Дюба-дюба

Часть первая

Петр Луцик, Алексей Саморядов. Дюба́-дюба́

«Буря началась!» —

Грабитель на дороге.

Предостерег меня.

Бусон. Из японской поэзии XVIII века

I

Звезды так расположились, Андрей Плетнев не пошел под землю, в метро, а свернул зачем-то в сухую, криво скатывающуюся вниз улицу, где снег под стеной лежалый, угольный, где на голых яблонях, на крышах — свинцовая зимняя пыль, где ветер апрельский такой сладкий, такой тоскливый... И пришел вдруг на Казанский вокзал.

Навстречу ему из темноты вышел тотчас высокий парень в шубе и спросил закурить, Андрей дал.

— Слушай, брат, а не знаешь, где здесь водки достать можно? — тут же снова спросил парень.

— Да бог его знает, — Андрей с интересом оглядел его косматую не по плечу шубу и маленькую, острую, как заточенный карандаш, голову. — Ты спроси у таксистов, а я не здешний.

— Не здешний? Погоди, постой! А куда едешь, не в Казань?

— Нет, — Андрей снова остановился, вгляделся внимательно в его острое костлявое лицо.

— А куда? — парень смотрел просто и нагло, правой рукой все шарил что-то в кармане.

— Никуда я не еду, — Андрей снова пошел, боком.

— А говоришь не здешний. Погоди, постой, — он опять догнал Андрея. — Ну не может быть. А? Ты посмотри, сколько окон горит. Ведь варят же, сволочи, самогон!

— Не знаю... — уже хмуро и резко ответил Андрей, отступая, он все косился на его правую руку.

— Постой, поговорим!

— Некогда мне...

— А ты не бойся!

— Я не боюсь, — Андрей встал, выпрямился, вынул руки. — Ну чего надо?

Парень засмеялся и достал наконец из правого кармана нож. Они стояли в тени за камерами хранения, под мостом. В нескольких шагах горели фонари, ходили с чемоданами люди.

— Чего ты... — Андрей глядел на нож.

— А ты не бойся! На! — он сунул ему финку.

Андрей отшатнулся.

— Ну на! Посмотри! — он шел за шатавшимся Андреем, тыча ему в лицо ножом. — Ну на! За червонец отдам.

— Не нужно, — Андрей выбежал на свет, пошел резко прочь.

— Ну пригодится же, на! — кричал парень ему вслед. — Пожалеешь!

Но он вошел уже через высокие двери в вокзал, люди с чемоданами, узлами, шедшие сплошным медленным потоком, подхватили, повлекли его с собой, и он пошел вместе со всеми, медленно, мимо колонн, киосков, мимо маленькой статуи вождя в другую, огромную залу, полную, забитую людьми. Они шли, останавливались, натыкаясь на передних, задние толкали их в спины, снова шли куда-то влево, все хмурые, суровые, наконец встали совсем. Андрей, опомнившись, попробовал протиснуться назад, к выходу, но не смог даже повернуться. Все снова двинулись, пошли, и его, упиравшегося, оттеснили к стене.

Со всей страны согнали сюда людей, они стояли, сидели на своих мешках, обнявшись, положив головы друг другу на колени, ждали, спали вповалку за киосками и молчали все.

И всех старух согнали сюда. С мешками и узлами нескончаемой вереницей пробирались они по кругу, а в кругу, на полу, сидели бритые солдаты в шинелях и майор курил среди них в рукав. И всех детей согнали сюда. Они лежали на газетах у стены, и цыгане, перешагивая через лежавших, искали кого-то... А вверху, в тусклом желтом свете, высоко-высоко, как на небе, улыбались золотые колхозники, раскинувшие в полнеба красные флаги.

Вдруг все заговорило, загудело вокруг Андрея.

— Поезд, наш поезд! — закричали разом в разных концах зала. — Пропустите нас, наш поезд!

Зал качнулся, люди, поднимавшие чемоданы и вьюки, двинулись все влево, отхлынули и также все, сминая друг друга, вправо. Андрея ударили чем-то тупым, он упал, встал тут же, и его понесло куда-то вперед.

— Дети! Осторожно, дети! — истошно закричали впереди.

— И у нас дети! Осторожно, дети! — тотчас завопили сзади, и, перекрывая шум, где-то завизжал ребенок.

Какой-то человек, смеясь, выбирался на четвереньках из-под их ног к стене, но тут вдруг передние встали, и Андрей с десятком старух, сбитые задними, все полетели на пол, на колени. Где-то лопнуло стекло.

— Сволочи! Что с людьми делают! — закричали ему в ухо.

— Поезд. У нас поезд уходит!

Больше он не сопротивлялся, стараясь только устоять на ногах...

На перроне он отскочил в сторону, едва выбравшись из толпы, отошел подальше от бегущих к поезду, принялся отряхивать брюки.

— Плетнев! Андрюха! — закричали справа, и оттуда же, где у оконных ниш стояли люди, отделился парень, пошел к нему.

Андрей глядел на него недоверчиво, хмуро, но, разглядев, улыбнулся. Они сошлись, пожали руки, отошли к стене, к вещам, встали, закурив.

Парень был высок, строен, из-под лисьей шапки его выбивался светлый чуб. На нем был белый затертый на локтях кавалерийский полушубок, под ним в расстегнутом вороте рубахи крепкая шея, на ногах — высокие рыжие сапоги на каблуках.

— Так ты не домой разве? — все спрашивал он.

— Да нет, шел вот мимо... — Андрей оглянулся.

Люди по-прежнему рвались с криком из узких дверей вокзала.

— Гляди, что делается. Сколько людей, — сказал он.

— Да здесь всегда так, — засмеялся парень. — А ты что же, учишься?

— Да... вроде того. Ты на «Южный Урал» или на пятый?

— На наш, на «Урал». Подадут уж скоро. А чего, кино будешь снимать или как артист?

— Нет, я сценарист. Я только придумываю все. А делают другие. Дауны делают.

— Кто?

— Дебилы.

— Что, все дебилы?

— Ну не все, конечно, но очень много. А может, я сам такой, дебил. Ты лучше скажи, что нового слышно в Оренбурге?

— Да чего там слышно. Ничего не слышно. Пусто. Водки нет, ничего нет. Все ходят, косятся друг на друга, — он плюнул, открыл сумку, стоявшую на подоконнике, достал ситро, развернул курицу, разложил нарезанное сало, яички.

— А в Москве чего? — Андрей с удовольствием следил за приготовлениями.

— Да к брату приезжал, думал устроиться. Он в колонне здесь работает. Ну Саня, он в семнадцатой школе учился, лет на семь старше тебя. Ну рыжеватый такой.

— Не помню. Ну и как?

— Да

Андрей махнул в рот, задышал с удовольствием, выпуская пар. Запил лимонадом, взял сала.

— Домашнее?

— Ну, — он тоже выпил. — А ты как здесь живешь? Не женился?

— Нет. Так, кручусь все. Ничего хорошего. Сам-то не женился?

— Да куда там, — он засмеялся. — Девки с ума посходили, гуляют, как в последний раз... Хотя правильно, чего еще делать. А кто учит тебя? Известный хоть?

— Да, хороший мужик. Снегирев. Знаешь? Ну «Здравствуй, новый гражданин», «Счастье за углом»...

— Не припомню. Да знаешь же, мы в кино редко ходим. Было бы чего смотреть... Давай еще.

— Да нет, понимаешь, ничего ведь в кино нельзя, пить нельзя, в постель нельзя, дебилов не трогай, ничего нельзя...

— Слушай, а как же этот, новый, Горбачев? Что в Москве говорят?

— Да бог его знает.

Выпили еще по одной, закусили яичком. Ветер к ночи похолодел, на перроне зареял редкий снег.

— А у меня брата посадили, — засмеявшись, сказал парень.

— Да ты что? Здесь?

— Нет, этот двоюродный, родного. Взяли сдуру универмаг подломили, тот, что на Советской. Знаешь?

— Знаю. Напротив филармонии. И сколько дали?

— Да семь, меньше не дают. Вообще чего-то пересажали в этом году всех. Генку Юрганова. Помнишь, с Ренды, худой такой, дрался все.

— Не помню.

— А участкового, помнишь, зарубили?

— Помню.

— Ну вот, повязали их всех. Они, оказывается, анашой торговали, опиум, ну вот, он к Бурцеву пришел, один, дурак, а там бабы еще были. Ну они его порубили и зарыли за Уралом... И в таксопарке мальчишек посажали, Сашке девять дали. Помнишь, Суханов, из вашей школы?

— Так я с ним учился.

— Ну вот. Всех, наверное, человек тридцать, за разное... Эту Таньку.

— Какую Таньку?

— Ну ту, что медсестрой работала. Говорят, морфий она им доставала. Ну курносая, вредная такая. Ты ж с ней ходил еще.

— Воробьеву, что ли?

— Ну ее...

— Да она же девчонка совсем! За что?

— Девчонка не девчонка, а семь лет дали. За банду. Ну знаешь, как они, может, и не занимались ничем таким. Ну пили вместе, собирались, значит, банда. Город почистили просто... Ладно, тебе-то чего?

Андрей курил. Парень снова налил в стакан. Они выпили еще по одной. Объявили поезд на Оренбург. Снег пошел крупнее, ветер наносил его на прожектора волнами.

— Да, как-то все это... — Андрей бросил папиросу.

— А чего еще делать, — отозвался парень. — Только грабить и остается... Ладно, идти надо.

Они выпили по последней, он быстро свернул все, убрал в сумку, поправил съехавшую на ухо шапку.

— Давай провожу тебя.

— Да не надо... А то, смотри, поехали?

— Не могу я сейчас... Ладно, ты там кого увидишь, привет передавай.

— А я же был у твоих, у Плетневых, — парень уже стоял с вещами в руках. — Сейчас вспомню. Да... позапрошлой зимой как раз. Все нормально у них, привет тебе передавали...

— Да я вот в январе сам был.

— Да, точно, позапрошлой зимой, я вечером, часов в девять зашел. Батя твой дома был, он простудился как раз, сестра. Я им сказал, что в Москву скоро еду, они и адрес дали.

— Чего же не зашел?

— Да ладно, и так встретились... — он засмеялся. — Слушай, а ведь ты не признал меня.

— Да нет, что ты, помню.

— Не признал... Горюнов я, Ваня, Толика Горюнова брат, с Шанхая, помнишь, мы с тобой в парке Победы подрались в шестом классе, возле пивной. Ты еще с Маратом был. А потом у Зинки Малеевой на день рождения сидели рядом...

— Да помню я! Говорю же.

— Ну ладно, счастливо тебе... Глядишь, увидимся...

Он повернулся, не спеша пошел на платформу, и скоро его закрыли носильщики, катившие тележки, и старухи, неуклюже бежавшие с мешками на плечах.

II

Пройдя пустым холодным коридором общежития, Андрей отпер дверь в прихожую, напился из-под крана в ванной, прошел не раздеваясь в Мишину комнату.

В комнате было еще холоднее, горел свет, ветер из открытого окна качал красные грязные шторы. На подоконнике, на полках, на стульях стояли стаканы, валялись бумаги, носки, окурки. На столе лежала куча табаку, рядом сапог, над кроватью на стене был прибит растрепанный пучок соломы.

Миша спал в ворохе одеял и полотенец.

— Спишь? — спросил Андрей громко.

Один глаз у Миши открылся и уставился на него.

— Ю-ю, — тихо, но внятно произнес Миша.

— Что? Миша, девочки пришли...

Глаз моргнул, перешел с Андрея на потолок.

В комнате Андрея было чисто и пусто, как в медпункте, стоял лишь диван и стол.

— Гамак, что ли, купить? — Андрей огляделся и, как был в пальто и ботинках, лег ничком на диван.

В Мишиной комнате засмеялись вдруг тихо, заливисто.

— Михаил! — Андрей прислушался и накрыл голову руками.

Миша снова засмеялся, потом зевнул долго. Вдруг, заскрипев, встал и, шлепая босыми ногами, показался в дверях.

— Ты дома? — он оглядел Андрея. — А мне сон приснился.

— Какой? — Андрей лег на бок, скосив на него глаза.

— Что-то... — Миша зевнул, почесал голый живот, развел руками. — Уже не помню.

— Слушай, а может быть, ты даун? — ласково спросил Андрей, он перевернулся на спину и закинул руки за голову.

— Может быть... — Миша снова почесал живот, разглядывая Андрея. — А знаешь, на кого ты сейчас похож?

— Ну?

— На Павлика Морозова, который украл в столовой компот, а его поймали. Съел бы целого гуся, обмазанного сметаной, в чесноке, зажаренного на углях?

— Нет, не хочу.

— Может быть, у тебя триппер? Тогда доверься мне, я самый главный специалист по трипперу...

— Да уж знаю... — Андрей встал, подошел к окну, глядя на огни в темноте.

— Ну что, — Миша закурил, — проводил ее?

— Знаешь, — Андрей прислонился к окну, — какая-то странная история...

— Она что, оказалась мальчиком?

— Да я не о ней... Ну проводил и все. Поцеловались в подъезде, потом мне стало грустно. Я зашел на Казанский вокзал, там недалеко, и вдруг встретил

— Может быть, за тобой следят?

Андрей усмехнулся.

— Я тебе как-то рассказывал, — он отошел от окна, — как у нас за Уралом нашли участкового, разрубленного на части... Так вот, их посадили, всех, банда целая. И с ними девчонку одну... Воробьеву Таньку... Я ее знал. Еще до института случайно познакомился. Мы куда-то ехали, на дачи, по-моему, а перед этим зашли в магазин, просто по пути. Я ее увидел на улице, когда мы проходили мимо, она стояла во дворе у калитки, в халатике, и глядела на дорогу, а может быть, на меня, — он засмеялся, все прохаживаясь по комнате. — Понимаешь, у нас уже все было, вино, закуска, нас ждали хорошие девчонки, не помню сейчас кто. Ребята торопили, я сказал, что догоню, и пошел прямо к ней во двор. Ну что ты, я тогда молодой был, сухой, стройный, как журавль, веселый... Понимаешь, я любую с двух слов уговаривал... В общем, она поехала с нами, даже халатик не переодела, бежать пришлось. Парень ее уже к калитке подходил, чернявый такой, борец. Она меня огородами увела... — Андрей перестал ходить и встал под лампой.

Миша сидел на корточках в дверном проеме и трогал пальцы на ногах.

— А тот? Ее парень?

— Бог его знает. Ухаживал, жениться хотел, мы его и не видели больше.

— Они уже с ней спали?

— Да нет же! Она девочка совсем была, лет пятнадцать... Ну чего ты смотришь?

— И сколько ей дали?

— Семь. Представляешь, семь лет... Мы с ней встречались потом, я и с другими ходил, знаешь, молодой, ни во что не верил, только в радость... Потом с ней мой товарищ один ходил, — он засмеялся вдруг. — Лет на восемь ее старше был, а с ней рядом, как мальчишка, робеет, слово боялся сказать... Знаешь, убиваться из-за нее или как-то серьезно, она бы меня насмерть засмеяла, да я и сам такой был, — Андрей так же сел у стены на пол, раскинув ноги. Весь пол был в его мокрых ребристых следах.

— Может, тебе жениться надо было? Был бы счастлив?

— Да нет, ты что. Она бы изменяла мне на каждом шагу... Хотя, черт ее знает, может, наоборот... Знаешь, я не верю, что она в банде была, скорее, так, вертелась с ними, может, помогала чем-то. Хотя... — он засмеялся снова, вспомнив что-то. — Она, если нужно, могла бы и убить. Не из-за тряпок или денег, понимаешь, если нужно... Помочь бы ей как-нибудь.

— Как же ты ей поможешь?

— Не знаю. Пойти просить кого-нибудь. Кого? Кого здесь можно просить? Ей сейчас лет девятнадцать, а выйдет старухой.

— Был бы царь, можно было в ноги упасть.

— Царь... Кто из них теперь царь?

— Напиши Горбачеву. Напиши, что женишься и возьмешь на поруки, — Миша засмеялся. — А ты отработаешь. А если что, пусть сажают потом обоих. Хочешь, напиши, пусть и меня сажают...

— Понимаешь, если серьезно, я бы написал, мол, всю жизнь на него работать буду и молиться за него и за товарища Суслова...

— Суслов умер.

— Ну кто там жив. За товарища Воротникова, за других товарищей... Но им же не нужно. Они же не понимают, что мы можем придумать что угодно, какой угодно сценарий, что мы можем придумать все! И как мы придумаем, так все и будет...

Пальто на нем сбилось в ком, но он сидел все так же, прислонившись к стене. Миша засмеялся.

— Знаешь, я, кажется, придумал.

— Что?

— Надо достать тротила, ну пудов восемь, и положить все под лестницей в гостинице «Космос».

— А почему там?

— А потом напишешь письмо, неважно куда, в прокуратуру или на радио, или в «Мурзилку», неважно. Пишешь: освободить в течение трех дней. Они, конечно, смеются. И тогда ты рвешь «Космос».

— Но почему именно «Космос»?

— Там одни иностранцы. Ну и армяне. После этого пишешь еще письмо, снова даешь три дня. Я тебе обещаю, они освободят и еще по телевизору покажут.

— Вычислят?

— Не вычислят. У нас в Тамбове знаешь сколько ребятишек под всесоюзным ходит. Их всю жизнь ищут, а они тихо работают, пиво пьют, газеты читают... А когда освободят, ты пишешь еще письмо. «Теперь относительно ваших музыкальных программ по телевидению...» или «Давно хотел обратить ваше внимание на качество питания в студенческих столовых...» и снова даешь три дня. Тротил можно не класть больше. Главное, в первый раз побольше иностранцев рвануть... Я тебе обещаю, мы через месяц как люди заживем...

Андрей закурил. Миша тоже, он сидел на полу, обхватив голые колени, они смотрели друг на друга.

— А чего бояться? — тихо сказал Миша. — Было бы что терять... А тротил я достану.

— Брось, — Андрей встал. — Тебе лишь бы экзамены не сдавать.

Миша вдруг снова засмеялся. Андрей обернулся к нему, сел на стул.

— Я сон вспомнил, — объяснил Миша. — Началась война, ну атомная, а я был старший главный за бомбоубежище, и у меня, в моем бомбоубежище, все диванчики, чистые простыни, мясо на стеллажах, ситро, окороки висят — ну все что хочешь. И ко мне привели поселять все хореографическое училище. А у меня мест нет, вернее, есть, но я их придерживаю. Они плачут, заливаются, бедненькие, жалобно так, одни девочки, и светленькие, и черненькие, рыженькая одна есть. А мальчики в другом бомбоубежище, или их послали воронки копать, не помню...

— Ну?

— Ну вот, они ревут, сморкаются, и я реву вместе с ними, слезы и сопли пускаю, такие душевные девочки...

— Ну? Пустил?

— Нет... Я их к тебе отправил. Записочку написал. Идите, говорю, родные, прямо к товарищу Плетневу, тут рядом, у него и убежище пошире, и гречки больше, он вас всех возьмет. А у меня, говорю, пенсионеры одни, старушки, скучно...

III

Ночью Андрей спал плохо, и утром после бритья и умывания лицо его осталось серо и угрюмо.

Ветер гулял на улице, холодный, тугой ветер рвался в узком проходе у пожарного училища, тряс провода, задирал одежду, валил с ног старух, уносил фуражки у пожарных майоров.

Вот девушка впереди не выдержала, повернулась, и понесло ее назад, прямо на Андрея с

— Ну что?! — как в шторм крикнул Миша девушке. — Давай с нами!

Та, смеясь, поглядела на них заслезившимися глазами и показала фигу, вдруг решилась и, выбежав, сама подхватила их под руки. Они побежали вперед втроем согнувшись.

У поворота Мишу и девушку оторвало, они отстали. Миша догнал Андрея уже у дороги. За киоском ветер валил на землю штабеля пустых ящиков.

— Как рыбы на перекате! — крикнул Миша, расставляя руки самолетом. — Хорошая девчонка!

— Женись!

— Женюсь!

В роще было потише, лишь вверху гремели голыми ветвями березы.

— Что-то случилось, — сказал Миша.

— Что?

— Ветер.

Они побежали к автобусу. В автобусе Миша облизал губы.

— Ты не понял, наверное, — сказал он. — Это уже ненормальный, нечеловеческий ветер... Ты старуху в нише видел? Она там стоит... она там простоит еще трое суток и умрет от голода. Страшно...

В институте было пусто, полные вешалки в гардеробе и пустые коридоры.

— Плетнев, — окликнул Андрея на третьем этаже проректор.

Миша задумчиво прошелся по коридору, вернулся к ним, подошел, постучал не спеша пальцем в плечо старику, спросил:

— Слушай, а что это с тобой за девчонка была позавчера?

Проректор, полный, лысый, умолк, старчески отступил от него, изумленный. Андрей засмеялся. Миша прищурился быстро, потер глаз:

— А, это вы, извините, обознался, — и быстро ушел в туалет.

— Вы не обижайтесь, — объяснил старику Андрей, — на Селиверстова. Он близорукий, не видит без очков ничего...

— Да я не обижаюсь, — вежливо ответил проректор и пошел, кивая мелко и оборачиваясь...

Миша осторожно выглядывал из уборной.

— Кто это? — спросил тихо.

— Это? Это, Михаил, проректор.

— А-а, я так и подумал, что проректор.

— Чего ж ты тогда его пальцем тыкал?

— Ну, понимаешь, я не сразу подумал, что это он, а потом...

Они поднялись наверх, там из зала доносились музыка и хохот. Шла какая-то американская картина, и все были там, за закрытыми дверьми, а перед дверьми, в холле, за фортепиано сидел одинокий латыш, курил и наигрывал что-то свое, латышское, не обращая внимания на шум в зале...

— Ты не знаешь случайно, что за фильм? — спросил Миша, оглядев его прежде как следует.

Латыш перестал играть, облокотился на клавиши.

— Что-то-о-чень-ве-со-лое, — сказал он по слогам и, довольный своей шуткой, засмеялся, протяжно ухая и тряся бородой.

Они вышли на улицу, встали, застегиваясь на ветру. Прямо перед ними на дороге нескончаемо шли тяжелые грузовики. Ветер рвал брезент на их бортах, носил гарь.

— Знаешь, что здесь было раньше? — Андрей показал на серый гранитный утес Института марксизма-ленинизма, поднимавшийся из серых, в саже, яблонь. — Раньше здесь был СМЕРШ.

— Коминтерн здесь был, знаешь такую организацию?.. Я придумал гениальную фразу, — Миша искал очки в карманах. — Слушай: все-все смешалось в доме Облонских. А? Нет, даже так: все-все-все смешалось в доме Облонских...

— Эвакуация, — пробормотал Андрей, глядя на грузовик. — Тогда уж так: ах, все-все-все смешалось в доме Облонских...

Миша пошел домой, а он уехал в город. В метро, в вагоне, напротив него встала девушка. Андрей все глядел в пол, а когда поднял глаза, она тотчас отвернулась резко.

— Да вы смотрите, — сказал он тихо. — Я сам отвернусь. А так у вас, простите, шея заболит...

Она глянула на него, отодвинулась. Никто не слышал его голоса, но все задвигались, оглядываясь, почуяв необычное...

Какая-то старуха все ерзала за его спиной и вдруг ударила его злобно в спину, и еще раз. Он обернулся к ней, распахнув пальто:

— Бейте! В грудь бейте!

— Пьяный... — шепнул кто-то.

Он шел по проспекту, был уже промозглый, сырой вечер, его толкали, он останавливался у светлых витрин, оглядывал прохожих. На углу бойкий чернявый мужик быстро торговал цветами, собирая деньги в большую лохматую пачку.

Андрей зашел в комиссионный, постоял, поглядел на пустые полки, на какие-то транзисторы. Продавец, длинный, с утиным носом, весь какой-то мышино-серый, даже не глянул в его сторону, все шептался с какой-то толстой бабой, перегнувшись через прилавок.

В спортивном магазине он обошел весь зал, перепробовал мячи и гантели, перещупал все лыжи, постучал в грушу. Зал был пуст, лишь кассирша внимательно и зло следила за ним.

— Молодой человек, ну вы берете что-нибудь? — не выдержала она.

— Заверните свисток, — важно ответил он.

Купив зачем-то свисток, он вышел, проехал в троллейбусе. Хорошенькая женщина, неловко качнувшись, наступила ему на ногу, извинилась. Сходя, он подал ей руку, она, улыбнувшись, обернулась, но он не пошел за ней.

На углу, в стороне, его внимание привлекла красивая дама, он подошел ближе, разглядывая ее гордое, надменное лицо.

— Ну славу богу, — сказал он, даже улыбнулся. — Разыскал. Вторые сутки ищу, а вы здесь.

Она медленно, презрительно оглядела его, отвернулась, не отошла, а просто отвернулась.

— Ну не сердитесь! — Андрей протянул ей руку, едва-едва коснулся пальцами меха на ее рукаве.

— Слушай, — сказала она медленно, лениво. — Иди, — и так же лениво прибавила: — Мудачок...

— Это что, пароль? — засмеялся Андрей и, порывшись в карманах, достал свисток, резко, пронзительно свистнул.

Прохожие встали. Девица проснулась, вынула руку из кармана. Андрей подошел к ней вплотную и свистнул еще раз, в лицо, она отшатнулась, пошла прочь, оглядываясь.

— Не положено! — объявил громко Андрей людям и, спрятав свисток, заложил руки за спину.

У Манежной площади он спустился в сырой от испарений тоннель, постоял, оглядываясь в шаркающей, спешащей толпе, вернулся наружу, закурил, глядя через площадь на Исторический музей, на тускло светивший прожекторами в тумане Кремль...

Напротив Курского вокзала Андрей прошел в подворотню, встал в заснеженном, грязном колодце двора, глядя на окна. В подъезде он долго возился с дверным кодом, выругавшись тихо, снова вышел на улицу, долго листал записную книжку под фонарем. Плюнув, вернулся в подъезд, прислушался, осмотрел замок. Взявшись за ручку обеими руками, он уперся ногой в стену и рванул что было сил дверь на себя. Замок выскочил, дверь с лязгом отворилась, Андрей упал на пол...

Прислушиваясь, поднялся по узкой, треугольником идущей лестнице, прошел запутанным коридором, постучал в дверь без номера.

Долго не

— Кто?

— Я это, Плетнев.

Дверь открылась бесшумно, его за рукав втянули в темную прихожую.

В маленькой тесной кухне хозяин включил свет. Это был худощавый, русоволосый, с такой же русой бородой парень, сутулый, с длинными жилистыми руками. Он обнял Андрея, поцеловал.

— Что случилось?

— Ты извини, я телефон твой потерял...

— Да пошел ты! Хоть бы позвонил раз, подлец. Пойдем, у меня гости, кино поглядишь.

— Володя, мне нужен адвокат.

— Ты что, наконец зарезал кого-то?

— Да нет. Просто нужно посоветоваться... Мы сценарий пишем.

— Да пошел ты! Скажи, что случилось?

— Ничего.

— Ну не хочешь, не говори. Как твой Селиверстов? Пойдем в комнату, выпьем...

— Володя, если ты не можешь...

— Вот подлец! — он зло оглядел Андрея, взял телефонную книгу. — Дам я тебе адвоката! Мой товарищ, изумительный мужик, его друг защищал капитана с «Нахимова», помнишь дело... — он взял телефон, набрал номер.

Андрей вышел, включил свет в уборной. Когда он вернулся, на столике стояла бутылка водки, рюмки, сыр.

— Выпей.

— Не хочу...

— Ох ты и подлец! Андрей, я последнее время очень плохо к тебе отношусь!

Андрей выпил рюмку, Володя тут же налил еще.

— Вот адрес. Это сразу за театром Пушкина... Тебе когда надо?

— Сейчас.

— Андрей, так не делается!.. Да черт с тобой, езжай!

Андрей выпил еще рюмку, взял сыр.

— Что за сценарий?

— Да потом расскажу...

— Ну ты и скотина!

— Ну хорошо... Там одна девушка попадает в тюрьму, ей надо помочь, вот и все.

— Ну у тебя и бабы! Пойдем в комнату, у меня девочки из ГИТИСа, познакомлю...

— Володя... У тебя деньги есть?

— Сколько?

— Рублей сто. Я отдам сразу.

— Да пошел ты! — он достал бумажник, вынул две полусотенные, протянул. — Смотри осторожней, одна фальшивая...

Они засмеялись.

— Спасибо тебе...

— Да пошел ты! Знать тебя больше не хочу! — он вышел за Андреем на лестницу, стоял, перегнувшись через перила. — Андрей, позвони, слышишь! Позвони!

Адвокат жил один, в старом доме на Тверском бульваре, в коммунальной квартире, в маленькой, очень узкой комнатке, где умещались лишь холостяцкий диван, шкаф, полный разных бутылок, и несколько стульев. Не было даже стола, но в углу стоял японский видеомагнитофон, на стенах висели рога, ружья, патронташи, а среди бутылок, оказавшихся полными, небрежно валялся золотой портсигар.

— Егор, — представился адвокат. — Если вы не спешите, то мы закончим, а тогда поговорим. Это мой друг, Андрей, — представил он его троим мужчинам, сидевшим в ряд на диване. Перед ними на стульях стояли бутылки водки, коньяка, богатые закуски.

Андрей сел, стал смотреть на экран. Шел документальный фильм об Америке. Ему тотчас налили водки, он выпил, прислушиваясь к разговору.

Говорили о каком-то деле. Старший из троих, с гладким пробором, с блеснувшим во рту золотом, по виду цыган, спрашивал. Адвокат, полный, лысеющий мужчина, с добрым обрюзгшим лицом, отвечал, остальные двое, тоже, видимо, цыгане, но помоложе, молчали, не пили и не ели. Один из них, рослый, чернявый ромал, раскрыв рот, глядел на экран, где как раз показывали голых смеющихся красавиц. Другой, худой, сутулый, недобро косился на Андрея.

— С врачом вам ясно... — говорил Егор. — Далее, пусть он сделает, как я говорил, признание. Будет доследствие, ему пересмотрят статью, может, набавят несколько месяцев, но по этой статье со справкой он попадает под амнистию, и там другая категория на поселение. Я потом объясню, как сделать нужный район...

Андрей снова выпил, и Егор не глядя снова налил ему рюмку. Андрей вдруг размяк как-то, закурил.

— Ну вот, — Егор вернулся, проводил цыган. — Теперь я к вашим услугам.

— А что у них за дело, если не секрет?

— Да чепуха, младший сын с товарищами взял магазин. Они набрали всего, а потом выпили там. И так, простите, надрались, что их утром и взяли там же... Просто я с отцом дружу, защищал его когда-то.

— Нелепое дело.

— Все дела нелепы. Хотя, может быть, ваше — исключение... Да вы ешьте, ешьте. Давайте, я вам еще налью...

Андрей в двух словах рассказал про Воробьеву. Егор слушал, казалось, не очень внимательно. Андрей нервничал, глядя в его рыхлое лицо, как он думал, лицо недалекого человека.

— Простите... Володя мне сказал, что это нужно вам для сценария?

— Да. Видите ли, мне по сюжету нужно знать юридически совершенно точно, как можно в этом случае ее освободить...

— Невозможно, — адвокат откинулся на диване, закурил с удовольствием. — Наркотики, во-первых, во-вторых — соучастие, я понимаю, понимаю, но формально идут именно эти статьи... Потом, я думаю, там еще несколько статей... Если вы, конечно, хотите, чтобы это было реально.

— Да, конечно... — адвокат раздражал Андрея. — Егор, а скажите, какие-то ходатайства, не знаю, какие-нибудь самые невероятные варианты...

— Невозможно! Нет... — Егор улыбнулся. — Может быть, мы придумаем вам какой-нибудь другой состав, ведь, как это вы сказали, сюжет в принципе не изменится...

— Да нет же! В том и дело, изменится!

Андрей выпил еще водки. Егор порылся в шкафу, достал несколько нераспечатанных бутылок.

— Может быть, коньяку? — предложил он. — Или виски? Или вот вино есть чудесное...

— Да нет уж! Я лучше водку. Я не задерживаю вас?

— Нет, что вы... Хорошо, ну тогда, может быть, вы перенесете ваше действие во время следствия? Тут можно было бы покрутить и скинуть несколько годиков...

— Слушай! Да не могу я перенести! Ты пойми... — Андрей подался вперед, но замолчал, замялся.

— Ничего, ничего. Давай на «ты», так проще, — Егор теперь с интересом наблюдал за ним.

— Слушай! — продолжил Андрей, раскачиваясь тихо. — Ну не может так быть... чтобы ничего нельзя было сделать... Понимаешь, я чувствую, я уверен, можно придумать и выстроить, что угодно... Что угодно! Я не верю, что это невозможно...

— Понимаю... Ну, конечно, можно придумать... но ведь это другой жанр, насколько я понял, история у вас реальная. Ну есть, конечно, еще вариант... С побегом...

Андрей на секунду увидел ясно его глаза, внимательные, цепкие.

— ...Но это тоже практически невозможно, требует денег и... смертельно опасно... Я думаю, вам это не подойдет...

— Н-да... Ну ладно, — Андрей встал. — Спасибо вам.

— Бросьте, — он тоже встал. — Вы мой друг... Да, — он развел руками. — По-видимому, есть сюжеты...

— Да нет таких сюжетов, — перебил Андрей. — Просто гнать меня надо в шею... За профнепригодность, — он потрогал ружья на стене, сложенный вдвое гамак, засмеялся. — Гамак у вас хороший.

— Вам нравится? Возьмите. Возьмите, возьмите! Иначе обидите. А кроме того, вот вам моя визитка, всегда буду рад, и просто посидим за водкой, и по делу... Мне кажется, я вам еще понадоблюсь.

