего, кроме плохого. А с нас требуете немедленно!.. Ненавистник ты, провокатор! Ты, возможно, и шпион!

Дрожащей от обиды рукой сектант отодвинул неначатую яичницу и встал.

— Кушать я у вас не могу. Извините, — сказал он старухе и пошел к выходу.

— Нет, товарищ агитатор! Ты отсюда не уйдешь.

Старик забежал вперед сектанта и загородил собой дверь.

И неожиданно лицо парня просветлело.

— Арестовать меня хотите? Пожалуйста. Вызывайте милицию, доносите.

— А!.. Тебе пострадать за бога хочется, — презрительно сказал старик. — Не учи, что мне делать. Захочу — донесу, захочу — своим судом казню!

Валентин бежал по хрусткому, как капуста, снегу, торопясь домой. Тем не менее он остановился против Галиного освещенного окна, специально, чтобы кинуть в него снежком.

Отодвинулась занавеска; за стеклом показалось встревоженное лицо Гали.

— «На окошке у девушки все горел огонек!» — крикнул Валентин и помчался к своей двери.

— Мороз — забодай нога ногу! — радостно сообщил он старикам, ворвавшись в комнату. И осекся: увидел за столом сектанта. Тот сидел и ел хлеб с маслом.

— Валентин! — сказал Григорий Иванович. — Этого гражданина возьми к себе на участок.

— Э-э... М-да... — замялся Валентин.

— Чего ты мычишь? Человек без работы. Дело ясное!

— Дело ясное, что дело темное, — пробурчал Валентин. — Папа, можно вас на минутку?

Он отвел старика в Ирочкину комнату и зашептал:

— Это же сектант... Его тут все знают. Сектант Володя... Он два дня в неделю не работник — как его возьмешь?

— Он тебе за пять дней больше наработает, чем другой за шесть. Я таких знаю.

— А как я его проводить буду?

— Это уж твоя печаль. Прихитрись.

— Папа, куда вы меня толкаете? Приписка, очковтирательство. Даже у них в Библии сказано: люби ближнего, как самого себя, но не больше! — не сдавался Валентин.

Если бы сектант Володя слышал этот разговор, он бы кинулся уточнять цитату. Старик же сказал только:

— А ты живи не по Библии.

...Сектант пил чай с хлебом, а старуха сидела напротив и с удовольствием смотрела на него. Вошел Валентин и хмуро сказал:

— Значит, так. Приходи завтра на шахту. Попробую оформить. Но чтоб ни отца, ни сына, ни святого духа!.. Ты меня понял?

— Я вам благодарен. И бог вас за меня отблагодарит.

Володя был очень рад переменам в своей судьбе, но говорил сдержанно и с достоинством. А про бога сказал нарочно, чтобы не подумали, будто он за сытный ужин и трудоустройство отступился от истинной веры.

Дверь за сектантом закрылась. Валентин повернулся к столу.

— Покушаем, мама? Есть хочу, как дикая собака динго.

— Погоди, Валюша, я сварю, — сказала старуха. — Что было, он все съел.

— Блаженный этот? — огорчился Валентин. — Вот и устраивай их. А сало было, вы привезли?

— Говорю тебе — чисто все приел.

Назавтра немного потеплело.

Григорий Иванович катил по улице поселка

— Добрый день, дедушка!.. Здравствуйте, Григорий Иванович!

Как и в тот раз, старик подъехал к «Голубому Дунаю», но за угол заворачивать не стал. Он откинул полог: в коляске оказалась не стеклотара, а Ирочка. Взяв на руки закутанную, словно кокон, внучку, старик прошел в буфет.

Там было людно и накурено. Посетители расположились за столиками и возле буфетной стойки, а кому не хватило места, ставили пивные кружки и закуску на пустые бочки.

Около одной такой бочки стоял Валентин и откупоривал бутылку портвейна, объясняя соседу:

— В такую погоду мотор и то прогревают!..

Григорий Иванович подошел к нему и молча сунул в руки Ирочку.

— Что это вы, папа?.. Зачем? — оторопел Валентин.

Старик сухо сказал:

— Для компании. В одиночку будешь пить — алкоголиком станешь.

И пошел к выходу. Валентин очень разозлился. Он крикнул вслед:

— Григорий Иванович! Если вы на принцип, то и я могу на принцип!..

Держа на руках дочку, он попытался налить себе портвейну, но это оказалось невыполнимым. Тогда он сдвинул локтем пустые кружки и в запальчивости хотел было положить Ирочку на мокрую липкую бочку.

Кругом поднялся ропот:

— Ты что, Зорин? Совсем чокнулся?.. Иди отсюда скорей! Ребенок табачищем дышит!

Валентин огляделся, не нашел ни в ком сочувствия и жалобно сказал:

— Вот чудеса... Ладно. Пойду антабус принимать.

Он вышел. Кто-то вслед засмеялся:

— Чувствует! Сейчас дед ему сделает вливание!..

...Обратно коляску катил Валентин. Тесть семенил рядом и читал ему мораль:

— Почему обязательно нужно пить?! Вот я познакомился в пути с Аркадием Райкиным... Народный артист, по-старому сказать — богема! А пьет исключительно минеральную воду... Ведь ты слово давал! Почему же не бросил? Характер слабый?

Валентин криво усмехнулся.

— Да нет, характер у меня очень сильный. Сколько меня прорабатывали, уговаривали, даже гипнозом давили, а я все равно держусь, не бросаю.

— Тебе шуточки? — взвился старик. — Так вот, я больше терпеть не намерен! Слово тебе даю: узнаю, что пил — и до свиданья! Я тут к месту не прирос. Уедем и Ирочку с собой увезем! Судись потом с нами!.. Ясно тебе?!

— Ясно, — мрачно сказал Валентин.

День кончился, наступил вечер. У Валентина было плохое настроение, а у стариков от этого тоже.

Григорий Иванович читал книгу, но не очень внимательно. Старуха вязала, а Валентин, заложив руки за спину, ходил из угла в угол и пел под нос одну и ту же строчку:

— «Я ждала и верила»... Туру-руру-ру...

Старик снял очки и заложил ими книгу.

— Старуха! Брось ты свою паутину... Расскажи чего-нибудь.

Совершенно неожиданно старуха обиделась:

— Что ты меня все время старухой зовешь?

— А как тебя называть? Ваше сиятельство?

— У меня имя есть. Наталья... Уже забыл, наверно?

— «Я ждала и верила»... Туру-руру-ру... — гудел свое Валентин.

Старик с досадой повернулся к нему:

— Завел, как пастух, «туруру, туруру»!.. Расскажи, как там этот. Работает?

— Архимандрит ваш? — вяло отозвался зять. — Работает...

— А как работает? — не отставал старик.

— Вообще хорошо... Но агитацию, конечно, разводит.

— Какую?

— Ну, чтоб не пили, не курили...

— А тебе это нож в сердце?

Зять не ответил. Он сел на свою кровать, потянулся, зевнул напоказ и сказал:

— Спать, наверно, лягу.

Старики поднялись и молча пошли в свою комнату.

Едва за ними закрылась дверь, сонливость соскочила с Валентина. Он нырнул под кровать, достал резиновый сапог, запустил руку в голенище и сразу, на ощупь, почувствовал: что-то не так... Действительно, в сапоге вместе четвертинки водки оказалась бутылка кефира.

С этой бутылкой в руке Валентин, постучавшись, вошел в комнату к старикам. Те еще не ложились.

— Спасибо, — с горечью сказал Валентин. — Хорошо вы меня разыграли.

— Я тебе свое условие сказал! — крикнул старик.

Валентин перебил его:

— Не хочется обижать вас, Григорий Иванович... Вы ее отец. Но ведь ваша Нина мне всю жизнь поломала. От этого я и стал выпивать... Я уже и сам не знаю — люблю ее или нет... Звать ее к себе? Просить прощения за то, что она от ребенка сбежала?.. Или плюнуть и забыть? Кто мне в этом поможет? Вы?

Старик молчал. Он растерялся и не знал, что ответить, а это случалось с ним очень редко. Ответила за него старуха:

— Не знаю, Валя, кто тебе поможет... Но только и вино ни в каком деле не помощник.

— Нет, не хотите вы меня понять, — сказал Валентин и пошел из комнаты.

...Застегивая на ходу пальто, он вышел на крылечко и остановился.

