Ты будешь помнить

Глава 1

В это субботнее утро не было слышно ни гула заводских труб, ни стрекотания проводов, ни унывного урчания дризчиков – маленьких, бесполезных машинок, замеряющих степень загрязнённости воздуха (можно подумать, превышение допустимой нормы кого-то будет беспокоить). Даже ретрансляторная будка не плевалась, воспевая гимны разумному мироустройству.

Было поразительно тихо. Потому что, в это субботнее утро для Реда Коула все звуки мира иссякли.

И дело было не в тяжёлом похмелье, обычном для этого времени и дня недели, и даже не в том, что на работе была допущена серьёзная оплошность и за неё, конечно, последует расплата, когда всё вскроется. Нет.

Просто голову сжало всеобъемлющее безразличие, и уши стали глухи, а глаза покрылись седой паутиной.

Но Ред Коул знал, несмотря на своё анабиозное состояние, это субботнее утро навсегда застрянет в его памяти и изменит их с Мартой жизнь.

Навсегда.

Хлюпающий звук поразил дом, прошёлся по стенам и осел на уровне железного, прибитого к меди заклёпками, плинтуса.

Упала центральная система. Третий раз за сутки. Очистка воздуха, подача воды и газа опять прекращены.

– Ред! Ред! – голос Марты вибрировал в голове. – Включи АСУ.

Сделал вид, что не слышит.

– Ре-е-ед… – высота звука угрожающе увеличилась, голова готова была лопнуть. – Ред!

Встал, громко хлопнул ладонью по столу, зажал зубами нижнюю губу и заметил движение – подёрнулись детские прозрачные плечики.

Посмотрел на сына. Тот продолжал катать машинку по полу. Для своих пяти лет он был удивительно смышлён – всегда делал вид, что не слышит и не замечает ссоры родителей. А когда накал бытового спора доходила до температуры плавления вольфрама, начинал вслух рассказывать стишки своим игрушкам.

Сейчас Реис молчал. Но губы что-то беззвучно бормотали.

Ред сжал зубы. Жаль, что у него не пламенный мотор вместо сердца. И никогда не заработать таких денег, чтобы себе его впаять. Впрочем, скоро всё это уже будет не важно.

Подошёл к АСУ, и затылком ощутил на себе взгляд Марты. Она не ждала, она требовала результата. Немедленно.

Повернул рычаг, и автономная система управления задрожала, зафыркала, обливаясь дизельным топливом, и вернула дому жизнь.

– Благодарю за службу, – сухо сказала Марта. Наверное, этой же фразой она заканчивает свою смену и отправляет «коновалов» на заслуженный отдых. И уже звонче. – Реисик! Мой с папой ручки и – завтракать, а то не успеем.

Слёзы. Скупые мужские слёзы засолили глаза. Крепче сжал зубы, чтобы не закричать и в четыре больших шага прошёл весь коридор, оказался на кухне. Шаг к Марте. Развернул за плечи. Испуг заклубился в глазах, но тут же осел. Она смотрела широко и без страха.

– Что ты делаешь?! – сквозь зубы прошипел Ред, брызги слюни вырывались изо рта.

– Я приготовила блинчики и хочу…

– Блинчики?! – ненависть сжимала в тисках женские руки.

– Надо покормить мальчика перед дорогой, – отрезала Марта. Боль не отражалась на её лице.

Отпустил резко, жёстко. Оттолкнул. Как в ту первую ночь с ней, когда силой добился желаемого, и она стала ему не просто безразлична. Противна. А спустя пару месяцев она заявилась к нему с полисменом и блюстителем, прижала к стенке, не отвертеться. Тогда он ненавидел и её, и этого ещё не родившегося ребёнка.

– Не смей называть его по имени, ясно? – бросил через плечо, выходя из кухни. – И зачем эти блинчики?

По напряжённой тишине было ясно, что она хочет что-то произнести. И она сказала:

– Пусть хоть что-то хорошее запомнит, – голос вздрогнул.