IV

Дома он разделся, бросил на диван сверток с гамаком, прислушался. В комнате у Миши разговаривали.

— А я никого не призываю! — говорил Миша. — Это мое мнение, что будет тихая гражданская война. Может, я дурак, но мне так хочется писать, может, я просто шучу, почему это я должен запрещать своей фантазии.

— Ну и тебя не напечатает никто, даже сейчас...

— Да и бог с ними...

Андрей вошел; кроме Миши в комнате сидело еще двое мультипликаторов и на Мишином диване лежал с закрытыми глазами Сергей. Он поздоровался, сел рядом с Костей. Костя улыбнулся ему ласково, обнял его за плечи огромной волосатой рукой.

— В Китае есть казнь, — важно произнес Владик, волосы его были всклокочены, словно он только проснулся, а в толстых стеклах очков отражался свет лампы. — Свинья. Человеку выкалывают глаза, отрезают язык, кисти, ступни и оставляют жить в хлеву. При этом хорошо кормят.

— И кастрируют, — добавил Андрей.

— Нет! В том-то и дело, что нет.

— Я придумал мультфильм про наше правительство, — добродушно сказал Андрею Костя. — И уже хотел делать, а потом подумал, зачем...

— Здорово, — засмеялся Миша. — Как они там в Кремле ходят, едят, спят. Интересно, Он сам бреется или его бреют. Каждое утро приходит маленький киргиз с чемоданчиком, а Он ему старые вещи дает донашивать. Нет, его вещи, наверное, сжигают вместе с секретными протоколами секретных заседаний...

— А мне показалось, это пошло, — улыбнулся Костя.

— Правительство всегда пошло, — Владик поправил очки. — А в творчестве не может быть никаких запретов, иначе все передохнут, насколько я понял Мишу...

— Ладно... — Миша сидел на полу. — Я только одно могу сказать. Я не верю, что они там такие умники, наверху. Я, например, не считаю их умней себя. Ну пусть Он тогда уж напишет хотя бы новеллу и принесет, а мы посмотрим...

— И напишет! — мрачно изрек Владик.

— Смотри... — Костя протянул Андрею раскрашенную фигурку.

— Что это?

— Это бизюлька, — ласково сказал Костя, погладил фигурку. — Ну бизюлька, понимаешь. Вот усы, вот уши, вот хвост...

— А глаза?

— Ну как ты не понимаешь, это же просто бизюлька. Бизюлечка...

Андрей отложил фигурку, встал.

— Ты куда?

— Вернусь. — Он вышел в коридор, постоял, глядя вдоль голых стен, вернулся в прихожую, встал, глядя на говоривших.

— Ну брат! — кричал Миша. — А ты берешься за искусство! Небось в своих фильмах людей калечить будешь, убивать. А сам на малое не отважишься! Пошли бы давно, связали и посекли его...

— А может, он масон? Был ведь тихий, нормальный студент, а теперь директор общежития... — с дивана сказал Сергей. — Морду ему набью...

— Он дебил, — заявил Миша. — И был дебилом. Он еще поступал когда, сказал, что его заветная мечта сделать фильм о Владимире Ильиче... И взяли! Костя, ведь ты еврей?

— Да, еврей, — улыбнулся Костя. — Еврей я.

— Давай собери всех евреев здесь и организуй масонскую ложу. Скажи им: пора действовать... А на самом деле главным буду я, — Миша захохотал.

— А знаешь, — Костя бережно держал бизюльку, — я впервые узнал, что я еврей, в третьем классе. Кто-то меня жидом обозвал. Я пришел и говорю маме: мама, неужели я еврей? Да, сынок, еврей... Я говорю, а папа, папа же не еврей? Еврей, сынок... Мама, а дедушка, он тоже еврей? Да, сынок, еврей... У нас собака была, Чапик, я говорю, мама, а Чапик тоже еврей? — он засмеялся. — Да, сынок, и Чапик еврей... Я так плакал...

Андрей снова вышел в пустой коридор, посмотрел на мигавшие лампы, на пыль, что крутил в углах сквозняк, вернулся, снял с вешалки пальто. Разговор все катился.

— В Китае есть казнь... Тысяча кусочков. Из человека вырезают в течение долгого времени по одному маленькому кусочку, так, чтобы он раньше тысячного не умер и не потерял сознания. Тысячный вырезают из сердца...

Андрей вышел, закурив, прошел на пожарную лестницу. На открытой площадке он постоял на ветру. Где-то внизу лаяли собаки.

Он пошел с этажа на этаж, вдоль длинных коридоров, здороваясь с разными знакомыми, заходил в комнаты, его звали пить, играть в карты, просто усаживали, не отпуская, но он лишь окидывал взглядом сидевших, словно искал кого-то или проверял, и шел дальше.

Застегнув пальто, он вызвал лифт, но тут до него донеслось тонкое, отчаянно нежное пение. Он вернулся в коридор, прислушался у первой двери. Его окликнули, но он, не обернувшись, толкнул дверь, вошел.

Из-за стола навстречу ему поднимался, сморщившись, толстый губастый араб, перестав жевать, он разглядывал с удивлением Андрея. Андрей прислонился к стене. На пластинке пел Робертино Лоретти. Араб снова зажевал, он хотел что-то сказать, но Андрей приложил палец к губам. Араб сел снова, недовольно и зло, не зная, то ли кушать дальше, то ли выгонять Андрея...

Но песня кончилась, он ушел сам. В коридоре его уже ждал парень в очках, с постоянно улыбавшимся мокрым ртом. Андрей кивнул, хотел пройти, но тот, расставив руки, почти поймал его, придвинулся вплотную, спросил, брызгая слюной:

— Ну как, прочитал?

— Прочитал, — нехотя ответил Андрей. — Мне понравилось.

— А что лучше, сценарий или новелла? — парень не отпускал, держа его за локоть.

— Сценарий, — Андрей поглядел на его густую баранью шапку волос, на гадко улыбавшийся рот. — Очень хороший сценарий. Огромный шаг вперед. А новелла — говно, выбрось... Нет, новелла, новелла — гениальная, а сценарий — говно.

Он высвободился, пошел быстро, но парень снова догнал его, шурша бумагой.

— Я хочу дать тебе еще одну штуку...

Андрей встал, парень загораживал ему путь.

— Слушай, ты что, не видишь разве? Я же пьян, еле на

— А куда же идешь? — тот снова попытался ухватить Андрея, улыбаясь понимающе и подло.

— Блевать! Ты отойди лучше, испачкаю, — и он пошел дальше, но парень еще бежал за ним, покашливая и посмеиваясь.

Пришлось вернуться домой, но, открыв дверь, он услышал хохот и гул голосов. В Мишиной комнате сидело уже человек двадцать. Играл принесенный кем-то магнитофон.

Андрей встал в прихожей, обходя его, смеясь, в комнату прошли еще четыре девицы. В его комнате кто-то целовался. Андрей вышел, хлопнув дверью.

Парня уже не было, но навстречу ему, улыбаясь хитро, двигалась девица, невысокая, крепкая, увидев его, она раскрыла руки и побежала к нему. Андрей тотчас повернулся в другую сторону, пошел быстро.

— Плетнев! — крикнула она.

Он открыл первую попавшуюся дверь, вбежал в прихожую и заперся. В дверь постучали, еще...

Навстречу ему из комнаты вышла высокая полная девушка с мокрыми волосами, обмотанными полотенцем.

В дверь ударили ногой.

— Вам кого? — спросила девушка.

— Никого. Я так.

В дверь равномерно били ногой.

— Сволочь! — крикнули оттуда.

— Знаете, это хамство, — важно и презрительно сказала девушка.

— Знаю. А что сделаешь? — он все держал дверь. — Чаем не напоите?

— Еще чего! Убирайтесь!

В коридоре стихли.

— Значит, не напоите... Ладно, — он вышел в коридор, пробежал к пожарной лестнице, перешагнув по пути через мальчика, игравшего со сломанной мебелью. Мальчик выстрелил ему в спину из ножки от стула...

В маленьком грязном ресторане шумно играет ансамбль, шатаясь ходят пьяные. Андрей, не раздеваясь, стоял у дверей в зал, разглядывая сидевших за столиками. Какой-то парень, пройдя мимо, толкнул его нарочно, но он сдержался. Спустился вниз, внимательно оглядел холл, прошел в грязный сырой туалет, закурил.

У писсуара спиной к нему стоял мужик, покачиваясь, пьяный до невменяемости. Еще один, невысокий, по виду — командировочный, вышел из кабинки, долго приглаживал перед зеркалом лысеющую голову. Когда он вышел, пьяного повело, он наткнулся на Андрея, замычал что-то.

Андрей схватил его за плечо, придерживая, поглядел странно в бесцветные, не соображающие глаза. Пьяный засмеялся. Не выпуская его, Андрей быстро затянулся, бросил сигарету. Он все стоял, придерживая его левой рукой, правую сжимал, тер пальцы, словно испачкав в чем-то. Потом оттолкнул его, вышел, внимательно поглядев на швейцара и говорившего с ним молодого безусого сержанта в милицейской форме. Сержант оглянулся на Андрея весело, он отвел глаза, подняв воротник, ушел на улицу.

В общежитии в лифте он ехал один. На одном из этажей лифт остановился, двери раскрылись, и Андрей вздрогнул. Прямо на него двигалось мертвенно бледное, морщинистое лицо, глядевшее черными глазами, с отвратительной, ужасной полуулыбкой на белых трупных губах. В черном женском пальто и черном женском берете, из-под которого выглядывали редкие выцветшие желтые пряди, эта жуткая старуха подошла к нему, обняла, придвинувшись, высунув изо рта мерзкий сизый язык. Андрей вырвался из ее объятий, отступил, услышав хохот и даже увидев смеющиеся лица, заглядывавшие в лифт, не сразу сообразил, что это маска. Он, все еще не веря, протянул руку, сорвал тонкую, похожую на противогаз резину, увидел смеющееся бородатое лицо.

— Джаник, ты...

Парень снова натянул маску, пошел на этаж, друзья за ним. Выглянув из лифта, Андрей увидел какую-то худую девицу. Она вдруг завизжала истошно, укусила свой кулак и, крича, побежала прочь...

Андрей зашел к грузинам. Оба грузина лежали, глядели в потолок и, раскуривая папиросы, рассуждали о том, сколько денег можно истратить за один день, если ничего не покупать, а только кутить. На стуле посреди комнаты сидела хорошенькая девочка в черных чулочках, морщила острый носик и тоже курила папироску. Андрей присел рядом с ней.

— ...Что-то очень мало выходит... Мы не успеваем истратить даже десять тысяч, ну! Даже угощаем всех...

— Завтракаем в Москве, обедаем в Ялте... может, во Владивосток полетим?

— Не успеем, ну!

Андрей пальцем потрогал клеточку в чулке на девочкиной коленке. Клеточка была крупная, Андрей просунул в нее палец и погладил ножку. Девочка сидела, не обращая на него внимания, улыбалась загадочно, выпуская дым.

— ...А! Посчитай машину. Я, пьяный, сажусь в чужую машину, разбиваю ее тут же, и мы платим хозяину.

— И угощаем, ну!

— Пойдем, я покажу тебе свою комнату, — тихо сказал ей Андрей.

Девочка молча взяла его руку и отодвинула в сторону. Он вздохнул, встал, достал пятьдесят рублей и положил одному грузину на грудь:

— Извини, что поздно...

— Что это, деньги? Нугзар, одевайся, ну! Идем скорее, кутим. Кашу, щи, что там? Сосиски, Нугзар, сосиски, десять штук съем, клянусь. Ну! Андро, не уходи, идем с нами, куда ты...

Андрей вышел, зашел в соседний блок. Там пели хором. В густом табачном дыму за столом сидело человек пятнадцать, Андрей разглядел лысого мужика, рядом с ним вьетнамцев. Мужик утирал слезы...

Выйду я на улицу, гляну на село,

Девки гуляют, и мне весело...

Андрей вышел, наткнулся в коридоре на маленького негра с печеным лицом, за ним следом вышла статная полная женщина.

— Ты хочешь, чтобы я скандаль делал? — услыхал он, отойдя, обернулся.

Негр прыгал вокруг женщины, стараясь ударить ее кулачком в пышное бедро, она легко отводила его руки.

— Пойдем домой сейчас! — кричал зло негр.

Андрей хотел вмешаться, но не стал, пошел быстро по коридору, стуча кулаками в стены.

На пожарной лестнице в темноте он услышал легкие сбегавшие шаги, разглядел нежный женский силуэт. Когда девушка поравнялась с ним, он вдруг схватил ее, прижал к перилам и, целуя, принялся быстро расстегивать на ней кофту.

— Кто это? Пусти, пусти! — закричала она. — Я кричать буду!

Андрей засмеялся.

— Олег, это ты? Перестань! Олег, пусти!

Андрей снова засмеялся, тише, задирая ей рубашку на шею...

— Игорь, ты? С ума сошел! Пусти, дурак, я узнала... Да пусти же! — она вырвалась наконец, встала, стараясь запахнуть оголившиеся груди, отсвечивающие в темноте синевой.

За окном, через улицу, светились желтые окна больницы. Она попыталась еще раз разглядеть Андрея, ойкнула вдруг, побежала вниз, опуская на бегу задравшуюся рубашку...

Он вышел на площадку, вдохнул свежего воздуха. Собаки внизу все так же тоскливо и протяжно лаяли.

Дома было накурено, пусто. Андрей лег на свой диван, но тут же встал, взял гантели, большие гвозди и принялся вбивать в стену.

Когда вернулся Миша, гамак уже висел в

— Здорово, — Миша, смеясь, потрогал гамак, шнуры крепления, — теперь ты как на шхуне! — он склонился над пластилиновыми фигурками. — Это что, гуси?

— Нет, кони. Всадники. Я вылепил их целый эскадрон. Они входят в город по Калужской дороге...

— А дальше?

— Дальше я еще не придумал.

Миша уселся на пол под гамаком, скрестив ноги, как узбек.

— А знаешь, что со мной сегодня случилось? Ко мне пришла Анна, шведка, оглядела меня странно и говорит: «Мне нужен настоящий мужчина. Я долго думала, и мой выбор пал на тебя», — он засмеялся тихо. — Я засмущался, конечно, спрашиваю: «А что делать нужно, шкаф перенести?»

— А она?

— Она в комнату, прямо ко мне: я пришла тебе отдаться... Я говорю: что, прямо вот так, сейчас? А она: прямо сейчас...

—А ты?

— Я? Я сказал, я так сразу не могу. Надо хотя бы погулять немного. И повел ее на Лосиный остров, — он захохотал.

Андрей тоже.

— Представляешь, мы часа три гуляли, я ей озеро пошел показывать, и она подвернула ногу. Я еле домой ее довел. Сидит сейчас у себя, ругается по-шведски, компрессы ставит...

— Больше не придет?

— Придет. Сказала, решения своего не переменит... Что мне делать?

— Не знаю... Она же совершенный поросенок.

— Это же хорошо! Чистый белый поросенок... Я ее щепочкой буду чистить, — он снова засмеялся, показывая, как он будет чистить.

Андрей выбрался из гамака, отложил пластилиновый эскадрон, сел на диван. Миша следил за ним.

— А ты чего? — спросил он. — Все переживаешь?

— Да нет, так чего-то, — Андрей закурил. — Надоело все. Все эти разговоры, хождения. Ненавижу я это общежитие, болею в нем. По-моему, легче в сумасшедшем доме жить. И город ненавижу, больной город, мертвый...

— А я стихи сочинил, ты не будешь смеяться? Или тебе не интересно?

— Давай...

— Вот... — Миша помолчал.

Михал Сергеич дорогой

Идет по земле босой

Зелеными лесочками,

Росистыми лужочками...

Они молча смотрели друг на друга, потом захохотали оба.

В дверь постучали, сначала три длинных, потом несколько коротких и длинная фигурная дробь...

— Интересненько, что это за радист у нас новый? Не открывай!

Но Андрей встал, подошел к двери, открыл. В коридоре стоял все тот же неприятно улыбавшийся парень в очках. Андрей захлопнул дверь, вернулся, порылся в бумагах, взял две рукописи, снова открыл дверь.

— На, — он протянул бумаги.

— А где Миша? — парень, наклонившись, полез под рукой Андрея в комнату.

— Его нет, — Андрей перехватил его, оттолкнул, не сдержавшись.

— Я подожду, — тот достал еще бумаги. — Я новую вещь принес.

Андрей оглянулся и, выйдя в коридор, толкнул его несильно кулаком в бок. Парень смотрел, не переставая улыбаться, моргнул, затем протянул рукопись.

— Это совсем новая идея...

Андрей взял, захлопнул дверь, постояв в прихожей, снова открыл ее. Парень стоял все перед дверью. Увидев Андрея, он засмеялся и пошел оглядываясь по коридору...

— Боюсь я его, — Миша осторожно залез в гамак. — Может, это и есть дьявол... И ведь Достоевского любит... А знаешь, я сцену придумал в сценарий. В разгар гражданской войны все атаманы съехались на хутор. Перепились и заснули. А утром в хутор вступил регулярный полк. Им делать нечего, бежать поздно, они оружие попрятали и вышли с хлебом, с солью... А полковник взял и мобилизовал их всех, как простых солдат в полк зачислил. И вот они ходят с похмелья, на кухне помои носят, уборную копают, а у каждого в соседних станицах по десять тысяч войска... — он засмеялся. — Как? А ты придумал что-нибудь?

— Нет, Миша, у меня пусто, совсем пусто. Вдруг ушло все тихо куда-то... и грустно. Радости нет. Дома ночью после работы писал и счастлив был. А сейчас просыпаюсь утром и спешу глаза закрыть, нового дня не хочу... Не для кого писать.

Миша засвистел, он висел в гамаке вниз головой, раскинув руки.

— Я представил, как утром просыпаюсь и гляжу на пол. Кажется, что это не пол, а поле, а я высоко-высоко... Дураком можно стать. Слушай, как мы садимся писать, так набивается полный двор девок, каких-то умников! Ты бы Наташе позвонил, что ли, ведь хорошая девчонка, посидели бы.

Андрей привстал.

— А ведь ты прав, что-то я, дурак, совсем забыл про нее... Умница. А знаешь, давай-ка завтра возьмем ее и поедем покутим как следует! А потом писать сядем... — он засмеялся. — Вот... Бой идет на холме, в высокой траве, так что коням по брюхо, а двоих вынесло, они скачут бок о бок, с холма на холм, и рубятся. Небо низкое, то одна лошадь чуть вперед, то другая, пар из ноздрей, заморозки уже, кругом ни души, они все скачут и рубятся...

Встретились в вестибюле Дома кино. Андрей поцеловал Наташу в щеку, улыбаясь радостно:

— Ты сегодня очень красивая... — и не знал, что добавить.

Миша пожал ей руку, сложил губы трубочкой:

— Я научусь и тоже буду так целовать.

— А тебе не обязательно, — голос ее был тих, тонок, говорила она очень правильно. — Ты и без этого очень мил и симпатичен.

Они разделись, оглядываясь по сторонам, Андрей поздоровался с кем-то, все трое улыбались радостно, празднично.

— Все-таки она умница, — шепнул Андрей Мише.

— Хорошая девчонка, скромная. Ты дурак. Я бы женился на твоем месте...

— А что, возьми и женись.

Навстречу им по лестнице спускались важные пузатые мужчины, старики с палками, старухи.

— Почему нас пустили? — спросила она, когда их посадили за столик. — Здесь же по членским билетам.

— Почему? Сюда пускают и студентов. Отличников. Ты показываешь зачетку, и тебя пускают. — Миша встал, вышел куда-то.

Андрей огляделся. Вокруг сидели хорошие чистые люди, с удовольствием пили, с удовольствием ели. Он потер кулаком живот, повернулся к Наташе.

— Закажем мяса и вина, — сказал он, стараясь убедить в этом и себя.

Наташа отвела взгляд, снова посмотрела на него, поправив и без того аккуратные волосы, заплетенные в короткую толстую косу, перевязанную желтеньким шнурком.

— Тебе идет желтое, — добавил он и вдруг затосковал.

— Спасибо. Как продвигается работа над вашим сценарием?

— Прекрасно, — пробормотал он. — Просто прекрасно.

— О чем же вы теперь пишете?

— Мы? — он закурил. — Бог его знает. — Он вдруг встал, улыбаясь вымученно. — Я сейчас, ладно? Позвоню только...

В холле он поймал Мишу.

— Не могу, ну не могу я, Миша, не могу! Поеду, пойду, на вот деньги, что-то она такую тоску на меня наводит. Всем хороша, умница, но я говорить даже не могу, у меня аж зубы сводит! Вы сидите! Скажи, я к мастеру срочно уехал, ну не обижайся! Я похожу, вернусь...

Внизу, уже одевшись, он позвонил:

— Лена? Срочно подъезжай к «Баку», я тебя жду... Потом объясню, только скорей!

— Андрюша, приветствую вас, — перед ним остановился огромный бородатый человек с умными, навыкате, глазами. — Я настороженно прочитал вашу комедию, но она мне понравилась. По-моему, это гениально! Что вы делаете? — он похлопал Андрея по плечу и пошел наверх.

Андрей стоял у лестницы, глядел ему вслед, хотел было что-то сказать, но человек помахал ему рукой, засмеялся:

— Увидимся...

Он постоял еще, огляделся и вышел на улицу в темноту.

V

Денег не было, оставалась какая-то мелочь. Он усмехнулся, высыпал все, что насобирал, в левый карман куртки...

В ресторан прошел нагло, без очереди, похлопав швейцара по плечу как старого друга. Тот удивленно посмотрел на Андрея, но ничего не сказал. Заказав столик, он снова спустился вниз, увидел за стеклом Лену. Высокая, стройная, хорошо одетая, она ждала его на тротуаре. На нее оглядывались.

В зале было шумно, дымно. Здесь пили. Кругом них сидели кавказцы, старики с крашеными бабами, какие-то мордатые парни, не сдавшие даже свои лохматые волчьи шапки.

— Что случилось, Андрей? — спросила Лена оглядываясь.

— Ничего, просто захотелось посидеть с тобой, — он заказал официанту вина, закусок, от горячего пока отказавшись.

— Но почему не в Доме кино? Здесь же пошло, какой-то вокзал...

— Вот и хорошо, — он, посмеиваясь, все оглядывал зал.

Толстый мужчина, пошатываясь, прошел к лестнице.

— Как-то странно все это... — она тоже все оглядывалась брезгливо.

— Я сейчас, — Андрей встал и пошел вниз.

Спустившись, он внимательно оглядел вестибюль, гардеробщиков, молодых парней, раздевавшихся у стойки, прошел в грязный туалет.

Пьяный, качаясь, стоял у писсуара, кроме него еще один, маленький кавказец, стоял у зеркала и упорно причесывал жесткие волосы, смачивая под краном стальную расческу. Андрей встал за ним, словно хотел помыть руки, тот несколько раз настороженно глянул на Андрея в зеркало, наконец вышел.

Пьяный все возился со штанами. Андрей тихо прошел за его спиной, подергал ручки кабинок. Одна дверь не поддалась, за ней завозились, закашляли густо. Андрей зашел в соседнюю кабинку, закрылся, стал ждать, кто-то зашел, выругался, включил фен. Андрей проверил шпингалет, ногой проверил высоту щели под дверью, спустил воду, вышел. Никого не было.

Наконец в занятой кабинке зашумела вода, снова закашляли хрипло, завозились, и вдруг оттуда вышел мальчик. Покосившись на Андрея, он, не помыв рук, выбежал.

Андрей сполоснул лицо под краном, закурил, сделав две быстрые затяжки, бросил папиросу. В туалет зашел невысокого роста полный армянин. Андрей разглядел на его руке кольцо.

Армянин встал к нему спиной, расстегивая штаны, Андрей, поправляя ворот рубахи, боком двинулся в его сторону, косясь одновременно на входную дверь. Встал, задержавшись, быстро пошел на выход, выглянул.

В холле было пусто, лишь у стены красивый парень помогал одеться девушке. Андрей вернулся, закрыв тихо обе двери. Армянин стоял все в той же позе.

Андрей тихо подошел к нему, встал за спиной, перебирая пальцами карманы своего пиджака. Армянин сопел, его затылок покачивался в полуметре перед лицом Андрея. Андрей медленно поднял руки.

Армянин вдруг обернулся и засмеялся. Андрей вздрогнул, отступил на шаг и тут же засмеялся сам.

— У вас сигарет не будет? Извините...

— Возьми. Вот здесь, — он повернулся к Андрею боком, подставляя карман, сам все возился, застегивая ширинку. — Возьми, возьми!

Андрей медленно, глядя на его висок, протянул руку, достал из кармана пачку, взял сигарету, она упала, взял еще одну, закурил неловко.

— Спасибо...

...Лена ждала его, не прикасаясь к столу, на котором стояло уже вино, закуски.

— Что с тобой? Куда ты пропал?

Он молча сел, налил ей, себе, выпил сам, улыбнулся, налил снова:

— Ну давай. За твое здоровье.

— Какой-то ты странный сегодня. Красный.

— Работы было много. Не спал ночь.

— Как твой фильм, уже снимают?

— Нет еще. Что-то там тянется, — он все смотрел по сторонам.

— Андрей, да что с тобой?

— Бог мой, ничего, я же говорю, устал! — он улыбнулся ей. — Ты лучше расскажи, как ты...

— Я? — она отпила вина, поморщилась. — Я сейчас пишу реферат по Древнему Востоку. Знаешь, я открыла столько нового. Вот шумеры — это же, оказывается, целая цивилизация... Ты куда?

— Сейчас... — он встал и снова пошел вниз.

В туалете было пусто, лишь толстый грузин пристраивался к писсуару. Андрей встал за ним, но тут, шумя, вошла целая компания. Он быстро отошел в кабинку, заперся, приложившись лбом к кафелю...

Когда все стихло, он вышел, снова проверил дверцы кабинок, открыв кран, стал ждать. Послышались шаги, он вздрогнул. В форме вошел швейцар, покосился на него, высморкался на пол, вышел.

Андрей сунул руки под кран, сжал их. Никто не шел. Вытерев руки платком, он медленно пошел к выходу, в дверях, на пороге, лицом к лицу столкнулся с человеком. Высокий, худощавый, со смуглым лицом, он поглядел на Андрея внимательно раскосыми азиатскими глазами. Держась трезво, прошел мимо него, на ходу отирая локоть на зеленом велюровом костюме.

Андрей, усмехаясь, вышел в холл, глянул на лестницу, постоял так немного, приглаживая волосы, и медленно пошел наверх. Пройдя пролет, еще один, вдруг резко обернулся, сбежал вниз, прошел в туалет.

Человек стоял у стены спиной к нему. Андрей сразу от двери на носках тихо пошел к нему, выставляя вперед руки, сощурившись, открыв рот. Он поймал, схватил судорожно черноволосую голову и, рванувшись вперед, мыча, двинул изо всех сил эту голову в стену. Что-то хрустнуло. Оба замерли не дыша... Прошло несколько секунд.

Не меняя позы, человек медленно оседал на пол. Андрей подхватил его под мышки,

Послышались голоса. Опомнившись, он закрыл дверцу на крючок, ногами отодвинул его ноги от щели под дверью, нагнувшись, зажал ему рот, стараясь не глядеть на лицо...

В туалете переговаривались люди, кто-то засмеялся. Андрей стоял не двигаясь, боясь разогнуться. Люди долго возились, смеялись, мыли руки. Андрей шмыгнул носом, вытер его ладонью, снова шмыгнул, но из носа все текло. Не разгибаясь, не отпуская руки от его рта, он достал из кармана платок, высморкался тихо, глядя на щель под дверью.

Наконец все стихло. Андрей разогнулся, рука его была в крови. У человека был разбит нос. Андрей осмотрел руки, осторожно платком поднял крышку бачка и медленно, аккуратно вымыл руки в бачке, затем, не сводя глаз с человека, так же аккуратно, насухо вытер их платком и о подкладку своего пиджака.

Склонившись, осторожно, стараясь не испачкаться, он поднял его, с трудом усадил на унитаз, взял за подбородок, глянул в закатившийся глаз. Кровь шла у него из носа и разбитой брови. Прислонив его головой к стене, ощупал карманы костюма. Достал из внутреннего бумажник, выбрал все, не глядя спрятал себе в карман, бумажник засунул обратно. Нашел еще деньги, тоже положил в карман. На безымянном пальце он увидел золотой перстень, попробовал стянуть его. Перстень не шел.

Прислушавшись, он открыл дверцу, выглянул в туалет. Было пусто. Он метнулся к раковине, взял обмылок, вернулся, снова закрылся.

Он мочил в бачке и мылил палец, тянул, перстень не шел, он снова мылил и снова тянул. Наконец ему удалось стащить кольцо, он так же осторожно раздвинул ему ноги, бросил обмылок в унитаз, а перстень промыл в бачке.

Спустил воду, вытер руки. Было тихо. Человек сидел не двигаясь, кровь застывала на его лице, на груди, на зеленом велюровом пиджаке. Андрей наклонился к нему, прислушался. Потормошил его. Тот слабо вздохнул. Андрей усадил его попрочней, еще раз прислушался. Потом встал на унитаз, на бачок и быстро перелез в кабинку рядом. Отряхнувшись, вышел из нее, подергал дверцу соседней...

В зале громко играла музыка. Лена сидела, глядя на музыкантов. Андрей поймал официанта, сунул ему деньги, подошел быстро к ней.

— Пошли!

— Куда? Что с тобой?

— Пойдем отсюда. Только скорей! Потом объясню...

— Но что случилось? — она, продолжая сидеть, глядела на него, обиженно поджав губы.

— Лена, я прошу. Скорее! — он оглянулся на лестницу. — Поедем в другое место.

— Но мы уже никуда не попадем!

— Ну я прошу тебя. Скорее! — он стоял над ней злой, двигая ее вместе со стулом.

— Тебе плохо? Может быть...

— Господи, ты можешь встать?!

Она встала, пожав плечами, взяла сумку. Он подхватил ее за локоть, потащил вниз.

— Ты мне синяки сделаешь! — она высвободилась. — Больно же...

Внизу, стараясь не смотреть на туалет, он протянул номерки гардеробщику. Тот не спеша пошел к вешалкам. По лестнице спустились двое парней. Зашли в туалет...

Андрей взял ее пальто, резко набросил на нее, быстро надел свое.

— Я не понимаю, что случилось?

— Потом, — он потащил ее к выходу.

Дверь была заперта.

— Мне нужно зеркало, — она пыталась вырваться.

— Отец! — он не выпускал ее. — Мы очень опаздываем, — а сам все время глядел как завороженный на дверь в мужской туалет.

Швейцар медленно встал со стула, подошел не спеша, завозился с ключом. Очередь глядела на них через стекло.

— Я сейчас, — она все-таки вырвалась. — Мне надо в туалет.

Андрей едва успел схватить ее за шиворот. В уборной закричали. Выбежал сначала один парень. За ним второй. Смеясь, он кинул в первого коробком спичек.

Андрей машинально сунул руку в карман, вынул рывком, вся его мелочь, звеня, высыпалась на пол. Швейцар открыл наконец дверь.

— Я помогу, — он наклонился, загораживая проход.

— Не стоит, — Андрей, стараясь улыбнуться, не выпуская Лену, ласково отодвинул его лысую голову и, вытолкав Лену, потащил ее прочь.

Пройдя, почти пробежав метров сто, Андрей отпустил ее и вышел на дорогу, ловя машину.

— Сейчас, — приговаривал он. — Сейчас поедем в «Прагу», куда угодно! А здесь плохо...

— Я не поеду, — сказала Лена. — Я с тобой никуда не поеду.

Остановилась машина. Ему пришлось вернуться, говорить что-то, он снова взял ее за руку, ласково подвел, усадил.

В машине он закурил.

— Ну не обижайся, ладно? Знаешь, это нервы просто, нашло что-то. Сейчас все будет хорошо...

Она отодвинулась от него, сидела в углу, напуганная, обиженная. Он попробовал взять ее руку, поцеловать. Она резко и зло оттолкнула его. Андрей вдруг засмеялся.

— Ты уж извини, что я в туалет тебя не пустил...

Она не разговаривала с ним, он заплатил водителю и вышел вскоре, прошелся не спеша по улице, вдыхая ночную свежесть.

В Доме кино он первым делом зашел в туалет и там, запершись в кабинке, пересчитал деньги. Денег было четыреста с лишним, не считая перстня. Выходя из кабинки, он механически проверил соседние дверцы, усмехнулся, в чистой белой раковине долго с мылом мыл руки. Вдруг вошел Ролан Быков, глянул на него хмуро, прошел к писсуарам. Андрей сушил руки и внимательно смотрел на его спину. Тот вдруг обернулся сердито и быстро перешел в кабинку, раздраженно хлопнув дверцей.

Андрей смеясь бегом поднялся в ресторан. Миша и Наташа были еще здесь, пили кофе.

— Где ты есть? Мы уже рассчитались, — крикнул Миша.

— Ничего, — он сел рядом с Наташей, радостный, возбужденный, позвал официантку.

— Карина, милая, принеси нам еще вина, а мне мяса какого-нибудь и сигарет, — он сразу, не глядя, дал ей деньги.

— Ну как Мастер? — спросила Наташа своим тоненьким голосом.

— Замечательно! Миша, знаешь, я даже сцену придумал, пока ходил...

Кругом за столиками уже шумели, говорили громко пьяными голосами.

— Расскажи.