Погода уже переменилась: мороз отпустил, на смену ему с юга пришел ветер. Кругом выло, свистело, трещало. Снег летел от земли к небу, завивался жгутами, колотился о стены домов. И Галино окно, до которого было пять шагов, светилось мутно и отдаленно, словно в тумане.

Валентин постоял минуту и пошел к этому окну.

Прошел, наверно, час, старуха уже легла, а Валентин все не возвращался. Григорий Иванович, насупившись, сидел у окна и прислушивался к пурге.

— Обиделся... Грубо ты с ним говорила. Жестоко... — сказал он, как всегда переваливая на старуху свои грехи.

А она думала о другом:

— Гриня! Смотри, дверь не замыкай. А то вернется, ждать будет. В такую-то бурю.

Ветер колобродил по-прежнему; метался по двору снег.

Галино окно вдруг погасло.

А к утру опять стало тихо — на севере погода меняется быстро.

Григорий Иванович, в рукавицах, с большущей лопатой в руках вышел на крыльцо. Он с удовольствием поглядел на снежные хребты, обступившие дом со всех сторон. Потом спустился по ступенькам и вонзил лопату в ближайший сугроб. Он очень любил откидывать снег.

Старик кинул раз, кинул другой и вдруг остановился прислушиваясь.

За углом Галин счастливый голос говорил:

— Валя, какой ты хороший!.. Ты даже сам не понимаешь, какой... Вчера я сидела и думала: если бы он ослеп... Или сломал ноги...

— Спасибо тебе, — сказал голос Валентина.

— ...Я бы стала ему нужна. Я бы всю жизнь могла быть рядом!.. И вдруг ты постучался — живой и невредимый.

Девушка стояла у своего крыльца и обеими руками держала руку Валентина, словно боялась отпустить.

— А сегодня вышла из дому — и попала как будто в другой город!.. Все стало красивое, новое...

— Это потому, что снегу намело, — сказал Валентин. Он смотрел на нее ласково и смущенно.

— Нет, не поэтому! — засмеялась Галя. Но улыбка тут же сошла с ее лица. — Валя! Что ты скажешь дома?

— А зачем нам скрываться?

— Нет! И не думай!.. Они меня не любят. А теперь станут презирать.

— Ну, скажу, что на шахту вызывали... На аварию.

— А он спросит: на какую аварию?

— Ну, скажу, что лава не садилась.

— А он спросит: почему не позвонил?

— Да не спросит он.

— Нет, спросит... Он очень хитрый.

Старик слушал нахмурившись.

Из-за угла донеслось:

— Ну, не знаю... Скажу, что на «Востоке» телефона нет. Иди, нос отморозишь.

— Иду... Валя! Валечка!.. Если бы ты только знал, как я тебя люблю.

Григорий Иванович приставил лопату к стене и осторожно, чтобы не скрипел снег, пошел к своей двери.

Валентин показался с другой стороны, обойдя домик кругом — для хитрости.

— Доброе утро! — сказал он, избегая глядеть на старика. — Меня, понимаете, на шахту вызывали. На аварию.

— На какую аварию?

— Лава не садилась.

— А почему не позвонил?

— На «Востоке» телефона нет.

— Ну да, правда, — грустно сказал старик.

Валентин прошел в дом, а Григорий Иванович остался стоять на крыльце.

Вышла старуха с ведерком дымящегося шлака.

— Ты чего, Гриня? — обеспокоенно спросила она.

Старик ответил загадочной фразой:

— Жизнь идет... А нам идти некуда.

Взял у старухи ведерко и пошел вываливать на снег.

— Человек создан для счастья, как птица для полета! Я не помню, чьи это слова, но лучше, по-моему, не скажешь, — взволнованно говорила красивая черноглазая девушка. Она стояла на сцене поселкового клуба. За ее спиной виднелся сколоченный из фанеры журнал. На двухметровой раскрытой странице было написано: «Сегодня в номере: 1. Почему я счастлив. 2. Внедрение анкерной крепи. 3. Наши самбисты».

За столом президиума сидело четверо ребят — редколлегия устного журнала.

— Счастье — это естественное состояние человека. Но только в наше время, в нашей стране могут быть счастливы все — конечно, каждый по-своему! — закончила девушка и спрыгнула со сцены.

Аудитория — небольшая, человек восемьдесят — одобрительно зааплодировала. Парень, ведущий программу, встал из-за стола.

— Ребята! Вот мы слышали разные мнения о том, что такое счастье. Лучше всех, мне кажется, выступила Люся Черняк.

Он улыбнулся черноглазой девушке, и все снова похлопали.

Ведущий продолжал:

— Редакция нашего устного журнала пригласила в гости товарища Гусакова. Это дедушка Валентина Зорина, то есть не его самого, а его дочки... А Зорину он тесть... То есть бывший.

Из зала закричали:

— Понятно!.. Знаем!.. Ясно! — и захлопали.

Старик вышел из-за кулис нарядный и торжественный — в черном двубортном пиджаке, в галстуке и не в валенках, а в ботинках.

— Григорий Иванович! Прошу вас поближе... Вот так.

Ведущий был простой и милый парень. Но сейчас он, сам того не замечая, изображал корреспондента Всесоюзного радио, беседующего с академиком Капицей. А старик подыгрывал ему— тоже бессознательно.

— Расскажите, пожалуйста, нашим слушателям, как вы понимаете счастье, — сказал ведущий. — Почему счастлива не только молодежь, но и люди пожилого возраста.

— Товарищи!.. — откашлявшись, произнес старик и задумался. Думал он довольно долго, в зале даже начали шушукаться. И вдруг старик сердито сказал: — А откуда вам известно, что человек должен быть всегда счастлив?.. Кто счастлив двадцать четыре часа в сутки? Поросенок, извините меня, на откорме! Он лежит, а его синим светом греют...

Один из членов редколлегии написал записку и подвинул к ведущему: «Выступление согласовано? Кто готовил?» Ведущий отмахнулся и скомкал записку.

А старик говорил:

— Человек иначе устроен! Вот он голодный, несчастный, а накорми его, и он через одну секунду опять будет несчастлив! Но по-другому. Оттого, что рядом есть голодные... Или даже не рядом, а за тысячи километров!

Старуха сидела в третьем ряду и слушала старика, отвернув за ухо платок. Валентин с Галей сели в том же ряду, но поодаль.

— У меня было три сына, а теперь два, — продолжал Григорий Иванович. — Старший, Иван, погиб в Испании, куда поехал добровольно. И его можно понять!.. Поэт Светлов сочинил на эту тему замечательный стих: я, говорит, хату покину, пойду воевать, чтоб землю в Гренаде крестьянам отдать!.. И многие в истории так же поступили, как мой Иван: лорд Байрон, Олеко Дундич, Федор Полетаев... Потому что боль за других, желание счастья для всех — это и есть самый ценный дар человека, который дан ему на всю жизнь!.. А само счастье есть короткое состояние души... Даже моментальное!

— Как все красиво говорят... Особенно на собраниях, — шепнула Валентину Галя. Тот недовольно поглядел на нее.

А старик

— Я кончил... Или позволю себе еще. Человек всегда чем-нибудь недоволен. Ну, допустим, он доволен всем, что видит вокруг. Тогда он собой недоволен. Хочет стать лучше... А уж если он всегда всем доволен и сам собой удовлетворен — ничего я от него не жду хорошего!..

В зале стояла внимательная тишина. Сектант Володя тоже пришел в клуб на устный журнал. Он слушал, закатив глаза под лоб — видимо, в уме уже спорил со стариком. А тот заправил под пиджак выехавший наружу галстук и ладошкой утер пот со лба.

— Вот теперь я кончил... Или нет! Хочу еще сказать про обезьяну. Пока она была счастлива, то и оставалась обезьяной — скакала по деревьям, ела всякую дрянь... А как взяла ее тоска, что она живет неправильно, что надо бы ей на двух лапах ходить, пользоваться камнем и палкой, — вот только тогда и смогла она произойти в человека! По-латыни — гомо сапиенс!

С этими словами старик пошел со сцены в зал. Ему хлопали еще громче, чем Люсе Черняк. Ведущий победно поглядел на автора записки. Тот в сомнении пожал плечами.

— Страница вторая! — провозгласил ведущий. — Инженер Коваль сделает сообщение о внедрении анкерной крепи.

— Погоди! — крикнули из зала. Вокруг Григория Ивановича — он сидел на крайнем стуле, рядом со старухой — сгрудились люди. Все они говорили разом.