Резко обернулся. Сейчас он кинется и сломает ей шею.

– Он ничего! Ничего! Не сможет запомнить! – шёпот был страшнее крика, голос пропал, остался только рык. – Через час его не станет.

***

«Я родился неделю назад и понял, что мне минуло уже двадцать пять лет.

До этого момента я практически ничего не помню, но всё, что нужно, знаю.

По утрам необходимо обрабатывать ротовую полость с помощью мошной струи воды из агрегатора, не стоит слишком близко приближаться к борту аэростата – может закружиться голова от незащищённости и высоты, и, да, я мужчина, муж, скоро стану отцом.

Но всё остальное – в том числе моё собственное имя – для меня остаётся неведомо. И такое ощущение, что здесь я такой не один. Многие сами для себя загадка. Только вот, менять что-либо не спешат.

У нас всё есть. Пять дней по восемь часов мы обязаны выполнять задания и поручения, два дня отводится на физическую подготовку и кабаре.

А потом снова – всё по кругу.

Когда несёшься по знакомой беговой дорожке, уже перестаёшь замечать, что по бокам. И всё равно, что рядом с тобой есть другие, бегущие. Понимаете, о чём я?

Возможно, нет. Простите, мне не хватает слов.

Но сказать я всё-таки обязан.

Я бы тоже не стал искать ответов. Но меня терзают два острых воспоминания.

Я помню звёзды. Плотную мглу пространства за иллюминаторами и холодное зовущее свечение. Кажется, я был пьян. В голове всё бултыхалось, а губы сами бормотали знакомые ясные строки. Губы? Нет.

Может, это вообще всё было сном? Но, кто знает.

А второе воспоминание связано с детством.

Они ссорились, мужчина и женщина. Наверное, это были мои родители. Женщина просила ещё почитать, плакала.

Мне бы очень хотелось вспомнить, что было дальше. Но я не могу. Я знаю точно, что знаю слова, которые помогли бы описать вид заката с верхней палубы дирижабля. Возможно, тогда моя жена тоже смогла бы любоваться красными облаками. Если бы я только мог вспомнить.

А что, если?..»

«А что, если?..» потянуло сознание в омут мысли.

Струя воды изменила траекторию, миновала клумбу и попала на пол. Брызги плюхнулись на металлические рифлёный пол, попали на лакированные чёрные ботинки.

…К нему обратились глаза. Десятка два. И не отпускали.

В теле стало тесно. Но мысль отказывалась отпускать, хотя давящее напряжение и упрямо возвращало в реальность.

Вода текла тонкой, вялой струёй, билась об пол.

Кто-то тихо приближался со спины. Напряжение выдернуло из лабиринта сознания. Резко обернулся.

– Всё хорошо?

Перед ним стоял человек, одетый просто, опрятно, бесцветно, но с особым, предостерегающим, взглядом. Казалось, у него в глазах горит сигнал «Осторожно, летучий яд!», а на тебе по какой-то трагической случайности нет защитного костюма.

Кивнул.

– Вы прервали работу.

Опустил глаза вкрадчиво и презрительно, как будто лужа под ногами была иного происхождения.

– Прошу прошенья. Я иногда ничего не могу понять.

– Тебе чего-то не достаёт? – голос был так мягок.

Этот взгляд был так страшен, что даже скрежещущие желание хоть с кем поделиться своими переживаниями не могло оформиться в слова. Наоборот, было абсолютно ясно, что нужно правильно ответить на вопрос. Откуда он это знает? Не важно.

– Я счастлив. Счастлив!

Улыбнулся.

– Хорошо.

Человек остался доволен. Кивнул на шлаг. Спохватился. Направил струю на клумбу, и тут же опять ушёл в себя.

«А что, если?..»

***

В дверь позвонили.

Звонок зацементировал обоих. Коулы смотрели друг на друга и не могли пошевелиться.

– Я открою, – наконец, сказал Ред. Холодно. Безразлично.

Замок трижды провернулся, Дверь открылась.