— Не знаю, может, это бред... Отряд встал на хуторе, и на ночь в караул поставили парня, молодого, ну такого, как мы с тобой. А ему днем девка одна хуторская понравилась. Они с ней залезли на сеновал, целуются, обнимаются. В это время комиссар посты обходит, суровый мужик такой. Смех услыхал, зашел в сарай. Кто там? Парень девку толкает. Она назвалась. Ты одна, что ли? Одна. А чего смеешься?

Карина принесла вино, откупорила:

— Вырезка есть. Тебе как, прожарить или с кровью?

— С кровью, Карина, с кровью! — он налил себе вино, тут же выпил, налил снова всем. — Ну! Давайте, что ли...

Весь вечер и весь следующий день у него было хорошее настроение. В институте он здоровался со всеми, шутил, целовал всех знакомых девушек, институт гудел, коридоры, переходы, лестницы были полны знакомых, так что с первого на третий этаж только подниматься можно было весь день.

С кафедры он позвонил домой, в Оренбург, сказал, что, наверное, скоро приедет. Потом остановился в холле, поговорил с пожилой преподавательницей литературы о Шекспире.

— Вы зря не приходите, — говорила она ему звонким, совсем не старушечьим голосом. — Вы пропустите самое важное звено в цепи развития, самый яркий гений... и тогда не поймете сегодняшний день. Ведь посмотрите, все герои Шекспира — талантливые люди, творцы своей жизни! И как они свободны, как мгновенно решают свои судьбы, стремительно развиваясь и угасая! Как полны их жизни в окружающем хаосе и как эта полнота, эта искренность порождает трагедию... Порой кажется, Шекспир едва успевает за ними, чтобы воспроизвести их судьбы, а порой, — она засмеялась, — кажется, даже не успевает...

— Я обязательно буду ходить, — искренне обещал Андрей. — Просто вы себе не представляете, сколько дел...

Но к вечеру он все более мрачнел, замыкался... Он не остался на вечерний просмотр и тихо, когда все пошли в зал, оделся и уехал.

VI

На этот раз Андрей пришел один и даже не стал раздеваться и садиться за стол.

Это был один из шумных гостиничных ресторанов, где напивались командировочные, отмечали дни рождения продавщицы универмагов и крутились разного рода торгаши, проститутки, прочий люд.

Андрей, обследовав грязный туалет, завернул теперь всю мелочь в платок, положив во внутренний карман, еще один платок положил в брюки. Он стоял в холле, наглухо застегнутый, с туго затянутым поясом, курил и следил за входной дверью и дверью в мужской туалет. Он ждал. В уборную заходили, выходили разные люди, все не то, он считал, сколько их входило и выходило.

Наконец, когда в холле опустело, в уборную прошел невысокий пожилой мужчина, по виду узбек. Андрей заглянул на лестницу. В зале играла музыка, лестница была пуста. Он не спеша прошел в туалет, закрыл за собой дверь.

Узбек стоял в странной позе, согнувшись, под задранной штаниной виднелась его худая желтая нога. Услышав шаги, он быстро выпрямился, испуганно глядя на Андрея. Тот тоже встал, удивленно разглядывая узбека, его задранную брючину, ботинок, из носка которого торчала мятая пачка денег... Узбек опустил штанину, улыбнулся пойманно.

— Вот, — развел руками, — деньги спрятал. — Помолчав, достал зачем-то расческу, снова развел руками: — Понимаете ли, какие-то очень подозрительные люди... Боюсь, ограбят.

Андрей кивнул, вышел из уборной в холл, закурил снова. По лестнице спускалась подвыпившая компания, один из парней сильно задел плечом вышедшего из туалета узбека. Тот насторожился, отошел к Андрею.

— Вот они, — шепнул тихо, косясь на парней. — Вы тоже в гостинице живете? Пойдемте, пожалуйста, вместе.

— Я не в гостинице, — с досадой сказал Андрей. — Да вы идите. Идите! Никто не тронет...

— Да? — узбек с сомнением оглянулся на парней, те нахально смотрели в их сторону. — Хотите, я вам свой адрес оставлю, — он засуетился, хлопая себя по карманам.

— Да не нужно... — Андрей поморщился.

Но тот уже на клочке писал адрес. Парни постояли, ушли наверх.

— Вот, — узбек протянул Андрею листок. — Приедете в Самарканд, в гости, будете жить, как дома... — он оглянулся. — Большое спасибо вам! Большое спасибо.

Он ушел, Андрей повертел листок, хотел бросить, но сунул в карман. Зло вздохнул, прошелся, остановился ждать дальше.

По лестнице спустился еще один человек, по виду кавказец. Он был невысок, курчав, с маленькими усиками, проходя мимо Андрея, глянул на него почему-то зло и воинственно плюнул на пол.

Андрей подождал, пока он там, в уборной, расстегнет штаны, и быстро прошел за ним.

Он увидел его спину и затылок, шел к нему прямо, протягивая руки к затылку.

Андрей помедлил всего секунду. Этого хватило, чтобы кавказец обернулся. Андрей тотчас же схватил это испуганное злое лицо, но оно соскользнуло куда-то вниз, закричало пронзительно, подло, и он увидел с удивлением, как кавказец, отталкивая его руки, отступает, присев, и при этом от крика, от напряжения продолжает мочиться, заливая себе и Андрею брюки... На корточках, голося, как баба, он побежал к умывальнику, ударился о него, вскочил и, поддерживая штаны, не переставая кричать, выбежал из уборной.

Андрей медленно оглядел свои брюки, опомнившись, кинулся к выходу, но вышел спокойно, медленно, сдерживаясь едва, пошел к входной двери.

Кавказец бегал у гардероба и, стараясь застегнуть брюки, кричал тонко:

— Бандит! Сволочь, тварь! Хотел убить меня... Держите его, он бандит, вор, у него нож! Смотрите, нож! Нож!

— Хам! — громко, спокойно сказал Андрей и засмеялся. — Все штаны мне обоссал. Кого ты пускаешь? — он стоял уже перед швейцаром.

Швейцар, с сомнением глядя на Андрея, медленно открывал ему дверь.

Кавказец вдруг кинулся к Андрею, ударил его в спину, завизжал:

— Не выпускай! Не выпускай, он вор! Вор!

По лестнице сбегали люди, среди них кто-то в форме... Андрей рванулся, оттолкнув за голову швейцара, выбежал за дверь, вынес на себе кавказца, повисшего на спине, как собака. Зарычал, разворачиваясь, ловя его руками, но кавказец тут же отскочил назад, сбивая людей, лезших из двери, захлопнул дверь.

— Сука, тварь! Ловите его, уйдет! — визжал он за стеклом.

Андрей побежал, неуклюже, тяжело, нырнул за угол. Он обежал корпус, прыгнул через забор, ломая ветки, выбежал во двор, обогнул дом, еще один. За ним никто не гнался, но он все бежал, пока хватало сил, затем бросился за угол, вбежал в подъезд.

На площадке между вторым и третьим этажами он согнулся, стараясь отдышаться, все кашлял и смеялся...

Хлопнула дверь, с третьего этажа на несколько

— Вы к кому?

— Ни к кому. Так, — Андрей улыбнулся ей.

— Уходите сейчас же, нечего здесь стоять, — она глядела на Андрея с брезгливой ненавистью.

— Ухожу, — он кивнул. — Уже ухожу.

Дома, в общежитии, он сначала зашел к Джанику.

Джаник, полулежа на диване, читал что-то. Он был один.

— Работаешь? — Андрей сел, потер затылок.

— Да какая это работа... Так, читаю вот японцев, вернее, пытаюсь читать.

— Ну и как японцы?

— Знаешь... — Джаник внимательно разглядывал его, отложив книгу. — Нико мавацу, кейко ивацу.

— Что это?

— Не говори, что видел все, не увидав Нико... Это дворец... Я их стал понимать. Они выстроили свою жизнь в коридоре жестких ритуалов, и теперь счастье для них — в выполнении этих ритуалов. Как ты?

— А ты?

Джаник засмеялся.

— Жениться тебе надо... — и он, засвистев, изобразил полученный удар, уткнулся в подушку. — Поехали в хореографическое училище!

— Что, больше некуда?

— Некуда... Это единственное место, где еще остались милые, воспитанные девочки. Это же монастырь!

— Жениться тебе надо, — мрачно сказал Андрей. — Как там, ивацу, мавацу? Знаешь, — Андрей все трогал голову, — макушка болит. Не виски, не лоб, а именно макушка...

У себя в комнате он пересчитал снова деньги, часть отложил, а остальные, с перстнем, спрятал в диван.

Пришел Миша, привел полную белую девушку с приятным добрым лицом. Она по-мужски протянула Андрею руку, представилась с гордостью:

— Анна. Из Швеции.

Миша засмеялся, повел ее к себе.

— Щепочку взял? — крикнул ему Андрей.

Они закрылись. Андрей, не снимая куртки и ботинок, залез в гамак, прислушиваясь к их смеху, взял папку с пластилином.

В дверь постучали, громче. Засунули ключ, пробуя открыть. Андрей, не вставая, ждал... Наконец дверь открыли, и через прихожую прямо к нему вошли люди, встали, глядя на него. Андрей лежал все так же.

— Спасибо, что навестили, — сказал холодно. — Я еще жив.

— Извини, Андрей, — вперед выступил высокий худой парень с длинными, подвижными, словно без костей, руками. — Мы мебель описываем... Мы стучали.

— Но ведь я вам не открыл.

— Мы всех проверяем. Я теперь директор... — руки у него двигались, словно резиновые шланги.

— Ты? — Андрей засмеялся, вылез из гамака. — Зачем тебе это?

Двое других парней и девушка с книгой описывали его диван и стол.

— Здесь Плетнев, а там Селиверстов, — сказала девушка. — Там никого нет?

— Нет.

— Ты один в комнате? — спросил директор.

— Ты же знаешь.

За стеной упало что-то и раздался женский смех. Парни переглянулись. Андрей закурил. За стеной заскрипел диван, кто-то застонал.

— Ну? — спросил Андрей. — Описали?

— Вам полки нужны? — спросила девушка.

— Будут нужны, я вас сам найду.

— Вы что думаете, нам это так приятно, — она обиделась.

— Ну так не ходите.

Они пошли к выходу, директор задержался, он хотел что-то сказать Андрею, но тот засмеялся, хлопнул его по спине:

— Ты же режиссер. Как ты теперь кино снимать будешь?

Всю ночь и до обеда следующего дня он провалялся в гамаке, наконец встал, как был в ботинках и куртке, промыл в ванной глаза, поехал в институт.

В автобусе контролер, огромная толстая баба, прижав его к окну, долго орала на него, требуя, чтобы он заплатил штраф. Из-за нее он проехал институт, опоздал и, когда наконец прибежал к кассе под лестницей, окошко уже было закрыто.

Он постучал, в кассе, похожей на собачью будку, еще горел свет. Окошко резко открылось.

— Ну что стучишь? — заорала на него сразу маленькая девушка, пившая за столом чай. — Делать нечего? По голове себе стучи!

— Понимаете, я опоздал, — он улыбнулся, стараясь говорить вежливо, просительно. — Вы уж дайте мне деньги, я один здесь...

— Закрыто, я сказала! Все! Теперь через месяц получишь.

— Я не могу, вы уж извините, денег нет. Там же всего тридцать восемь рублей, ну что вам стоит?

Она хотела захлопнуть, но он придержал, все улыбаясь.

— Убери руку! Убери руку! Я сказала, убери руку! — глаза ее блестели истерично.

— Господи, что же вы такая...

Андрей вышел на улицу, пошел не застегиваясь через дорогу, мимо будки, на выставку.

Было тепло. Он ходил аллеями, останавливался на огромных площадях у нелепых триумфальных арок, глядел с тоской на тупые квадратные дворцы достижений, на их тяжелые шпили под пасмурным тихим небом.

В павильоне животноводства, вдыхая с удовольствием запах овчины и навоза, он прошел вдоль длинного ряда клеток, в которых на бетонном полу стояли грустные бараны, зашел к здоровым ленивым быкам, позвякивавшим в безделье цепями.

Белые быки, влажно дыша, жевали тихо сено...

В этот же вечер Андрей, уговорив Михаила прогуляться в город, привез его в центр.

— Вот послушай меня, Миша, — они стояли на углу площади Маяковского, у концертных афиш. — Видишь этих людей? Их очень много в этом городе, всяких, — он обвел рукой площадь.

Мимо них в разные стороны спешили люди, некоторые косились на Андрея, показывавшего на них пальцем.

— Мне пришла вот какая идея. Не знаю еще, что из этого выйдет, может быть, новый сценарий, может, нет... Слушай, человеку нужны деньги. Он молодой еще, как мы с тобой, и решает эти деньги у кого-нибудь отобрать. Но! И в этом идея, он не связывается с уголовниками, не выслеживает долго среди знакомых. Нет времени. Он просто выходит в город и смотрит, вот так. Просто смотрит на людей и через час находит человека, у которого есть деньги. Большие деньги... Как?

Миша, надев очки, молча глядел на прохожих, вдруг медленно пошел за кем-то.

— Ты куда?

Миша встал, покачал головой, свернул за угол. Андрей пошел за ним.

— Вон, — Миша показал ему пальцем. — Вон мужик стоит, гладкий такой, в черном.

— Ну?

— Вот у него есть деньги. Но, — Миша закурил, — не очень много. Тысяч десять, и все на книжке. Но квартира у него богатая, наверное, и собака есть. Не редкая, а так, дог какой-нибудь.

Андрей засмеялся.

— С чего ты взял?

— Не знаю. Мне так кажется, — и он пошел дальше по улице Горького,

Андрей едва поспевал за ним. Миша все шел и шел, почти бежал, высматривая кого-то впереди. Андрея толкали, он тоже все смотрел вперед, пытаясь разглядеть, за кем спешит Миша. Вдруг тот встал.

— Ну чего ты? — догнав его, Андрей все смотрел вперед.

— Нет! — Миша огляделся. — Сплошная нищета. Так, есть по мелочи, но в общем — нищета.

Люди спешили, обходя, глядели с удивлением на них, стоявших посреди тротуара.

— Может, этот? — Андрей показал на высокого грузина в распахнутой дубленке, останавливавшего такси.

— Нет, — Миша покачал головой. — Ну есть у него штука, ну две, он пыль пустит и уедет. А дома, наверное, даже машины нет. Нет, приезжие — не то. Надо здешнего найти. Тихого маленького старичка...

— Или старуху... — Андрей мрачно усмехнулся. — Процентщицу.

Они не спеша пошли дальше. Молчали, оглядываясь по сторонам.

— Можно было взять директора Елисеевского магазина, но его уже взяли.

— Кто?

— Государство. Дело же было... Опять нас с тобой опередили... Вот если бы года три назад, я тебе сразу показал бы, у кого деньги, а сейчас людишки попрятались.

Он остановился у витрины за спиной пожилого человека в плаще и шляпе. Тот обернулся с удивлением к Мише, разглядывавшему его, отошел в сторону, снова обернулся.

— Знаешь, кого можно? — Миша вдруг засмеялся. — Мережко. Или Черныха. Вот у кого денежки водятся. А что?

— Да нет... — Андрей усмехнулся, — не так много у них, да и что есть, на книжке держат. А нужно такого, кто бы дома в матрасе прятал.

— Понятно... — отозвался Миша. — Да, интересненько. Может быть, их просто останавливать и спрашивать?

Они прошли еще немного.

— Смотри, — Андрей показал на старика, вышедшего с тростью из подворотни. Изжелта-белые волосы его были прилизаны, усы крашено-черные, под пальто строгий костюм, на длинных желтых пальцах — перстни.

Старик прошел медленно по улице, остановившись, улыбнулся им...

— По-моему, он просто педик, — сказал Миша. — Понимаешь, все эти перстни и прочее... Сейчас перепуталось все, не угадаешь.

Они пошли снова, оглядываясь, рассматривая людей. Вдруг Миша встал.

— Знаешь, я нашел!

Андрей обернулся, увидел спину и затылок. Человек шел, уходил торопливо, средний, ничем не примечательный, в обычном сером плаще.

— Почему? — Андрей с удивлением почувствовал дрожь в голосе.

— Глаза. Понимаешь, он меня сразу узнал. Видишь, он не обернулся, хотя ему очень хочется...

— Брось выдумывать!

Человек зашел в какой-то магазин. Миша отвернулся, заговорил быстро:

— Смотри. Ты кури и просто поглядывай. Когда выйдет, он обязательно посмотрит на нас.

Андрей закурил, встал вполоборота, искоса наблюдая за входом в магазин. Миша, сняв очки, потер глаза, а мимо все шли, задевая их, люди...

Андрей замер, застыл, чувствуя холод на спине. Человек стоял у выхода и, поправляя серый плащ, внимательно смотрел в их сторону. Потом пошел, но вот снова встал, обернувшись. Андрей будто смотрел на дорогу.

— Ну? — спросил его Миша.

— Не смотри, — шепнул Андрей.

Миша засмеялся, разглядывая его.

— Что, видел?

— Ну и что... это еще ни о чем не говорит.

Они пошли следом за человеком. Вскоре он свернул в переулок, снова зашел в магазин. Через витрину Андрей видел, как он зашел за прилавок, вышел снова вскоре, уже без плаща, в таком же сереньком пиджачке.

Это был небольшой комиссионный магазин. Они отошли в сторону, встали, глядя друг на друга.

— Я же тебе говорю, — серьезно сказал Миша.

— Но откуда ты знаешь, что у него есть деньги?

— У него есть деньги, — твердо сказал Миша. — Даже тысяч сто. И он их прячет дома.

— Но почему?

— Я как-то читал, одну бабу взяли на границе, жену чью-то. Она везла только часов около тысячи штук. Там их на сдачу дают, а здесь... Понимаешь, она же сама продавать не будет.

— Чепуха, — Андрей снова посмотрел на магазин. — Тихий, обыкновенный продавец. Кефир любит...

— Ну не знаю... Почему же он чувствительный такой? Может быть, он поэт?

В общежитии Андрей зашел к знакомому оператору, взял у него бинокль.

— Девок в окнах подглядывать? — спросил тот.

— Да, что-то вроде этого...

Он вернулся к комиссионному магазину, когда тот уже был закрыт, и, зайдя в подъезд напротив, пряча футляр с биноклем под курткой, стал ждать.

Вскоре человек в сером плаще вышел, остановился около беленького автомобиля, достал из него тряпку, стал протирать лобовое стекло.

Андрей пробежал дворами в другой переулок, поймал машину, показал, куда подъехать. Человек сидел в машине за рулем, рядом с ним сидел еще один, в шубе.

— Подождите пока, — попросил Андрей водителя.

Вскоре тот, что в шубе, вышел, прошел вперед, сел в другую машину, комиссионщик выруливал уже на дорогу.

— Поехали. Вот за беленьким...

Таксист, не удивляясь ничему, поехал следом. Андрей, сидя на заднем сиденье, глядел вперед на машину, изредка лишь оглядываясь, запоминал дорогу.

На Пятницкой, за «Букуром», белый автомобиль свернул в переулок и сразу во двор. Андрей остановил на улице, расплатился, быстро прошел следом.

Машина стояла во дворе старого пятиэтажного дома, человек как раз входил в подъезд, он задержался на секунду, оглянулся. Андрей, прислонившись к стене, ждал. Уже стемнело.

В подъезде он осветил спичкой панель с кодом. Нажал затертые больше других кнопки, дернул дверь, нажал те же кнопки в другом порядке. Щелкнул замок, он осторожно скользнул в подъезд.

Где-то наверху слабо хлопнула дверь. Бесшумно, бегом, он поднялся по узкой пыльной лестнице. Лифт стоял на последнем, пятом, этаже. Здесь было две квартиры. Нагнувшись, Андрей осмотрел пол. Редкие капли вели к правой, обыкновенной, потертой двери с номером «9». Андрей потрогал ее ногтем, дверь была сварена из стали...

Со двора он еще раз оглядел дом, нашел окна девятой квартиры. Вошел в подъезд дома напротив. Здесь кода не было. Поднялся в темноте. Встал на площадке у окна, достал из футляра бинокль.

Его окна были задернуты шторами. В щели между ними виднелось кресло. Вдруг шторы отодвинулись, и он, выглянув, посмотрел в окно прямо на Андрея. Андрей, отступив в темноту, встал за стену...

VII

Вернувшись, он первым делом отдал хозяину бинокль, поднялся в буфет, ему хотелось пить, он положил мелочь на прилавок без очереди, кивнул буфетчице.

— Танюша, дай мне чаю.

Та улыбнулась

— В чем дело?

Его толкнули еще раз. Прямо перед ним стоял незнакомый парень, немного боком, широкоплечий, рукастый.

— Не лезь, я тебе сказал. — А рядом с ним был еще один, с такой же наглой усмешкой.

Андрей молча медленно взял не глядя стакан с чаем, словно задумавшись о чем-то, все смотрел на парня.

— Ты понял? — повторил тот. — А то я рассержусь.

Молча, так же медленно, Андрей отошел в сторону, посмотрел внимательно, словно удивленный чем-то, на стакан, вдруг поставил его и вышел.

Михаил, вернувшись откуда-то, увидел его раскачивающимся в гамаке.

— Ты пьян, что ли? — спросил с порога.

Андрей все так же глядел в потолок.

— Знаешь, — Миша сел на стул, — ко мне шведка приходила снова. Мы с ней стали бороться, и она мне вывихнула руку... О чем думаешь?

— Я думаю, что ты как честный человек должен теперь жениться.

Миша засмеялся.

— Мне нельзя. Ты же знаешь, что я несовершеннолетний. Чего ты какой-то?

— Так. Какая-то галиматья в глаза лезет. Мне вдруг представилось, сюда войдут люди и поставят нас вот к этой стенке. К чему бы это?

— К деньгам, — тотчас же отозвался Миша. — Давай купим муки, мяса и налепим пельменей. Я даже в один железный рубль положу, на счастье. Ты сломаешь себе все передние зубы и будешь счастлив.

— Слушай, — Андрей раскинул руки, — а ты человека смог бы убить?

— Конечно, — снова сразу откликнулся Миша. — Только пусть мне покажет кто-нибудь, — он закричал. — Вот этот! Вот из-за него мы все так живем!

— Нет, я серьезно. Понимаешь, вот меня сейчас одна морда в буфете толкнула... И я вдруг подумал, что хочу его убить. А я ушел. Это какой-то страх, наверное... Понимаешь, я начинаю думать, что можно, что нельзя, и вижу в каждом из нас, где-то далеко внутри, страх... Он помогает дожить нам до старости. А может быть, не надо доживать до старости? Это какая-то ось, она возникает из страха, и мы все вертимся, вертимся на ней, как то колесо. Но вверх не двигаемся. А что там, вверху? Смерть? Нет, там кроме смерти есть еще кое-что...

На следующий день, когда он все так же валялся в гамаке, к нему вбежал Володя с гитарой в чехле и позвал его тотчас ехать с ним на концерт. Андрей достал деньги, вернул ему сто рублей, ехать отказался.

— Ну и пошел тогда... — он достал плоскую фляжку, заставил выпить Андрея, выпил сам. — Подлец ты, так и не позвонил ни разу...

— Слушай, — Андрей внимательно оглядел его костюм, белый галстук. — Мне деньги нужны. Тысяч пять, а лучше десять. Я бы отдал в течение года.

Володя сел, долго молча глядел на него.

— Ну чего ты смотришь? Отец машину купить хочет...

— Ну да, — Володя улыбнулся. — Ну конечно... Ладно, ты можешь не говорить, — он закурил. — У меня, ты же знаешь, нет... У Жванецкого есть, но он мне сейчас не даст столько... Был бы жив Володя Высоцкий, он бы мне дал... Подожди месяц, два, у меня будет тысячи две-три, я тебе дам.

— Спасибо...

— Да пошел ты! — он встал, снова достал фляжку. — Ну поедем, там машина ждет!

— Не могу...

Они выпили еще. Володя обнял его, выругался:

— Ты посмотри, Андрей, какие бляди все кругом. Бляди и хамы! Знаешь, у кого есть деньги, кто мог бы дать? Евреи. Спроси у знакомых евреев! Есть у тебя евреи? И обещай вернуть с процентами... Но учти, никто сейчас не даст в долг! Никто!

Вечером Андрей позвонил Лене, она больше не обижалась. Он приехал к ней домой.

— Я спросила папу, — шепнула она ему в коридоре, пока он раздевался. — Он обещал поговорить с тобой после ужина.

Ужинали за большим столом в гостиной, в течение всего ужина почти не говорили, лишь ее мать, тучная пышноволосая женщина, изредка вежливо спрашивала Андрея, какие сценарии у него покупает студия, как происходит выплата гонорара и когда выйдут его фильмы. Андрей коротко и вежливо отвечал ей, томился за богатым столом, стараясь есть медленно и аккуратно. Под закуску выпили по рюмке водки, настоянной на орехе, но только по одной, потом подали суп-лапшу, на второе — тушеную курицу. За столом сидели отец, сухой, седоватый мужчина, который совсем не смотрел на Андрея, и двое младших сыновей, оба курчавые, полнокровные юноши.

После чая с медом и вишневым вареньем Ленин отец провел Андрея в кабинет с книжными шкафами, большим столом, африканскими масками, статуэтками и китовым усом, висевшим у потолка. Предложив Андрею кресло, он сам сел за стол, спросил прямо:

— Позвольте узнать, зачем вам эти деньги?

Андрей достал папиросу, огляделся.

— Курите, курите, я проветрю потом, — он глядел внимательно, с некоторой иронией.

— Отец хочет купить машину... Илья Александрович, я скоро получу гонорары и сразу отдам. Я, конечно же, напишу расписку...

— Дело не в этом... Я вас, мягко говоря, не очень знаю.

— Вы мне не верите?

— Нет, верю. Я вижу, вы честный, порядочный человек. Что вы будете делать после института?

— Не знаю еще... Писать, наверное.

— Это понятно, — он усмехнулся. — Насколько я могу судить, вы ухаживаете за моей дочерью?

— В общем-то мы друзья, — Андрей не отвел взгляда.

— Видите ли, — он встал, прошелся. — Я, конечно, могу дать вам эту сумму... и вы искренне будете желать мне ее вернуть. Но... Вы принадлежите к людям, которые не гарантируют своего будущего... В вас есть какая-то неопределенность. С такими, как вы, часто случаются всякие ситуации...

— Что со мной может случиться?

— Я не знаю. Я вас еще очень плохо знаю. Вы приходите. И к Лене, и просто в гости, буду рад. Если у вас какие-то сложности, у меня, кстати, есть друзья на киностудии... В институте вашем есть друзья, может, я чем-то помогу вам. А вы приходите почаще... — он остановился напротив Андрея.

Андрей встал.

Вернувшись в общежитие, он пошел к Джанику. Джаник открыл ему сияющий, радостный, взял его за руку, провел в комнату.

— Вот! Это Андрей. А это, — он засмеялся. — Это Надя

Обе девушки, улыбаясь, встали легко ему навстречу. Он почему-то застыл, глядя на них, растерялся и вдруг покраснел. Они же с веселым интересом, совершенно открытые, глядели прямо в глаза, обе тонкие, удивительно свежие и радостные, словно светящиеся чистым горячим светом.

— Да вы садитесь, — Джаник смеясь следил за Андреем.

Девочки сели, одна из них, уступив Андрею стул, пересела на диван к подруге, сделав при этом еще какие-то удивительные движения плечами. Андрей, завороженный, смотрел на нее. Джаник засмеялся снова.

— Ну что вы так смотрите? — Надя оглядела себя, вдруг потрогала мочки ушей, снова радостно обернулась к Андрею: — Ну что, разве я что-то не так сделала?

— Надя, можно тебя попросить, — вкрадчиво сказал Джаник. — Встань, пожалуйста, еще раз, просто встань и сядь.

Она тотчас же встала, покрутилась, оглядывая себя, поправила платье и вновь уселась.

— Ну что такое? — она снова засмеялась смущенно, подвинулась к подруге и закрыла лицо прядью каштановых волос. — Зачем вы меня стесняете?

Они переглянулись живо, обе раскрасневшиеся, снова засмеялись. Джаник, вытирая глаза, заливался тихо, как ребенок. Андрей почувствовал, что смеется громко, восторженно, глупо и ничего не может с собой поделать.

— А вы правда... — начал было он и снова засмеялся.

Все вчетвером, переглядываясь счастливо, смеялись без всякой причины...

— Представляешь, Андрей, оказывается, они тоже сдают гражданскую оборону, надевают противогазы, учат историю партии! — закричал Джаник. — Боже мой, у них есть комсомол!

— Какой комсомол? — Андрей все смеялся, глядя на Надю.

— Обыкновенный! — воскликнула Оля. — Вот она у нас в комитете комсомола!

— Господи... — Андрей перестал смеяться. — Зачем вам это?

— Но я же не виновата... — удивленно воскликнула Надя. — Нас заставляют! Ну что вы опять смотрите, я не так говорю?

— Нет, что вы! — Андрей испугался, что она обидится. — Просто вы так двигаетесь...

Джаник достал чашки, вышел в прихожую. Девочки смотрели на Андрея, Надя что-то шепнула подруге, они засмеялись, но тут же сели очень прямо, две маленькие женщины...

Андрей тоже вышел, прикрыл дверь. Они переглянулись, засмеялись тихо. Входная дверь открылась, зашел один из грузин, посмотрел на них, улыбаясь, спросил почему-то шепотом:

— Где они?

— Там, — Джаник покачал головой. — Ну все, началось.

Грузин зашел в комнату. Открылась дверь, заглянул еще парень, тоже шепотом спросил:

— Правда, что ли? — и тоже пошел в комнату.

— Но они же совсем девочки! — тихо сказал Андрей.

— Нет. Они настоящие женщины... Да и потом мне не нужно ничего, просто вот так, посидеть с ними! — он улыбнулся. — Андрей, таких больше нет, учти, ведь они десять лет уже танцуют... с детства.

— Нет. Есть такие, кому от природы дано.

— Есть, наверное, одна на миллион. Может быть, вообще одна на всю страну, — он засмеялся. — Пойдем, потом проводим их, погуляем.

— Нет, — Андрей достал, протянул ему деньги. — На вот, не отказывайся, поедешь на такси через рынок, пусть они себе цветы выберут, — он заглянул в комнату.

Оба парня говорили что-то наперебой. Девочки слушали вежливо. Надя обернулась радостно к Андрею, тут же огорченно спросила:

— Вы уже уходите?

— Нет... Я ненадолго, — он отвернулся, спросил Джаника: — Джан, слушай, то лицо у тебя? Ну маска?

— Что, испугался тогда? У меня.

— Да, оно страшное, как смерть. Я возьму его у тебя, мне нужно будет.

Ветер был совершенно теплый, текли, высыхая уже, ручьи. Куртку он оставил дома, подъехал к «Праге» на такси, вошел в одном пиджаке, улыбаясь, насвистывая что-то, поднялся в большой, сверкающий бронзой, белыми скатертями, люстрами, зал. Так же, посмеиваясь, сбежал вниз, в просторный чистый туалет, из которого навстречу ему как раз выходил старик в желтой ливрее с орденскими планками на груди.

Двое молодых парней с бледными порчеными лицами, в ондатровых шапках, в куртках, шепчась, разглядывали что-то в маленьких пакетиках. Увидев Андрея, они разошлись, один вышел из туалета, другой встал в кабинку.

Не переставая напевать, Андрей прошел за ним в кабинку, легко свалил его на унитаз и принялся выворачивать ему карманы. Тот испуганно глядел на Андрея, щурился, закрывая лицо руками, но кричать боялся, лишь скулил тихо, жалобно постанывая. Отобрав у него деньги, Андрей столкнул его за унитаз, сказав весело:

— Сидеть!

Второй, видимо не дождавшись приятеля, вернулся, стоял, удивленно глядя на подходившего к нему Андрея. Схватив его за голову, отдуваясь, Андрей, как мешок, заволок его туда же, где сидел тихо первый, посадил прямо на него. Парень не сопротивлялся, лишь так же закрыл лицо руками. Лишь когда Андрей добрался до внутреннего кармана, закричал тихо и укусил его за палец. Андрей ударил его не сильно.

— За что? — воскликнул он, хлюпая.

— Так надо. — Андрей не спеша рассматривал на свет маленький полиэтиленовый пакетик с золотыми кольцами.

Пересчитав деньги, он увидел, что часть из них в долларах.

— Молодец, — похвалил Андрей и снял с него еще шапку.

Так же спокойно, не спеша вышел из туалета, улыбнувшись, дал на чай возвращавшемуся швейцару, сказал, надевая шапку:

— Хорошо...

— Да, весна уж, — отозвался довольный швейцар.

Он вышел на улицу и побежал ловить такси...

В тот же вечер он бросил в чемоданчик кое-какие вещи, в том числе шапку; золото и доллары спрятал в диван, остальные деньги и маленькое колечко взял с собой. По пути купил в магазине с заднего входа почти пудовый вырез из задней говяжьей ноги, на такси уехал в Домодедово. Ночью он улетел в Оренбург.

VIII

Еще оставалось время до того, как всем — отцу, матери, сестре — нужно будет идти на работу. Его приезд разбудил их раньше обычного, но мать, когда он постучал, уже возилась на кухне.

— Я чего-то блинов решила напечь... Все не спится мне и не спится, — она сидела рядом с Андреем и гладила его по руке. — Ешь, сынок, ешь. Ты и в сметану макай, и в мед.

Андрей один за другим молча проглатывал горячие, с румяной корочкой блины. Отец стоял напротив, у холодильника, на котором таял говяжий брус, курил в форточку, худой, в трусах и майке, состоявший, казалось, из одних жил, с бритым морщинистым лицом и неожиданно высоким гладким лбом под густыми, крепкими, без

Вошла сестра, уже умытая, причесанная, села, прижавшись к брату, невысокая, но стройная и крепкая, с таким же простым лицом, как у матери, но живыми, смешливыми глазами.