— В этой жизни — да! — надрывался сектант Володя. — Но в загробной жизни есть и вечное счастье!..

Его с хохотом оттеснили.

— Можно, я к вам в гости приду? — просил кто-то. — Посоветоваться, по семейному вопросу.

— Можно, — разрешил старик. Он чувствовал себя как дома и сидел в своей любимой позе: сцепив пальцы на затылке и разведя локти.

— Дедушка, вы насовсем сюда приехали? — спросила какая-то девушка, но ее перебили:

— Скажите, Григорий Иванович, как вы относитесь к абстрактной живописи?

Однако и на этот вопрос старик не успел ответить: разговором завладела энергичная Люся Черняк.

— Товарищ Гусаков! У нас работает хоровой кружок... Какие народные песни вы нам посоветуете?.. Из ваших любимых.

Галя шепнула Валентину:

— Вот увидишь, сейчас он скажет, что любит комсомольские.

После некоторого раздумья старик виновато сказал:

— Вот к музыке у меня способностей нету. Я и новых-то песен не знаю, не то что старых... Слушать, правда, люблю. Например, такую: «И снег, и ветер».

Вокруг одобрительно загудели, а Люся Черняк крикнула, перекрывая шум:

— Ребята и девочки! Давайте споем для Григория Ивановича его любимую песню: «И снег, и ветер»!

— Товарищ Коваль, ты не против? — спросил ведущий.

— Ти-хо! Ти-хо! — хлопнула в ладоши Люся. Наступила относительная тишина, и вдруг в этой тишине раздался зычный голос:

— Гусаков, на выход!.. За вами приехали!

Это кричал из дверей дежурный по клубу. Старуха испуганно поглядела на мужа.

Григорий Иванович встал.

— Гриня, я с тобой пойду...

— Сиди, — отмахнулся старик и зашагал к выходу. Он не мог понять, кому понадобился в такой поздний час.

По фойе нервно прохаживался очкастый ветфельдшер, в короткой оленьей дошке, в валенках. Он протянул старику руку.

— Добрый вечер, коллега! Я весь поселок обыскал... Одевайтесь, и поедем в Ужму, в ветинспекцию.

Старик очень обрадовался, но постарался не показать этого.

— Никуда я не поеду! — сварливо сказал он. — У вас ведь штат заполнен-переполнен...

— Не надо конфликтовать, — попросил фельдшер. — Дело, имейте в виду, очень и очень срочное!..

Сухие кругляки из отходов крепежного леса колются легко и весело. Поэтому старик отобрал у Валентина право заготовлять растопку и теперь колол дрова сам.

В ватнике, в шапке с развешенными, как у барбоса, ушами он азартно взмахивал топором, а рассадив очередное полено, крякал и вытирал нос рукавичкой.

Рядом стояли старуха и сектант Володя.

— Гриня, ну скажи: куда тебя вчера возили?— выспрашивала старуха.

— Говорю тебе, в космонавты вербовали!

— Не шути... Почему ты скрываешь?

— Ладно, скажу. Из пенсионеров собрали футбольную команду... В Бразилию пошлют.

Старуха безнадежно махнула рукой.

— Григорий Иванович, дайте я поколю, — сказал сектант, очевидно, не в первый раз.

— Не дам!.. Я подхалимства не терплю.

Володя обиделся.

— Я вас чрезвычайно уважаю. Поэтому хочу помочь.

Но старик откинул топор к сарайчику и сел, отдуваясь, на толстый чурбак.

— Все, — сказал он. — Шабаш.

Сектант выбрал чурбачок поудобней и устроился рядом со стариком.

— Григорий Иванович! Вот вы не верите в бога. А почему?

— Тьфу ты!.. Кто про что, а вшивый про баню.

— Обидеть человека легко. Убедить трудно!

— Как же я тебя убежу? Мои доказательства на тебя не действуют, а у тебя доказательств и вовсе не имеется.

— Нет! Ваши доказательства — действительно только слова. А у нас были факты.

— Какие же это факты? — удивился старик.

— Для того чтобы люди уверовали, бог являет им видимое чудо.

Григорий Иванович оживился.

— Вот это уже разговор!.. Сейчас мы с тобой поставим научный опыт.

Он вскочил, хрястнул топором по чурбаку и развалил его надвое.

— Ты человек верующий. А в писании сказано: вера величиной с горчичник может двигать горы!

— Не с горчичник, а с горчичное зерно, — поправил Володя. — Ведь вы прекрасно знаете!

— Знаю, — самодовольно подтвердил старик. — А как хочу, так и говорю... Так вот, пусть твоя большая вера сотворит чудо. Сделай так, чтобы это полено срослось. Опять стало целое!

Володя вздохнул и поглядел на старика, как взрослый на ребенка.

— Это не

Он встал в волнении. Голос его дрогнул.

— Чудеса творились только для пользы и спасения людей! Христос воскрешал мертвых! Он лечил больных и насыщал голодных, нуждающихся!.. Вот что такое чудо!

— Толкуй Макар с пьяной бабой, — сердито пробурчал старик.

— Хорошо, — сказал Володя, снова усаживаясь. — Тогда возьмем другую сторону вопроса. В бессмертие души вы тоже не верите?

— Не верю, милый, не верю.

— Выходит, — не унимался Володя, — человек, царь земли, проживет свои семьдесят или сколько там лет и исчезнет бесследно? Ум его, душа — по-вашему, нервная система — только на эти семьдесят лет?.. Нет! Плохой был бы бог хозяин, если б так своим добром распоряжался. Останется все навек!..

— Останется. Но не так, как тебе хочется, — сказал старик, входя во вкус спора. — Возьмем... кого бы?.. Ну хоть бы Гиппократа, которого прозвали Отец медицины. Человек жил две тысячи лет назад, а мы знаем и помним благодаря его ученым трудам. В этом смысле он бессмертен.

— А не Гиппократ? А мы?

— Ну, и умрем, и не вспомнит никто, — сказал старик с досадой. — Какой ты прилипучий!.. Мне уже свое жить надоело, а ты о бессмертии толкуешь... Не надо мне никакого бессмертия!..

— Слышь, — сказала вдруг старуха очень удивленно. — Тройка, что ли, скачет?..

Действительно, издалека донесся согласный перезвон бубенчиков; тревожа и радуя сердце, он приближался к их двору. Старуха поднялась на крыльцо, поглядела и всплеснула руками:

— Ой, что едет!

Из-за домов вывернулись две оленьи упряжки и подкатили прямо к калитке.

— Это я знаю, — засуетился старик. — Это за мной!

Он опрометью кинулся в дом.

С нарт слез очкастый фельдшер, скинул с плеч тулуп и в своей короткой дошке прошел во двор.

— Здравствуйте, — сказал он. — Григорий Иванович готов?

Старуха окончательно растерялась.

— Куда это он собрался?

— А он вас не информировал? — удивился фельдшер. Он кивнул в сторону нарт. — У них в колхозе эпизоотия... Олени гибнут. Туда кинули всех специалистов... И Григорий Иванович любезно согласился.

Григорий Иванович появился на крыльце в теплом пальто, закутанный шарфом, с чемоданчиком в руке.

— Что ж ты не сказался! — зашумела старуха. — Я бы тебя не пустила!

— Потому и не сказался, — отвечал старик, очень довольный.

— Ты простынешь там! Легкие застудишь!.. Я бы дверь на ключ заперла!

— Потому и не сказался. Жди меня дней через пять.

Григорий Иванович пошел к нартам.

Олени — все мышиной масти, с белыми подпалинами — стояли смирно, опустив к земле головы. Рога у них были как сухие ветки с облупленной кое-где корой.

Один из возниц — коми в сером бумажном халате поверх меховой малицы — откинул широкий рукав и поглядел на часы.

— Время-то много, — сказал он окая. — Ехать надо.

Старуха с отчаяния не побрезговала прямым доносом:

— Какой он вам помощник?! Он оленя и в зверинце не видел!

Но даже это не испортило старику настроения.

— Эка невидаль олень!.. Та же корова — только рогов побольше, сисек поменьше!

Он надел поверх пальто приготовленный для него тулуп, плюхнулся на нарты, и обе упряжки, звякнув колокольчиками, сорвались с места.

Две пегие остромордые собачки встрепенулись и затрусили каждая за своими нартами.

Старуха и Володя стояли у калитки и глядели вслед. Все быстрее скользили нарты, все дальше убегали колокольчики...