– Здравствуйте, – милая девушка с многофункциональным протезом вместо руки улыбалась открыто, но как-то безумно. – Могу я Вас пригласить на воскресную манифестацию? Знойным строем мы пройдём по Бритвуд и Гамельтон, и солнечные песни наполнят наши рты. Они будут вырываться ветром из турбин наших лёгких. Встаньте с нами плечом к плечу!..

– Будем! – Ред не улыбался, а скалился. Но говорил с тошнотворным воодушевлением. – Мы с Мартой непременно будем! Мы счастливы пойти с вами!

Он закрывал створку двери.

– Счастливы!

Замок щёлкнул. Опёрся рукой на косяк, сжал пальцами лоб.

Есть вопросы, на которые нужно отвечать правильно. Эта девушка, конечно, могла зайти случайно, но, скорее всего…

А ведь на кухне свернулась такая же тугая проволока. Жена.

– Марта, милая, ты тоже заходишь утром в нужные квартиры?

Он посмотрел искоса. Она никак не могла отойти от пронзившего её звонка, и теперь вопрос мужа ослабил мышцы в ногах. Стекла на стул, как моторное масло. Дышала глубоко и тяжело.

Приблизился, ровно, твёрдо, со скрежетом отодвинул соседний стул, сел рядом, заглянул в глаза.

– Так, тоже заходишь?

Она выпрямила спину и сжала ладони. На руках проступили белые линии – шрамы. Это от ногтей. Осуждённых.

Взгляд притянулся к белым полосам, к горлу подкатило отвращение.

Марта почувствовала взор и, сильно напрягая плечи, убрала руки под стол. Подняла голову, посмотрела в лицо. Твёрдо. Ответила:

– Нет, у нас для этого есть другие работники. Лучше тебе не знать, чем именно я занимаюсь.

– Надеюсь, тебе нравится твоя работа, – сказал, как плюнул в лицо. – Потому что скоро это будет всем, что у нас останется. Надо поесть, пойду, помою руки.

***

«А что, если?..» – вопрос повис в голове на тугом канате, раскачивался перед внутреннем взором, не давал покоя. Даже в кабаре, он не растворился в сигаретном дыме и полупьяной дымке. Куда там! Пить не хотелось. Но и уйти было нельзя. Он почему-то чувствовал это. Как и то, что за ним после дневного инцидента, пристально наблюдают.

Ядовитые глаза жгли затылок, и приходилось давиться прохладным пивом в угоду им.

Наконец, за большими окнами аэростата наступила ночь. Пора было отправляться в свою каюту, где, конечно, ждёт жена. Она скажет несколько недовольных слов, может, даже вспылит. Чуть, как положено. Она тоже не помнит, кто она. Просто знает, что надо делать и говорить. Как обрабатывать ротовую полость. Её жаль. Она совсем ничего не понимает. Ничего.

Она сразу взрезалась в воздух высокой нотой, осыпала упрёками и вдруг стала расходиться.

Глаза заблестели, грудь зашлась, дыхание стало частым – ей нравился звук её голоса. А ребёнок во чреве уже начал шевелиться.

– «Нет,» – тяжелеющие весь день мысли вдруг обрели форму. – «Так не может больше продолжаться».

Решил он и сделал шаг к ней.

***

Ред Коул встал, ещё не решив окончательно, собирается ли оторвать ребёнка от игрушек или нет. Сделал несколько шагов.

– Когда меня выбрали, сказали: «Мы гарантируем стабильную оплату труда, социальную поддержку и защиту». И знаешь, так предательски сделали акцент на второй части фразы. Я тогда подумала, это обещание.

Она опустил голову и вдруг заговорила быстро-быстро, словно слова были стеклянными шарами, при столкновении каждое предыдущее отдавало всю свою энергию следующему.