— Холодно там? — отец, босой, переминался на худых ногах.

— Да нет, не очень.

— Ты уж, сынок, извини, — снова заговорила мать, — что мы теперь денег мало высылали, тут то одно, то другое, папа, сынок, болел, а потом вот ей, Ирине, на свадьбу собирали, да она опять что-то поругалась.

Ирина засмеялась, поцеловала брата. Андрей встал, вышел, принес молча, протянул отцу ондатровую шапку, положил на стол деньги.

— Купите чего... И больше, мам, не присылай, я теперь гонорары получаю...

— Неужто платить начали?

— Начали, начали... — он незаметно протянул сестре колечко.

— Господи, это мне, что ли? Мам, смотри! — она проворно надела его на правую руку. — Золотое.

— Слушай, какая-то она не такая, — отец, надев шапку, трогал ее руками. — Важная какая-то.

— Ничего, в цеху зимой будешь надевать...

Они сидели вокруг него, расспрашивая, пока было время, а он все ел горячие, в масле блины.

Когда все ушли, он умылся, но спать не лег. День выходил хмурый, ветреный, рваные тучки носились-носились над серыми улицами, и вот в просвет брызнуло солнце и заиграло в мутных стеклах, осветило кусты с набухшими почками и пыльные, с еле приметной зеленью клумбы.

Стоя в автобусе, Андрей открыл стекло, глядел на старые желтые дома на Советской, на редких в рабочий день прохожих. Выйдя, шел переулками, распахнувшись теплому ветру, глядел все на старые деревянные бараки, на пустые просвечивающие сады...

Дом стоял среди таких же одноэтажных домов, за домом — огород, за огородом — обрыв к Самаре, уже открывшейся, с черной полной водой, из которой на той стороне торчали затопленные осины, а дальше лежала бурая сохнувшая степь. По реке шло сало, ветер здесь на обрыве был особенно свеж и чист.

Мать ее — он не помнил, как ее зовут, — пришла недавно со смены, еще не ложилась. Она узнала его или сделала вид, что узнала, очень обрадовалась, когда он спросил про Таню, провела в ее комнату, села напротив, утирая выступившие тотчас слезы.

— А как же, пишет, — отвечала она и, встав, принесла письма. — Все нормально, пишет, работает швеей, рукавицы шьет, я, значит, тку, а она шьет, пишет, женщины попались хорошие, жить можно, даже кино показывают... — она снова утерла глаза. Видно было, что она уже привыкла к тому, что слезы текут сами собой. — Пишет, чтобы не волновалась я, а как не волноваться, хожу вот и плачу целыми днями, — она засмеялась. — Видно, у нас счастья не было и у вас не будет.

Андрей, успевший оглядеть прибранную комнату, учебники на аккуратных полках, цветы на окне, платья в приоткрытом шкафу, с волнением взял у нее письмо.

Это был простой тетрадный листок, на котором среди прямых, детским почерком написанных строчек аккуратно и неправильно той же шариковой ручкой нарисованы были роза и улыбающееся лицо.

— Из школьной тетради лист, — сказал он тихо.

— Наверное, там дают такие... — отозвалась она. — Ну а ты где?

— Я? Я так... учусь в одном институте... в Москве...

— Правильно, сынок, учись. А если, дай бог, встретится хорошая девушка, женись и оставайся там. Может, повезет тебе...

— А Тимонин? — Андрей вернул письмо. — Коля. Он заходит к вам?

— Заходил раз, после суда, пьяный... Она последнее время дома жила. Иногда у него оставалась, но больше дома. Я ему говорю, что же вы так-то живете. Женились бы, как люди... Вот оно и вышло все.

— Скажите, может быть, вам деньги нужны?

— Да на что они теперь? Посылку только через год можно послать, да и то одну. И навестить через год, один раз только... Господи, и за что так-то, девочка ведь еще совсем. И никаких таких особых тряпок у нее не нашли, и денег, ничего. Уже, правда, лучше бы ограбила или убила, чем так. Глядишь, минутку пожила бы... — закончила она с неожиданной вдруг ненавистью.

После обеда он купил в ресторане водки, держа бутылки в карманах куртки, нашел в политехническом институте Марата. Они выпили за встречу в одном из пустых дворов, за гаражами, закусили.

— Марат, мне ствол нужен...

— Когда? — Марат, невысокого роста худощавый татарин, курил, трогал черный ус, глядел в землю.

— Сейчас...

— Ну пойдем поищем.

Они прошли переулками, зашли в какой-то двор, мимо них шмыгнула за сарай кошка, с поленницы за ними следил худой серый петух.

На крыльце старого с облупившейся известью на стенах дома в свитере и рваном трико сидел лохматый парень, курил, сплевывая под ноги. Марат подошел, поздоровался с ним, спросил про какую-то Лариску. Андрей отошел, оглядывая сырой замусоренный двор, сел на замшелую дубовую колоду.

Марат, присев на корточки, говорил с парнем о том, о сем, потом встал:

— А где сейчас Леха живет?

— Да бог его знает, я уж месяца три его не видел. А это кто?

— Да это Андрей, с новостроек, он в двадцатой учился...

— А-а. Он, по-моему, где-то на Ренде. Ты у ребят спроси...

Они пошли дальше, Марат впереди, Андрей чуть сзади, придерживая бутылки в карманах.

— Ты-то как там, в Москве?

— Да ничего, учусь... Ничего. Сам-то чего?

— Да ничего... Сын вот болеет... Ну как у всех.

Они долго ходили по городу, садились, ехали куда-то в микрорайоны, поднимались в новые дома, Марат снова подолгу расспрашивал о разном, в одной квартире они сели, выпили с хозяином, крепким приземистым мужиком в майке, в другой дверь им открыл высокий костлявый парень.

— Чего надо? Не знаю никого, — ответил он Марату хмуро, даже не поглядев на Андрея.

— Да это Андрей с новостроек, мой друг. Дарась его еще знал.

Парень нагнулся, между ног его выглянул малыш в застиранной рубахе, парень вытер ему сопли:

— У Олега он, в Шанхае, знаешь, из второго таксопарка... А может, и не у него. Не знаю...

Уже темнело, они вошли в Шанхай, большую яму с путаными переулками и множеством больших и малых домов, налезающих друг на друга, с беспорядочными заборами из камня, жести и старых ржавых радиаторов.

— А ну стой, кто

В стороне, под горкой, на корточках сидело несколько парней. Вдруг ниже, по тропе, молча пронеслись пять-шесть собак, свернули за угол, пропали.

Марат и Андрей подошли к ним, по очереди поздоровались с каждым за руку. Они так и остались сидеть.

— Леху не видели? — спросил Марат.

Один из них встал.

— С приездом, Андрюха.

Только теперь Андрей узнал Ваню Горюнова, с которым встретился тогда на Казанском вокзале.

— Пойдем, — Ваня пошел молча вниз по узкой тропе между двумя заборами, Марат и Андрей за ним.

— Вон, — Ваня показал дом и так же молча ушел назад.

Они вошли во двор. В летней кухне на пороге сидел парень, возился при свете с разобранным мотоциклом. Они сели на корточки рядом, закурили.

— Ты чего, вернулся уже с практики? — спросил парень Марата.

— Давно уже. Леха, это Андрей, с новостроек, друг мой, помнишь его?

— Да, помню.

— Мы с тобой в трансформаторном цеху работали, — сказал Андрей.

— Может, и работали.

— А ты где сейчас? — спросил Марат.

— На фабрике кондитерской... Торты шоколадные делаю.

Они не спеша говорили о пустяках, вспоминали разное. Марат вынес из кухни стаканы, тарелку с капустой, выпили.

— Леха, — сказал наконец Марат, — у тебя ствол есть?

— Откуда? — спокойно ответил Леха.

— Нужно очень, — вставил Андрей. — Я заплачу.

— Откуда? — Леха взял отвертку: — Вот разве, если подойдет, — он засмеялся добродушно.

Выпили еще.

— Ну помоги, — снова сказал Андрей.

— Да что я, делаю его, что ли? Я могу, конечно, по фотографии голову твою вылепить из шоколада, на заказ, а оружием я не занимаюсь. Спросите у Татарина, может, он подскажет...

— А где он сейчас?

— Да вон через огород выйди, поднимись на гору, первый барак... — и он снова склонился над мотоциклом.

Они пошли, как он сказал, и вышли на свору собак, напавших на них молча. Они еле отбились палками, отступая наверх. Было уже темно, из-за заборов на них молча глядели люди. Они прошли мимо одного, он стоял в полуметре, облокотившись о штакетник, смотрел куда-то мимо них.

В бараке, в одной из комнат, за столом сидели Татарин и еще один парень, назвавшийся Олегом. Они пили пиво, доливая в кружки из канистры, в прикуску с хлебом и кильками. Андрей поставил водку, Марат вынес из кухни стаканы, они же все говорили не спеша о своем:

— В субботу в смену не выйду.

— Ты карбюратор поменял?

— Да. Теперь тормоза сделаю, так, иногда ничего, а иногда жму, как в масло...

— Слушай, дело есть, — сказал Марат.

— Ну говори.

— Ствол достать можешь?

— Да вы что, ребята? Я и не баловался никогда, пейте пиво лучше.

Марат вышел куда-то. Андрей налил всем водки, но они все разговаривали между собой, не обращая на него внимания. Он оглядел картинки, коврик на стенке, старую радиолу под тряпочкой, выпил нервничая сам. Вдруг пришел Леха, уже с чистыми руками, переодетый. Сев у стола, налил себе сам пива, выпил не спеша, закурил.

— А ты где живешь? — спросил он Андрея, не глядя на него.

— Я учусь, в Москве. А живу в новостройке, за мебельным.

— Дарась в твоем доме живет? — спросил Олег, жуя кильку.

— Нет. Дарась напротив школы, а я через дом, прямо за мебельным.

— Давно его видел? — снова спросил Олег.

— Он же сидит с лета. Я с Володькой заходил к нему в январе, отец его сказал, пишет, в библиотеке устроился.

— А откуда ты Володьку знаешь?

— Так он же со мной на литобъединение ходил. У него вот стихи должны выйти скоро.

Снова выпили, помолчали.

— А зачем тебе ствол? Да ты пей, пей, а то выдохнется.

— Нужен... Вы что, не верите?.. Леха, ты же знаешь меня.

— Да бог тебя знает... — отозвался Леха. — Это когда было...

— А может, ты Москве продался! — сказал вдруг Татарин.

— Как это?

— А так. Хочешь, я тебе «кнопочник» достану?

— Мне ствол нужен... — Андрей угрюмо вертел рюмку.

— Ну, брат, где же я тебе возьму?

Посидели еще... Вдруг Леха сунул руку в карман и осторожно, чтобы не испачкать в кильке, выложил на стол гранату. Ф-4, лимонку.

— А ты возьми вот это, — сказал он. — За четвертак отдам.

— Да зачем она мне? — Андрей смотрел на гранату. — Что я с ней делать буду?

— Ну как знаешь...

— Ладно... я возьму, — Андрей взял гранату, осмотрел предохранитель, скобу, взвесил на ладони, положил. — Но мне ствол нужен.

Леха молча достал еще одну гранату, поставил рядом с первой, Андрей с удивлением следил за ним.

— Забери, — спокойно сказал тот. — Только атлас пришли.

Андрей достал деньги, дал ему пятьдесят рублей, спрятав тяжелые ребристые лимонки в карманы, усмехнулся:

— Рыбу буду глушить...

— Это твое дело. А ствола нет.

— А сколько бы ты дал за ствол? — спросил вдруг Татарин.

— Ну не знаю, сотни три дал бы, а то и четыре, смотря что...

Они некоторое время молча пили пиво. Марат все не возвращался. Андрей нервничал. Он налил себе еще водки, сказал:

— Ну что ж, давайте...

— Ладно... — Леха достал из кармана что-то завернутое в тряпку, положил на стол. — Держи Марголин. К нему пятьдесят пуль. Лучше ты не придумаешь. Давай атлас.

Андрей отдал деньги, взял сверток, развернул, взял фигурную рукоять, осмотрел тонкий ствол.

— Пользоваться умеешь?

Андрей вынул полную обойму, оттянул затвор.

— Если долго будешь держать, смажь чуть-чуть, можно веретенкой, если ружейного не достанешь.

— Слушай, — заговорил молчавший все это время Олег. — А про что кино будет?

— Рассказывать долго... Выйдет, увидишь...

— А ты бы рассказал, может, дело какое в Москве нам найдется.

Андрей помолчал, глядя на него:

— Квартира есть одна, аппаратура, деньги, тысяч на десять.

— А что, можно съездить, — отозвался Татарин. — Не бог весть. Так, прогуляться. Я помню, в Кремле был, мне понравилось, красиво.

Леха молча встал, не прощаясь вышел.

— Только если поедете, то на днях. Мне некогда. И еще. Денег не так много осталось.

Тот кивнул. Вернулся Марат, встал улыбаясь в дверях.

— Куда это поедем? — Андрей насторожился.

— А в сберкассу, с книжки снимем...

Они сидели в ресторане «Урал», кругом пили, шумели, многие сидели в верхней одежде. Официантка принесла им водки, закуски и села пить вместе с ними. Ее называли Венерой, она курила и ругалась матом.

— Ну идем, — сказал вскоре Олег.

Отказываться было нельзя. Андрей, катая гранаты, пошел за ним вниз, в прокуренный туалет. Пистолет тяжело оттягивал ему куртку.

Они помочились, закурили, глядя друг на друга. Входили и выходили люди.

Наконец зашел огромный, заросший до глаз кавказец, с ним еще один, поменьше, второй сразу заперся в кабинке.

— Встань у двери, не пускай никого, — сказал Олег Андрею и подтолкнул к выходу какого-то мужика. — Ну давай, милый, шевелись, а то провоняешь.

Андрей встал у двери, с сомнением глядя на кавказца, уж очень он был большой, необыкновенно большой, на две головы выше Олега. Выглянув из уборной, он услышал позади себя глухой удар, еще один, обернулся. Кавказец сидел в луже у писсуара, куртка его была задрана на голову. Олег не спеша проверил карманы. Второй что-то спрашивал из кабинки на своем языке.

— Сейчас, родной, — сказал Олег, подходя к его дверце.

Андрей вышел, стоял оглядываясь, ждал. Какой-то парень подошел, хотел пройти, но, увидев, как Андрей загородил ему дорогу, тут же повернулся.

Наконец Олег вышел, причесываясь, не спеша пошел наверх. Андрей тоже поднялся, встал, удивленный. Они все так же пили за столом, не собираясь уходить. Он подошел, нагнулся к Олегу.

— Надо идти, у меня же ствол...

— Ну и ладно, — тот усадил его, налил ему рюмку. — Еще не посидели же...

Татарин и Венера говорили о чем-то. Андрей сидел, хмуро глядя на лестницу, ждал. Наконец они появились. Впереди, оглядывая столы, шел молодой усатый старшина, за ним кавказец, тот, что большой. Он закрывал лицо мокрым полотенцем. Они останавливались у столиков, спрашивали что-то.

Андрей ждал.

Наконец они подошли к их столику.

— Вот он, — кавказец сразу указал на Олега и отодвинулся за сержанта.

— О! — Венера захохотала, показывая на него пальцем. — Ветер в харю, а я ...ярю!

— Привет, Олег, — сержант пожал руку Олегу, Татарину, покосился на Андрея.

— Чего случилось? — Олег с любопытством, не вставая, разглядывал кавказца.

— Да вот, опять... — сержант вздохнул.

— Это он, он! — снова сказал кавказец. Под полотенцем на распухшем носу у него была огромная ссадина.

— Слушай, Саш! — возмутилась Венера. — Да мы же не вставали даже.

— Ты же говорил, лица не видел! — сержант обернулся к кавказцу.

— Это он, он! — снова ткнул пальцем тот. — Пусть деньги отдает.

— Слушай, Саш, — Олег покачал головой, — ты его уведи лучше, а то я его зашибу. А ну пошел отсюда! — он посмотрел на кавказца.

Андрей катал гранаты в карманах.

— А это кто? — спросил про него сержант.

— Это Андрюха же, с новостройки, товарищ мой!

— Пойдем, — сержант потянул кавказца к выходу. — Протокол составим.

— А этот! — закричал он, махнув полотенцем. — Пусть деньги отдает!

— Слушай ты, цыган, — Олег, сплюнув в его сторону, встал, отодвигая стул. — Ну иди отсюда!

— Пойдем, пойдем, — сержант повел его к лестнице.

Олег сел, посмотрел на Андрея, засмеялся:

— Ну что, когда поедем?

— Завтра... — Андрей налил себе, выпил не закусывая. Он все смотрел вслед кавказцу.

IX

Поселились в комнате у Андрея. Пока он ходил в институт на занятия, сдавал коллоквиум по философии, Олег и Татарин по очереди уезжали куда-то с биноклем, который им дал Андрей, и с портфелем, который привез с собой Татарин, работавший ранее на АТС. В портфеле была трубка, штекеры, провода и прочий инструмент.

Иногда перед сном жарили баранину, ужинали с вином или пивом. Татарин очень любил шахматы, часто после ужина они с Мишей сидели над доской, Татарин забирался на диван с ногами в толстых, домашней вязки шерстяных носках. Он с удовольствием, потирая живот, шмыгал носом и вдруг смеялся, сделав ход.

— Я же слона возьму, — говорил Миша.

— Ну-ну... — и он, довольный, откидывался на подушку.

Олег, лежа в гамаке, почитывал их сценарии.

— А ничего, — говаривал он, раскинувшись. — Не знаю, как это снимут, а читать интересно...

Однажды, вернувшись, он привез в сумке щенка охотничьей породы:

— Баба какая-то выгуливала... ну я и подобрал. На что он ей в городе, он же захиреет, ему охота нужна. А я его на зайцев буду брать, на лису... Нет, такая собака без охоты никак не может... — И он тут же стал кормить щенка с руки сырым мясом. — Что? Кровь почуял...

Дважды он водил их в Дом кино, предупреждая оба раза:

— Только здесь не шалите...

— Да чего ж мы, не люди! — обижался Татарин.

Им очень понравился «Крестный отец», в особенности Татарину.

— Молодцы! — восхищался он. — Ну молодцы! Правильно живут. Я давно об этом думал... А та, что в машине взорвалась, — татарка, ну чистая татарка. Я даже знаю ее, она в Каргале живет. Вообще они на нас похожи. Посуетливее только... Вот возьмем у Игоря видак, я его продавать не буду. Фильмы хорошие наберу, смотреть буду.

— У какого Игоря?

— У нашего, — смеялся Татарин, — у комиссионщика, — он показал Андрею на портфельчик. — Я же все его занудные разговоры слушаю. Иногда даже спросить его хочется! Он мне уже как родной стал... У него много кассет, я записал, — он порылся, разыскивая листок. — Вот. «Однажды в Америке», это как?

— Ты так киноманом станешь! — Андрей усмехался.

— А что, я уже немного разбираюсь в драматургии...

Идти собрались в пятницу под ночь.

— Живет один, — объяснил Татарин. — Часто звонит, ему звонят, но это мы устроим. Соседи напротив, старик и старуха, сын к ним приезжает, редко... Барахло у него есть. Приятель его, самый тесный, Максим зовут. Пойдем в десять. Позже он не откроет, наверное. Очень уж осторожный, в окно смотрит, а по телефону говорит тихо, прислушивается, словно

С утра они поехали на вокзал за билетами, Олег взял щенка, гадившего в комнате, чтобы оставить у знакомого проводника. С квартиры они собирались на поезд сразу, не заезжая в общежитие. После обеда Миша, не знавший о деле ничего, и Андрей пошли на мастерство.

На мастерстве засиживались допоздна. И в этот раз, когда Андрей посматривал на часы, Миша дочитывал вслух свою новеллу, и, когда дочитал, вышел спор.

Сидели в маленькой, душно натопленной комнате за сдвинутыми в один прямоугольник столами, совсем уже одуревшие от духоты и тесноты прижавшихся и надоевших друг другу лиц.

Спор начал сам Мастер, сорокалетний лысый мужчина, с простой бородой, одеждой и простым лицом, из старой московской семьи. Рядом с ним сидела молодая миловидная женщина — ассистент, с постоянной, словно застывшей улыбкой на лице.

— Михаил, ты мне скажи, ты что, действительно считаешь, нужно самому судить и самому расправляться с теми, кто портит тебе жизнь? — быстро спросил Мастер.

— Не знаю, — Миша, опустив голову, покачивался на стуле. — Я написал как есть.

Мастер оглядел устало учеников, десяток молчавших парней, сидевших в разных позах, но глядевших перед собой одинаково сосредоточенно и тупо.

— Ну как есть... Ничего себе, как есть! — он постучал несколько раз по столу. — Ладно, меня интересует одно: не он, не герой, а ты сам, сам тоже считаешь, что если нашел негодяя, то не надо ждать. Да что там! Просто взять его тут же и об тротуар мозгами! Яков, ты что скажешь?

— Я? — тотчас искренне поразился мягколицый черноволосый парень в круглых очках. — Леонид Андреевич, я не знаю... Честное слово, не знаю... Мне понравилось... Вот у меня брат, скажем, так он сидит... за нож сидит...

— Но ты-то, слава богу, не сидишь?

— Я? Я не сижу. Но я, Леонид Андреевич, просто послабей был, не мог с ним ходить, хотел, конечно, очень, но не мог... А то бы я, наверное, тоже сидел.

— Спасибо, — Мастер покивал головой. — Утешил... — он снова оглядел учеников. — Сергей!

— Трудно сказать... — отозвался худой парень с усталым лицом, но тут же поднял правую руку и, отталкивая ее, стал чеканить фразы: — Я считаю, произведение искусства только тогда произведение искусства, когда оно учит массы, воспитывает людей! А чему учит нас эта вещь? Бандитизму! И написано так хорошо, что веришь, это правильно. В этом, по-моему, главный ее вред! А так очень интересно...

— Кто еще? — продолжая кивать, спросил Мастер.

Все молчали. Андрей, как и Миша, медленно качался на стуле.

— Миша, ну ты-то все-таки что скажешь?

— Я? — Миша говорил куда-то вниз. — Ну а чего... Сколько же ждать-то можно? Терпели, терпели, а счастья нет. Изверился народ, вот и начал потихоньку сам разбираться. Видно, время пришло...

— Ты что же, призываешь к революции?

— Да какая там революция... Сколько их было уже. Я не знаю, я так скажу, если, к примеру, теперь моих папу и маму обидит кто, то я в суд не пойду... И никакое всеобщее благо или там призывы какие меня не обманут.

— Ну, братец, ты же берешь крайний случай! Исключительный! Речь идет о нормальной жизни, о том, чтобы в этой жизни, как она ни подла, ни мелочна, не ожесточиться, не начать людей резать! А человеком остаться, понимаешь, человеком!

— Леонид Андреевич! — оживился вдруг Яша. — Но ведь бывают случаи, когда, чтобы остаться человеком, как раз нужно ожесточиться и резать!

— Да в том и дело, не бывает! Пойми, не бывает! Я понимаю, о чем ты думаешь, но ведь речь идет о другом. Оглянись! Нет ведь ни фашистов, ни белогвардейцев, ни Сталина, люди кругом, люди!

— А, по-моему, как раз есть, — хмуро заявил Яша. — И фашисты, и все остальные...

— Бог мой, ну ладно, есть, конечно, есть. Но как ты их выбирать-то будешь?

— А можно у кого рожи подлей, — Миша засмеялся. — И кто начальством повыше.

— Да было это все, ребята, было уже! И по роже, и по глазам, и по цвету кожи, и по соцпринадлежности, как вы не поймете, было все! Виноватых-то нет, вернее, виноватые все. Искандер, ты что?

— Леонид Андреевич, у нас на Востоке говорят так, сад...

— Как это все? — перебил его Яков. — Нет, постойте, как это все? Это значит, какие-то скоты заварили всю эту кашу, ну заварили не скоты, но другие скоты людей мучали и теперь мучают, и все виноваты! А я не согласен! Я не виноват... И отец мой — тоже. Он сорок лет слесарем работает, ну пьет иногда... Но у него железа полные легкие. Нет!

Остальные молчали. Искандер, обиженный, надулся.

— Ну хорошо, — Мастер засмеялся зло. — Хорошо, давай мозги об тротуар вышибать!

— Ну зачем об тротуар?

— Можно поласковей, — снова вставил Миша. — Просто посечь и по телевизору показать.

— Ну хорошо! — Мастер горячился все более. — Это не важно, посечь, к стенке поставить... Но, ребята, милые, кто же определять будет, кого посечь, кого — к стенке. Кто скажет, вот этот — гад, он давно нам жить мешает, а этот — просто подневольный жил, кто определит, кого уже надо об тротуар, а кого еще нет, за кем просто приглядеть! Кто? Комиссия? Горком? Общее собрание? КГБ? Кто?!

Яша шмыгнул носом. Остальные молчали.

— Ну как это, кто? — сказал Яша спокойно. — Я. Я сам и буду. А зачем это мне комиссия или КГБ? Чего это они за меня определять будут? Я сам могу...

— Ну, милые мои, вот мы до анархии и докатились. До анархии и хаоса. Костры... Пустые дома и люди на тротуарах с разбитыми головами... Это тоже уже все было...

— Почему? — Миша поднял голову. — Почему костры, люди-то не дураки теперь... Да и проще все будет, хотя не без крови, конечно...

— Неужели все так думают?

Все молчали.

— Андрей! — сказал Мастер.

Андрей поднял голову, он все слышал, но где-то там, за кругом, далеко... Ему уже пора было ехать.

— Ты тоже считаешь, что человек не может выстоять перед жестокостью, не отвечая тем же?

— Может... — он сел прямо, положил руки на стол. — Может... если может... Да, я думаю,

Мастер вздохнул устало:

— Значит, все...

— Нет, не все! — Андрей говорил тихо. — Некоторым везет. Но, я думаю, если не везет, если он делает. Если вынужден, он все равно не оправдывается. Ничем не оправдывается, потому что не должен... Не должен!

— Да, путанно у нас как-то... — пробормотал Мастер.

Обсуждение продолжалось, но Андрей отпросился. Он уже опаздывал...

Во дворе было пусто. Окна в девятой квартире горели. Он спеша прошел в подъезд напротив. Олег и Татарин курили, ждали его, Татарин тотчас вышел, держа в руке свой портфельчик, пошел к дому.

— Пойдем пройдемся, — сказал Олег. — Он отключит телефоны в доме, и подождем полчаса. Вдруг Максим только что звонил ему.

Они шли по пустынной улице. Ночь была черная, мглистая, навстречу им спешили прохожие.

— Знаешь, — Олег снова закурил, — актрисы ваши институтские какие-то все страшные... И больные. Вообще, больных здесь много...

Они вернулись в подъезд. Андрей стоял спокойно.

— Да, — вспомнил он, — пойдете назад, ключи возьмите.

— Что он там... — Олег нервничал. — Наверное, позвонишь ты, у тебя голос подходит. Помнишь? Игорь... Держи фонарь, встанешь на третьем этаже. Кто появится, свети, но не в окно, а в стену, увидим. Здесь никто не должен ходить, все уже дома, мужик один придет со смены, но он на первом этаже живет...

В подъезде напротив приоткрылась дверь.

— Ну все, пошли...

Они прошли через двор.

— Что так долго? — шепнул Олег.

— Знаешь, кто-то спускался в подвал к шкафу. — Татарин засмеялся, довольный. — По-моему, он...

Олег выключил свет в подъезде, они быстро пошли в темноте наверх. На площадке встали. Татарин отошел к светившемуся глазку квартиры напротив, закрыл его спиной. Олег встал у двери, достал клещи, кивнул.

Андрей позвонил. Из-за двери не донеслось ни звука. Андрей подождал, позвонил еще раз.

— Кто там? — тотчас спросили за дверью.

— Игорь, это я, Максим, — глухо сказал Андрей, в темноте, слева, он увидел поднявшиеся клещи.

— Ты? Почему так поздно? Приходи завтра.

— Срочное дело. Игорь, — Андрей говорил быстро, с отчаянием, — я звонил тебе, но у тебя что-то с телефоном...

За дверью молчали. На площадке тоже. Андрей усмехнулся, но тут дверь открылась бесшумно, его оттолкнули, он успел увидеть лишь спину Олега и тут же кто-то сдавленно охнул. Татарин быстро прошел мимо него, дверь тихо закрылась. И все. Он постоял немного, пошел вниз...

Он стоял на третьем этаже в подъезде напротив окон девятой квартиры, упершись лбом в стекло, глядел на темные окна вниз. Когда лоб затекал, он тер его кулаком и все глядел.

Входная дверь внизу хлопнула, он слышал, как внизу возились долго с ключами. Вдруг лампа над ним зажглась, осветив нестерпимо ярко всю площадку. Андрей отступил в угол, ища, где укрыться. Внизу все стихло. Он спустился осторожно, снова выключил в подъезде свет, поднялся быстро.

Двор был пуст. Он снова прислонился лбом к стеклу, стал ждать. Вдруг дверь того подъезда отворилась, из него выглянул человек. Андрей, отодвинувшись от стекла, включил фонарь, направив его на стену. Он светил так до тех пор, пока не услыхал тихие шаги за спиной, обернулся резко и увидел Олега.

— Ну ты чего? — сказал тот. — Ночевать здесь собрался?

Неся в руках чемоданы и сумки, они прошли дворами и переулками на Полянку, встали за углом дома.

— Сейчас проверю, — Татарин подошел к телефонной будке, набрал номер.

— Ты что, включил уже? — спросил Андрей.

Подержав трубку, Татарин повесил ее, засмеялся:

— Не подходит... Ну и ладно.

— Мы опаздываем уже, — Олег глядел вдоль пустой улицы на приближавшуюся машину. — Мне еще щенка забирать.

Татарин проголосовал, машина остановилась, он пошел договариваться.

— Погоди, а ключи? — вспомнил Андрей.

Олег достал ключи, повертел на пальцах.

— Зачем они тебе?

— Это не твое дело, — Андрей встал перед ним.

Татарин быстро носил вещи в машину.

— Ладно, — Олег отдал ключи. — Это твое дело. Только смотри, осторожно... Увидимся.

Они попрощались, обнявшись. Машина ушла. Андрей долго глядел им вслед, потом рассмотрел ключи. Пошел назад.

Он долго возился с замками, подбирая ключи, оглядываясь на светившийся за спиной глазок, наконец открыл, вошел в темноту.

Прислушавшись, закрыл тихо дверь, набросил еще цепочку.

В квартире было тихо, где-то в стене гудели трубы. Вдруг зазвонил телефон. Андрей замер. Звонки, долгие, звонкие, повторялись и повторялись, наконец оборвались.

Андрей, подождав, зажег свет в коридоре, зажмурившись, огляделся. Заглянул в комнату, переступив через сброшенные с вешалки вещи. В комнате, в полумраке на полу, среди тряпок, задвигалось тело. Голова человека была обмотана полотенцами, торчал один нос, которым он шумно дышал. Видимо, у него был насморк.

Человек замычал. Перешагнув через него, Андрей включил ночник. Шкафы были раскрыты, из ящиков на пол вывалены бумаги, рассыпанные скрепки, какие-то фигурки, из спальной торчал белый язык пододеяльника.

Он зашел еще в одну комнату. Здесь на стенах также висели картины, какие-то портреты. Медленно, не спеша, осторожно переступая через брошенные вещи, он обошел всю квартиру, осмотрев внимательно все углы, туалет, кухню, заглянул под кровать, в шкафы. Только после этого он вернулся в прихожую, погасил свет, достал из-под пальто резиновую маску.

Он вошел теперь уже с этим лицом. Бугристая плешь отсвечивала фиолетовым в мертвенном свете ночника, белые грязные волосы, морщинистые дряблые щеки, крючковатый нос, застывшая улыбка — уродливая горбатая старуха смотрела на него из зеркала.

Медленно эта старуха склонилась над человеком, лежавшим на животе со связанными за спиной руками, достала из кармана лоскут пластыря, склеила его. Посреди лоскута из прорези свисал детский надувной шарик, похожий на презерватив. Так же медленно она убрала полотенце с нижней части лица связанного, вынула кляп. Тот задышал ртом, приходя в себя. Она аккуратно вставила ему в рот отверстие шарика, плотно заклеила весь подбородок пластырем.

Человек замычал гадко, и шарик надулся немного, превратившись в пузырь. Он закричал, видимо, изо всей силы, но пластырь и пузырь заглушили крик. Старуха, надавив, спустила воздух в пузыре ему обратно в рот, тот закашлялся. Она подняла, усадила его на диван и только теперь смотала полотенце, освободив ему глаза. Лицо человека оказалось обычным, лишь

Человек замотал головой, дернул связанными руками, связанными ногами, открыл глаза, с удивлением разглядывая пузырь, висевший под носом. Потом поднял лицо, секунду лишь глядел на старуху в кресле, закричал истошно, надувая пузырь, откинулся набок, не переставая кричать, давясь, задергал ногами, словно хотел убежать...

Затихнув, он лежал некоторое время, потом, приподнявшись, снова глянул на старуху, снова закричал, пополз, извиваясь телом, как червяк, вдоль стены...

Так повторилось несколько раз, наконец он затих совсем. Старуха встала, выпустила в него воздух из пузыря, тот хрипел гортанью, носом, и усадила снова, сама опять села в кресло напротив. Человек сидел зажмурившись.

— Я задохнусь, — ему приходилось кричать, но выходил сдавленный шепот, так, словно он говорил, а ему ладонью зажимали рот. Открыв глаза, он закрыл их тут же, снова замычал: — Не надо! — он мычал долго, фигурно, снова упал, дергаясь в истерике.