Внучка Ирочка ползала по ковру в своей комнате; стукнулась лбом о ножку стула и захныкала. Сейчас же из кухни прибежала старуха и подхватила девочку на руки, приговаривая:

— Уехал от нас дед, некому поглядеть за Ирочкой... А вот он приедет с гостинчиком, олешка нам привезет — рожки золотые, шкурка бархатна!..

Старухино описание плохо подходило к тем неказистым работягам-оленям, которые увезли от нее Григория Ивановича, но Ирочка этого еще не понимала.

Вошел Валентин и, не снимая пальто, остановился у порога.

— Здравствуйте, товарищи женщины! — сказал он преувеличенно бодро. — Чем занимаемся?

— Пойдет скоро Ирочка, — сообщила старуха. — Уже на ножки становится.

Эта новость как-то не произвела впечатления на Валентина. Он пришел, чтобы сказать о другом.

— Наталья Максимовна! В моей жизни могут произойти большие перемены...

Старуха молчала, и Валентин продолжал, заметно нервничая:

— Я Гале сто раз говорил: ты их узнаешь и поймешь, что это люди замечательные!.. И она, Наталья Максимовна, тоже замечательный человек. Так давайте кончим эту холодную войну! Позовем ее в гости, а?..

— Что ж, зови, — сказала старуха.

Валентин обрадовался:

— Вообще-то я уже позвал.

— Ну, правильно сделал.

— Она вообще-то уже в той комнате находится... Пойдемте туда? Поговорим, поболтаем...

Галя сидела за столом напряженная и настороженная. Ее пальто и платок были перекинуты через спинку стула. Увидев старуху, она встала и без улыбки поздоровалась:

— Добрый вечер.

— Здравствуйте.

Валентин взял Галины вещи и понес на вешалку. Потом разделся, повесил и свое пальто, но возвращаться назад не торопился: он уже начал понимать, что от этой встречи добра не будет. Он потоптался немного, вздохнул, помотал головой — словно сказал свое всегдашнее «вот чудеса!» — и вошел все-таки в комнату.

Галя и старуха сидели, глядя друг на друга через стол, и молчали.

— Может, сообразим на троих? В честь такого события, — натужно сострил Валентин. — Шучу, конечно... Это все в прошлом.

Никто не улыбнулся. Ирочка со старухиных колен вдруг потянулась к Гале — то ли вспомнила старую дружбу, то

Галя вспыхнула, встала и решительно забрала Ирочку. Старуха не сопротивлялась, но лицо у нее сморщилось и губы задрожали.

Валентин беспомощно посмотрел на тещу, потом на Галю. Потом показал Ирочке «козу» и как бы невзначай взял девочку у Гали и посадил к себе на плечо. Но и это не помогло.

Галя резко отодвинула стул.

— Вот так всегда и будет! — сказала она срывающимся голосом. — Всем будет плохо... И тебе, и мне, и им!

Она повернулась к старухе.

— Вы меня терпеть не можете, я же понимаю. И я вас не люблю... Так зачем кривить душой?

— Что ты мелешь? — крикнул Валентин, трясясь от стыда и злости. — Они про тебя плохого слова не сказали!

Но Галя даже не обернулась к нему.

— Конечно, вам обидно, что я у вашей дочки мужа отбила... Да, отбила! И думайте, что хотите!

Она выскочила из комнаты. Слышно было, как хлопнула наружная дверь. Валентин заметался по комнате.

— Мама!.. Наталья Максимовна! Это же все ерунда... Просто она нервная!..

Он остановился, поняв, что говорит совсем не то. Старуха смотрела на него строго и печально. В полном отчаянии Валентин забормотал:

— Это все уладится... Сам не знаю, как, но уладится. Вот увидите!..

По улице поселка шла миловидная молодая женщина с чемоданом в руке.

Выпавший ночью снежок побелил наново сугробы и крыши. От солнца и белизны женщина щурилась, и это придавало ей надменный вид.

Ее обогнал горняк с синими угольными отметинами на лице — память о неудачном отпале. Он поглядел и удивленно спросил:

— Приехала?

— «Из дальних странствий возвратясь», — отчеканила женщина и пошла дальше.

Она свернула к дому, где жил Валентин. Галя в это время шла от колонки с ведром воды. Увидев приезжую, она замерла на месте.

— Не узнаешь? — крикнула женщина и опять пошутила: — «Из дальних странствий возвратясь».

Не ответив, Галя поставила ведро на снег и бросилась со двора. Женщина недоуменно проводила ее глазами и поднялась на крыльцо.

Она пошарила рукой над дверью, за наличником, но не нашла там ключа. Тогда она постучала, громко и решительно. Однако ее лицо уже не казалось надменным: она ждала перед закрытой дверью неуверенно и даже опасливо.

Дверь отворилась. На пороге показалась старуха. Приезжая от неожиданности отступила на шаг, потом радостно рванулась к ней и крепко-крепко обняла.

— Ниночка... деточка, — ахнула старуха.

Нинка лихорадочно целовала ее. Наконец оторвалась и спросила:

— Папа тоже приехал?

Старуха кивнула. А Нинка вдруг уронила ей на плечо голову и заплакала — громко и безутешно, как маленькая девочка.

— Мамуля... Мамуля... Моя жизнь на куски разбита!..

...Старик вернулся в этот же день, часом позже.

Нарты подкатили к самой калитке, возница воткнул в снег конец длинного шеста, и упряжка ловко, почти на месте, развернулась.

Григорий Иванович спрыгнул с нарт.

— Прощай, — сказал он вознице и увидел старуху. Она стояла у калитки, как и тогда, при расставании.

— Так всю неделю и простояла? — весело спросил старик.

— Я колокольцы услышала...

— Ну, олан-вылан!.. Не поняла? Это по-коми — «здравствуй». А «прощай» — значит по-ихнему «до свиданья».

Нарты отъехали. Старик закашлялся, а отдышавшись, продолжал:

— Ну работка была!.. У них основное стадо — двадцать тысяч голов! Вот какой масштаб... А чего мы стоим? Пошли в дом.

Старуха нерешительно тронулась за мужем. А он на ходу возбужденно говорил:

— А Ипполитыч этот — помнишь, в очках — весь авторитет потерял!.. Ничего не скажу — практик. Но кругозора-то научного нет!

Они уже поднялись на крыльцо.

— Гриня, — сказала старуха, решившись.

Но Григорий Иванович еще не выговорился до конца.

— А северного сияния там не было... И у вас не было?

— Гриня... К нам ведь Ниночка приехала... Сегодня.

Нинка играла с Ирочкой, когда вошли старики. Григорий Иванович, волнуясь, обнял дочь и три раза поцеловал.

Потом подвинул себе стул и сел. На нем были высокие, выше колен, пыжиковые сапоги — подарок оленеводов. Их украшали шнурки, кисточки, пестрая вышивка. В другое время старик обязательно похвастался бы такими сапогами, но сейчас ему было не до этого.

— Ну докладывай, — сказал он.

Нинка села напротив.

— Да я уже маме все рассказала...

— И еще расскажешь! Язык не отсохнет! — крикнул старик.

— Так что же говорить, — жалобно сказала Нинка. — Ну, я ошиблась в человеке... В общем, мы друг друга бросили.

— Как ты сидишь?! — вспылил вдруг старик.

Собственно, Нинка сидела точно так, как любил сидеть он сам — сцепив пальцы на затылке. Но она не стала спорить и послушно положила руки на колени. Она своего отца знала и боялась.

— Сколько я живу, — с отчаянием сказал старик, — не видел такого и не слышал... Чтобы годовалое дитя бросали!..

— Это он не хотел, Георгий... У него ни жилплощади своей, ничего, — глядя в пол, объяснила Нинка. — А я его любила, я не могла от своего счастья отказаться!

Старуха — она сидела в стороне, на диванчике — горько вздохнула. Отец внимательно поглядел на Нинку.

— Какое же тебе счастье мерещилось?.. С подобным человеком.

— У нас было счастье! — закричала Нинка с вызовом. — Было!.. Это все Райка, гадина, сестра его... Мои платья носила, чулки, а его против меня настраивала!..

— Хватит! Мне это слушать отвратительно, — крикнул старик и опять закашлялся. Справившись с кашлем, он спросил: — А зачем ты к Валентину вернулась?

— А что мне

Старики молчали — действительно, что ей было делать? Кому на свете она была нужна?