– С нашим сыном не случится то же, что Грэгом Куриме. Ты же помнишь. Он был избран для воздания похвалы. Ему было 19, кажется. Целый год он жил, как божество, но потом, потом… Нет ничего прекрасного даже в самом богатом и масштабном жертвоприношении. Я думала, думала, если я буду той, кто я есть… Моего сына это не коснётся, понимаешь? А когда, когда мне сказали, восторженно-ясно, знаешь, так громко, что заложило уши, словно лопнула труба, – он избран. Я… Я должна была излучать благодарность. И я смеялась, целовала жесткие, немилосердные руки и плакала, словно от счастья. Но слёзы были настоящими, она текли сами, их можно было остановить, только выдавив себе глаза. Но сделай я, это, наш мальчик был бы уже мёртв. Господа не приемлют безразличия к их подаркам. А потом… потом я подумала, у мальчика будет 15 лет жизни. Это если в сумме. Ведь господин со звезды не может находится в человеческом теле постоянно. Нужен отдых тканям. Не менее пяти лет. И, если повезёт, так три раза. А проведёт он их над облаками, где чистый воздух, красиво и светло. Это ведь не год, как у Грэга.

Помолчала и добавила.

– И он, никогда, никогда не увидит агонии, не услышит вопли. Только облака. Облака. И кто знает, какая судьба его бы ждала, если бы не моя нечистая работа. Поэтому, – голос стал жёстким, командным. – Помой нашему сыну руки, и мы успеем позавтракать. Сейчас же, – тон стал мягким и она протянула. – Завтракать!

Встала из-за стола, разложила блинчики по тарелкам. Надо же где-то добыла настоящие яйца, молоко, сахар. Сама готовила, старалась. Никаких полуфабрикатов.

Когда его вынудили жениться на ней, разбухшей, брюхатой, он ненавидел её. Это правда. И не упускал момента выказать ей своё отношение и указать место. Но когда родился Реис… Когда он впервые взял сына на руки и поднял над головой, вся сметающая злоба выгорела и превратилась в эфир. Он понял, что до этого момента не знал счастья. Пил, прижимал женщин, дрался, играл, но всё это было грязным и смешным. А теперь – только свет и радость.

Он заставил Марту назвать сына Реисом в честь отца. Он хотел поменяться ролями и отдать всю любовь, которая консервировалась поколениями. И тогда…

Но это было мимолётной слабостью. Всё вскоре сгладилось. Опять вернулись вечера в баре с товарищами по смене, всё пришло в норму. Даже отношение к Марте. Нет, он бил её не часто. Не чаще, чем другие. И только по пьяни. Пока однажды она не сказала: «Меня призвали. Ты меня больше не ударишь».

***

Она испугалась, сразу инстинктивно закрылась рукой, словно в ней был заложен это рефлекс наравне боязнь высоты, отпрянула назад и задёргала подбородком.

– Послушай, – он выбирал слова. – Мы ведь даже знаем, как друг к другу обращаться, а уже находим десятки изощрённых слов и фраз, чтобы вскрыть ближнему грудную клетку. Я не упрекаю, нет. Просто… просто я хочу тебе сказать…

Он стал говорить. Слова получались размытыми, приплюснутыми молотом времени, расклеивались, растягивались, превращались в нечленораздельные звуки. Но он упрямо выворачивал язык и бил кулаком по стене своей памяти, пока, наконец, не удалось произнести две ясные фразы, которыми оканчивался отрывок.

Замолчал.

Его жена смотрела на него во все глаза и почти не дышала.

– Что это? Мантра?..

– Я не знаю.

– Надо рассказать нашим…

– Эй, – тихо позвал он. Аккуратно взял за руку. Она не отрывала её. – Это не мантра. Я знаю точно. Ты можешь рассказать обо всём. Но сначала ответь, тебе хотелось услышать все слова ясно? Если дашь мне шанс, я приложу все усилия, чтобы донести их до тебя и до… до него.

Она положили руку на живот, опустила глаза и ни с того ни с сего произнесла:

– Извини, что наорала.

***

Тогда Ред стал бояться жену, но, как ни странно, зауважал. Хотя знал, что будет искать возможность причинить боль, как сейчас, когда она слаба, и можно показать свою силу.