Старуха снова усадила его, опять села в кресло.

— У меня ничего нет! — закричал человек, и дальше, долго, что-то бессвязное, неразборчивое. — Все отняли! — вдруг ясно крикнул, и снова что-то смутное, упал, заплакал хрипло.

Старуха неподвижно сидела в кресле, смотрела на него, улыбаясь мертвенными губами. Человек искоса поглядел на нее, закричал что было силы.

— Что вам нужно?! — закашлялся, захлебываясь воздухом, выходившим из пузыря со свистом через его нос. — Возьмите... Возьмите... На кухне под кафелем сверху! Там все... Только уберите это лицо!

Старуха прошла в кухню, зажгла свет, помогая себе топориком для разделки мяса, оторвала несколько плиток кафеля над раковиной, взяла в маленьком углублении пакетик, разорвала его, там была пачка пятидесятирублевых бумажек. Она погасила свет, вернулась назад, в кресло, бросив деньги на пол.

— Десять тысяч! — закричал человек. — Гады! Гады!!!

Смерть все так же смотрела ему в глаза. Человек лег на бок, зажмурился, сопя, свистя носом, вдруг крикнул:

— Я вижу, что это маска! Уберите! У меня больше ничего нет.

Старуха встала, покачивая огромной головой, склонилась над ним, вдруг прилегла рядом с ним, придвинулась вплотную к его спине.

Человек извивался, кричал из последних сил. Руки старухи обхватили его виски, прижали к дивану.

— Не убивайте! — снова глухой крик. — У меня ничего нет! — он бился, стараясь высвободиться.

Но руки держали его, одна обхватила за шею, а другая тихо прошлась по голове. Старуха тихо, медленно гладила его по волосам, шепча в ухо:

— Убью тебя... Не отдашь все, убью...

— Я отдал! Все, что есть! Клянусь!

— Нет...

Оба замолчали, продолжая лежать в той же позе, лишь старуха все гладила его по голове. Они лежали долго и вдруг в какой-то миг заснули оба, замерли. Ночь тянулась черная, мутная...

Андрей проснулся первый, огляделся, достал из кармана пистолет, осмотрев его. Сев над человеком, затормошил его, усадил, привалив к стене, замычавшего в мокрый сникший пузырь. Тот открыл глаза, закрыл снова, стараясь отвернуться, но старуха открыла ему веки, сунула в нос тонкий ствол Марголина.

— Нет! — закричал тихо тот, замотал головой, стараясь отползти, но старуха прижала его к стене, медленно достала обойму, щелкнув, вынула серый патрон, поводила им перед его глазами, потом, оттянув затвор, положила его в ствол. Затвор щелкнул.

— Смотри, — старуха подняла его голову, развернула так, чтобы свет падал в ствол. — Смотри туда. Видишь, там... Сейчас...

— Нет! — закричал человек из последних сил.

— Я буду здесь долго, пока ты не отдашь.

— Нет!

Старуха снова села напротив него, придерживая за плечи, водила стволом, когда тот пытался закрывать глаза. Так они просидели еще...

Когда он потерял сознание, старуха сходила на кухню, нашла спирт, вернувшись, натерла ему виски. Человек, придя в себя, сидел, привалившись к стене, глядел на старуху, которая, придвинув кресло, так же молча глядела на него.

Застонав, он лег ничком и заплакал тихо, жалобно. Проплакавшись, поднял мокрое лицо, замер. Старуха сидела в кресле и при свете ночника читала какую-то книгу, не обращая внимания на связанного, тихо перелистывая страницы. Пистолет лежал у нее на коленях. Он снова уткнулся в диван, завыл глухо и тоскливо.

Так друг против друга они просидели всю ночь. Иногда старуха вставала, вынимала из ствола патрон и, поводя по его ушным раковинам, подносила к глазам, маленький серый патрон, потом снова вставляла в ствол, повторяя:

— Вот твоя смерть... Мое лицо — последнее, что ты видишь.

— Нет, — бессмысленно повторял человек. — У меня ничего нет... Я хочу мочиться...

Утро занималось бесцветное, мертвое.

Старуха, уже с трудом, усадила человека на стул перед зеркалом. Передвинув лампу, села позади него, чуть сбоку, раскачиваясь тихо, взяла расческу, глядя на него в зеркало, медленно стала причесывать его взлохмаченные волосы. Она водила, водила расческой, делала аккуратный пробор слева, поправляла, ровняла каждый волос. А затем начинала причесывать в другую сторону.

Человек, безучастный, в полной апатии, глядел в зеркало, вглядывался, и глаза его открывались все шире и шире, наполняясь ужасом. Старуха не мигая смотрела на него из зеркала, рядом с ее лицом было лицо с нелепым спустившимся пузырем, а руки старухи все расчесывали, выравнивали ему пробор. Собрав весь воздух, он закричал протяжно, отчаянно... Старуха отодвинулась, повернулась к нему. Штаны его намокли, под стулом быстро натекла лужа.

— Потерпи... Уже скоро, — старуха встала, взяла на полке баночку с пудрой, ватку, села снова, так же медленно стала пудрить его нос, заклеенные щеки, потом осторожно поставила баночку на место.

— Вот и все, Игорь, — сказала старуха и тихо взяла пистолет.

— Все! — вдруг спокойно сказал человек. — Забирай. Там в углу, под полом... Все пятьдесят тысяч... Придется тебе пол поднимать!

Он согнулся, захрипев. Его вырвало, прямо в пузырь, он дрожал всем телом и мотал головой...

Когда Андрей поднял доски и, взяв с бетона широкий бумажный пакет, осмотрел деньги, за окном уже почти рассвело.

Он спрятал пакет под пальто, убрал туда же пистолет и те деньги, что взял на кухне. После этого он отклеил ему пластырь со рта и развязал руки. Похлопав по щекам, привел в чувство. Тот застонал, оглядевшись, едва повел руками, облизав губы, с ужасом посмотрел на старуху, отвернулся, не выдержав.

— Не убивайте, — попросил тихо. — У меня больше ничего нет... Это правда.

— Нет, Игорь, неправда, — так же тихо сказал

Он огляделся, погасил ночник, проверил карманы. Затем медленно, не обернувшись даже, вышел в коридор, снял цепочку, открыл дверь, не закрыв ее, пошел вниз.

Он прошел дворами, в которых было уже светло и громко пели птицы. Одинокая машина повернула в какой-то улице. Андрей махнул ей. Водитель, разглядев его лицо, круто вильнул, прибавил скорости. Только тогда Андрей вспомнил о маске, содрал ее, вдохнув широко воздуха. Лицо его было синим и смятым. Он швырнул маску в мусорный бак, огляделся, все еще не понимая ничего, и все трогал, тер онемевшее, без крови, лицо...

X

Такси высадило его где-то на задворках, там, где Яуза текла под железной дорогой. Пошатываясь, придерживая бутылку, торчавшую из кармана, он пошел через свалку к реке, разделся быстро, бросив на землю деньги и оружие, залез сразу, голый, в бурую воду, окунулся с головой...

Сидел, выпив уже, курил, дрожа немного, покачивая головой, глядел на разлившуюся реку.

В тот же день они пили. С утра Андрей поднял Мишу, поднял всех, кого нашел. И пошло... В «Космосе» в шведском столе пили сначала шампанское, потом водку, снова вино, снова водку, вставали, садились, говорили тосты, пели что-то и сажали к себе всех, кто попадался.

Из всего, и то смутно, было лишь, как Андрей сидел в маленькой комнатке у барменши и говорил ей, что вернулся с приисков и привез золота на шестьдесят тысяч в подошвах, показывал ей все свои ботинки; какие-то американские баскетболистки, с которыми Миша все собирался бороться на руках, сдвигая посуду, японские стюардессы, которых они звали в институт, говоря, что все будет, но они не понимали ни русского, ни английского, но сразу встали и пошли, когда Миша сказал им по-японски.

— Куросава... Ну! Куросава...

Куда-то они делись потом, и слава богу, потому что они все-таки пришли в институт, и там Андрей поймал на лестнице декана и обнял его, сказал, стуча в грудь:

— Хороший ты мужик, но грустный какой-то...

Миша в это время зачем-то собрал около ста студенческих билетов, сложив их все у кабинета ректора на пол. Потом Андрей снова поймал на лестнице декана и снова обнял его:

— Хороший ты мужик, но грустный какой-то.

Они грузили в кузов ящики с вином, ехали, пили, потом выгружали, роняя бутылки, а водитель, держа в руках деньги, ныл все:

— Ох, посадят меня, ребята, ох, посадят...

Оказалось, что Андрей спал какое-то время у художниц, и Миша спал неизвестно где, они снова пили, звонили кому-то и очень долго ехали в Дом кино.

Там вообще все смешалось. Джаник, вставший на стул, чтобы выпить за Вертинскую; Грузин, игравший на пианино; огромный бородатый человек, хлопавший Андрея по плечу; Миша, хлопавший по шее какого-то известного режиссера и повторявший:

— Хороший ты мужик, только грустный какой-то.

Глаза Наташи, ее тонкий голос, снова Миша, убеждавший официантку ехать куда-то, где все будет, какие-то девицы, которых просил привести Грузин, Смоктуновский, который просил увести девиц.

Снова Миша, на этот раз ходивший по улице вокруг членов Союза кинематографистов с шампуром и время от времени встававший в стойку и оравший:

— Гвардейцы кардинала, ко мне!

Засыпал, заморосил редкий дождь, стало темно и сыро, Наташа все просила, бедная:

— Ну тише, я прошу вас. Андрей, тебе плохо? Тошнит?

— Меня? Тошнит? — заорал он и зарычал, остановившись. — Р-р-а-а-а! Меня тошнит! — подошел к какой-то машине, оперся на лобовое стекло. — Р-р-а-а-а!

Водитель выскочил, испуганный.

— Ничего, ничего, — успокоил его Андрей. — Извините, просто я б-блюю. Я з-за-икаюсь и-иногда и и-иногда б-блюю, — он сел на тротуар, поймал за штанину прохожего, подтянул его ногу, стащил с ноги ботинок.

— Р-р-а-а-а! Ничего, ничего. Это я б-блюю. У м-меня друг есть Б-батыр, м-мы с ним в-вместе з-заикаемся и б-блюем. Р-р-а-а-а, — он сделал вид, что блюет в ботинок.

— С ума сошел! — Мужчина, солидный, в шляпе, с дипломатом, скакал на одной ноге. — Отдай туфель! Хулиган!

Наташа пыталась поднять его, Миша тыкал шампуром в кусты, а сзади с песнями шли Грузин и еще кто-то. Кто-то, человек лет пятидесяти, нес ящик с вином и пытался кричать что-то по-грузински.

— Вот, — Грузин показал ему на Андрея, сидевшего на асфальте. — Вот, тоже сценарист. Андро, это сценарист!

Андрей встал и обнял его.

— Я прошу вас тише! Вас же заберут! Вон милиционер...

Андрей тотчас подошел к милиционеру, отдал ему честь.

— Ну? — сказал тот хмуро.

— Проверьте у м-меня документы, — потребовал Андрей. — Н-нуждаюсь в проверке д-документов. И-имею п-подозрение, что я ш-шпион!

— Ну пойдем, — тот так же хмуро взял его за руку. — Шпион.

— Я прошу вас, не надо! — подбежала Наташа. — Я его отвезу!

— И-имейте в виду, с-сдаюсь добровольно...

Подошли Грузин и сценарист с ящиком, Грузин тут же обнял милиционера, стал целовать его, не выпуская, тот еле вырвался.

— Порядок нарушаете! — он с угрозой потянулся к рации. — Пьяные!

— Да, я пьян! — крикнул радостно Андрей и сам обнял его, целуя. — Родной ты наш.

Милиционер вывернул ему руку. Но тут вышел из кустов Миша с шампуром, встал в стойку, заорал:

— Гвардейцы кардинала, ко мне!

Милиционер, извернувшись, кинулся на шампур, как петух, но едва не упал, споткнувшись об Андрея, упавшего ему в ноги с воплем:

— Ваше благородие! Не прикажи казнить, прикажи миловать! — И он долго еще гнался за ним, удивительно быстро двигаясь на коленях.

Потом он оказался где-то за городом, все шел за какой-то женщиной, требуя от нее воли, и обещал усыновить ее пятнадцатилетнего сына.

Под утро вернулся домой Миша, заглянул в ванную. Андрей сидел по-турецки в маленькой сидячей ванне в полном тумане, из крана на него лился кипяток. Он сидел совсем голый, красный и все тер и тер лицо...

— Ну как ты, жив? — спросил Миша.

— Сейчас иду... Иду...

Больше он не пил. На следующий день он оставил Мише заявление с просьбой отпустить его домой, собрал вещи. Они обнялись.

— Я тебе забыл сказать, — Миша помялся. — С нами договор заключили. Сценарий наш взяли. А у меня идея появилась. Гениальная... Ты скоро вернешься-то?

— Скоро... Ты вот что... хотя ладно... Ладно...

Часть вторая

Верно, дикие гуси,

Заменить собираясь гонцов,

Отправляются

Оттого что стал холоден ветер

Возле этих речных берегов...

Отомо Якамоти. Из японской поэзии раннего средневековья

I

Покрапал мелкий дождик, прибил пыль на маленькой станции, намочил старые платформы на путях. Андрей переписал расписание поездов, прошел быстро насквозь маленький грязный городок с большинством еще старых уездных домов, блиставших когда-то купеческой славой, а теперь разваливающихся на красные каленые кирпичи, и вышел на Волгу.

Теплый свежий ветер ровно дышал с пустых волжских просторов на холм, где он встал распахнувшись, поставив на землю свой маленький, перевязанный бельевой веревкой чемоданчик. Ни плесов, ни отмелей, все закрыла почерневшая налившаяся река, лежавшая сплошным тяжелым зеркалом, над которым тосковали чайки и в яркой густой синеве гуляли тучи.

Оглядывая дымы от сжигаемого во дворах мусора, затопленные сараи под холмом, он спустился вниз, к старой двухэтажной пристани, плававшей в грязной пене под берегом. На ней было пусто, безлюдно, деревянные стены облупились, окна забиты досками. На причале, на солнце у теплой стены сидел старик сторож. Андрей присел рядом, поздоровался, закурил.

— А когда, отец, пароходы пойдут? — спросил, с удовольствием вытягивая ноги, щурясь на теплые блики солнца в воде.

— А вот, вода спадет... мусор прогонит... Тогда на отмелях бакены расставят и пустят...

— А что, если по реке, какие здесь города?

— Волжские все города. Как раз вниз верст восемьдесят Саратов будет, а вверх, тоже восемьдесят, Самара. Куйбышев, по-вашему.

— Одинаково, значит?

— Как же одинаково? До Самары дальше, вверх потому что, против реки...

— А колония где здесь?

— Тюрьма? Тюрьма близко. За городом слобода, а в слободе как раз в тюрьму упрешься.

Андрей поселился в слободе у веселой полной женщины, сказав ей только, что он студент из Казанского университета, просто приехал отдохнуть на праздники. Денег вперед она не взяла и паспорт не спросила, а тут же посадила за стол и накормила.

После обеда, спрятав чемодан под койку, он пошел смотреть колонию. Колония оказалась рядом, в конце улицы одноэтажных деревянных изб, и он не сразу понял, что это колония.

Навстречу ему по выбоинам в проваливавшейся дороге прогнали тощих коров с пустым отвислым выменем, прошел пастух в солдатской шинели без погон и в широкой фетровой шляпе. Дорога упиралась прямо в серую бетонную стену, поверх которой не было даже проволоки, за стеной поднимались пыльные корпуса; ни вышек с часовыми, ни глазка в старых покосившихся воротах — обычная провинциальная фабрика.

Железная калитка в стене открылась, выпустила толстую тетку в дождевике и платке, она засмеялась, отмахиваясь от кого-то, и пошла с сумкой наискосок от Андрея, обходя лужи и грязь. А калитка осталась открытой.

Андрей смотрел на нее как завороженный, понимал, что нельзя стоять так, и не мог уйти. Тяжело отъехали ворота, выпустили грузовик, накрытый тентом, плеская грязь из луж, он проехал мимо так близко, что Андрей ясно разглядел молодое усатое лицо водителя, его красную с петухами кофту.

Медленно, все медленнее Андрей подошел к калитке, взялся рукой за шершавую грязную стену и заглянул внутрь, как в колодец. В длинном голом коридоре с крашеными стенами и бетонным полом играло где-то радио. Слева из приоткрытой двери слышался смех, гулкий, как в подвале. А прямо по коридору, за решетчатой перегородкой, в самом конце на табурете сидел маленький мешковатый солдат с автоматом на коленях. За ним, за второй решеткой, по светлому двору лениво прошел кот.

Солдат зевнул, глядя на Андрея, тот выпрямился, пошел от калитки, отирая ладонь. Он обошел забор кругом, стараясь все запомнить.

Запоминать было нечего. Вдоль всей стены тянулись обыкновенные дома, с дворами, банями, сараями и яблонями, еще только-только сквозившими зеленью. Во дворах прямо под стеной вешали белье, играли дети. С другой стороны, там, где холм спускался вниз к реке, навстречу ему по тропе прошли два мужика, с лопатами, в высоких болотных сапогах. Дальше на углу стены он потрогал написанное углем ругательство и, подняв голову, увидел наконец вышку. На вышке под деревянным козырьком стоял часовой, курил, свесившись через перила, и глядел на Андрея, потом сплюнул, перешел вовнутрь...

В дом он вернулся совершенно убитый, лег ничком на койку.

За ужином хозяйка налила ему стакан самогона, поставила тарелку с густым горячим борщом.

— А что, у вас здесь колония? — спросил он ее скучая.

— Тюрьма? Так это давно.

— И кого там держат?

— Разных. Они там и работают, и живут запертые, женщины одни...

— Их что, не вывозят совсем?

— А куда? У них все там... Ночью их машина со станции привезет за ворота, и все, мы их и не видим. Иногда только музыка у них там играет...

Андрей склонился над тарелкой.

— И крепко их охраняют? Не бегут?

— Да как убежишь, люди же кругом...

Ночью он все ходил по комнате, от сундука к шкафу, обратно, курил. Потом попробовал начертить план тюрьмы, но бросил, лег на койку, в отчаянии глядя в потолок.

На следующий день он сходил в город, купил газет, поглядел, как вешают к Первому мая жидкие транспаранты на стенах, зашел на автостанцию, также переписал все расписание. Потом, вернувшись, снова обошел тюрьму, с тоской глядя в окрестные дворы.

Он лежал на койке, выискивая что-то взглядом на дощатом потолке, когда вернулась хозяйка.

— Мы только поговорили вчера... А сегодня поутру как раз арестанток в город гоняли. Рано-рано, не развиднелось еще, колонной прошли, а потом, уже часов в девять — назад. Они улицы метут к празднику... Шумные такие арестантки, веселые... Интересные есть...

Они вышли неожиданно и сразу заполнили всю улицу молчаливой, шагающей прямо на Андрея стеной, как будто их не было, не было, и вот уже возникли разом и идут.

Их гнали в темноте колонной по восемь в ряд, все одинаково серые, в своих серых одеждах и серых же платках; по бокам охранники в черном и солдаты с оружием на ремнях. Неровный топот их грубых башмаков заполнил спящую слободу. И собаки стихли.

Они все шли и шли мимо него с хмурыми лицами, совершенно одинаковые в тусклом свете фонаря; совсем рядом, отведя ветки, мелькнули грубые крепкие лица охранниц, вот уже спины последнего ряда, и все, прошли... Словно полк, вышедший в ночной марш.

В поле ночь рассеялась, ушла в овраг, неровные матовые облака еще тусклы, но слева за тополями небо

Андрей, поспевая, шел вплотную за последним рядом, почти вместе с двумя замыкающими солдатами, казалось, он спокойно может шагнуть, встать в этот ряд, солдаты молча курили на ходу, не обращая на него внимания, и он с удивлением смотрел, как рослая охранница шагает рядом с последней правофланговой и оживленно рассказывает ей о какой-то новой кофте, купленной в городе...

Солнце вставало в степи за Волгой, уходя сразу за красный завернувшийся облачный край. Они мели улицу и сквер, выходивший к реке, работая весело, дружно, рядами. Охранники ходили среди них, какие-то люди в пиджаках, и везде царила странная праздничная суета, а в улицах на холме курило молча оцепление, отгородившее их от остального города невидимой линией.

Андрей шел вдоль этой линии, вглядывался в их лица. Кто-то засмеялся, показав на него пальцем, одна из них тут же подняла юбку, показывая ему ноги... он оглянулся, отошел в кусты. Рядом в нескольких шагах прошел еще один ряд и охранник, он, забывшись, двинулся к ним, встал, поняв, что не может отличить их даже по возрасту. Они были совершенно одинаковы.

Охранник, крепкий, сухой старик, отошел в сторону, сел, стряхнув пыль, на садовую скамью, развернул газету, поглядывая иногда на метущих, на зелень в клумбах.

Андрей подошел медленно к нему, разглядывая обветренное тяжелое лицо. Тот обернулся.

— Можно? — спросил Андрей тихо и, не получив ответа, снова огляделся.

Набравшись смелости, все же присел на край, закурил, стараясь улыбаться независимо, как простой зевака, но чувствуя нелепость своего присутствия, глядел на них, волнуясь все более.

— Да, праздник завтра, — сказал он, не зная, что говорить.

Охранник снова не ответил, глянул лишь мельком, хмуро.

— А что, вы вот так вот весь день? — снова спросил он глупо.

Старик встал, так же не глядя пошел от скамейки.

— Постойте! — Андрей вдруг встал. — Пожалуйста...

Тот обернулся, оглядев его хмуро.

— Дело у меня есть, — Андрей огляделся еще раз, бросил окурок. — Увидеть мне надо одну... Одну, сидит она у вас. Я заплачу...

Старик засмеялся, складывая газету, еще раз оглядел Андрея, качнул головой и пошел туда за линию, за оцепление.

Слева вышел офицер, Андрей быстро повернулся, пошел в улицу не оглядываясь.

В избе он быстро собрал вещи. Хозяйки не было. Торопясь, поглядывая на улицу, вышел к огороду с вещами, но сел вдруг на поленницу. Подумав, вздохнул, вернулся.

Он закопал все в саду, у сарая, завернув оружие и деньги в целлофан, утоптал землю. Вернувшись в дом, он лег, стал ждать... Незаметно для себя уснул.

После обеда он наконец решил выйти на улицу, постояв, пошел снова к тюрьме. Не спеша двигался вдоль стены, глядя на дворы. Тучи разнесло, солнце грело подсыхавшую землю, и теперь на свету стало видно, как ее уже много.

Из двора хорошего тесового дома вышел старик, пошел ему навстречу. Он был в простых брезентовых штанах, в рубахе, в руке нес ведро, полное бензина. Андрей узнал охранника, машинально поздоровался с ним. Тот прошел, лишь усмехнувшись...

На следующий день, Первого мая, в слободе было тихо, лишь с утра прошли куда-то несколько мужиков с гармошкой, репродуктор в тюрьме играл до обеда марши.

После обеда, выйдя на берег, Андрей сел на холме, на сухой глине, глядел хмуро на реку. Вниз с тяжелой корзиной, полной стираного белья, спустилась баба, прошла по мостку на желтую размокшую плотомойку, поставила корзину, подоткнув юбку, принялась полоскать белые простыни в деревянной проруби.

Обернувшись, он снова увидел охранника. Тот, так же по-домашнему одетый, спускался наискосок к осиннику, где на цепях в воде и на берегу лежали лодки. Андрей долго глядел ему вслед.

Лодка охранника была в стороне от других, кругом никого, пусто, лишь невдалеке маленький сарай, похожий на собачью будку. Старик вынес из сарая мотор, сидел на песке у лодки, копался в нем, склонившись.

Пригревало солнышко. Андрей вышел с холма с полными карманами, держа в руках бутылку и сверток. Старик поднял голову, когда он подошел, огляделся, снова посмотрел на Андрея зло.

— Ну что ты ходишь за мной? — сказал он угрюмо, не вставая, руки его были в масле. — Езжай домой, к маме...

Андрей сел на корточки напротив, открыл бутылку, налил в стаканы.

— Голубь мой, — снова заговорил старик, — ты что, так в тюрьму хочешь?

Андрей так же молча взял сверток, развернул газету, поправил пачки... Старик все смотрел на деньги, долго, водя по куску ветоши масляной рукой...

— Здесь тридцать тысяч, — сказал Андрей, покачивая стаканом.

Старик склонился над разобранным мотором, потрогал в нем, покрутил какой-то валик, снова посмотрел на деньги... Потом встал, не спеша отошел за лодку, оглядел поросшие кустами холмы, сказал не оборачиваясь:

— Убери...

Пошел к сараю, нагнувшись, залез в него, сел на пороге, как пес в будке, глядел все оттуда на Андрея. Андрей искоса следил за ним, выпил, подышал в кулак.

— Иди сюда, — позвал его из будки старик.

Не спеша он собрал все, подошел, сжимая сверток под мышкой, нагнулся, старик отодвинулся вглубь. Андрей пролез в узкую дверцу, сел напротив него. Старик молча выбрал из свертка несколько бумажек, внимательно оглядел их на свет, послюнил, помял...

— Деньги чистые, — сказал Андрей. — Крови на них нет.

Старик засмеялся хрипло, перехватил из-за спины топор, покачав им, с удивлением смотрел на Андрея, сидевшего перед ним спокойно, лишь опустившего руку в оттопыренный карман.

— А что, голубь, если я тебя продам?

Андрей все так же молчал, глядя ему в глаза. Старик снова засмеялся, отложил топор.

— Дурак ты, голубь... Ох, дурак... Ну налей.

Он выпил, захрустел луковицей, улыбаясь, не сводя злых бесцветных глаз с парня, спросил:

— А ты не больной?

— Нет, — спокойно ответил Андрей, убрал руку из кармана. — Не больной.

— Не нравишься ты мне... голубь.

— Ты мне тоже...

Старик засмеялся, снова поглядел на деньги, помолчал.

— Подумаю я.

— Нет, — снова сказал Андрей. — Я ждать не буду.

— Ну тогда я ее уже привел.

— Нет... Возьми половину и скажи «добро». Иначе я уеду.

Солнце светило в низкую дверь, освещая железный хлам на полу, ноги Андрея. Старик смотрел на него хмуро.

— Откуда же ты такой, голубь? — он вздохнул. — Я же тебя кончу...

Они сидели, глядели друг на друга. Старик отвел глаза, налил себе еще, выпил.

— Ладно... Называй.

Андрей помедлил, раскачиваясь тихо:

— Воробьева. Воробьева Татьяна Николаевна, шестьдесят восьмого года рождения... Домашний адрес нужен?

— Зачем же мне, голубь, домашний адрес? — старик покачал головой. — Ладно, ступай...

Андрей отсчитал ему половину денег, остальное завернул в газету, спрятал в карман:

— Не напутаешь?

Чайка, прилетев с реки, кричала за лодкой...

— Знаешь, голубь, я уже сорок лет в тюрьме. Еще папку и мамку твоих сторожил.

— Мои не сидели.

— Ну малы, значит, были... Ладно, ступай, сюда не ходи больше, дома сиди, тебя самого найдут. И не ходи ты возле тюрьмы, как жених...

С холма Андрей оглянулся. Старик сидел все так же в своей конуре, глядел на реку...

II

Дождь прошел, чистый майский дождь, он ждал уже неделю, лежал в доме на койке, старательно читал пыльные книги, что нашел за сундуком, прислушивался настороженно к каждому звуку на улице.

Вечером к нему зашел мальчик, хмурый, коренастый подросток с большими руками.

— Сказали, чтобы вы ждали еще... — сказал он, не глядя на Андрея. — И еще... Ежели случится что, чтобы не волновались...

— Что случится? Кто сказал?

Но мальчик ушел не простившись.

Андрей стал выходить в город, сидел подолгу в сквере, глядел на распустившиеся зеленые тополя, на мокрые кирпичные дома. Вода на реке спадала, маленький буксир ставил в фарватер яркие желтые буи, и уже прошла вверх, шумно толкая воду, первая пустая баржа.

Вскоре хозяйка принесла новость:

— Из тюрьмы бежал кто-то. Говорят, в больницу отвезли. Тимофеев охранник и солдат, операцию делать, аппендицит. Сделали, она так и ушла ночью со швами, и не видел никто... Старик один только на трассе встретил... Женщина в больничном халате в машину села. А другие говорят, что не одна бежала, а несколько. Ищут теперь.

— Что за чушь! — Андрей прохаживался нервно по комнате. — Почему операцию? Неужели правда?

— Правда. Все говорят, уже и в Самару сообщили, и на всех дорогах посты. В городе милиция ищет. По радио приметы сказали...

— И какие приметы?

— Да не знаю, радио же не слушаю...

Ругаясь про себя, он пошел на берег, взяв под пиджак «марголина», на берегу огляделся, потрогал замок на будке, вернувшись, увидел мальчика, того, что приходил, окликнул его. Тот перешел на другую сторону улицы, даже не оглянулся.

Поехал в город, ходил вокруг больницы, вглядывался в лица на улицах, долго смотрел на двух милиционеров, мывших около участка машину...

А еще через неделю утром, когда он еще спал, к нему зашли два мужика, сели на стульях, глядя, как он встает, одевается.

— Ну как отдыхается? — спросил один лет сорока, невысокий, щупловатый.

— Ничего, — хмуро ответил Андрей, сел, разглядывая их. — А что?

Второй сидел у стены, постарше, с рыжей курчавой бородой, глядел на Андрея внимательно, не мигая.

— Книжечки читаем... — снова сказал первый, взял с пола одну из книг.

Андрей молчал хмуро...

— Ну и ладно, завтра в полночь приходи к лодке, — продолжая разглядывать книгу, сказал мужик. — Только обойди стороной, чтобы не видел кто... Вещи все возьми, больше не вернешься...

— Кататься поедем, что ли?

— И Тимофеев придет... — мужик отложил книгу, встал, второй встал тоже, и Андрей встал. — Ну и ладненько...

И вышли так же, не простившись. Андрей сел на крыльце, закурил, глядя, как соседская девочка идет через скользкий огород.

Вернулась хозяйка, поставила молоко.

— Уеду я завтра, — сказал ей Андрей.

— Ну и ладно, приезжайте еще...

— А что, ничего не слышно больше про эту...

— Про кого? А-а, про арестантку-то? Да уж и забыли, искать уж перестали. Ушла баба, отчаянная...

Чайки кричали, падали в реку, легкая волна билась в пристань, все такую же безлюдную. Лишь окошко кассы отворено, да трое мужиков на причале с мешками.

Андрей сел рядом со сторожем, сидевшим все в той же позе и все так же глядевшим на реку.

Загудел глухо, протяжно пароход, яркий, белый, оставляя дым над Волгой, забиравший круто к пристани, за ним на той стороне белели влажно обнажившиеся плесы.

— Хорошо идет, — с восхищением сказал Андрей.

Волнуясь, он встал, прошелся, закурил. Пароход, сбавляя, подходил прямо на него.

— Сомовский, — гордо сказал старик. — Раньше при купцах гудок у него самый громкий был. Кричал на всю Волгу, ухи рвал...

— Такой старый? А вы что, помните купцов?

— А как не помнить... Бегали вот сюда, смотрели, как люди гуляют. Здесь ресторан был, цыгане...

Андрей обернулся на заколоченный мертвый второй этаж.

— И хорошо гуляли?

— Хорошо... До утра сиживали... Дед мой, бывало, в пролетки их потом, как детей, носил. А то сядут на пароходы и гудят... В Самару, скажем. А один, Чистоплясов, капитанам платил, чтобы те под каждую его рюмку гудком кричали. Встанет за столом, кинет в рот, официянт махнет платком, и, пока губы бородой обтирает, уже все, кто на реке, гудят до самой Казани. Говорил, чтобы все знали, Чистоплясов рюмку выпил...

Пароход тем временем тихо подходил к ним, пугая с волны чаек, матрос над черной надписью «Комсомолец», сонный, готовил конец.

— А был еще на колесах, с паром, — вновь заворчал старик. — И звался «Ласточкой». Осторожно идет, боится, раньше лихачом подлетал, дамы с пристани визжали визгом, но ставил в аккурат всегда, глядишь, на сажень бы ошибся и разнес причал...

Ночь вышла влажная, темная. Андрей пробрался огородами, пришел сырым берегом к лодкам, поставил на песок чемоданчик, озираясь, как вор.

Было тихо, неясное туманное небо висело над плескавшей волной, собака залаяла где-то на холме... Он проверил пистолет, взвел его, поставив на предохранитель, переложил в карманы гранаты, тихо осмотрел закрытую будку, присел, закурив.

Какое-то легкое движение возникло у берега, словно птица пролетела, из разлитого в кустах мрака возникла человеческая фигура. Андрей встал, затоптал папиросу, сунул руку в карман.

— Никого? — человек подошел, оказался щупловатым мужиком, одним из тех, что приходили вчера.

— Ну? — сказал ему Андрей. — Где?

Тот бесшумно открыл замок, скользнул в будку:

— Помоги!

Андрей стоял, глядя в темную конуру.

— Ну? — тот выглянул.

Вдвоем они осторожно вынесли к лодке мотор, вывели лодку на воду, вернулись, вынесли весла,

— Куда мы? — Андрей старался держаться за его спиной. Мужик возился на корме, устанавливая мотор.

— Хорошо, если месяца не будет... — отозвался он, вдруг замер, прислушиваясь.

Андрей обернулся, увидел людей, спускавшихся в темноте с холма, отступил, оглядываясь, взялся за «марголин». Но люди остановились, и к нему, отделившись, подошел старик-охранник, оглядел его внимательно.