Нинка встала и взяла дочку на руки.

— Пойду ее купать... Я ехала и все думала: приеду, буду Ирочку купать...

Она пошла из комнаты, но в дверях остановилась.

— Конечно, я перед Валей виновата. Но он как человек очень хороший... Он меня простит.

— Да, — с надеждой сказала старуха. — Он простит!..

В лаве на участке Валентина выкладывали «костер», чтобы укрепить слабую кровлю. Дело это ответственное, и Валентин стоял рядом, приглядывая за работой.

— Володя! А бога-то нет, — говорил молодой крепильщик своему напарнику.

Напарник — сектант Володя — отвечал:

— Нет, есть.

— Вон Гагарин на небо летал—никакого бога не видел!

— А вы, товарищ Приходько, Гагарина видели?.. Нет? Значит, и Гагарина нет?

— Я не видел, так люди видели!

— Люди и бога видели. Нам вот с вами не дано, а другим было дано, и видели!..

— Балда ты, мракобес! — сказал Приходько, не найдя других аргументов. Работа, несмотря на диспут, шла споро. Поэтому Валентин не вмешивался, а только слушал и улыбался.

Вниз по лаве, придерживаясь за стойки, спускался человек. Поравнявшись с Валентином, он посветил лампой-горнадзоркой и остановился. Это был тот самый горняк с синими отметинами на лице.

— Зорин, сказать новость?.. Твоя Нинка приехала.

Валентин перестал улыбаться. Он глотнул воздух, помолчал. Потом сказал:

— А мне какое дело?

Горняк пожал плечами и пошел дальше. Слышно было, как шуршал мелкий уголь, осыпаясь под его ногами. Он уже скрылся из виду, когда Валентин крикнул ему вслед:

— Откуда ты знаешь?!

Из темноты донеслось:

— Встретились. Она домой шла.

— Валентин Андреевич! — сказал Приходько. — Где скобы взять?

— Что?

— Я говорю — скобы где взять?

— Да, — ответил Валентин невпопад. — Значит, так. Позовете Ионаса, скажете — Зорин уехал домой.

— Заболели? — участливо спросил Володя. Но Валентин уже шел по лаве вниз.

Пока Нинка купала дочку, старики разговаривали в Ирочкиной комнате. Старуха комкала в руках мокрый от слез платок, а Григорий Иванович не переставая ходил взад-вперед.

— Ну давай, еще поплачь... Этим делу не поможешь. Решай — или так или эдак!..

— Пожалеть ее надо, Гриня...

— Пожалей. И за это станет она его любить и уважать... Верная жена, подруга жизни.

Из кухни Нинка крикнула:

— Мама! Махровая простынка — это Ирочкина?

— Ирочкина, — поспешно ответила старуха. И она и Григорий Иванович как-то сжались, словно Нинка вошла в комнату.

— Она нам дитя, и у нее тут дитя, — сказала старуха, невольно понизив голос. Старик все ходил и думал. Наконец остановился, сел рядом с женой и обнял ее за плечи.

— Нет, старуха, я по-другому решу... Нужно ей отсюда уезжать... Вот сейчас, сразу — пока он не пришел. Встречаться им совершенно незачем.

Беззвучно валились с неба крупные, чуть не с одуванчик снежинки. На углу улицы был фонарь. Много он осветить не мог — бросал на снег желтый круг света. В этом кругу стояла, никуда не отходя, Галя. Она ждала Валентина. И наконец дождалась.

Он шел быстро, не разбирая дороги, почти бежал. Меньше всего на свете ему хотелось сейчас встретить Галю. Но она кинулась навстречу, схватила его за руку.

— Валя... Не ходи!.. Пойдем куда-нибудь... гулять... или в кино... Куда хочешь!

— Что ты, Галя... Мне домой надо.

— Нет! Не надо! Ты к ней идешь!

Валентин высвободил руку и, не отвечая, пошел дальше.

Галя бежала за ним.

— Не ходи!.. Я тебя умоляю... Хочешь, я перед тобой на колени стану?!

Каждое слово резало Валентина по живому мясу, и все-таки он не оборачивался. Они уже подошли к распахнутой калитке. Девушка забежала вперед и загородила дорогу, вцепившись руками в оба столбика.

— Я не пущу... Что ты со мной делаешь!..

— Ну, погоди... Ну, должен я с ней увидеться, — в смятении забормотал Валентин. — Я ей прямо скажу: все кончено!

— Ты не это скажешь... Ты все равно ее любишь!.. Что, не правда?!..

На это Валентин ничего не ответил. Он постоял секунду и уныло сказал:

— Ну, пусти меня, Галя... Дай пройти. Прошу тебя!

— А почему ты меня не ударишь, не оттолкнешь?.. Жалеешь?

Валентин заставил себя поднять голову — и дернулся назад, будто обжегся: такой болью и яростью горели Галины глаза. Девушка отступила в сторону, давая дорогу.

— Так вот, не жалей. Иди спокойно. Я тебя не люблю... Я тебя презираю и смотреть на тебя не хочу!..

Она метнулась мимо Валентина и побежала куда-то по улице. А он двинулся к своему крыльцу.

Он шел, все замедляя шаг, и вдруг остановился. Через открытую форточку до него донесся резкий Нинкин голос:

— Ладно. Я уеду. Но я Ирочку возьму!

— Куда возьмешь?.. У тебя ни кола ни двора...

— И пускай! Вы сами хотите, чтоб ей хуже было!

— Глупости болтаешь!.. Вот устроишься, тогда посмотрим!..

Это кричал на Нинку старик. Валентин дернулся к двери, но передумал и вернулся к окну. Шел снег, а ему было жарко. Пухлые снежинки таяли на его бровях и каплями сползали вниз по щекам.

За стеклом, матовым от изморози, продолжался разговор.

— Но почему сейчас? — кричала Нинка. — Мама, скажи ему... Нищих и то так не гонят!.. Почему нельзя завтра?

— Сама знаешь почему, — сказал старик. — Он человек безвольный, слабая душа... Оставь их в покое! Уезжай!

— Галька...

— А он?

— А я?!

— Ну, хватит!.. Хватит торговаться!.. Одевайся.

Голоса умолкли: видимо, отец с дочерью ушли в глубину комнаты. А Валентин по-прежнему стоял у окна. Снег лег ему на плечи белыми погонами, запорошил чуб, словно бедняга вдруг поседел.

Щелкнул дверной замок. Валентин отскочил в тень и прижался к стене.

На крыльце показались Нинка со своим чемоданом и старик. На нем было пальто внакидку, шапку он не успел надеть.

— Нина, вернись, — просил старик. — Простись с матерью... Она-то чем провинилась?..

Нинка молча стала спускаться по ступенькам.

— Ниночка... Ты если в Москве не останешься, в Гудауту езжай, к Максиму... Я ему напишу.

— Я думала, вы мне отец-мать, а вы мне волки! — не оборачиваясь, сказала Нинка.

Старик хотел что-то возразить, но закашлялся и не смог вымолвить ни слова. Уже у калитки Нинка обернулась.

— Иди в дом! Простудился ведь!

Старик постоял еще, пока она не скрылась за оградой, потом пошел в дом.

Тогда Валентин вышел из своего укрытия. На снегу ясно виднелись следы — тоненькая цепочка, еще связывающая Нинку с этим домом. Валентин долго смотрел на них. Наконец, медленно двинулся от крыльца к калитке.

Глядя под ноги, он старательно наступал на каждый Нинкин след — то ли ему надо было хоть прикоснуться к ним, то ли хотелось запечатать насовсем.

Возле калитки он остановился. Теперь на снегу темнели только его следы.

Старики сидели в комнате зятя. Сидели и не смотрели друг на друга.

— Денег-то ей дал? — спросила наконец старуха.

— Сто двадцать восемь рублей, новыми... И еще посылать буду.

— Все равно не простит.

Тихо открылась дверь, и вошел Валентин. Старик тревожно поглядел на него, стараясь угадать по лицу — знает или нет?

А в Валентине вдруг поднялась, сжала горло обида за все: за то, что он мучил Галю, за то, что Нинка мучила его, за то, что старики распорядились его судьбой, и за то, что они были правы. Он стоял и смотрел на них не мигая.

— Ну, какие у вас новости?

— Особенных никаких, — осторожно ответил старик.

И тогда Валентин сказал с каким-то по-детски бессмысленным злорадством:

— Вот и хорошо. А у меня есть... С Галей у нас все кончено. Навсегда.

