Старьёвщик

Глава 1

Глава 1. Сломанные вещи

Марк поднял разбитую рамку, будто птенца, выпавшего из гнезда . Открыл старинный, обитый кожей саквояж – из тех, что не выпускают уже век. Бережно уложил находку среди таких же: сломленных и потерянных, но обретших второй шанс. Марку же второго шанса никто не давал.

Пустой трамвай проскрежетал шестернями, объедая медные трубы, мимо, обдав город паровым дыханием. Марк проводил его взглядом и пошел. Как всегда, медленно..Стрелки часов шли в ногу с ним, неспешно шурша зубчатыми колесами по мостовой. Этот шорох перебивал грохот новой власти. Разящая рука – так они себя называли. Синие кители вынюхивали городские тайны. Война грызла страну третий год. Полотна их чёрных флагов пробивала сжатая в кулак красная рука – словно великан, погребённый заживо, пытался вырваться наружу. Внизу выжженным клеймом алели две страшные буквы: РР.

Эти кровавые псы войны шли на запах страха, выискивая тени погибшей цивилизации – альбиносов. Бледных, как пар из трещин в асфальте. Шепчущих металлу свои заблуждения. Власть пыталась выжечь эту порчу, которая во времена Великого Парового Раскола эхом будоражила в механизмах жизнь.

Дверь скрипом оповестила обитателей мастерской о прибытии хозяина. Недавно изуродованные временем, но выправленные руками Марка безделушки превратились в антикварные сокровища. Марк аккуратно водрузил саквояж на стол, извлёк находки на верстак. Покосился на большое разбитое зеркало, стоящее в углу – осколки некогда целой стеклянной души ещё хранили эхо запрещённого шепота.

Там, среди сломанных вещей, таилась несломленная, но хрупкая жизнь. Та, за которую погибали сотни тысяч солдат на фронте.

Шаги патрульных под окнами грохотали, как паровой насос. . Колокольчик над дверью звякнул набатом, оглушая страхом грядущего. Долговязая фигура выросла в проеме, держа на привязи бладхаунда.

– Господин Шротмайстер? – Тенор обрушился на Марка. Пёс зарычал, трепыхая ноздрями.

– Чем могу помочь? – голос не дрогнул. Тревога скрылась в недрах обширной души.

– Что вы делали вчерашним вечером в окрестностях Тихого леса?

Название резануло по уху опасной бритвой – шёпот в этой стране был под запретом, и древнее, как мир, имя Шепчущего леса пришлось переписать в летописи времен. Сердце подкатило к горлу. Патрульный уловил биение жилки на шее Марка. Заметил скользящую по виску каплю пота.

– Мне нужны были ветки серого бука, чтобы закончить работу над одним из изделий.

Упоминание о лесе привело в оцепенение не потому, что он соврал – Марк сказал чистую правду. Причиной был шёпот, который он услышал там, в лесу.

– Вам должно быть известно, что в тех местах укрываются альбиносы! Именем Разящей Руки мы обыщем вашу лавку. Выйдите наружу!

Грохот из мастерской ранил хлеще парового самострела.

Весь в пыли, патрульный вышел из лавки, сжигая Марка взглядом.

– Вам не сойдет с рук, если ложь вскроется! Вы под нашим наблюдением, мистер Шротмайстер. Ждите повестку!

Патрульный скрылся в полумраке, сгущаемом тусклым фонарём.Сердце медленно выбралось из пяток. Марк вошел в свою обитель, с болью смотря на искорёженные вещи. Разбитое зеркало лежало на полу. Каким бы чутким ни был нос ищейки, а тайну блестящих осколков им не вынюхать. Он собрал их назад. Не хватало лишь одного кусочка. Осторожно, чтобы не порезаться, выудил из кармана и поставил на место. В стене щелкнуло, шипение эхом пронеслось по мастерской. Древняя магия работала не хуже самых точных механизмов. Под тиканье часов Марк шагнул в проём, где среди мертвых механизмов горели два живых красных огонька.

Глава 2. Вещи против времени

Солнце тщетно тыкалось в задернутые шторы кабинета. Всю тесноту помещения занимала дознавательница Разящей Руки. Обложившись папками, она ёрзала взглядом по карте Стимбурга и окрестностей. Когда Марка втолкнули в кабинет, она довольно нахмурила нос.

– Фамилия? – с ходу заорала она. Синий китель трещал от натуги.

– Шротмайстер, госпожа.

Дознавательница тыкала в Марка не только своим пухлым пальцем, но и неуважительными репликами:

– Ты давно под подозрением, Шротмайстер! Что ты знаешь о Союзе?

– Они – наши враги. Мы объявили им войну.

– Не смей издеваться! Весь мир знает, что войска уже у границ!

– Я искренне верю в победу Разящей Руки.

Она наморщила свое и без того морщинистое лицо.

– Ты постоянно ошиваешься в Тихом лесу! – дознавательница с маниакальным удовольствием наблюдала, как Марка передернуло от упоминания леса. – Или ты предпочитаешь называть его Шепчущим?

– Что Вы, госпожа, я… нет, боже упаси, это запрещено!

Она провела огромной ладонью по собранным в тугой пучок волосам.

– Я жду не дождусь найти против тебя доказательства! Но учти, скоро они нам не понадобятся, и мы казним всех врагов нашей страны! Ты до сих пор не вступил в партию!

Седые кудри дёрнулись.

– Я регулярно плачу взнос. У меня очень много работы, я пока не готов заниматься делами партии.

Словно гигантская жаба, дознавательница перевалилась через стол, ухватив Марка за руку. По ней будто растеклась лава, но вырваться из жирных тисков он не смог. Дознавательница улыбнулась – тягуче, почти ласково. Её взгляд скользнул по лицу Марка и вцепился в расширенные зрачки. Пальцы дёрнулись. Рука разжалась.