— Кто это? — Андрей косился на остальных. — Что за люди?

Старик тихо позвал их, Андрей увидел, узнал по движению женщину, шагнул к ней, встал, увидев грубое татарское лицо, но тут из-за татарки, тоже в сапогах, в кепке, выбежала девушка.

— Коля! — и встала, зажав рот ладонью. — Господи... А я тебя во сне видела...

Опомнившись, Андрей обернулся. Старик и мужик, ставивший мотор, переговаривались о чем-то тихо. Старик вернулся к нему, хмуро указал женщинам в лодку, когда они отошли, сказал:

— Одну ее не вышло. Вторая с вами до Саратова поплывет, дальше как знает. Она после операции... В мешке продукты, одежда кое-какая на баб... Деньги взял?

— Отдам, как доплывем...

— Ладно... — старик усмехнулся. — Хозяин — барин... Ступай в лодку.

— Спасибо тебе...

— Ох, голубь... Ступай.

Андрей, оглядываясь, прошел мимо женщин, сел на банку рядом с мужиком, взял, как и тот, весло.

— Ну с богом! — сказал с берега старик глухо, как в кулак. — Трогай, Митя.

Митя толкнул Андрея, и они тихо, стараясь не плескать, пошли от берега. Обе женщины, обернувшись на корме, и Андрей, и Митя все глядели на неясную темную фигуру, отступавшую, сливавшуюся с мрачной стеной берега. Они все отплывали в сырую плескавшуюся темноту, словно в море, и, когда берег стал неразличим, на отступивших холмах открылись огни тюрьмы...

III

Их сносило на середину и куда-то вниз, в черную даль, они молча долго гребли, и огни медленно поворачивались, уходили вправо, а другого берега не было, огни растворились, и уже ничего не было, только хмурая туманная ночь.

Мужик перестал грести, сложил весла, перебравшись на корму, прогнал оттуда женщин. Лодку тихо несло в плотном темном коридоре. Он, оглянувшись внимательно на Андрея, снял чехлы с обоих моторов. Резкий звук вдруг разнесся над водой, словно в широком пустом зале, моторы заработали, оглушая ревом, и лодка, подняв носом Андрея, пересевшего вперед, высоко над черной жирной волной, пошла, полетела в расступавшийся туман.

Ветер плотно и ровно бил им в лица, они молчали, маленькие, сжавшиеся в лодке, с тревогой глядели вперед в неясную темноту... Андрей поглядел наверх, стало почему-то светлее, наверное, вверху над туманом вышел месяц. Он оглянулся. Мужик, держа руль, сощурившись от ветра, внимательно глядел на него. Андрей снова стал смотреть вперед, но опять обернулся, сел, подняв воротник, лицом на корму. Обе женщины сидели в середине, прямо на дне, прижавшись друг к другу, а за ними на корме мужик, глядевший почему-то на Андрея все так же пристально, напряженно. Андрей улыбнулся, такой он был согнувшийся, сгорбленный.

Слева от него мелькнуло что-то, Андрей повернулся и увидел, как из тумана вынырнула лодка, бесшумно, как казалось из-за ревущих моторов, пошла параллельно им, сближаясь медленно с ними и медленно их догоняя.

Андрей привстал, глянул на мужика, тот обернулся на лодку, снова уставился на Андрея. Женщины не видели и не слышали ничего, сидели все так же на дне неподвижные. Андрей сунул тихо руку в карман, глядел то на мужика, то на лодку, подошедшую уже близко, летевшую в десяти метрах от них, так что казалось, обе лодки стоят на месте и только ревут. Оттуда на Андрея такой же неподвижный глядел рыжебородый мужик в штормовке, рядом с ним виднелся еще один...

Так они шли рядом в светлеющем, растворяющемся тумане, вдруг мужик, все глядевший на Андрея с кормы, поднял руку, махнул тем в лодке, крикнув что-то, и те сразу отвернули резко, растворились в тумане, пропали...

К утру туман рассеялся, на светлом небе открылся зеленый месяц, стало светло, река заблестела, раздвинувшись, очертила берега, оказавшиеся широко у самого горизонта. Мужик заглушил моторы, правя лишь рулем, сказал:

— Одеваться пора...

Женщины кидали в лодку кепки, робы, татарка рылась в мешке. Андрей торопясь достал из чемодана свитер, брюки, подал не глядя девушке. Обе, встав, быстро снимали с себя все, раздеваясь догола, не стыдясь ни Андрея, ни мужика.

— Не в лодку, за борт кидайте, — снова сказал тот.

Стоя в рост, они бросали в воду одежду, темными пузырями уходившую за корму. Андрей оглянулся. Кругом на зеленом просторе было пусто. Снова с удивлением обернулся на ее голые худые ноги.

Наконец они сели, еще застегиваясь, поправляя стриженые волосы, лодка не дожидаясь задралась снова носом, пошла навстречу засветлевшему небу.

Они вышли перед городом. Уже совсем рассвело, взлетали, кружились чайки, по Волге шли баржи.

Андрей достал, передал мужику деньги.

— Спасибо, Митя.

Тот взял их, спрятал не спеша, сказал тихо:

— Ладно, ваше счастье... Живите...

Андрей смотрел на него с удивлением. Тот засмеялся:

— А то думали порешить вас... В реке оставить, чтоб верно было, — он оглядел еще раз Андрея, женщин, стоявших на берегу, невысокий, щуплый. — Только помните. Если что с вами, с каждым, случится и, не дай бог, кто помянет нас или хотя бы намекнет, то срок, конечно, сбавят, пощадят... Но попадете все же обратно в тюрьму. А в тюрьме опять мы, сторожа. Так что смерть вам будет. Не было никогда этого в вашей жизни, и нас не было и... ладно, ваше счастье...

Сверху Андрей увидел, как лодка вдоль берега ушла по реке вверх, а за ней, отчалив далеко, пошла вторая.

Станция оказалась пустой, светлой, дворник мёл перрон, еще кто-то курил под часами. Подходил поезд.

— Ну! — татарка огляделась тревожно, подхватила свой рюкзак. — Поеду я.

— Куда?

— В Казань, — она кинулась к девушке, обняла ее. — И вы езжайте скорее... — потом подошла к Андрею, взяла его руку, наклонилась свирепо, прижалась к ней лицом.

— Да что вы? — Он отступил, вырвал руку, смотрел на нее удивленно. Потом достал деньги: — Возьмите вот лучше, вам надо будет.

Она взяла, глядя на него:

— Скажите куда, я вышлю! Все вышлю. Всю жизнь работать буду, родные дадут! Куда?

Он отступил еще, качая головой.

— Ну! — Она снова обернулась к девушке. — Где найти, знаешь... Надо будет, спрячу! Будьте счастливы!

Поезд пошел. Андрей, нервничая, сходил к расписанию, оттуда искоса смотрел на нее. Она сидела на лавке, глядя равнодушно.

— Сейчас поедем. — Он вернулся, помолчал, разглядывая со страхом ее отекшее белое лицо. — Как ты?

— Голову бы помыть. — Она посмотрела на него: — Куда мы?

— В Москву. Там спокойнее будет. Или... ты не хочешь?

— Мне все равно...

В вагоне еще спали. Они прошли в тамбур, встали у туалета. Андрей раскрыл окно, впустив шумное свежее утро.

— Дай закурить, — сказала она.

— У меня только папиросы, — он поспешно протянул ей мятую коробку.

Она закурила, с такой жадностью вдохнув дым, будто задохнулась, и, выпуская его медленно через тонкие подрагивающие ноздри, с такой же жадностью сказала грубо:

— Выпить бы!

Он поставил чемодан, достал из него бутылку самогона, что взял у хозяйки, обернулся, ища стакан, но она сама отвернула пробку, обеими руками поднесла бутылку ко рту, стукнулась зубами, заглотала шумно и жадно, закашлялась, закрыв глаза, снова закурила. Он с ужасом следил за ней, и она, заметив его взгляд, засмеялась хрипло:

— Что, не хороша стала Таня? Зря ты, Андрюша, связался. Ох, зря.

— Ну что ты, — сказал он тоже странным голосом. — Не надо... — и, чтобы сказать что-то, спросил: — Где же вы были все эти дни?

— В погребе, — ответила она тихо. — В погребе у Тимофеева... А погреб под стеной, глубокий, так что лежали мы как раз под зоной. Я Зойке шепчу, давай потолок завалим и вылезем, здесь мы... Лежим и слушаем, а они на плацу над нами ходят, ходят... каждый шаг слышно. А потом — хлоп — Тимофеев заходит, такой же, как в тюрьме, в форме, с кобурой. Еду поставит и молчит, смотрит. Не говорил даже, зачем в погребе держит... Потом мы по очереди на ведро сходим, а он уносит...

Поля неслись мимо них, зеленые, с бархатными волнами свежей озими. Она, вздрогнув вдруг всем телом, снова схватила бутылку, заглотала, давясь, обернулась к нему, не вытирая мокрого подбородка, сказала необыкновенно жалко:

— Не берет...

Люди встали, пили чай, она легла наверх, на грязный матрас, лежала, как мужик, скрестив на груди руки, а он что-то отвечал внизу старухе, расспрашивавшей его.

— ...Да нет, студенты мы.

— А что же, больная она у тебя?

— Нездоровится.

— А что, женское что-нибудь?

— Женское...

Поезд встал, он поднялся, увидел, что она не спит.

— Я выйду покурю, — он старался не смотреть на нее. — Вещи все над тобой. И деньги там.

На узкой грязной платформе он отошел к пустому киоску, закурил, глядя на бабок, шедших мимо с ведрами. Поезд пошел, он встал за киоск, дико, с тоской глядел за набиравшими мимо него скорость вагонами. Заспанный проводник проехал в дверях, глянул на него мельком, плюнул, еще вагон с грязными занавесками, он отвернулся к цветущим у забора вишням, к собаке, лежавшей у лавки, и побежал, споткнулся, едва успел, на ходу влез в вагон под ругань проводницы.

Она сидела на полке, обхватив колени, глядела на него со страхом и удивлением.

— Сигареты хотел купить, — сказал он хмуро. — Закрыто все...

Она вдруг наклонилась быстро к его лицу, поцеловала в щеку, отвернулась. Он вышел в тамбур, замычал, глядя в окно с тоской и отвращением.

IV

Они обнялись, разглядывая друг друга, снова обнялись, Миша хлопнул его по шее, и Андрей вдруг обрадовался. Таня прошла в комнату, такая же безучастная, какой ехала всю дорогу в такси, не глядя на шумные улицы; в комнате за столом, уставленным пивом, сидел все тот же парень, дававший им читать свои работы, и улыбался так же подло, но Андрей вдруг радостно пожал ему руку и даже обнял его, правда тот тут же и поцеловал его слюняво в щеку.

Они сидели за столом, Таня иногда вежливо кивала в ответ на вопросы, едва прикасалась к пиву. Миша же смеясь поглядывал на нее, шумел, рассказывал, как кто-то женился, как в институте прошло собрание, как начали снимать их фильм...

Андрей вышел ненадолго, переложил в диван оружие и деньги.

— Жалко, тебя не было, — кричал Миша. — Тут такую шикарную мулатку показывали! Ну такая ласковая, такая скромная и поет. Дюба́-дюба́, дюба́-дюба́... Не слыхал?[1]

— О чем? — Андрей мельком глянул на Таню, сидевшую с нахальной улыбкой.

— Да бог его знает, я ведь ихний язык не знаю... Там слова все такие: дюба́-дюба́, дюба́-дюба́, и все! Неужели не слыхал?

Потом Таня ушла мыться, они, оставшись вдвоем, сидели за грязным столом и курили, молча глядя друг на друга.

— Значит ее выпустили?

— Да... выпустили. Пересмотрели дело и выпустили... Только я прошу тебя, не говори никому... Говори, что сестра приехала...

— Ладно. — Миша потянулся, извлек из-под подушки водку. — Вот. Этот принес. Я сказал сдуру, что только пьяный могу читать...

— Несчастный человек...

— Ну, брат, пусть не пишет... Так каждый хам писать начнет. И так они уже все захватили, пусть хоть этого не касаются. Знаешь, а я такую штуку придумал. Но тебе, наверное, не до этого... Чего ты?

— Так, устал просто... Не спал, выспаться надо. — Андрей, прислушиваясь к тишине в ванной, постелил простыни, положив две подушки, мрачно оглядел постель, вдруг схватил вторую подушку, сунул за стол.

Таня стояла на пороге с влажными темными волосами, в том же свитере, в брюках.

— Ложись, — сказал он тихо. — Нужно отдохнуть.

Она покорно села на постель, он вышел, постоял в ванной, глядя на себя в зеркало, открыл зачем-то воду... Когда он вернулся, она все сидела.

— Раздевайся, — он едва прикоснулся к ее плечу. — А это я постираю...

Она встала, стянула с себя свитер, сразу обнажив худые лопатки, сняла брюки. Он все стоял, смотрел на ее худые плечи, на груди с маленькими съежившимися сосками, боясь опустить глаза ниже.

— У меня белья нет, — она держала в руке брюки и свитер, стояла прямо, босая и совершенно нагая, не стараясь даже прикрыть мысок черных волос на матово-белом, чистом животе, вся стройная, как девочка.

— Мы купим, Таня. Мы все тебе купим, все, что захочешь, — он подошел к ней, погладил шершавую щеку. —

Когда он вернулся, она лежала, накрывшись одеялом, прямая, покорная.

— Вот, «После бритья», другого нет... Но мы купим... Ты сейчас спи.

— А ты? — она лежала, покорно мазала лицо кремом, зажав в кулачке тюбик, тонкими пальцами водила по щекам, по чистому высокому лбу.

— Я? Я еще к ребятам зайду. Да мне есть где спать...

Они смотрели друг на друга.

— Ты же думал лечь со мной, — сказала она твердо, не сводя с него глаз. — Чего же ты уходишь? Да сядь же!

Он сел рядом, погладил одеяло.

— Я уеду завтра... — голос ее тихий, но рука с тюбиком дрожала все отчаянней. — Зачем? Зачем ты сделал все это... Зачем?! — голос ее сорвался.

— Я хотел помочь, — он повернулся к ней, увидел ее дикие глаза.

— А кто тебя просил? Кто тебя просил, кто тебя просил?! — Она села в ярости, одеяло сползло, открыв ее груди. — Кто? Ты думал, я только и ждала тебя! Ты думал, я тебе ноги целовать буду! Дурак! — Она швырнула тюбик в стену. — Тоже мне... Дурак! Дай мне выпить!

Он встал, принес водку, налил в стакан, сунул ей. Она дрожа схватила стакан, глотнула, глядя на него с ненавистью, закашлялась вдруг давясь, вскочила, побежала на четвереньках по одеялу к двери, кашляя, икая. Он с невольной улыбкой глядел на ее ягодицы. Опомнившись, пошел за ней в ванную, обхватил, придерживая за спину. Она рвалась, билась головой о стену, о раковину, кашляла, стонала судорожно. Ее рвало чистой белой водой, и в перерывах между спазмами она продолжала кричать:

— Подлец! Свинья! Ненавижу тебя, идиот! Оставь меня... Не смей меня трогать! Почему ты не пришел тогда? Я... Я ждала тебя... как дура... Два с половиной часа...

— Когда?

— Тогда... Мы же договорились! Я... два с половиной часа! А ты... ты пил с какими-то дурами... Сказал, что поедешь на работу... А сам пил!

— Господи, это тогда еще?

— Ты даже не помнишь... Я уеду! Уеду сейчас... Мне ничего твоего не нужно... Я вернусь туда... Я лучше вернусь в тюрьму! Я тебе все отдам и никогда... никогда не приходи ко мне... Подонок! Как ты мог? Кто тебя просил... Кто тебя просил?!

Андрей, едва сдерживая ее, открыл горячую воду, сунул ее головой под струю.

— А-а-а! — закричала она. — Фашист! Пусти!.. Пусти! Нет, только не в тюрьму, я лучше повешусь! Пусти! Я никогда не вернусь туда! Пусти, гад... Пусти, я повешусь...

Мокрая, дрожащая, она лежала под одеялом, а он тихо вытирал ей полотенцем голову, потом оставил, накрыл ей лоб. Мокрая простынь валялась на полу.

Она затихла, он осторожно поднял стакан, налил себе водки, выпил. Вдруг она быстро повернулась к нему, дернула к себе так, что он уронил стакан на пол, целуя исступленно его лицо, руки, дрожа всем телом, принялась стаскивать с него рубашку. Он сопротивлялся глупо, пытаясь высвободиться из ее мокрых цепких рук, в то же время, согнувшись в нелепой позе, вяло старался отвечать ее грубой, бешеной ласке.

Хрипло дыша, не переставая целовать его в грудь, в локти, которыми он защищался, она, ударившись лбом о колено, стянула с него брюки вместе с трусами и ботинками, швырнула на пол. Он пытался прикрыться одеялом, но она прижалась к нему тесно, извиваясь по-звериному, всем телом, укусила за ухо и все ласкала, исступленно тянула его к себе, целуя громко в губы, в нос, в глаза. Опустив руку вниз, она вдруг отодвинулась, засмеялась тихо...

— Ты что? — спросил он хрипло.

— Ты же не хочешь меня, — продолжала она смеяться. — Я тебе совсем не нужна...

— Да нет... — он смущенно погладил ее волосы. — Просто... Это нервы, наверное... Я еще, наверное, не готов.

— Бедненький, — она поцеловала его в щеку, снова отодвинулась. — Что же ты мучаешься? А может... Может, ты мной брезгуешь? После тюрьмы...

— Ну что ты, — он попробовал обнять ее, но она смеясь высвободилась. — Ну что ты, я же говорю. Так бывает иногда...

— Ну конечно, — она снова быстро поцеловала его в щеку. — Я все понимаю... Не переживай. Тебе просто нужно отдохнуть... Не смущайся! — Она снова засмеялась, убирая его руку. — Ты не старайся только, так будет еще хуже. Полежи просто.

Они лежали вплотную друг к другу, дыша друг другу в лицо.

— Ну какой ты глупый... Я же говорю, не старайся... Попробуй поспать, — она снова чмокнула его в ухо.

Он с тоской глядел в потолок, боясь шевельнуться. Потом сел, прикрывшись одеялом, дотянулся до вещей, долго разворачивал скатанные в ком брюки, вытаскивал запутавшиеся ботинки. Она лежала тихо, прикрыв глаза, дышала ровно. Он прихватил бутылку и погасил свет.

— Ты чего? — Миша, открыв ему дверь, разглядывал удивленный.

Андрей мрачно налил в стакан, выпил, сел на пол у стены. Миша сел рядом, засмеялся...

— Она что, бьет тебя?

Андрей снова налил, снова выпил, закурил, потер лоб.

— Не могу, Миша... Дурак я, осел, дебил полный... Зачем я ее привез? Я смотреть на нее не могу, что я с ней делать буду? Она какая-то другая стала... Этот запах после тюрьмы как будто в кожу ей въелся. Мутит меня, Миша, глядеть не могу, не то что... А она издевается еще...

— А ты ее выпори. Возьми ремень и выпори!

— Зачем?

— А для чувства! Потом пожалеешь, потом полюбишь...

— Ну да...

— Ничего... Вот поедем скоро в Америку, может, там хоть красивые девчонки.

— В какую Америку?

— Я тебе забыл сказать... Нас от института посылают в ихнюю киношколу.

— Именно нас?

— Ну не именно... А кому еще ехать?

— Бог мой, да найдутся, директор вон поедет новый, активисты какие-нибудь... О чем ты говоришь, какая Америка? — Он смотрел на грязный пол. Под дверью в туалет прополз таракан. Андрей встал, потрогал нож на полке, огляделся, вдруг выскочил в коридор, побежал к лестнице. Миша, не вставая с пола, выглянув, смотрел ему вслед...

Она была в ванной, он рванул дверь, вырвав вместе со шпингалетом, она, по-прежнему голая, сидела в раковине, держа перед лицом осколок стакана, вода из крана лилась ей на шею.

Он схватил ее

— Пусти! — закричала она. — Пусти!

Они порезались оба, но Андрей отнял стекло, швырнул в коридор, и тогда она укусила его за палец.

— Дура! — заорал он, замахав рукой, глядя на нее с ненавистью. — Дура! Хоть вся изрежься, только не здесь!

Она засмеялась, глядя на него, приподнялась, лизнула его в руку. Он отскочил.

— Вылезай!

По-прежнему смеясь, она выбралась из раковины, мокрая, шлепая босыми ногами, прошла в комнату, легла, укрывшись с головой.

Он, взяв укушенный палец в рот, ходил по комнате, поглядывая на постель. Она лежала тихо.

Он все ходил и ходил. Потом сел, зевнул. Взял какую-то книгу, попробовал читать, снова встал. Походив еще, потрогав гамак на стене, он присел рядом с ней, осторожно отвернул одеяло. Она спала, закрыв лицо ладонями.

V

Утром она разбудила его, уже одетая и умытая. Он сел оглядываясь, ничего не понимающий, с тяжелой чугунной головой.

— Господи, еще же рано... — и замолчал, увидев завтрак на столе, порядок в комнате, вымытые до глянца полы...

Высокие редкие облака висели в высокой голубой глубине, и все было зеленое, чистое и такое яркое. Он протер еще глаза, Таня шла рядом с ним, спокойная, не удивлявшаяся ни рыжим цветам в траве, ни апельсинам в ящиках, выгружавшихся на углу, ни всему этому блеску и празднику.

Они зашли в институт, он оставил Таню внизу, сам пошел наверх показаться в деканате. Институт шумел; останавливаясь, здороваясь с разными людьми, Андрей постепенно оживлялся, сон и гул в его голове проходили.

В деканате его поругали, но не сильно, во всех людях чувствовалось какое-то веселье и радость от наступавшего лета. Выйдя, он с удивлением увидел на лестнице среди оживленно разговаривавших девочек-актрис Таню. Она курила и улыбалась так, словно давно училась здесь. Увидев его, она попрощалась с ними, подошла, улыбаясь чему-то. Он огляделся, стесняясь ее.

— Ты что, знакомых встретила? — Они пошли вниз.

— Да нет... Это что, правда, актрисы? И что же они одеваются так? — она посмеивалась тихо.

— Видишь ли... здесь не принято следить за одеждой.

— Не следить тоже нужно уметь... — Они вышли на улицу.

В маленьком универмаге за институтом она огляделась:

— Слушай! У меня же ничего нет. Совсем ничего!

— Покупай, — ответил он. — Покупай все, что тебе нравится.

— Все-все? — она засмеялась.

— Все.

— Ты что, ограбил кого-то?

— Нет. Просто взял, занял. Пусть это тебя не волнует.

И началось. Сначала она купила простую сумочку и попросила у него деньги, чтобы расплачиваться самой.

— Так интереснее...

Затем обошла все прилавки, осмотрела все платья, кофты, туфли, платки и даже шубы.

— Бог мой, шубу-то зачем? — Он с удивлением шел за ней, следил за ее быстрыми движениями.

— Должна же я знать, что у вас носят!

На такси они поехали в центр, в универмаги. Теперь она беспрестанно крутила головой, смеясь, оглядываясь.

В гудящей толпе многоэтажного магазина она схватила его за руку, чтобы он не потерялся, потащила быстро сквозь толпу, как ребенка, иногда вдруг вставая и без стеснения разглядывая какую-нибудь женщину с ног до головы, и, когда та оглядываясь отходила в сторону, бежала смеясь дальше, по-прежнему не выпуская его руки...

— Господи, здесь же ничего не выберешь!

Они встали у стола с женским бельем, на столе лежало множество всяких бюстгальтеров, пантолончиков, какие-то кружева и что-то совсем уже воздушное и ажурное. Она смеясь легко перебрала все эти нежные прелести, нанизанные на один суровый шнурок, по-видимому, чтобы не утащили, Андрей машинально тоже что-то потрогал...

— Боже мой, ну какие же все дрова! Ладно, вот это, вот это и... — она взяла быстро трусики и приложила вдруг их к Андрею разглядывая.

— С ума сошла! — он оттолкнул ее оглядываясь.

— Хорошо, и вот это. Тебе нравится?

Они вышли, встали, ловя машину. Кроме белья, она купила всего лишь какой-то ремешок.

— И это все? — спросил он с иронией.

— Ах, но ведь больше ничего нет... — она отошла тотчас, заговорила с какой-то девицей.

После этого они объехали еще десяток магазинов. Андрей, одуревший от беготни, от толпы, оставался теперь на улице, курил или просто ждал в такси, но она неизменно возникала вдруг откуда-то, смеясь хватала его за руку, тащила в какую-нибудь очередь, в самую толпу, и люди расступались почему-то, пропускали их.

— Смотри, смотри! — кричала она звонко, взяв какие-нибудь брюки. — Боже мой, какая пошлость! Не берите! — советовала очереди.

Она затащила его в парикмахерскую, усадила его в кресло и, стоя позади него, веселая, сама показывала, как его подстричь, причесать, потом подстриглась сама.

Она выбежала на улицу, порозовевшая, какая-то светлая, он курил прохаживаясь, встал, глядя удивленно. И никакой прически она не сделала, лишь чуть остригла тюремные пряди, но волосы легли как-то просто и ладно, лихо, совершенно при этом изменив ее тонкое лицо, которое показалось ему вдруг удивительно милым и нежным...

Она купила ему рубашку, туфли, заставила его примерить костюм, он отказался, но она просто затащила его в кабинку, смеясь сама сняла с него пиджак, даже пыталась помочь расстегнуть ему брюки. Он, смеясь тоже, отбивался от ее длинных ловких рук.

Светлый летний костюм неожиданно пришелся ему, сидел просто, но как-то очень с шиком. Оглядев его, она тут же сорвала этикетку с костюма, с рубашки, скатала все его старые вещи, вынесла, бросила в корзину для мусора.

— Что ты делаешь? — он склонился над корзиной, достал из кармана паспорт.

— Ну, милый мой, нельзя же быть таким уж студентом!

Он прохаживался на улице, курил все, поводя шеей в новом воротничке, поправлял не нравившийся ему ремень, чувствуя себя неуклюжим, деревянным.

— Ну пошли скорей, я есть хочу!

Он отступил и замер...

Женщина стояла перед ним, изящная и стройная, строгая, в простом, но необыкновенно идущем ей светло-голубом платье, обрисовавшем ее упругие свободные груди, тонкую талию, тугие бедра, длинные легкие руки в простых браслетах; тонкая, чистая шея охвачена голубенькими бусами, и лицо, удивительное лицо...

И девочка стояла перед ним, просторный белый жакет небрежно наброшен на плечи, острый бандитский локоток отставлен лихо, рука в кулачок, простые туфли без каблука на длинных подвижных ногах, и вся подвижная, легкая, стремительная, смеется, глядит на него лукаво...

— Ну что смотришь, гангстер?.. Идем есть?

На них оглядывались. Андрей сам временами осторожно отстранялся, смотрел не веря на нее, то шедшую рядом легко и гордо, то вдруг бежавшую счастливо смотреть какое-нибудь мороженое...

В «Берлине» швейцар открыл ей дверь, пропустил с почтением, Андрея задержал, оттесняя его животом назад, растерявшегося, смутившегося совсем.

— Это со мной, — она вернулась, освободила его, взяла под руку, смеясь заглянула в лицо. — Ну что... гангстер в натуре?

Они сели в полупустом светлом зале, оглядываясь радостно вокруг, заказали шампанского, икры, еще что-то.

— Я водки хочу! — воскликнула она, обернулась к Андрею. — Можно?

Андрей волнуясь любовался ею.

— Я знаю, — она поправила ему волосы. — Тебя выдает лицо. У тебя ужасно провинциальное лицо.

— А ты? Столичная штучка, сколько раз ты была в Москве?

— Ни разу, вот еще, бывать в этой вашей пошлой Москве! Разве это столица...

Официант принес бутылки, поставил множество закусок, улыбнулся ей сладко.

— Смотри, — она засмеялась. — Он, наверное, принимает меня за проститутку. Зарежь его...

Потом встала из-за стола, пошла гордо через зал.

— Я сейчас...

На нее оборачивались. Андрей налил рюмку, опрокинул в рот, поймал розово-желтый лист осетра, откинулся с папиросой, улыбаясь блаженно на высокие чистые окна.

Она вернулась, села рядом, глядя туманно и задумчиво, вдруг прильнула к нему, поцеловала в губы. Он уронил вилку, прижал ее к себе, обнял.

— Знаешь, — зашептала она, — давай убежим отсюда... Поедем домой.

— Прямо сейчас?

— Да... Сейчас-сейчас, — она дрожала. — Я не могу...

Они встали, шатаясь, как пьяные, она сама расплатилась, пошла торопясь, он едва поспевал за ней.

На улице они кинулись разом друг к другу так неистово, что стукнулись зубами, засмеялись оба, обнялись крепко-крепко, он, теряя голову, поцеловал ее в шею. Она застонала, опустив голову, сказала тихо:

— Господи, я даже домой не доеду...

Она едва добежала до его комнаты, бросая все, срывая с себя одежду еще на ходу, упала на диван, так что он ударился затылком о стену, но даже не почувствовал этого, повторяя все исступленно:

— Таня... Таня... Таня...

VI

Они не выходили никуда и не открывали никому трое суток. В течение этого времени лишь Миша изредка стучал им в дверь и слышал их смех и счастливые голоса.

— Сейчас, Миша! Сейчас выйду... — глухо кричал Андрей. — Подожди минутку! — И снова смех.

— Да ладно, — отвечал Миша, тоже посмеиваясь. — Тебя утром-то будить? Пойдешь в институт?

— Конечно... Я сейчас выйду...

На второй день Миша принес, поставил им под дверь кастрюлю и две бутылки вина, позвал...

— Сейчас, сейчас выйду, — отозвался Андрей. — Подожди, не уходи.

— Да ладно... Я вам тут поесть принес, — он прислушался, но за дверью лишь шуршало белье...

Ночью Андрей, тихо шлепая, голый, занес кастрюлю и бутылки, поставил на пол у стены.

— Ты что там жуешь? — тотчас позвала его Таня. — Ты где? Под диваном, что ли?

— А-а-а, ты не спишь, — он возился у кастрюли, сидя на корточках. — Знаешь, по-моему, это борщ... Очень важный борщ...

Она смеясь встала, подошла, светя наготой, села рядом, поцеловала его в волосы. Он повернулся, вытер губы, поцеловал ее. Они сидели рядом над кастрюлей и нежно целовали друг друга.

— А борщ?.. — засмеялась она.

— Да, борщ. — Он снова поцеловал, ласкал ее плечи, груди, встал, поднял ее, понес к дивану.

— Ты сумасшедший. — Она попробовала высвободиться. — Подожди.

Тела их смутно переплелись в чистом прозрачном свете ночи, шедшем с окна.

— Ну подожди же... — повторила она ласково.

— Сейчас, сейчас... — шептал он. — Сейчас...

Короткая ночь светла и чиста. Теперь она встала, потянулась легко, со вздохом, подошла к окну, раскрыла его настежь, впуская свежесть майской ночи. Прошел теплый дождь, где-то в светлых тучах еще шумела гроза.

Он встал тоже, прошел к ней, обнял ее за бедра, поцеловал в затылок, под волосы. Она вздрогнула, обернулась, нашла его губы...

Светало.

— Хочешь вина? — прошептал он.

— Да... — Они обнявшись гладили друг друга. — Ну неси же...

— Сейчас. — Он прижал ее крепче, все целовал в лицо. — Сейчас...

Она засмеялась, высвободилась, подошла к кастрюле.

— Вкусно... — Она сидя подняла кастрюлю, и они по очереди пили из нее через край.

Он открыл вино и пил из горлышка долго, и она отнимала у него бутылку, вино лилось им на руки, на грудь, они смеялись и целовались снова и снова, все вставали, чтобы дойти до дивана, и никак не могли...

Он лег на спину на постель, она легла ему на грудь, правой рукой он все тянулся, пытаясь поймать упавшую бутылку, и не мог дотянуться.

— Подожди, Таня... Ну подожди же... Таня... Таня...

И вино лилось...

Когда рассвело совсем и за окном вовсю пели птицы, они сели друг напротив друга, утомленные, радостные, рассматривая друг друга.

— Ну пей же, — смеясь он протягивал ей вино, а она хулиганила, целовала горлышко бутылки, его пальцы, руку, все выше и выше, пока они снова не встретились губами. — Ну пей, Таня...

— Нет, ты покажись, покажись, — она смеясь стаскивала с него одеяло. — Ну ты и круглый стал!

— Ничего не круглый. — Он отбивался от нее.

— Круглый, круглый! Вот зад какой насидел, — она шлепнула его сильно. — Ну просто женский зад!

— Ах, женский! — Он, отставив бутылку, схватил ее за руки, перевернул на живот, шлепнул тоже. — А у тебя мужской зад! Острый и деревянный, как табурет!

— Дурак! Пусти... — она вырвалась, но он обнял ее снова, целуя в плечи, в шею, нежное, алое при заре лицо. — Андрей, пусти... Пусти... Ох, Андрей...

Бутылка упала, и вино снова лилось...

И снова днем приходил Миша, шмыгал носом под дверью.

— Черти, живы? Нужно вам еще что-нибудь?

— Сейчас, Миша, сейчас, я выйду, — смеялся Андрей.

— Сейчас я выйду! — передразнивала его Таня и вдруг, накрывшись с головой одеялом, крикнула: — Да заходи уже, чего стоишь!

— А можно? — засмеялся Миша.

— Можно!

Андрей тоже накрылся, Миша зашел, осторожно глянул на

— Забирай его! — крикнула Таня под одеялом и вдруг дернула одеяло так, что Андрей остался совершенно голым.