Галя в это время брела по огромному пустырю, который отделял поселок от шахты. Она сошла с узенькой тропки (ведущей, наверное, к шурфу) и сразу оказалась по колено в снегу. Галя огляделась. Никого не было видно.

Тогда девушка скинула шубку и села в снег, упрямо сцепив зубы, обхватив руками колени. Но просидела она недолго: на тропинке показалась долговязая фигура в спецовке.

Это сектант Володя вылез из шахты через колодец шурфа и теперь направлялся в Галину сторону. Галя надеялась, что он пройдет, не заметив ее. Но он заметил и остановился.

— Девушка, что вы здесь делаете?

Галя не ответила. Володя зашагал к ней, увязая в глубоком снегу.

— Я понял... Вы хотите замерзнуть? — спросил он с испугом и сочувствием. — Но он вам не простит! Он вас любит, вы ему нужны.

В Галиных глазах мелькнула невозможная надежда.

— Он?.. Ему до меня нет дела!

Она встала, и Володя набросил шубку ей на плечи.

— Нет! Ему есть дело до всех.

— Постойте... О ком вы говорите?

— Я говорю о боге, — ответил Володя с доброй улыбкой.

— Дурак! Дурак!.. Идиот! — закричала Галя в отчаянии. — Уходи отсюда, идиот!..

— В чем дело? — раздался чей-то напористый голос. К шурфу шли двое рабочих — спускать лес. Одного из них Галя видела в клубе, он там вел устный журнал.

— Он к вам приставал? — спросил этот парень. Галя со зла сказала:

— Да. Приставал!

— А еще божественный человек, — пробасил второй шахтер. — Правильно про вас пишут!.. Пошли в штаб!

Гале стало жаль сектанта.

— Он не в том смысле... Он приставал с религией! — уточнила она и быстро пошла по направлению к поселку. Ей было холодно и стыдно.

Парень из клуба посмотрел на Володю с веселым удивлением.

— Ладно, иди с богом. Которого, кстати, нет.

— А вот есть, — сказал Володя.

Была поздняя ночь, а старики все не ложились, даже постель не разобрали. Григорий Иванович глядел в черное окно, за которым ничего не было видно. Вздохнув, он обернулся к старухе.

— Была у меня в жизни мечта... И мечта-то так, с букашку ростом: хотел врачом стать. Так и то не смог — остался фельдшером!.. Объясни мне, сделай милость — для чего мы с тобой небо коптим?.. Чего мы достигли? Кто нам рад?..

Старуха грустно улыбнулась.

— Не всем же достигать, Гриня... А жили хорошо, есть что вспомнить. Дома-то у нас, выйдешь на обрыв — через реку луг видать. Такой он зеленый, что даже синий! А на нем стадо... Будто фасольки рассыпаны — красненьки, беленьки, рябеньки...

— Ждал я, что ты глупость скажешь, и дождался! — закричал вдруг старик. — Ты другое вспомни — как родную дочь из дому гнали! Будь моя воля, она бы тут осталась. Я бы из нее сделал человека!.. И зачем я тебя послушал?!

Против обыкновения старуха не смолчала.

— Нет, Гриня, — строго сказала она. — В этот раз ты меня не послушал. Зато по совести решили... Теперь нечего себя казнить.

— Нет! Нет! — крикнул старик и затопал ногами. Красные кисточки на дареных сапогах совсем ни к чему заплясали в воздухе. — Вырастили

Он захлебнулся в кашле и сел на диван.

— Гриня, ляг... Ведь ты больной совсем.

— Здоровый!.. Дай градусник.

...В своей комнате Валентин старался заснуть и не мог. Он перевернул подушку другой, холодной стороной: думал, что так будет лучше. Но через секунду перевернул по-старому: наверно, давили на щеку наволочные пуговки.

Потом Валентин сел на постели.

Потом вздохнул и снова лег.

Старик уже лежал на диване, накрытый пледом. Старуха молча ждала. Григорий Иванович вынул из-под мышки термометр, поглядел и быстро стряхнул.

— Сколько, Гриня?

— Сколько надо... Достань, старуха, сульфадимезин... Он там, в коробке из-под ландрина... Или нет, неси всю коробку!

Голос его дрожал от озноба да и от испуга. Старуха направилась к двери.

— И шприц прокипяти! Буду себе камфору колоть.

Старуха вошла к Валентину, зажгла свет. Зять приподнялся:

— Что такое?

— Валюша, ты уж прости... Заболел наш дед. Посиди с ним, а?

...Когда Валентин подошел к старику, тот лежал с закрытыми глазами. Валентин осторожно придвинул себе стул и сел. Вдруг старик вскинулся на постели и посмотрел на зятя черными беспокойными зрачками.

— Григорий Иванович, — начал Валентин. — Вы меня извините за вчерашнее...

Но старик не слушал. Он закричал жалобно:

— Нина... Не ставь на одеяло чемодан!.. Ты почему не уехала?!

Валентин беспомощно оглянулся. Вошла старуха с лекарствами и блюдечком, на котором лежал шприц. А Григорий Иванович жаловался в бреду:

— Она мне на грудь чемодан ставит... Желтенький.

Старуха подсела к мужу и положила прохладную ладонь ему на лоб.

— Надо доктора доставать, — сказала она Валентину.

Из откаточного штрека на руддвор вышли трое: Валентин, начальник шахты и главный инженер. Он был в очках, которые странно выглядели при каске и подшлемнике.

— Врачи считают — дела очень плохие! — рассказывал Валентин. — Из Ужмы был специалист. Теперь хочу на Воркуту поехать, привезу, может быть, профессора Гордона... Говорят, светило.

— Хорошо, дам тебе отпуск.

— И расходы надо оплатить! — сказал главный инженер. — Это старик замечательный... Его тут все знают.

— Оплачу, — согласился начальник. — Из директорского фонда.

Начальник с главным инженером пошли дальше, а Валентин задержался возле шахтного телефона — взрывобезопасного, бронированного, как сейф.

— Химлабораторию, — сказал он в трубку. — Галя? Ну, давай же поговорим... Обожди!.. Алло! Алло!

Он нажал рычаг и снова сказал:

— Химлабораторию!

На столе в химлаборатории телефон звонил не переставая, Галя сидела рядом, глядела на трубку, но не брала ее.

Наступил вечер. Старуха сидела возле больного со стаканом теплого молока. Старик слабой рукой отталкивал стакан.

— Не хочу я... — говорил он капризно. — Надоела ты мне хуже горькой редьки. Выздоровлю — уеду от тебя... На Ангару. Женюсь на молоденькой, начну новую жизнь...

— Гриня, ты говори поменьше, — попросила старуха.

В комнату вошел Валентин.

— А я думал, вы уже на ногах! — сказал он весело, как полагается с больным. — Как же вам не совестно! Как же вам не ай-яй-яй!

— Пьяный?

— Не пьяный, но выпил. Микродозу. Потому что кругом неприятности... Но ведь это так — исключение из правила. Честно говорю!

Старуха пошла на кухню, а Валентин уселся на ее место. Он показал старику железнодорожный билет.

— Еду сейчас на Воркуту. Загарпуню этого профессора и к вам доставлю.

— Ну, спасибо, — сказал старик обрадованно. Ему очень хотелось поправиться, и на профессора Гордона он возлагал большие надежды.

— За что спасибо? — Валентин даже вскочил со стула. — Это же мелочь!.. Я бы для вас — все!... Кровь перелить — пожалуйста! Кожу — пожалуйста!.. Да что там кожу! Душу бы для вас отдал.

Старик не принял его излияний.

— Ты для меня вот что сделай... На поминках моих не напейся. Это хоть сможешь?

Валентин замахал на него руками.

— Да ну вас!.. Я и слушать не хочу!.. В общем, я поехал.

Обеими руками он потряс руку тестя и поспешно вышел из комнаты.

Утомленный разговором, старик откинулся на спину. В комнате никого не было — не перед кем было бодриться. Он прикрыл глаза и тяжело, с клекотом дышал. В другой комнате послышались тихие шаги.

— Старуха, — сказал Григорий Иванович с трудом. — Попить...

Никто не отозвался.

— Ты что, оглохла?

Дверь начала открываться медленно-медленно.

Глаза старика расширились: наверно, мелькнула в мозгу дикая мысль — уж не смерть ли пришла за ним в эту пустую комнату?