Но сейчас Марта уже крепко сжала зубы. Лучше не лезть. И не перечить.

Он оторвал сына от игрушек, тот даже не стал капризничать. Не стал хныкать, когда отец тщательно мыл его ручки под холодной водой. Вообще не проронил ни звука.

Марта накрыла стол. Сели завтракать. Над кухней смоляной тучей висела тишина.

– Почитай нам, дружочек.

Ред исподлобья посмотрел на супругу. Вот только детских стишков теперь и не хватало…

Сын начал говорить. Сначала неуверенно, тихо, потом громче и твёрже. Но это были не детские присказки, нет. Лилась осмысленная, живая речь, которая открывала зашторенным глазам мир, где шумит заблудившийся в листве ветер.

Горло сдавила боль. Такая острая, словно шею перекрутила проволока. Нельзя было вздохнуть, чтобы не проронить слёз, и Ред понял, это не бессильная злость, что забирают сына, не тоска по ребёнку перед предстоящей разлукой. Нет. Печаль. Глубокое чувство. Беззащитности, целостности, совершенства.

– Спасибо, – тихо и нежно поблагодарила Марта, когда сын замолчал. Было ясно, что она вовсе не рисовалась перед ним, Редом, совсем не хотела показать свою значимость. Столовые приборы подрагивали в напряжённых руках. Но она улыбалась и ловко разделывалась с блинчиком.

– Что это? – наконец, смог произнести Ред.

– Вордсворт.

– Кто? Не отвечай, – потёр лоб. – А главное, зачем?

– Я хочу, чтобы наш сын стал человеком. Хотела, – поправилась она. – Знаешь, я всё ещё верю, что он будет что-то помнить…

Ноздри Реда расширялись. Он был поражён и зол. Сейчас! Сейчас его сына навсегда отнимут от него, а он только узнаёт про какого-то там… как его?!

– Помнить! – Ред взревел и ударил по столу. Его даже не заботило, что ребёнок выронил вилку и застыл, как в смоле. – Когда один из твоих боссов запустит ему в уши свои щупальца, его память выключиться! Ни болта он не будет помнить, ясно?!

В дверь позвонили. Опять.

***

«Она меня не выдала. Более того, это непонятные нам обоим звуки, оборванные фразы и странные слова стали нашим моторным маслом, заставили нас работать, как единый механизм. В пределах видимости чужих глаз, прожигающих затылок мы выглядели вяло и отстранённо, а наедине нам не нужно было много, чтобы понимать друг друга.

Мы дали друг другу имена.

Я звал её Люси.

Она меня – Лист. Ей почему-то очень понравилось это слово, срывающееся с моих губ.

И у нас было ещё кое-что, что объединяло.

План».

***

Марта дрожала всем телом, встала со стула и неверной походкой прошла по коридору. Её шатало, шаг был тяжёл и неверен, словно все её мышцы болели от большой, неожиданной нагрузки. Тело не слушалось. Но открывая засов, она собралась и резко, почти настежь распахнула дверь.

– Господа, – она говорила улыбаясь. – Мы готовы.

– Несомненно, – отвечал кто-то за дверью. Ред не видел кто, но слова улавливал. – Скоро за ним придут. Мы же пришли сказать, что сегодня у тебя смена.

– Благодарю, что сообщили лично. Я буду.

Закрыла дверь. Не двигалась с места. Минуты три.

А потом опустилась на колени и зарыдала. Беззвучно, вздрагивая всем телом.

– Проверки! Проверки!.. Вся моя грязная жизнь – это проверка.

Она бормотала. Села на пол, утирала слёзы.

– Когда мне сказали, что такие, как я, из низших сословий, не рождены для умственной деятельности, я поняла, что обречена. Да, уже тогда. Передо мной была одна перспектива – унылого беспросветного существования, однообразная, тупая работа и потолок, который будет всегда давить на плечи. Проверка. Потом на меня, с позволения сказать, обратил внимание ты. Проверка. Я понесла ребёнка. И приняла решение его оставить. Пришлось зажать свою гордость и поступить по расчёту. Проверка. Согласилась прислуживать палачам. И теперь… Теперь у меня забирают самое дорогое – мою человечность. Мне жаль тебя, Ред Коул, ведь тебе всё равно жить со мной.