— Таня! — Он, стараясь прикрыться, тянул на себя простыню.

Миша хохотал, Таня смеясь тоже выглянула из-под одеяла.

— На, нищета! — она наконец уступила ему половину.

— Ладно, — и он дернул так, что едва не слетел на пол, оставив ее теперь нагишом...

Перестав смеяться, они накрылись, закурили. Миша сел у стены.

— Черти, выходить-то думаете?

— Сейчас оденемся, — очень серьезно сказала Таня и, вдруг засмеявшись, сползла снова под одеяло.

— Нет, правда, пора уже, — отозвался Андрей и захохотал сам.

— Н-да, — Михаил встал, забрал кастрюлю. — Ясненько... Ладно, вечером мяса вам принесу.

А ночью они снова сидели у раскрытого окна, по-прежнему нагие, жевали, кусая по очереди, огромную отбивную, запивая ее вином.

— Ты хоть вспоминал меня? Хоть иногда?

— Да... Особенно зимой. Зимой внизу снег и во дворе больницы, вот там, снег. Под утро все сиреневое... И тоска. Но я не всегда тебя вспоминал.

— А кого?

— Никого. Это что-то такое непонятное без лица, просто светлое... Теперь я знаю, это была ты...

Пришел июнь, теплый, дождливый. Андрей ходил в институт, сидел на занятиях, сдавал какие-то экзамены. Она оставалась внизу под окнами на скамейке и старательно читала что-нибудь, ожидая его, а он слушал монотонный голос педагога, вскакивал со звонком, первым бежал к двери вниз, и они, забыв обо всем, стояли обнявшись, не обращая внимания на прохожих...

Декан с сожалением как-то сказал ему, что в сентябре состоится поездка в Америку и по настоянию мастера они оба, он и Миша, включены в группу. А Виктория Степановна, полная, веселая и глупая женщина, про которую Миша говорил, что она вампир и сосет у него энергию, сказала ему игриво:

— Ты похудел и стал такой светленький-светленький...

Однажды, выбежав на улицу, он увидел рядом с ней Джаника, они смеялись весело.

Андрей с меняющимся лицом медленно пошел к ним, но встал, хотел было уйти. Она обернулась, подбежала к нему удивленная.

— Что с тобой? Что случилось?

— Ничего. — Он стоял в каком-то оцепенении.

Подошел Джаник, хлопнул его по плечу, сказал радостно:

— А я сижу, как старый дурак: девушка, вы кого-то ждете, кто этот негодяй, что заставляет вас ждать, и так и этак, уже едва не сплясал, а это ты! Ты! Пойду утоплюсь с горя... — он ушел оглядываясь.

— Да что с тобой? — она потрогала его лицо. — Господи! — воскликнула, прикрыв ладонью рот. — Да ты ревнуешь! — и засмеялась.

— Нет. Вот еще, — он поцеловал ее в щеку холодно, но не удержался, обнял.

— А что, он очень милый... Ты его теперь зарежешь?

А вечером с шампанским, с цветами ворвался Володя, обнял, расцеловал Андрея, поклонился Тане, поцеловал ей руку, сказал:

— Все знаю. Очень рад за вас.

— Что все знаю? — с подозрением спросил Андрей.

— Да пошел ты... — И открывая, разливая шампанское, Володя стал читать стихи.

Набилось много гостей, все шумели, пили, наперебой говорили умно о кино, поглядывая на Таню, об Америке. Володя пел, снова пили и курили без конца. Андрей вышел, никем не замеченный, но Таня тут же вышла за ним, поцеловала его ласково, вернулась и быстро, в минуту, смеясь, шутя выгнала всех из комнаты. Оставшись одни, они бросились друг к другу, обнялись...

Миша наклеил ее фотографию на старый институтский билет, подчистил что-то, вручил ей.

— Господи, ну почему же я Цирлина? — смеялась она, разглядывая билет. — Ну какая же я Цирлина!

Миша смеясь объяснил:

— Скажи спасибо, что имя исправил, а то быть тебе Раисой. А что, очень даже мило — Раечка Цирлина.

— Скотина. — Она весело свалила его на диван, водила все за нос, за уши, за шею. — Ах ты, волк тамбовский! Вареник ты, а не волк...

Теперь она иногда выходила в город, но делала это редко, обычно лишь ходила за продуктами. Как-то днем она привезла с собой двух девушек, высоких, стройных, одетых не броско, но дорого. Обе молоды и красивы, с шиком, та, что повыше, светлая, статная, держалась гордо, как княгиня, другая, черненькая, с очень темными и живыми глазами, казалась принцессой из детской сказки.

— Лора, Диана, — представила их Таня.

Они сели тут же, разворачивая свертки, заговорили оживленно, достали французский коньяк, дорогие сигареты, засмеялись, шепчась, лишь черненькая Диана глянула на него раз с интересом.

Андрей отложил тетрадь, в которой писал, закурил папиросу, встал, пошел из комнаты в тапочках, в домашних штанах и майке. Таня вздохнула, вышла за ним.

— Кто это?

— Это девочки, я познакомилась с ними, мы в магазине были вместе. Что ты?

— Ничего. Какие-то они...

— Нравятся? Они, между прочим, валютные девочки. Посмотри, как они держатся... Или ты снова ревнуешь?

— Нет. — Он поцеловал ее. — К проституткам — нет.

— Ну не уходи, посиди с нами...

Он вернулся, накинул рубаху, сел. Они все так же, не обращая на него внимания, рассматривали платье леопардовой расцветки, переговаривались тихо, лишь Таня глядела на него изредка быстро, радостно.

Насвистывая, в трико с дыркой, с тетрадкой, торчавшей из кармана, вошел Миша, почесывая живот, оглядел девочек, покачал головой.

— Кто это? — Он сел рядом с Андреем на пол. — Какие королевны...

— Это, Миша, и есть валютные проститутки, — сказал Андрей так же тихо.

— Настоящие?

— Самые настоящие...

Миша крякнув встал, подошел осторожно к ним, встал позади Лоры, сидевшей на стуле, наклонился, разглядывая ее. Она оглянулась.

— Ничего, ничего, — он пожал плечами. — Я просто смотрю.

Диана засмеялась. Миша снова наклонился к Лоре, сказал довольный:

— А ты хорошая девчонка!

— Очень приятно, — отозвалась та и снова отвернулась.

Андрей с удовольствием следил за Мишей. Тот осторожно потрогал Лору за локоть:

— Слушай, а вы правда за валюту работаете?

— Да. А что? — строго, тоном учительницы спросила Лора.

— Здорово! — обрадовался Миша. — Уважаю! — Он присел рядом с ней на стул, потянулся, сложив губы трубочкой, медленно чмокнул ее в щеку.

Андрей захохотал. Диана и Таня тоже.

— Ну и что дальше? — Лора и бровью не повела, даже позы не поменяла.

— Ничего. — Миша

— Кто?

— Ну арабы... Такие же?

— Такие же.

— Здорово! — Миша потер глаз. — Я подозревал это. А я, знаешь, в той комнате живу, — он снова чмокнул ее в щеку.

— Ну и что?

— Ничего. Я и жениться могу.

— На мне? — Теперь и Лора улыбнулась.

— Могу и на обеих. Обе вы хорошие... Настоящие драгуны. Вам бы бакенбарды еще!

— И что мы будем делать? — Лора смеялась.

— А все! — Он потрогал ее ушко. — Я вам дрова буду колоть, воду носить... Полочки всякие прибивать.

— Нам не надо... полочки. — Она убрала его руку.

— А у меня есть еще план, — живо откликнулся Миша. — Одного секретного завода в Тамбове. Мы его арабам продадим. Ну?

— Отойди, — Лора смеясь отталкивала его.

— Ну хорошо! — воскликнул он горько. — Ну что тебе стоит? Один только раз без денег жалко?

— Жалко, — она отталкивала его, обернувшись к Диане, смеялась все.

— Ладно. — Миша встал, достал из кармана тетрадку. — Сколько это стоит? Ну?

— Сто пятьдесят долларов. — Она смотрела на него весело. — Ладно, для тебя сто!

— Один раз — сто долларов? — Он прошелся. — Ладно! — Протянул ей тетрадку. — Это мой рассказ, я оцениваю его скромно долларов в триста...

— Отойди. — Она хохотала, вытирая слезы. — Дырку зашей.

— Боже мой, — он повернулся к Андрею. — Боже мой! Боже мой, мне не верят.

Они ушли, уехали в черном лимузине, и Таня вместе с ними. Андрей зашел к Мише, они сели, закурили, глядя друг на друга...

Когда Таня вернулась, Андрей и Миша расставляли на полу пластилиновые фигурки.

— Что это? — Таня взяла одну из них.

— Не трогай. — Андрей отобрал у нее фигурку. — Это всадник.

— А где же ноги? — Таня снова взяла.

— Не трогай! Ног у них не видно, они едут полем в высокой траве медленно, шагом. И солнце встает.

— Ты что, обиделся? — Она погладила его по волосам. — Ну хочешь, я верну им все эти тряпки... Миша, ты чего такой грустный? Ты им понравился очень, хочешь я дам тебе телефон?..

— Вот еще... — отозвался Миша. — Бог с ними, они, конечно, знатные, но бегать за ними, переживать... Я одно знаю, надо не суетиться, а сидеть на месте. И все, кто тебе нужен, сами пройдут перед тобой.

— Дай ей яблоко, — тихо сказал Андрей.

— На, смотри, — Миша протянул ей ладонь. — Видишь?

— Что?

— Яблоко. Неужели не видишь? — удивился он.

Таня засмеялась.

— Да вот же оно. — Он привстал, разглядывая свою ладонь. — Оно пахнет первыми морозами, а здесь сбоку на нем крапинки. Это мое яблоко, никто его не украдет и надкусить не сможет, — он говорил тихо, серьезно. — Захочу и подарю его тебе, ты сможешь хрустеть им и радоваться, а захочу закину за Урал...

Таня не смеялась больше.

— Или превращу его в луковицу. И скормлю им. — Он вдруг нагнувшись поднял одеяло, заглянул под диван. — Здесь у меня живут два гнома и коза, когда мне хорошо, они радуются, как я, а когда плохо, я заставляю их по очереди заниматься скотоложеством с козой... — Он засмеялся тихо. — Вот сегодня я их всех троих в комсомол принял...

Андрей усмехнулся, посмотрел на Таню. Она сидела замерев, глядела на него, широко раскрыв глаза, изумленно, словно увидела только сейчас, вдруг всхлипнула будто. Она подвинулась к нему, поцеловала куда-то ниже глаза, обняла, все целовала его лицо и смеясь вхлипывала, крупная слеза катилась по щеке, она обняла его крепко-крепко...

Миша встал тихо с дивана, ушел. И гномы ушли. Они сидели вдвоем на полу, пух тополиный летел из окна, кружился на полу, где всадники шли по брюхо в высокой траве. И светило солнце...

Ночью она лежала тихо, едва дыша, и все глядела на окно, на светлое небо.

— О чем ты думаешь? — спросил он.

— Ты не спишь? Не знаю... Мне страшно. Я вдруг вспомнила все. Все...

— Не бойся. Они не найдут нас...

— О чем ты пишешь? Дай мне почитать.

— Зачем тебе?

— Интересно...

— Ну ладно, потом как-нибудь... Ничего особенного...

— Скажи, а правда то, что говорил Миша?

— Он же шутил...

— А я верю... Мне страшно. Давай выйдем на улицу... Сейчас нельзя лежать. Что-то происходит, я чувствую...

Где-то стучала и стучала машинка. Кто-то печатал всю ночь.

Они вышли, на Каменном мосту прямо над сонной рекой машина шурша ушла по чистому, вымытому асфальту, сразу стало тихо.

Было часа четыре утра. Июньская светлая ночь, кругом ни души, чистые мостовые, Замоскворечье, беспорядок крыш, колоколен за спиной, а прямо перед ними красный и чистый казавшийся пустым Кремль. Сирень на набережной, на небе тихие сиреневые тучки, гладкая густая вода под мостом.

Они сели на парапет, Андрей тихо обнял Таню, запахнув на ней кофту. В Замоскворечье неистовствовали птицы.

— Посмотри, как хорошо, — он поцеловал ее в волосы. — Какое чудесное утро...

Она молчала, все глядела на Кремль.

— Нет, — повела зябко плечами. — Мне страшно... Посмотри, какой неживой, мертвый Кремль...

— Ну что ты, Таня, все спят просто... Сегодня воскресенье к тому же.

— Нет, — она так же серьезно покачала головой. — Они не спят. Они ходят по длинным коридорам... Вон там, смотри! Они видят нас... Что, думают они, спрятались? Не спрятаться... Они видят нас... Андрей! — Она обернулась к нему. — Я ни за что не вернусь в тюрьму! Понимаешь?..

— Понимаю... — Он погладил ее. — Они не найдут нас...

— Им не надо искать нас... Мы и так... здесь, у них... Они просто играют... А захотят, и мы опять все будем заниматься скотоложеством... — Она засмеялась холодно, зло.

Андрей прижал ее к себе, огляделся с тревогой...

— Чушь какая... Ничего они не могут, лежат, ворочаются сейчас, снотворное глотают... Несчастные старики. А мы, мы можем делать что угодно... — Он засмеялся вдруг.

— Что?

— Я подумал сейчас, как один из них, самый важный, проснулся... и нос

— Не надо, Андрей. — Она тоже засмеялась, прижавшись к нему. — Ну не надо, я прошу... Ты правда меня любишь?

— Вот еще... — Он нагнулся, целуя ее лицо.

— Давай уедем... куда-нибудь.

— Поедем на море?

— Поедем... Только Мишу тоже возьмем, ладно?

— Ладно...

От Василия Блаженного вылетела черная машина, нырнула под мост, понеслась по набережной.

— Вот видишь. — Он смеялся тихо, счастливо. — За доктором поехали, прыщ лечить... А ты не веришь.

— Дурак... — Но она тоже смеялась.

Вода плескалась тихо о быки моста.

VII

Они приехали затемно. Автобус, в котором кроме них троих была лишь зевающая толстая баба-кондуктор, круто заваливаясь на бок, мчал их через редкие огни поселков, темные, непроглядные сады, сквозь полные мрака кипарисовые туннели и высадил их за светлыми башнями рыбзавода.

Здесь, у основания мыса, сразу за дорогой, начинался пустой дикий пляж, открывавший спокойное, светившееся уже по-утреннему море.

Они пошли пешком, неся чемоданы, по плохой сыпучей дороге, вдоль долгого пляжа под высоким обрывом. Над ними на скалах из песчаника нависали тяжелые корявые сосны, откуда-то сверху сыпались все шурша мелкие камешки. Небо и море наливались постепенно одинаковым чистым бесцветным светом, в котором далеко впереди слабел, тонул одинокий фонарь в ущелье, куда они шли.

Решили купаться, спустились на пустой пляж. Бросая вещи, увязая во влажном песке, подошли к зашумевшему краю моря.

Таня отвернувшись переоделась быстро, Андрей и Миша босые сидели на песке, курили, наслаждаясь свежим бризом, ровно дувшим с моря. Ни души кругом, лишь вдали несколько спящих палаток.

Раздевшись, подошли к Тане, стоявшей у воды, зябко обхватившей плечи. Миша встал на колени на мокрую чистую гальку, задумчиво разглядывал прозрачную воду, потом, подозрительно щурясь, сунул в нее палец, поводил. Нагнувшись, осторожно лизнул море языком.

— Бог мой, оно же соленое...

Таня сидела на корточках, черпая ладонью воду. Миша встал рядом с Андреем. Все трое с удивлением и тревогой смотрели на чистую обозначившуюся серебром линию горизонта.

Они сняли две маленькие комнаты на втором этаже высокого просторного дома, стоявшего на горе в саду из инжира, груш, виноградника. Сад спускался к мелкому чистому ручью, вытекавшему тут же в море.

— Неплохо живут, — заключил Миша.

Он стоял на широкой каменной лестнице с перилами, спускавшейся во двор, и оглядывал ладные крыши в ущелье, крепкие каменные стены, мандариновые деревья в широких дворах. Внизу под навесом еще висела нитка желтого прошлогоднего табаку, через ручей гулял толстый боров с хорошими поросятами.

— Чего не жить, если дают... — Андрей тоже смотрел на все это почему-то сердито.

До обеда они лежали на песке, купались в синем, липком море, снова лежали, не на подстилках, а прямо на горячем мраморном песке.

— Откуда у тебя такой купальник? — Андрей сыпал ей песок на живот.

— Девочки подарили, — она радостно валила его, целовала, клала голову на грудь.

Обсыпанные песком, они сплевывали с губ песчинки. А Миша все ходил по шею в воде, не плавал, а ходил часами по дну, насвистывал что-то и все трогал ласково, целовал море.

— Смотрите, здесь кто-то плавает! — кричал он иногда, забравшись на лохматый лиловый риф, покрытый крупными мидиями.

И они бежали в море, ныряли с головой, плыли к нему кто вперед...

Обедали на террасе маленького кафе, стоявшего над пляжем у ручья. Ветер трепал полосатые зонты, угрюмый армянин жарил на огне мясо на вертелах, косился на Танин купальник и, перемотав катушку старого пыльного магнитофона, снова включал на всю мощь джаз Гленна Миллера. Мотая головой, морща лоб, он совершенно заходился под эту музыку, забывая про мясо, деньги, даже про Танины бедра, за столиком у стены его друзья и соседи, сидевшие здесь вечно, играли в нарды и так же заходились под музыку. И Миша, покачиваясь от удовольствия, поднимал стакан с чистым белым вином, которое они покупали у хозяина, кричал:

— Я не знаю, какая там у них Америка, но, по-моему, вот это и есть Америка! Лучше этой Америки и быть не может!

После еды курили, глядели, отодвинувшись в тень, на море синее, у горизонта фиолетовое, на белый нырявший на ветру пароходик. Миша, обернувшись, спрашивал Андрея:

— Много у тебя еще денег?

— Есть.

— Когда кончатся, я предлагаю развернуться здесь. Мне даже стыдно, что я здесь никого не ограбил! Ты посмотри на этих грузинов...

— Это абхазцы, — Андрей жмурился от поднятого ветром песка.

— Ну абхазцы. Я просто долгом своим считаю начать их грабить.

— А потом?

— А потом уедем в Америку. Все вместе, и Танюшу возьмем.

— Как же вы Танюшу возьмете? — спрашивала Таня.

— Ерунда. У меня знакомый прапорщик есть на финляндской границе. Главное, ему только водки поставить... Напьемся, и все само выйдет. Протрезвеешь уже в Италии.

— Там нет Италии.

— Ну бог его знает, я не знаю, не был там никогда. Может быть, там вообще ничего нет. А туристов возят в Конотоп. Может быть, и Америки вообще нет, придумали ее... Я одно знаю, здесь нам жить больше не можно... Хамы кругом забрали все... И вообще я спать хочу...

После обеда они лежали в комнате, открыв все окна, слушая, как блеет во дворе коза, как шумит ветер в саду. Потом выходили вновь, шли куда-нибудь в горы, пробираясь крутыми тропинками, обходя заросли, изгороди, сидели где-нибудь на холме над кукурузным полем.

Вечером Андрей достал из чемодана «марголин», разобранный на части, масленку, сидел, аккуратно чистил ствол, протирал тщательно затвор.

Таня читала. Зашел заспанный Миша, сел рядом, разглядывая обойму... Андрей следил за ним.

— Н-да, уважаю, — Миша засмеялся и стал жать Андрею руку. — Уважаю! — Он взял одну из гранат. — Давай рванем магазин!

— Положи... — Андрей аккуратно обмотал все в тряпки, спрятал в чемодан.

— Ладно... — сказал Миша. — Я себе тоже достану.

— Зачем? Тебе не надо...

Таня с кровати смотрела на них.

Был шторм, море, набрав пыли, било меловыми волнами в берег, пеной покрывая мокрые скалы, обдавая выше головы людей, пробиравшихся вдоль обрыва к дороге. Тучи низко шли над морем из Турции и приносили дожди, лившие целыми днями.

Они сидели дома,

— Ну что с тобой? — целовал ее Андрей. — Не грусти.

— Не знаю, — отвечала она и старалась улыбнуться. — Это дождь тоску наводит... — Но снова замолкала, смотрела на Андрея странно.

— Ну что случилось? — томился он и сам отходил к окну, с неясной тревогой глядел на мокрые, туманившиеся холмы, на вздувшийся, шумящий ручей.

— Нас ищут, наверное... — говорила она тихо. — Где-то звонят, сообщают приметы, где-то идут, лежат бумаги... Сколько нам еще осталось?

— Перестань, — он садился к ней. — Им не до нас. Знаешь, сколько у них дел?

— Нет. У них одно дело — мы. — И она, не отвечая на его поцелуи, глядела спокойно на Мишу, который, открыв дверь к ним, садился спиной на пороге, курил, выставив на крыльцо босые ноги, мыл их под дождем, объявляя изредка:

— Собака прошла за ручьем. Мокрая, как шапка...

И приехала Лора. Поднялась по ступеням, мокрая, свежая, под большим мужским зонтом, поставила в комнату чемодан, оглядев весело Мишу.

— Ну здравствуй, жених... — Они по-мужски пожали друг другу руки.

Она по-матерински обняла Таню, радостно бросившуюся к ней на шею, поцеловала Андрея, огляделась смеясь, стряхивая капли с волос, достала тут же шампанское, коньяк...

— Что же вы, черти, слякоть развели? Юг называется...

И они устроили пикник. Андрей сбегал на мокрый двор, взял у хозяйки сыра, холодного мяса, зелень, в сухом просторном подвале она наполнила две большие фляги старым отстоявшимся вином, остальные, одевшись, спустились в свитерах, кедах. Они разобрали сумки, корзины, выпили сначала тут же виноградной водки из старых рюмок, что вынесла хозяйка, толстая добрая армянка, прикрываясь зонтами вышли к ручью, выпили еще на скользком берегу у ограды и, уже не очень прикрываясь зонтами, отправились вдоль ручья вверх.

Смеясь, переговариваясь, они шли по камням, прошли загоны для скота, вошли в орешник, где на них глянула понурая мокрая корова. Справа и слева поднимались сырые холмы и впереди над свисавшими к ручью лианами были холмы, на них изгороди, сады, мокрые кукурузные поля с клубившимся туманом, дождь сыпал мелкий, теплый, и вверху ходили круто тучи, открывая и пряча далекие и высокие хребты Бзыби.

Ручей петлял, с галечных перекатов прятался в узкие туннели, заросли, они то шли по воде прямо, не выбирая пути, то, встав, целовались, прижавшись мокрыми лицами, и тогда где-то впереди их звал звонкий голос Лоры. Подхватив корзины, они бежали, пока не находили их, Лору, утиравшую дождь с лица, и Мишу, курившего на камне.

— Миша, — спрашивала тогда Таня, — а мы возьмем с собой в Америку Лору?

— Возьмем, — отвечал Миша.

— А Диану?

— Возьмем. И хозяйку возьмем, она мне носки подарила. И Татарина, и всех режиссеров, и Джаника, Костю и всех комсомольцев и обкомовцев, и мастеров, и старух, и детей! Мы соберемся у границы утром, угрюмые и сирые, с узлами, сетками, все триста миллионов, над рекой туман, утки в камыше, тихо... Я закричу с горы страшно: «В Америку... мо-о-ожно?!» И мы пойдем, двинемся разом вброд...

Отогнув кусты в одном из ответвлений ручья, они проникли в глубокий сумрачный каньон с колодцами и стенами, заросшими густо мхом, с ваннами в скалах, с водопадами. Вверху на зеленых плитах лежал навес из упавших деревьев, лиан, гирлянд мха, с которых падали тяжелые капли.

Они разложили закуски на расщепленном стволе на мху, белый сыр, лаваш, желтый пласт холодной мамалыги.

— Ну! — Лора взяла флягу, не удержалась и расцеловала всех. — За счастье...

Наверху по крутой, петляющей тропе подошли к туманившемуся провалу, встали, держась за мокрый можжевельник.

— Неужели мы там были? — тихо сказала Таня, глядя вниз. — Отсюда кажется, там живут ведьмы.

И тогда Миша вдруг достал из кармана что-то черное и толкнул Андрея. Тот увидел ясно мелкие капли на залоснившейся, жирной, черной гранате.

— Ты что, с ума сошел? — Он зло отнял гранату. — Какого черта ты ее взял?

Таня и Лора с удивлением глядели на них.

— Здесь же люди, пограничники ходят...

Все стояли притихшие, с какими-то странными лицами. Веселье оборвалось, сразу стало тоскливо.

— Ладно, — Андрей вдруг решился. — На! Знаешь, как?

— Может, не нужно? — робко спросила Таня.

— Нужно, — Андрей хлебнул из фляги, спустился пониже, заглянул в провал, столкнул туда камень. — Только отойдите подальше...

Он встал рядом с Мишей. Тот уже держал за кольцо.

— Только я прошу тебя, кидай сразу. Запал четыре и две секунды, — он обернулся к девушкам. — Давайте только что-нибудь крикнем! На счастье! Ну!

Миша, присев, смотрел на Андрея.

— Давай! — заорал он.

Миша дернул что было сил кольцо, пошатнулся, падая вперед, Андрей схватил его за шиворот, тогда только неловко, от груди, Миша кинул... Все молчали, глядели, как она повисла в воздухе над провалом, как, громко щелкнув, от нее отлетает скоба предохранителя. Она исчезла внизу, и все.

— Наверное... — сказал Миша.

И тогда ударило. Не внизу, а здесь, со всех сторон, сильно, словно взорвали гору. Они, оглохшие, не сговариваясь побежали по склону от провала, лишь Андрей удержался, вернувшись, подхватил сумки, глядел все завороженный, как из ямы поднимается желтый сернистый дым...

Они бежали через мокрый лес вниз, не разбирая дороги, вылетели на открытый холм, по его гребню среди кустов, соскальзывая в мокрой траве, падая, катились кубарем. Наконец выбежав на обрыв над морем, Миша сел и засмеялся, и все расхохотались, упали на землю, толкали, стараясь отдышаться.

— Что же вы не крикнули?

— А ты сам-то чего не кричал?

Внизу плескало свинцовое море, дождь кончился, под холмом где-то в мокром саду залаяла далеко собака...

Море успокоилось, весь конец июля они ходили загорать на дикие пляжи. Там было чисто и пусто, лишь в дальнем ущелье жили дикарями целые коммуны хиппи и нудисты.

Каждый раз, когда они проходили мимо их палаток, дощатых столов под навесами, рыб, вялившихся в тени, Миша махал рукой какой-нибудь голой девушке, говорил с сожалением:

— В нудисты, что ли, записаться? Прийти и сказать, я давно мечтаю, примите меня в нудисты...

Как-то он решился и заговорил с одной из них. Она одна сидела на корточках в воде

— Скажите мне, дураку, — он глядел на ее голую спину, на голые бедра. — Вы что там, золото ищете?

Девушка перебирала камни в воде, не обернувшись, не прекращая своей медленной работы, ответила сухо:

— Не останавливайтесь, идите. У нас свои дела, у вас свои...

Лора загорала и купалась без лифчика, когда они уходили плавать, Таня, стесняясь, тоже снимала свой за камнем.

Андрей и Миша курили на песке, глядели на них.

— Ну как ты с Лорой? — спрашивал Андрей.

— Да бог его знает. — Он пожимал плечами. — Она такая хорошая, такая ласковая. Мы с ней лежим, шепчемся всю ночь.

— Как честный человек, ты теперь должен жениться... А как же все твои предшественники?

— А они мне как братья будут. — И они смеялись, уткнувшись в песок.

Они уехали в августе, Андрей и Таня проводили их на катере до самого Адлера. В аэропорту они обнялись.

— Ну вы не задерживайтесь, — сказал Миша Андрею. — Буду в Москве ждать. Как объявитесь, поедем ко мне в Тамбов. А потом уж в Америку...

— Ты поедешь в Тамбов? — Таня поцеловала Лору.

— Нет, что ты... Работать надо... Ну ладно, еще раз счастливо вам. Прощайте.

Андрей и Миша стояли все.

— Да ладно, — сказал Андрей. — Дней через пять приедем уже...

— Конечно, — Миша хлопнул его по плечу, все не уходя. — Ты уж это, поосторожней...

— Ладно... Агузаровой, если увидишь, привет...

— Ладно... Пойду.

— Ладно... Иди... Иди уж... В комнате приберешь хоть...

— Ладно...

И сразу стало пусто. Они пошли в какой-то ресторан, сели за открытым столиком. Заиграла музыка, кругом веселились. Андрей все курил, Таня смотрела куда-то в сторону.

Подошел огромный кавказец, удивительно похожий на того в Оренбурге, пригласил Таню танцевать. Она пошла. Андрей, усмехнувшись, поправил ворот рубахи и, не прикасаясь к вину, еде, все курил, курил.

А ночью в темноте, когда снова собирался дождь, они вышли из машины в ущелье и услыхали крики и ругань. Таня, испуганно прижавшись к нему, взяла его за руку, они прошли мимо группы усатых угрюмых абхазцев. Один из них стоял с сигаретой, держал за волосы некрасивую худую русскую девицу. Она смотрела по-совиному на Андрея зло и затравленно, но на помощь не звала. Они прошли. Позади них снова зашумели, заговорили.

В комнате он сел, закурил, глядя в пол.

— Ну что ты, — Таня погладила его. — Она сама виновата. Я ее видела уже... В машинах каталась...

Андрей встал, достал чемодан, быстро развернул в тряпках части «марголина», сложил их, загнал обойму.

— Андрей, я прошу тебя! Ну зачем?

— Не знаю... — Он отвел ее руки. — Ну а как еще?

Она пошла за ним. Спрятав пистолет под пиджак, он подошел к мужчинам, все стоявшим в темноте у ручья, вошел в круг.

— Стой, сука, стой, тварь... — говорил тот, что держал девицу за волосы.

— Отпусти, — тихо сказал Андрей.

Они все смотрели на него молча, сдвинувшись кольцом.

— Она блядь, — сказал мужик, не выпуская ее волос.

— Чего ты хочешь? — Его толкнули в затылок не сильно.

Кто-то маленький потянул его за пиджак.

— Чего ты хочешь? Чего ты хочешь?

— Андрей! — крикнула из темноты Таня.

Андрей медленно достал «марголин», взвел затвор, вытянул его в руке, медленно отходя от них в сторону.

Они с удивлением смотрели на пистолет.

— Пошли, — сказал он едва слышно. — Пошли все тихо... Сейчас положу.

Они отошли, пятясь в темноту, встали там, дыша тихо. Андрей взял девицу за руку, повел в дом. Таня пошла рядом.

В комнате он закрыл окна, задернул шторы, сразу стал собирать вещи. Таня молча принялась помогать ему.

Девица села на стул, безучастно шмыгнула, смотрела на них равнодушно. Андрей закрыл чемодан, застегнул сумку, оглянулся, снял с вешалки мокрый купальник.

— Если хочешь, до города поедешь с нами.

— Не поеду я... — ответила она равнодушно. — Не хочу.

Андрей смотрел на нее. Таня подошла к нему, положила руку на плечо.

— Ты хоть здесь побудь до утра, — сказала она.

— Чего я буду сидеть? У меня своя комната есть... — Она встала, взяла плечики со стола. — Я вешалку у вас заберу... У вас и так много... — И пошла к двери.

Андрей смотрел ей вслед...

Они ушли. За домом перелезли через изгородь, прошли холмом в черной чаще, оттуда вышли на дорогу, огляделись.

Было пусто, накрапывал дождь. Их подобрал маленький грузовик, до города они тряслись в мокром кузове. На автостанции они пересели в легковую машину...

В Адлере они снова взяли машину. Шел дождь, на серпантинах машину выносило на противоположную сторону. В туннелях свистел ветер. Они сидели тихо, прижавшись друг к другу. Андрей гладил ее волосы.

В Туапсе они уже на ходу сели в переполненный вагон московского поезда.

VIII

Вышли из гор в кубанские степи, справа балки да холмы в бурой траве, слева желтое жнивье, все мокро, тучи рваные, за рекой туманится желтый дождь, бабы в подсолнухах.

Народ качается в сонном пыльном вагоне, зевает на тусклые стекла, слушает с испугом худенького мужичка с волосами на прямой пробор, его тихий, монотонный голос:

— Они были всегда при всех царях, при всех правительствах, всегда в ремесле, в искусстве... Они первые выехали из Киева, а теперь пугают Библией. И падет на землю звезда, и имя той звезды — Полынь... Полынь — Чернобыльник... Молот-Камень... Метро-то под Кремлем прорыли, под землю теперь провалятся... А чьи святые в церкви? Кто нам преисподнюю подарил... Крестом крестимся...

— Поспи, — шепнул Андрей Тане.

Она покачала головой, все сидела, сжавшись в углу, глаза блестят, губы сухие, обметанные...

— А как же Горбачев? — испуганно оглянувшись, спросила мужика бабка. — Неужто не видит он всего?

— Видит, да только стреляли уж самого... Один он, убьют и нету...

Через проход за столиком ехал молодой попик, весь в черном, лицо озорное, мальчишеское даже, в бороде. Бабка-богомолица, ехавшая с ним, привстав закрывала от чужих столик, мазала ему маслице и черную икорку, лупила яички, сало резала тонко, шептала все что-то и из белой бутылочки в стаканчик наливала...

На мокром полустанке Андрей покормил Таню молодыми горячими картошками, огурчиками кислыми. Баба полила картошку маслом, говорила все, глядя на Таню:

— На здоровьице, на здоровьице...

Бабка, ехавшая с попиком, тоже вышла, купила всего — и огурчиков, и яблочек, когда они вернулись, батюшка снова сидел, кушал полосатый арбузик со свиным хвостиком.