Но из-за двери просунулась крохотная красная рука. Раздалось сопение, и вошла Ирочка. Не вползла, а вошла.

Старик счастливо улыбнулся, поманил ее рукой:

— Иди сюда, золотко... Иди, иди ко мне...

Девочка сделала три шага на своих кривых неуверенных ножках и плюхнулась на пол.

Вернулась старуха. Григорий Иванович похвалился:

— Пошла Ирочка... Я первый увидел!

— Она уже три дня ходит, — сказала старуха и понесла внучку из комнаты. А старик откинул голову на подушку и засмеялся — слабо, словно закудахтал.

Старуха возилась на кухне у плиты. Рядом на табуретке сидел сектант Володя. Пальто он не снимал, а шапку держал в руке.

— Он и мне помог и многим другим, — говорил Володя, понизив голос. — Люди уже знают: он себя не пожалел, когда родную свою дочь...

— Молчи, молчи про это! — не дала договорить старуха. — И не ходи к нему, не надо...

— Я не к нему, я к вам пришел. Наталья Максимовна, не

Старуха повернулась к нему почти с надеждой: такая спокойная уверенность была в голосе сектанта.

— Как ты можешь знать?

— Врачи от него отказались, а я помогу. Я чувствую в себе силу и долг сотворить это чудо... Я буду у бога просить...

Последние слова он произнес громким шепотом. Старухе стало не по себе. Психический непорядок, точивший душу этого парня, вдруг проступил отчетливо и страшно на его окаменелом от напряжения лице.

— Глупый ты человек, — сказала старуха. — Глупый, и от этого поступаешь очень жестоко... Уходи поскорей. Не могу я.

Володя встал, надел шапку.

— Я уйду. А когда он поправится, приду и скажу: «Григорий Иванович, вы очень хороший человек. Но вы тоже смеялись надо мной, гнали... А ведь спас вас от смерти не профессор из Воркуты! Спас вас бог! Как же вы могли говорить, что его нет?..»

Дверь за ним закрылась.

Старуха села на табуретку и уронила руки. Она сидела, смотрела на сердито кипящий чайник и не снимала его с огня — такая усталость свалилась вдруг на нее.

Из соседней комнаты слабо и явственно позвали:

— Наташа!..

Старуха услышала, но не сразу поняла, что это ее имя.

— Наташа!..

Наталья Максимовна в тревоге побежала к старику.

Он сидел, привалившись к подушкам, и задумчиво смотрел на жену.

— Наташа... А ведь тяжело тебе было со мной. Всю жизнь я тебя обижал... грубостями всякими... Сам жил твоим умом, а кричал: глупа, глупа...

Старуха села к нему на кровать. Слезинка поползла по ее щеке и запуталась в морщинах.

— Выдумал не знай чего... Мы с тобой как два крылышка были. Всегда вместе, всегда в лад.

— Нет... Крепко обижал... Но я тебя любил.

Он вспомнил что-то и слабо улыбнулся этому воспоминанию.

— Когда же мы с тобой повенчались? В июле?

— В августе. Уже рябина краснела.

— Правда, в августе... Пятнадцатого года... Ах, как время быстро пролетело.

— Ты очень красивый был.

— Красивый... хоть на огород ставь. Вот ты была правда хороша. Настоящая русская красавица... Крылышко мое...

Григорий Иванович устал держать глаза открытыми. Веки его опустились, пальцы несильно сжали руку старухи.

— Наташенька, помнишь, мы спорили?.. Прав-то я оказался. Первый умру.

Старуха не стала его утешать. Разговор этот был важный, может быть, последний, и отвечать следовало по-настоящему.

— Много ли я тебя переживу?.. Две головешки вместе долго чадят, а разними — сразу погаснут...

Володя шел по обезлюдевшей ночной улице. И вдруг остановился. Руки его сжались в кулаки, весь он напружинился: почувствовал приближение одной из тех минут — желанных и страшных, — когда он мог говорить и знал, что его услышат.

Подняв лицо к черному небу, он зашептал:

— Господи, исцели его... Исцели!.. Я у тебя никогда ничего не просил, хоть и страдал много. И сейчас не для себя прошу!.. И не для него. Для тебя, господи... Это великая душа, пускай же она к тебе прилепится! Спаси его — тогда он уверует!.. Спаси!

Григорий Иванович лежал на спине неподвижно. Сидя на табуретке, старуха печально и внимательно смотрела на него. Внезапно голова больного дернулась от подушки, и он сказал быстро и испуганно:

— Умер... Умер я уже...

Его пальцы задвигались, лицо на одно мгновение уродливо исказилось, но когда голова Григория Ивановича снова упала на подушку, черты его уже успели разгладиться. Глаза закрылись. На лице старика появилось выражение спокойного достоинства, которого ему всегда не хватало при жизни и без которого он прекрасно обходился...

К стене сарайчика прислонились четыре венка. Это были мужественные северные венки — не из цветов, а из еловых веток.

Опустившись на колено, Валентин — небритый, потерянный — поправлял банты из черных и красных лент. Старуха стояла рядом. Ее лицо было спокойно, но вся она как-то сжалась, словно высохла.

Ни она, ни Валентин не слышали, как открылась калитка, как вошли во двор двое мужчин, две женщины и мальчик лет девяти.

— Мама! — сказал один из мужчин. — Это мы.

Старуха обернулась.

— Вот хорошо. Здравствуй, Миша... Здравствуй, Максим. — Она поклонилась женщинам. — Здравствуйте.

Больше никто не сказал ни слова. Только одна из жен — та, которая была поглупей, — стала тихонько всхлипывать. Муж поглядел на нее, и она умолкла.

Валентин поднялся с земли.

— Мама! Ведите их в дом... Я тут сам доделаю.

Старухины сыновья удивленно поглядели на него: их покоробило слово «мама». Но Валентин встретил их взгляд с угрюмым вызовом.

— Слышите, мама?

— Это Валя, — объяснила старуха. Мужчины обменялись рукопожатиями.

Старуха взяла мальчика за руку, и все пошли в дом.

Ирочка сидела в своей кроватке. Дверь ее комнаты приоткрылась. Видно было, как мимо этой двери проходят один за другим приезжие. Это они направлялись к столу, на котором лежал покойник, — попрощаться.

Потом все пришли знакомиться с Ирочкой. Один за другим родственники подходили к кроватке и целовали девочку. Мальчик тоже, встав на цыпочки, поцеловал.

Старухины сыновья были рослые, широкие в кости, оба были дорого и хорошо одеты, а все же напоминали чем-то своего сухонького, всегда растрепанного отца.

— Отличная племянница, — сказал старший, Миша. Мальчик спросил:

— А мне она тоже племянница?

Мать — та, которая всхлипывала на дворе, — испуганно дернула его за рукав.

— Нет... Тебе она сестричка, — сказала старуха и присела на диван. Тогда сыновья тоже сели, придвинув себе стулья.

Оба сцепили на затылке пальцы и развели локти в стороны — точь-в-точь как любил сидеть старик. И старуха вдруг заплакала впервые за эти дни.

Если смотреть на поселок Угольный с какой-нибудь высокой точки — скажем, с копра или с вершины терриконика, — видны все его дома и две дороги, уходящие по тундре к горизонту. Одна ведет к Ужме, другая на шахту и дальше к реке Кось-ю.

По этой дороге месяц назад шел старик, направляясь на ветстанцию. А теперь по ней двигалась похоронная процессия.

Вровень с ней по обочинам дороги непривычно медленно скользили оленьи упряжки — видимо, оленеводы в колхозе тоже узнали о смерти старика и приехали проводить его.

Грузовик, который вез гроб, казался сверху совсем маленьким. Слабо доносилась музыка.

Когда процессия поравнялась с шахтой, загудел паровоз на аварийном складе (кто-то попросил машиниста), и черные фигурки, сновавшие по шахтной поверхности, побежали все в одну сторону — к дороге. Свободные от смены шахтеры присоединились к толпе провожающих, и процессия сразу выросла втрое. Она направлялась к кварталу 24. Теперь там никто не играл в футбол. На белом огороженном штакетником пустыре чернел маленький прямоугольник — свежевырытая могила. Первая на этом кладбище.

На кухонном столе возвышались накрытые полотенцем стопки блинов, стояли тарелки с колбасой, сыром, рыбой. На полу выстроились бутылки. Даже подоконник и табуретки были заставлены мисками с холодцом и винегретом.