– Не долго.

***

В каждодневные задачи Люси входило убирать салоны транспортных самолётов, поставляющих на дирижабль необходимые детали. Её работа была тяжелее той, которую поручали Листу, но зато именно Люси стала ключом к осуществлению плану.

Они задумали отыскать первоисточник – ту книгу или рукопись, слова из которой так надёжно закрепились в памяти Листа. Затея представлялась достаточно простой.

Юноша должен будет ночью пробраться в самолёт и залечь в бортовом ящике для инструментов (Люси устроит так, чтобы тот пустовал), дождаться вылета самолёта с дирижабля и приземления уже на аэродроме. А затем у Листа будет ровно двенадцать часов, чтобы найти книгу и вернуться обратно…

– От того поливальщика придётся избавиться, – прозвучало близко-близко. Юноша, скрючившись, лежал на дне железного куба и старался не дышать. От говоривших его отделяла тонкая жестяная перегородка. И он точно знал, что речь о нём. – Он ведёт себя странно. Поэтому о случившимся сообщите господам.

– А девчонка? – пилот спрашивал о Люси.

– Нет. Проблемы не разгребём. Скажи только о нём. Она забудет его. Ей дадим другого супруга.

– Будет исполнено.

– Благодарю за службу.

***

Ред говорил без злости. Ему не было жаль свою жену. Он не испытывал к ней сочувствия. Но всё-таки что-то поворачивалось в груди, как ключ, и замочная скважина скрипела.

– Что значит, не долго?

Марта утерла слёзы и стала серьёзной.

Ред встал, похлопал сына по плечу, типа, иди к игрушкам, прошёл по коридору и сел рядом с женой.

– Я допустил серьёзную оплошность. Это скоро откроется. Они казнят меня, Марта. Скоро.

– Почему ты не сказал мне? – спросила ровно. И тут же стала стеклянно-цельной. – Это, случаем не из-за регулятора давления?

– Откуда ты?..

– Это дело мне передали вчера и сегодня вызывают, чтобы я всё подготовила.

– Что ж, это твоя работа…

– О чём ты, Ред? Неужели ты думаешь, я?.. Да, ты неидеален. Далеко. Да, у нас с тобой такие разногласия, что под одной крышей нас заставляет жить только безнадёжность. Но ты отец моего сына. У него твои глаза. Я улажу, улажу всё.

– Но тогда… Если… Самое лучшее, потеряешь работу, вернёшься на завод.

– Но ведь ты никому не позволишь там прижимать меня к стене.

– Никому.

Оба улыбнулись.

– Ты знаешь, ты была так красива, что я испугался, что тебя перехватят, понимаешь, о чём я. Я поступил подло. Так подло, что симпатия исчезла, как только я унизил тебя. И я не могу сказать, что мне жаль… Потому что ты лучшее, что случилось. Ты подарила мне сына. Я сожалею о другом, что не ценил всего того, что имел. Отгонял от себя радость, боясь стать слабее. Может быть, в будущем… И… – помолчал. – Прости.

– Не надо. Есть только сейчас. Реис!

Она позвала своим голосом. Не слащавым, ни калённым – своим. Сын подошёл.

– Сейчас – мы семья.

Мальчик кинулся на шею матери. Обнялись, все втроём. И не отпускали друг друга.

– Ты будешь помнить, сын, – хрипло проговорил Ред. Он крепко обнимал мальчика, и то чувство, когда он держал его, совсем маленького, над собой, вернулось, накатило, разорвало и скрепило заново. По кусочкам.

Звонок разбил безмятежность.

Пришли.

Теперь наверняка.

Трое встали, взялись за руки.

Открыли дверь. За дверью ждали.

Ред Коул посмотрел на мальчика и тихо произнёс:

– Ты будешь помнить, Реис.