Тане становилось все хуже и хуже. Лицо ее горело, Андрей бегал, носил ей воду, заставил маленького, похожего на обезьянку проводника вскипятить чай, но она отказалась, попросила тихо:

— Жарко мне, Андрюша, выйдем в тамбур.

Въехали в город. Хлопая дверьми, мимо них ходили какие-то люди.

— Что за город? — спросил Андрей выглянувшую в тамбур богомолицу.

— Екатеринодар, милые, Екатеринодар...

Проводник уже пятый раз пробежал через тамбур, оглянулся снова на Таню.

— Скотина... — Андрей прижимал ее к себе, дрожавшую в ознобе, слабеющую.

— Не злись, — она улыбнулась. — Просто им интересно смотреть на нас. — И замерла в ужасе...

В тамбур, стуча сапогами, вошли милиционеры, все рослые, усатые парни, в портупеях, при оружии. Двое прошли в вагон, двое задержались, нагло оглядывая их с ног до головы.

— В чем дело? — спросил Андрей деланно весело.

— Откуда едете? — Они смотрели больше на Таню.

Она отвернулась к нему, спрятала лицо на его груди.

— С юга, а в чем дело?

— Отдыхающие? — Один из них лузгал подсолнухи, плевал кожуру на пол.

— Отдыхающие...

Отдав лениво честь, они прошли в вагон. Таня, вздохнув, осела, он поддержал ее.

— Ну что ты, что ты... Это не нас. — Он целовал ее в сухой горячий лоб. — Потерпи, скоро приедем. Я куплю тебе паспорт, и комсомольский билет, и профсоюзный, и все удостоверения, все справки, целую кипу справок, и ты всем будешь их показывать... Всем. А потом уедем... Уедем отсюда.

— Я есть хочу... — прошептала она, оседая на пол... — Голова кружится.

Он уложил ее в вагоне. Проводник объяснил ему, что в Краснодаре зарезали милиционера, теперь ищут во всех поездах...

За Краснодаром, когда ехали среди пустых скошенных полей, ей стало совсем плохо.

— Доктора надо, сгорит совсем, — сказала бабка, помогая усадить ее.

Ее стошнило, он, оглядываясь на грустные лица, заглядывавшие из прохода, вытер ей рот платком.

— Доктора! Ну кто-нибудь, спросите!

— На станцию надо...

Подходили к станции. Она потеряла сознание.

— Скорее! — заорал он. — Кто-нибудь! Черт, Таня! Таня... — Поднял, понес ее к выходу.

Батюшка, ловко прыгнув в свои черные туфли, подхватил ее, помог ему.

— Вещи, вещи собирайте! — крикнул людям.

Они вынесли ее на землю. Здесь было свежо, она застонала. Кто-то спустил их чемодан, он раскрылся, упал в лужу.

— Подержи, — Андрей передал Таню батюшке, сам кинулся, запихал все в чемодан, звякнув железом. Головы гроздьями свисали из тамбура.

Он побежал за батюшкой прямо через пути. Тот легко, сильно нес Таню к старой кирпичной станции, какие-то люди, склонившись с платформы, помогли ему. Андрей догнал их, выхватил ее, понес сам.

— Ну прощай! С богом! — Перекрестил его батюшка и, подтянув штаны, прытко бросился догонять поезд.

— Сюда, сюда, клади прямо на стол!

Он внес ее в большую серую комнату, положил на стол, на какие-то бумаги, склонился над ней, тормоша, оглянулся дико.

— Воды! Да кто-нибудь, воды!

Вбежал милиционер с графином, другой поднял Таню за плечи, слушая сердце. Андрей увидел, что это отделение милиции.

— А почему сюда? — Он рванул кого-то в форме за плечо. — Вы что? В больницу надо, в больницу!

— Да вы не волнуйтесь, сейчас...

Они положили ее в «уазик», сержант сел рядом, все глядел на Таню испуганно, бережно придерживая их чемодан.

— Да вы не волнуйтесь! — уговаривал Андрея другой.

В больнице его, как он ни упирался, выгнали в коридор. Он ходил у двери, прислушивался, привставал на цыпочки, снова ходил. Обернувшись, вдруг замер, увидев, что в коридоре, бывшем, по-видимому, приемной, вдоль стен на лавках все сидят люди и смотрят на него.

Старики с палками, мужики на костылях, какие-то дети с перевязанными лицами, девка у окна с рукой в гипсе, все молчат и грустно, испуганно смотрят на него. Он отошел, сел рядом с женщиной, державшей за руку парня, посидел раскачиваясь.

— Жена ваша? — спросила женщина.

Он кивнул, обернувшись, увидел отрешенное, белое лицо парня, его правую руку в намотанном до локтя бинте, набухшем от крови, увидел, что рука вместо пальцев заканчивается чем-то тупым, совершенно бесформенным, мокрым от крови, капавшей на пол... Дернув головой, снова встал.

— Бедная, застудилась, верно... — снова сказала женщина.

Кто-то закашлял тягуче, хрипло. Какой-то ребенок все ныл, всхлипывал в больничной тишине, и мать, причитая, успокаивала его. Не в силах более ждать здесь, Андрей вышел на лестницу, закурил.

Милиционер, молодой парень, державший его вещи, тут же подвинулся, давая ему место у перил, кашлянул вежливо.

— Вы уж не переживайте. — Он попробовал улыбнуться. — У нас доктор хороший... Вылечат.

Андрей кивнул ему, взял у него чемодан, осторожно придерживая, закрыл плотнее.

— Да я подержу... — Тот хотел помочь.

— Я сам...

— Жена у вас красивая... — сказал парень задумчиво и вздохнул.

Андрея позвали. В кабинете сидел один доктор, молодой полнеющий парень с бородкой.

— А где? — Андрей шагнул к нему, оглядываясь. — Вы что? Где она?

— Не волнуйтесь, все в порядке. Ей сделали уколы, она в палате.

Андрей сел, обмяк.

— Что у нее?

— Не знаю. Подозрение на гепатит. Но, может быть, аппендицит... Придется полежать несколько дней, если что, сделаем операцию.

— Какую операцию? Вы что, ей нельзя... Не может у нее быть ничего...

Доктор, кивая, записывал что-то, глянул на Андрея:

— Цирлина ее фамилия?

— Что? — Андрей увидел ее студенческий билет, тот, что делал Миша. — Ах да, Цирлина...

— А паспорт у вас?

— Зачем паспорт?

— Положено. — Врач смотрел в стол.

— Нет у нас паспортов... Мы студенты, наши паспорта у товарища все были... Он уехал в Москву.

— Вы поедете или останетесь ждать?

— Куда я поеду? — Андрей привстал, оглянулся. — Слушай. Ты вот что, я тебя прошу как человека... Не надо ее резать, дай какие-нибудь таблетки, и поедем

Они сидели молча. Доктор глядел в стол, перебирая бумаги. Потом протянул ему билет.

— Спасибо тебе.

— Следующий! — крикнул тот, не глядя на него. — Палата во дворе, на первом этаже... Смотри...

В палате, простой деревянной комнате, на койках с капельницами лежали еще две женщины. Таня лежала у окна, бледная, испуганная, попыталась встать, когда он вошел.

— Лежи. — Он обнял, приподняв ее худую, в больничном белье, прижал целуя.

Старая сестра, стоявшая в дверях, покачала головой, вышла. Женщины на койках отвернулись.

— Прости меня, — прошептала она. — Я сама не знаю, как это вышло. Господи, я так ждала тебя...

— Лежи. — Он погладил ее волосы. — Тебе лучше?

— Да. Нам надо ехать? — Она хотела встать. — Я сейчас.

— Лежи. — Он уложил ее, наклонившись, целуя ее лицо, зашептал: — Как стемнеет, открой окно, я буду ждать...

Она засмеялась тихо, обняла его:

— Опять убежим... Господи, давай поедем домой, ладно? Я уже не хочу ни в какую Америку, только домой...

— Ладно...

Когда стемнело, он высадил ее в окно прямо в больничном халате, поддерживая, провел через черемуху к дороге, где стоял, не глуша мотора, грузовик.

— Знаешь, они не спят, — смеясь слабо сказала она. — Они пожелали нам счастливого пути...

Водитель, усатый мужик, гнал машину всю ночь, переодевшись, она спала на плече Андрея, иногда целуя его во сне в шею. Когда вышла заря, она проснулась. Он показал ей бурые степи, сказал:

— Не бойся, теперь все будет хорошо. Это все уже наши земли, казачьи. Сначала кубанские, там донские, там астраханские, а за ними — Гурьев и вверх по Уралу наши, уральские... Здесь не выдадут... А? — Он повернулся к мужику. — Как казаки?

— А чего казаки? — отозвался тот. — Было бы куда... Снялись бы да пошли снова...

В Гурьеве, купив билеты на поезд, они, чтобы не ждать на станции, вышли через толпу казаков, прошли через маленький шумный базар в тихие переулки. Он не сдал вещи, нес в руке, настороженно оглядываясь на углах.

Был тихий душный вечер, пыль лежала на тополях, на вишнях, во дворе старого дома, на куполах маленькой яркой церкви, ласточки ныряли с куполов...

— Давай зайдем, — предложила она. — Поставим по свечке.

Они вошли, Андрей поставил чемоданы, купил у бабки несколько свечей. В церкви было тихо, пусто, за клиросом ходил кашляя священник, в стороне молились две старухи, косились изредка на солдата, стоявшего у стены.

Обходя грубо малеванные иконы в крашеных рамах, они по очереди поставили коричневые свечи испуганно глядевшему на них Николаю Чудотворцу, худенькому, похожему на мальчика Георгию Победоносцу, огляделись, не зная, кому поставить еще.

Таня засмеялась, Андрей, поглядев на нее, наклонился, поцеловал ее, еще раз, долго...

— Здесь же нельзя... — сказала она, не отпуская его рук, глядя с грустью. Глаза ее открылись вдруг широко.

Не сговариваясь, они быстро вышли на улицу, забрав вещи, спеша, почти бегом, пересекли улицу, пугая летучих мышей, прошли двором в какой-то темный подъезд и здесь, задохнувшись, бросив чемоданы, обнялись крепко-крепко, прижавшись друг к другу. Андрей дрожащими руками, расстегнув, потянул наверх ее платье.

— Господи. — Она тихо, беззвучно плакала и неловко помогала ему. — Господи, это нехорошо, вот так в подъезде. — И тут же зашептала горячо: — Скорей поцелуй меня, скорей, я хочу, скорей, скорей...

Что-то мешало ему в руке, перегнувшись через нее осторожно, он положил на пыльный подоконник горячие слипшиеся свечи...

IX

Они ехали по грейдеру вдоль пустых пшеничных полей, свернули у забытого богом поселка, где мазанки и скотники стояли в беспорядке без зелени как попало и на кучах навоза играли грязные дети, съехали с холма в горчичное поле, за полем пошла высокая трава, озера в камышах, с озер, крича, взлетали серые цапли.

Хутор стоял в такой глуши, что по пути им дважды пришлось поднять в чаще стаи жирных желтых куропаток.

Григорий, двоюродный брат Андрея, худой высокий мужик, сам вышел навстречу, обнял Андрея, кивнул Тане, понес их вещи в просторный бревенчатый дом, стоявший на высоком из степного камня фундаменте. Двора не было, и забора не было, дом крыльцом уходил сразу в высокую траву, тропинка вела к сараям, где стоял мотоцикл, к бане, а слева за бугром, на котором стояли еще два таких же русских дома, в длинном чистом озере плавали, ходили берегом гуси.

В горнице сели, заговорили не спеша. Жена Григория бойко накрывала ужин, старший сын пошел затопить баню.

— Дома как? — спросил Григорий.

— Ничего. Мать, отец живы, слава богу, привет передают.

— А откуда едешь?

— Из Москвы. На море были, вот заехали по пути.

— Домой?

— Да, — Андрей неопределенно кивнул. — Таня захворала... В себя придет, и поедем. А ты все в колхозе?

— Да, электриком так и работаю... Хозяйство вот держим, две коровы да прочее.

— А гуси на озере твои иль соседские?

— Да бог его знает, уже запутались отличать. Берем, режем, когда надо, а кто на зиму придет, тот, значит, и свой.

— Да, гусей тьма у вас.

— Это мало. Весной подохли больше, то ли болели, то ли грязь какая, отравились чем.

— Какая же грязь у вас?

— Хватает. Везде теперь грязно. Дождь пойдет, волос лезет. — Он поводил по жестким с проседью волосам. — Кепку стал носить...

Ночью после бани выпили, накинув ватники, пошли тропинкой за сараи. Таня в простой деревенской юбке помогала жене Григория доить коров. Ожившая, она улыбнулась, выглянула из хлева им вслед.

За сараем сели на доски, закурили. Мычали коровы, где-то впереди за чащей загудело трубно.

— Чего там? — спросил Андрей.

— Урал. Баржа по реке идет, вверх, в Уральск...

— А за Уралом какие места?

— Наши. Станица Чапаевская там...

Помолчали. На бугре забрехала собака.

— Ну рассказывай, — брат глянул на него.

— Чего?

— Чего... Прятаться будешь или как...

— Не знаю... Уедем мы... Вот домой заедем, повидаемся.

— Куда? На море, что ли, опять...

— Не знаю... Думаю в Америку уехать... Да ты не смейся.

— Я и не смеюсь...

У светлой глади озера гоготали, возились бесчисленные гуси. Чайка

— А что? Куплю ей документы. Съезжу сам сначала, посылают меня... А там придумаю...

Брат все молчал, глядел на звезды, по-осеннему яркие, густые.

— Прожить, думаю, проживем, мозги им нужны... А нет, все одно, что здесь нищета, что там. Все равно здесь жизни нет. Ну чего ты молчишь?

— А чего говорить... Веришь — езжай. Только тоска там.

— А здесь не тоска?

— Здесь свои.

— Свои... Такие свои, что лучше чужие. Там хоть на воле будем.

— Где теперь воля... — Григорий потянулся, хрустнув суставами. — Воля... Я после тюрьмы тоже все рвался, думал, главное — уехать подальше... Стою, было, гляжу с холма на Китай, думаю, реки там, что ли, другие, горы... Вот, два сына у меня... Езжай, коли тошно. А надумаешь вернуться, помогу, и дом поставим здесь...

Где-то далеко в ночи снова загудела баржа.

В комнате тихо, слышно, как стучит сердце, звезды в окно заглядывают, столько, что светло. Они лежат обнявшись, не спят.

— Как тихо здесь, — шепчет Таня. — Я совсем здорова уже... Как тихо, будто мы одни...

— А может, останемся здесь?

— А ты смог бы здесь жить?

— А ты?

— Не знаю. Сначала смогла бы, а потом — не знаю...

Они лежат неподвижно на широкой деревянной кровати, на тугих льняных простынях.

— Я почему-то вспомнила, — снова шепчет она, — как пошла в школу. Мама мне не купила портфель, не успела, все работала и работала... И я пошла с ее старой сумкой... Я так плакала тогда во дворе, даже на первый урок не пошла, все плакала... А ты помнишь?

— Да... Мы все были маленькие, в белых рубашках, в наглаженных брючках, загорелые, под чубчик стриженные... И все стоим, важные все, серьезные, знакомимся за руку, называемся по фамилии, этот такой-то, а я такой-то, оттуда-то, как маленькие графы... Хочешь вернуться туда?

— Нет, — просто, легко ответила она. — Не хочу... Правда хорошо?

— Правда... Хорошо...

X

Они приехали с рассветом. Город только просыпался, в улицах шли первые автобусы, во дворах кричали петухи.

Марат уже встал, его жена возилась на кухне. Они посидели, покурили в коридоре.

— Все тихо?

— Тихо. Ее искали в мае, в июне искали, а теперь тихо.

— А меня не искали?

— Кажется, нет. Но вы лучше не ходите, особенно она. Живите у меня.

Он ушел по делам, его жена, маленькая скромная татарка, накормила их, собрала маленького сына в ясли, ушла. Таня легла, задремав, они договорились, что он сам приведет ее мать сюда. Перед уходом он погладил ее по голове, она улыбнулась ему спокойно.

Никто не встретился ему, улицы уже вновь опустели, все были на работе.

Оглядевшись внимательно, обойдя несколько раз двор, он наконец прошел к ее дому. Дверь была заперта, видимо, мать была в смене.

Он прошелся по городу, решил зайти к своим, но дома тоже никого не оказалось. Соседская девочка, выглянув на стук, поздоровалась с ним весело:

— С приездом вас, дядя Андрей. Вы в школу идите, мама там ваша.

Он улыбнулся ей, кивнул, вышел из дома, прошелся до школы, но туда почему-то не вошел. Школа стояла тихая, пустая...

Марата он увидел на улице. Тот шел, спешил к нему навстречу. Андрей оглянулся тоскливо на машину, разгружавшуюся у магазина, на балконы с бельем, свернул в подворотню, сел на камень, опустив голову. Марат догнал его, тяжело дыша, взял за плечо.

— Ну говори, говори, — Андрей сбросил его руку. — Все?

— Она сама виновата. — Марат сел рядом. — Пошла зачем-то к этому... Коле. Там ее взяли.

Во дворе завели мотоцикл. Через подворотню, оглядываясь на них, без каски выехал лохматый парень. Андрей засмеялся, встал.

— Ладно, — сказал весело. — Куда пойдем?

— Она уже у них в гормилиции. Мне ребята сказали, что у нее все нормально. Ее не трогают.

— Ладно, — Андрей засмеялся снова. — Надо же какой казус. Форменный казус...

Марат взял его за локоть, повел куда-то дворами, куда, он не следил.

Марат оставил его одного в Шанхае, в какой-то кухне, закрыв на ключ. Он ничего не делал, сидел все, тихо качаясь на стуле, разглядывал свои руки, складывал что-то из пальцев, какие-то фигуры... Он сидел долго.

Вернулся Марат, сказал, что ее сейчас будут отправлять на вокзале. Они снова пошли переулками, Марат ласково, не крепко придерживал его за локоть.

Они долго ждали на вокзале у багажного отделения, Марат курил, следил за подъезжавшими машинами, за пестрой вокзальной толпой, Андрей, не глядя никуда, сев на тележку носильщика, прикованную цепью к столбу, снова сдвигал, складывал сосредоточенно свои пальцы.

Он встал сразу сам, Марат едва успел поймать его за руку, сжал крепко, что было сил, они пошли к углу, там, где у ящиков, контейнеров уже сошлись люди, окружив милицейскую машину, из задней двери которой двое сержантов ссаживали, поддерживая под руки, ее.

Она помедлила секунду, оглядываясь, ища кого-то среди людей, молча, хмуро смотревших на нее. Сержант, маленький, крутобокий, крепкий, на целую голову ниже Тани, снял фуражку, отер пот со лба, взял ее за плечо. На ней не было даже наручников, она стояла в том голубом платье, что купила первым в Москве. Поведя плечом, она поправила растрепавшиеся волосы, снова оглянулась на людей. Андрей рванулся к ней, толкнув чью-то спину, Марат повис на нем, схватив за горло, и она закричала, не видя их, в толпу, всем:

— Заберите меня! Заберите меня от него! Заберите меня! Пусть уйдет! Пусть уйдет! Пусть уйдет! Я не хочу, скажите ему, я не хочу его видеть! Пусть оставит меня в покое! Скажите, пусть уйдет. Пусть уйдет! Скажите, я ненавижу его, ненавижу! Пусть уйдет, скажите... Скажите!!!

Ее увели, кричащую, рвущуюся из рук, а двое все стояли, держась за кобуру, смотрели напряженно на людей, вглядываясь в их лица. Она оглянулась еще раз, посмотрела с такой тоской...

Машина уехала, люди расходились молча, хмуро, не глядя друг на друга. Марат пошел на перрон, Андрей все стоял среди расходившихся людей, глядел на мусор под ногами. Какой-то мужик толкнул его зло:

— Набежали... Не видали, как баба плачет!

— Так это магазинщица?.. — спросил в стороне кто-то тихо. — Людка, что ли?..

— Да нет, Воробьева дочка, та, что с тюрьмы бежала... Видел кто-то.

— Андрюша, сынок, ты иди домой, тебе здесь не надо, и на вокзал не ходи, теперь ей уже больше не поможешь. Хорошо, мать еще не знает, сказать бы не успели, а то прибежит, горе-то какое... А тебе уехать лучше, многие видели уже вас, народ не скажет, да вдруг сволочь какая найдется, из зависти... Ступай, родной... — И она отошла так же тихо.

Вернулся Марат, взял его за локоть, повел через грязный сквер, где люди сидели на лавках, жевали пирожки и глядели на них.

Дома он усадил Андрея на кровать, стал собирать ее вещи, разбросанные на постели.

— Я знаю одного из них. Они ее в купе везут, нормально довезут, не тронут... Вещи ее я спрячу.

Расческа ее еще лежала на зеркале, в ней остались ее волосы.

— Ты что делать будешь?

— Поеду. Домой зайду да поеду. Дел много...

— Ладно... чего теперь... Хочешь я с тобой пойду?

— Не надо...

Он проехал в автобусе, вышел, прошел домами. Был еще день, совсем светло, люди только-только шли с работы. В подъезде он задержался, постоял, держась за изрезанные перила, потом зашел под лестницу, прислонил чемодан к стене, похлопал себя по карманам.

— С приездом, Андрюша, — окликнул его кто-то.

Он кивнул, улыбнулся спокойно.

— Надолго?

— Да нет... ненадолго.

XI

Он увидел день, тихий, неяркий, теплый. Кто-то копался в саду, очищая грядки, непривязанная собака пробежала вдоль забора, встала, опершись передними лапами на штакетник, зарычала на него тревожно, глухо. В домах, в раскрытых окнах колыхались занавески, старик грелся у подъезда, на крыше сарая неслышно прошел кот, лег лениво.

Он оглядел все это еще раз, бросил окурок, вошел в подъезд. Дверь ему открыл парень в одних трусах, увидев Андрея, отступил в коридор, удивленный.

— Ты... Коля? — спокойно спросил Андрей.

— Я... — Он отошел еще дальше, оглянулся куда-то.

Андрей вошел, прикрыл дверь тихо.

— Чего тебе надо? — спросил парень зло.

Андрей молча разглядывал его крепкие сухие руки, красивое острое лицо, бегающие цепкие глаза. Весь он сухой, подтянутый как спортсмен, голые ноги худые и крепкие...

— Ты один? — снова спросил Андрей.

— Один. — Парень снова оглянулся куда-то. — А что?

Андрей пошел на него, тот пятясь осторожно вышел в маленькую кухню, зашел за стол.

Андрей молча, придвинув табурет, сел, не сводя с него глаз, принялся очищать грязь на залоснившихся рукавах пиджака. Парень вдруг засмеялся быстро:

— Ну ты чего как псих? Все ходишь, говори, что надо.

— Сядь, — тихо сказал Андрей. — Коля...

— Страшный какой... — Коля медленно сел на край стула, глаза его быстро обежали кухню, снова остановились на Андрее.

Они молчали. Андрей тихо, медленно начал раскачиваться, руки его лежали на коленях. Он сидел и качался, и качался, не сводя глаз с парня.

— Ну ты чего? — не выдержал тот.

— Зачем она приходила?

— Кто?

Андрей расстегнул пиджак и не спеша достал «марголин», взвел его, убрал под стол. Казалось, он просто сидит, наклонившись к столу, спокойный, тихий.

Парень потрогал стол, подобрал под себя ноги, сел прямо:

— Ты чего? Я-то здесь при чем? Ее не у меня взяли. Я из окна видел, она вышла уже, а ее двое ждут, взяли под руки, она глянула наверх, и я понял... Я-то здесь при чем? Ты, псих! Сами виноваты, попались!

— Зачем она приходила?

— Да так просто... Посидели, поговорили... Она фотографии свои забрала... Твое-то какое дело, ты! — заорал он вдруг. — Сука! Чего ты лезешь?

Андрей раскачивался снова, сказал совсем тихо:

— Убью я тебя...

— За что? — Коля встал, сел снова. — За что?

— Зачем она приходила?

— Да! — заорал он снова. — Да! Я ее драл здесь. Да!

— Врешь... Зачем она приходила?

— Да откуда я знаю? Просто зашла, я говорю, посидели, поговорили и все. Все! Это же баба, тварь, кто ее поймет! А ты, дурак, спутался, влез тоже! Нашел из-за кого... Ты что? — он смотрел на ствол. — Ты что, из-за бляди повелся...

— Нет, — Андрей снял предохранитель. — Ты тварь, подонок, из-за тебя все вышло. Если бы ты женился...

— А ты сам... Сам! — заорал он. — Я уже после тебя был! Да подожди, подожди секунду. — Он смеясь выбрался из-за стола, достал откуда-то снизу бутылку водки, звякнул вилками, ножом, бросил зачем-то тарелку, закатавшуюся перед Андреем. — Сейчас, подожди... — И вдруг, кинувшись, ударил Андрея в грудь.

Тот, чувствуя, что падает, хотел выстрелить, но «марголин» уже выкрутили, вырвали из его руки. Он, не понимая, в чем дело, почему не может бороться, почему руки не слушаются его, все старался встать, съезжал медленно по стене, в кухню вбежал второй парень, постарше, пнул его в бок, сказал что-то Коле, тот, тяжело дыша, держал «марголин», кричал глухо:

— Тварь, убить меня хотел! Убить хотел...

А Андрей все съезжал и съезжал на пол, с удивлением глядя на гладкую деревянную рукоять, торчавшую у него в груди.

— Тварь, убить хотел, вот ведь... убить хотел... — Коля дрожащими руками налил в стакан водки.

— Скоты, — Андрей закашлял на полу красным. — Что делаете?

— Испачкает все. — Второй приподнял его, прислонил к стене. — Мешок надо. От шубы...

Он выбежал в комнату, Коля выпил наконец водки, задышал, наклонился, разглядывая Андрея:

— Ну что? Говорил, не лезь... Убить хотел...

— Дурак... — Андрей хрипел, дотянувшись до груди. — Вытащи.

Вернулся второй с большим прозрачным мешком из толстого полиэтилена, вытряс на пол крошки нафталина.

Вдвоем, торопясь, они надели мешок на ноги Андрею, помогая ему, подняли вдвоем, натянули хрустящий полиэтилен до горла, снова посадили, второй с трудом, упершись коленом ему в грудь, вытащил широкий мокрый нож, что-то захрипело в его груди, светлые розовые пузыри вышли горлом, Андрей уронил голову.

— Главное, чтоб дыр не было, — сказал старший парень, проверяя мешок. — Кончать надо...

— Как?

— Как, как. Голову придержи, — он взял покрепче нож.

— Подожди. Может, не надо?

— Ну давай скорую вызовем! — зло крикнул он. — Нежный? В тюрьму хочешь?

— Подожди. — Коля взял стакан с водкой, наклонившись, влил Андрею в пузырящийся

Тот, закашлявшись, захрипел, пришел в себя, глянул на них жалко, грустно.

— Кончать надо, — торопил старший.

— Подожди...

— Постойте, — Андрей сказал тихо. — Не убивайте... — голова его моталась непослушно, полиэтилен прилип к животу, бурый, как на оттаивающем мясе. — Мне еще надо... — Он вдруг замер, глядя на их склонившиеся лица, на нож, взгляд его стал тоскливым.

— Ну все, — сказал старший, взял его за волосы.

— Ладно... — ясно сказал Андрей, он что-то делал руками в мешке. — Сейчас... — он наклонился, кусая что-то, потянул, вытащил зубами матовое кольцо с алюминиевыми усиками.

Они смотрели с удивлением, ждали, а он падал набок, и, когда упал, из мешка выкатился глухо черный ребристый лимон.

Он замычал, пополз, быстро двигая локтями, из мешка в коридор, хрипя, в глазах его была тоска, а за ним на полу на четвереньках сидел над гранатой Коля, зажмурившись, визжал как свинья; другой, закрываясь руками, отступал, отступал к стене...

Ахнуло широко, тяжелым ударом отозвалось в квартале, пугая птиц, останавливающихся, оглядывающихся людей, вылетели звеня в домах стекла, выглянули головы, глядели со страхом на старый дом, в котором вынесло раму, и теперь из пустого проема выходил тихо желтый, сернистый дым. Мужик, копавший в саду, выпрямившись, все хлопал в оглохшие уши, а вокруг него по свежей черной земле бегала с тоскливым воем собака.

В камере при тусклом желтом свете стоял смех. Женщины в одинаковых серых юбках и платках, сидевшие на табуретах, на двухъярусных солдатских койках, утирали руками глаза и смеялись, глядя на Таню, а она, в таком же сером, забравшись на стол, прохаживаясь, смеялась сама и все рассказывала им про море, про Москву, живо показывала жестами, какие женщины ходят и что носят и как на них оглядываются мужчины. Даже худая, хмурая старуха, сидевшая в самом углу в тени, когда никто не видел ее лица, улыбалась, вытирая шершавые сморщенные щеки, глядела счастливо.

Она и проснулась ночью первая от крика, сразу прошла к дверям, вызвала охранника. Когда зажгли свет и, гремя дверью, вошли охранники и врач, она, уже одетая, сидела в своем углу, безучастная, хмурая, даже не глядевшая на столпившихся в проходе женщин.

Они молча расступались, давая дорогу врачу, который прошел к койкам, отодвинул босую, одиноко плакавшую девушку и, тяжело кряхтя, наклонился, встав на колени, полез под койку, разглядывая Таню, лежавшую на животе с задранной к сетке головой, повесившуюся на полу на таких коротких шнурках, что их едва хватило на петлю...

Эпилог

Ах, мне бы скипетр и державу, я бы таких дров наломал.

Ах, боже мой, боже мой, почему я не зяблик...

А. Саморядов

Над полем, широким, гладким, висело в белесой мгле солнце, у края стояли самолеты. Спустившись по трапу, они встали на бетоне, заспанные, помятые, оглядываясь с тревогой и надеждой. Старший группы, высокий седой мужик, застегнул пиджак, поправил хмуро галстук, но сам тотчас, привставая на цыпочки, стал смотреть на дальнее в конце поля плоское здание с мачтой.

Некрасивая рыженькая девушка в светлой форме повела их в серый автобус. Миша пошел последним, в руке он нес авоську со скатанным в ком плащом.

В автобусе с ним рядом сел высокий аккуратный парень, тут же стал трогать ручки кресел, обивку, кондиционеры. Автобус тронулся плавно, бесшумно.

— Н-да, — Миша с грустью смотрел в затемненное окно. — А у нас в Тамбове осень уже... Клены красные, на озере утки, тихо... Н-да.

Парень отодвинулся от него.

Они вошли в просторный пустой аэропорт, встали у стеклянных дверей, оглядываясь, рассматривая пластиковые стойки. Людей почти не было, стояла чистая проветренная тишина, лишь где-то через электронный проигрыш тихий стеклянный голос объявлял что-то на чужом языке.

— Что же у них воняет так! — объявил вдруг Миша, задрав голову и нюхая воздух. — Клопов они травят, что ли?

— Тише, — оборвал его кто-то.

Они все стояли и глядели на автоматический сортировщик, выкладывавший на линию чемоданы. Миша отошел от них, пошел вдоль матовой стены, размахивая авоськой.

— Михаил, вернитесь! — окликнул его руководитель группы. — Я же сказал не расходиться.

— Я по нужде, — Миша обернулся хмуро.

— Мы же договорились! — руководитель говорил раздраженно. — Или я буду отправлять вас домой.

— Ну и ладно... Я и сам поеду. — Он пошел дальше, разглядывая указатели, свернул за угол, поколупал ногтем светящийся витраж. — Подумаешь, цаца какая...

В баре было так же чисто и пусто, он, разглядывая сверкающие витрины, сел за стойку. К нему тотчас подошел улыбаясь высокий негр, весь в чем-то белом, крахмальном. Миша оглянулся, ища того, кому он улыбается, но никого не было, негр улыбался ему.

Миша, положив сетку, пошарил деньги в карманах.

— Попить чего, — сказал он, тоже на всякий случай улыбнувшись.

Так они улыбались друг другу некоторое время.

— Попить бы чего, — снова сказал Миша, почесав затылок, показал что-то руками, огляделся...

— Н-да... Ладно, налей, что ли, водки.

— Уодка? — переспросил негр.

— Я, — кивнул Миша. — Яволь... То есть да.

Негр улыбнулся еще шире, поставил высокий стакан, налил на два пальца из длинной бутылки, поймал щипцами лед:

— Айс?

— Нет, — Миша покачал головой. — Ты уж, брат, ее сам со льдом пей. — И показал на стакан: — Налей еще, не жадничай...

Негр улыбнулся совсем уже широко, долил еще.

— Н-да, — Миша взял стакан, покачал головой, приспосабливаясь к стакану, понюхал его. — Рюмок, что ли, нет?.. — Дохнув, он выпил все, поморщился, подышал в кулак, поставил стакан.

Негр тут же налил ему еще.

— Спаиваешь? — Миша поглядел на него. — Ладно... Поставь чего-нибудь. Музыка... Музыка!

Тот смотрел на него вопросительно.

— Ну Гленн Миллер... Ну? «Серенада солнечной долины»...

Тот покачал головой, пожал плечами.

— Ну как же это вы? Глен Миллер... Н-да.

Он порылся в карманах, достал папиросы, продул одну.

Негр улыбнувшись протянул ему зажигалку, отошел.

В дверном проеме мимо уже пробежал один из группы, по-видимому, разыскивая его, а Миша все сидел на стуле сгорбившись, курил покачиваясь, шевелил губами, шепча что-то непонятное, и все глядел, глядел, глядел.

— Дюба́-дюба́... Дюба́-дюба́.

Примечания

1