Старуха вынула из духовки пирог и придирчиво оглядывала его. Дверь за ее спиной открылась. Вошла Галя.

— Я пришла просить прощения, — громко и быстро сказала она, глядя в лицо старухе. — Вы меня видели на похоронах?

— Нет.

— Я шла... В сторонке...

Галин голос дрожал и прерывался.

— Я про вас выдумывала всякие низости... Потому что я сама, наверно, низкий человек!..

— Ну, зачем на себя клепать? — вздохнула старуха. — Ты еще молодая — людей не знаешь и себя не знаешь... Раздевайся, помогай-ка мне.

— Значит, вы меня простили?.. Спасибо, — сказала Галя, стараясь не расплакаться. — Но на поминки я не останусь... Не сердитесь... Умер такой человек, а они придут, будут есть, пить, смеяться... Они еще песни станут петь!

Если бы старуха, подобно своему мужу, любила философствовать, она объяснила бы девушке, что та неправа, что есть свой жестокий, но справедливый смысл в этом обычае, которым жизнь утверждает себя над смертью. Но она сказала только:

— Вот опять ты в сторонке!.. Что же плохого в поминках? Сама увидишь, сколько много людей придет. Для худого дела столько не соберется.

На поминках старика пили, ели, шумели — держались так, как держался бы сам старик на чужих поминках.

За столом рядом со старухой сидели сыновья, дальше — молодежь с шахты, еще дальше — очкастый ветфельдшер и с ним светловолосый застенчивый коми, оленевод. В самом конце, уставившись в неначатую тарелку, томилась Галя.

Валентин сидел на другом краю стола. Рядом с ним поместился седой мужчина.

— Это кто? — поинтересовался какой-то шахтер.

Сосед ответил:

— Профессор Гордон. Приехал лечить, а поспел на похороны.

Профессор был картинный. В Москве таких уже нет, а на периферии еще попадаются: с эспаньолкой, в граненых золотых очках. Перед ним стоял коньяк «КВ» — даже на поминках есть своя иерархия. Он налил себе рюмочку и спросил у Валентина:

— А вы что же?

— Не пью.

— Напрасно. Рюмка коньяку не повредит — говорю как врач!

— А мне другой врач запретил.

— Какой?

— Ветеринарный, — сухо сказал Валентин.

Профессор понял, что речь идет о покойнике, и отстал.

Вошел сектант Володя и сел в углу. Черный, словно обуглившийся, он о чем-то мучительно размышлял. Мало кто обратил на него внимание. Ветфельдшер — он уже подвыпил — объяснял своему соседу:

— Конечно, это был практик. В теории-то он плавал... Но в целом выдающийся специалист!

Валентин обернулся к сектанту и сказал со злобой:

— Эх ты, молельщик... Хорошие люди умирают, а ты вот живешь. Справедливо это?

— Не нам судить. На все божья воля, — пробормотал Володя. Постучав ножом по столу, встал рослый шахтер — тот, который когда-то перешучивался со стариком в клети.

— Хочу сказать. Я с Григорием Ивановичем мало пересекался, а запомню его надолго... Живут наши отцы, выращивают нас, отдают нам свои силы, мысли, любовь — и умирают. Но такие люди — как корни. Они в земле, а дерево ими держится!

Все выпили, не чокнувшись: на поминках не полагается. Володя встал и никем не замеченный вышел из комнаты.

Над Галиным плечом наклонился Валентин.

— Можно тебя на минуту?

Галя молча встала и пошла за ним.

В Ирочкиной комнате никого не было.

— Галя, — серьезно и даже грустно сказал Валентин. — Выходи за меня замуж... Возьми такого, как есть...

Галино лицо словно застыло. Только ресницы дрожали.

— Нинку я очень сильно любил — теперь уж так не сумею... Это ведь вроде оспы: один раз переболел — и на всю жизнь. Только отметины не снаружи, а внутри. — Он взял девушку за руки. — Вот я тебе все сказал... Но я обещаю — я буду тебя уважать и беречь. Я тебе буду всегда благодарен... До последнего дня.

Галя обняла его голову, притянула к себе и зарылась подбородком в мягкие волосы Валентина. Потом сказала:

— Наверно, в каждой семье один больше любит, другой меньше. Пускай у нас я буду больше... Может быть, моей любви на обоих хватит.

А в другой комнате Люся Черняк говорила — правда, не так гладко, как в тот раз в клубе:

— Я всегда думала, что Григорий Иванович старый член партии. Я говорила с ребятами — они тоже так думали... А он, оказывается, был беспартийный... Но я хочу сказать, товарищи, что он вел себя в жизни, как настоящий коммунист... Как старый большевик!

Сыновья старика ничего не говорили. Они слушали речи внимательно и

Поднялся парень, который в клубе вел устный журнал. Он сердито огляделся, будто заранее предвидя возражения, и сказал:

— Не знаю, может быть, это нельзя... Но я предлагаю спеть для Григория Ивановича «И снег, и ветер»... Мы тогда не успели.

Наступило молчание. Никто не возразил, но никто и не решался запеть первым. Потом девичий голос начал:

Забота у нас простая,

Забота наша такая:

Жила бы страна родная, —

И нету других забот.

Еще несколько голосов подхватило:

И снег, и ветер,

И звезд ночной полет...

Меня мое сердце

В тревожную даль зовет.

Старуха слушала, наклонив голову. К ней подошел Валентин и сказал тихо и значительно:

— Мама, пойдемте... Только оденьтесь.

Пока я ходить умею,

Пока глядеть я умею,

Пока я дышать умею,

Я буду идти вперед, —

пели теперь уже почти все за столом.

...Старуха, оба ее сына и Валентин с Галей вышли на крыльцо. Вышли и замерли пораженные. Небо светилось и вздрагивало — начиналось северное сияние.

Бывают северные сияния совсем неинтересные — будто бродит по небесам ленивый луч прожектора, останавливаясь то тут, то там. Но в эту ночь было не так.

С четырех сторон света поднялись в небо четыре зеленых столба. Их накрыл малиновый купол — и по нему заходили фиолетовые, сиреневые, лиловые огни. И люди на крыльце подумали, что именно этой ночи ждал старик, но так и не дождался.

А из комнаты летели слова:

И так же, как в жизни каждый,

Любовь ты встретишь однажды.

С тобою, как ты отважно,

Сквозь бурю она пройдет.

И снег, и ветер,

И звезд ночной полет...

Меня мое сердце

В тревожную даль зовет.

Сектант Володя стоял возле трансформаторной будки и глядел в бушующие холодным пламенем небеса. Глядел пристально, напряженно и вдруг сказал со страхом и вызовом:

— Бога нет.

Северное сияние молча продолжало свою работу. Тогда Володя повторил:

— Бога нет.

Он постоял еще немного. Ничего не случилось. И Володя пошел куда глаза глядят.

У железнодорожного переезда приплясывал, топоча огромными валенками, озябший сторож. Володя и ему сказал:

— Бога нет.

— Точно. А закурить есть? — весело спросил сторож.

Все уже разошлись с поминок, остались только свои. Старуха сидела на диване между сыновьями. Валентин с Галей стояли около.

— Ты ко мне поедешь, — говорил матери Миша. — Отец так и планировал... Это будет самое правильное.

Максим с некоторым раздражением сказал:

— Ты очень любишь решать за всех. Сим повелеваю!.. А почему не ко мне? Потому что не столица?.. Зато у мамы будет постоянный медицинский надзор.

Галя что-то зашептала Валентину, кося на старухиных сыновей сердитым черным глазом. Валентин даже не дослушал.

— Конечно, Галочка. — Он повернулся к приезжим. — Знаете, как сказал бы вам Григорий Иванович?.. Вы без нее жили двадцать лет — и еще сто лет проживете!.. Мама здесь останется. Со мной, с Галей и с Ирочкой.

— Не вижу смысла, — нахмурившись, произнес Миша.

— А я вижу. И беру на себя всю ответственность. Научился.

Сыновья посмотрели друг на друга. А старуха улыбнулась, покачала головой и сказала:

— Нет, Валюша. Уеду от тебя... Ниночка мне письмо прислала. Она в Кирове устроилась, на швейной фабрике... Вот туда и поеду. Гриня так же бы рассудил.

По голосу Натальи Максимовны было понятно, что дело это решенное. Все молчали и глядели на старуху, на ее круглое морщинистое и доброе лицо.

1963