Окружённая красными следами хватких пальцев, на коже синим горела буква «П».

– Теперь у тебя будет меньше работы, Шротмайстер! В лес тебе путь закрыт.

– Но где я возьму нужные материалы? – Марк подскочил. Хищный взгляд усадил его на место. – Я разорюсь.

– Ограничься городскими помойками. Собери уже документы на вступление! И скажи спасибо, что ты не на фронте!

Дом встретил его разбитым лицом.

Осколки витрины перемешались с изуродованным антиквариатом. Пацаны в синих повязках пинали недавно отреставрированную багетную рамку.

– Вон он! – закричал белобрысый, тыча пальцем в Марка. – Старьёвщик укрывает бледноротых!

– Пошли отсюда, оборванцы! Я напишу жалобу в Канцелярию на вас! Жди взбучку от отца, Стефанс!

Белобрысый плюнул на рамку.

– Отец будет ждать тебя, старьёвщик!

Шайка ушла. Марк сел на колени прямо в кучу битого стекла, не замечая, что они раздирают его кожу. Жизнь была изодрана гораздо сильнее. Со стороны леса слышались взрывы и выстрелы – единственная доступная музыка последних лет.

Закатное солнце постучалось в забитое фанерой окно, но Марк был ему не рад. Хулиганы не просто изувечили его душу – они украли его время. Выжгли остатки сил.

Пар валил из шлифовального станка, превращая мастерскую в турецкую баню. Рубашка прилипла к спине, а древесная стружка к рукам.

Сирены завизжали резко. Марк дернулся, будто в бок ударили, окатив попутно ледяной водой. В кармане кольнуло.

Марк выглянул на улицу – ночное небо прорезали прожекторы, люди торопились в убежища. Он вернулся назад, закрыл дверь изнутри. Достал осколок зеркала и посмотрел на свое серое отражение. Вставил осколок в разбитое зеркало у стены.

Два красных огонька встретили его снова.

– Здравствуй.

Темнота пошевелилась. Острый медный запах ухватил за нос. Среди останков древних автоматонов сидела девочка. Даже в темноте было видно, насколько она бела, не считая глаз.

– Тебе больно, – выдохнула девочка еле уловимым голосом, как перезвон капель в хрустальной вазе. – Убрать это?

Холодные пальцы коснулись клейма.

– Не вздумай, что ты! Они услышат эхо. Мне больно не от этого. Мою лавку разгромили.

– Здесь так тихо. Как будто время застыло. Ты его заморозил. Твои вещи будто… против времени!

Марк замер, ловя обрывки ее фраз – они затихали на концах слов, растворяясь в воздухе. Марку пришлось наклониться ближе, чтобы расслышать.

– А в лесу сейчас громко. Эти камни что-то скрывают.

– Я тебе поесть принес. Держи.

Марк протянул жестянку. Девочка выхватила ее с прытью воительницы.

Ложка застучала по стенкам банки, исчезая то в ней, то во рту.

– Да не торопись ты! Живот скрутит.

В каморке и правда было тихо. Только скрежет металла о металл и негромкие чавкания. Марк оглядел застывшие металлические машины. Их сгрузил сюда еще его отец. И ни у того, ни у другого так и не дошли руки их запустить.

– Видишь вон тот автомат? Он использовался для погрузки. Я вернул ему сердце, вставил старый парогенератор. До ума не довёл…

– Они как мы, – шепнула девочка. – Мы тоже сломаны. Но ты пытаешься всё починить.

– Да куда мне. Я всего лишь старьёвщик. Свою семью я уберечь не смог. У меня была жена. Она… погибла в первый год войны. Я думал, сгину. Хотел уйти в леса. Но тут ты, как спасение.

Марк утер со щеки воспоминания.

– Вон, там, видишь? Это музыкальный автоматон. В нем даже пластинка установлена. «Рассвет после долгой ночи», не слышала? Красивая музыка. Но автомат я так и не починил. Как же не хватает музыки…

Стены сотрясло. Где-то вдалеке, в другом мире послышался взрыв. Девочка вжалась в Марка, задрожав. Марк вдруг засмеялся.

– Ты знаешь, а я ведь даже не знаю, как тебя зовут!

– Я Снежана. А ты – Марк.

Она перестала дрожать, отпрянула. Посмотрела на музыкальный автомат.

– А если бомба упадет сюда?

– Союз не бомбит жилые районы. В отличие от Руки. Они своих же готовы уничтожить.

– Эти камни помогут. – Снежана провела рукой по стене, и камни зашумели. Эхо ее прикосновения просачивалось в швы, резонировало в камне, заставляя вибрировать. Марку показалось, что он увидел тонкие нити белого света, пронизывающие камень.

– Прошу тебя, не надо! Они учуют! Не шепчи сегодня, побереги голос!

– Но они же так и не нашли это место.

Снежана встала, подошла к автомату. Прикоснулась, шепнула что–то. Шёпот отразился от медной пыли, витавшей в воздухе, поселился в ушах, спустился к груди. Шестерни вращались. Пластинка зашуршала, встречая иглу патефона как старого друга. Музыка наполнила комнату. Она перекрыла вой сирен, раскаты взрывов, лай псов. Марк заплакал. Скрипка шелком окутала его. Она скользила по телу, то возвышаясь, то падая, а потом обратилась мягким платком, накрыв с головой. Под звуки прежней жизни Марк забыл обо всем: о Руке, о бомбах, о погроме. О букве на коже. В эти минуты мир сузился до скрипки и дыхания Снежаны. Все остальное было не важно.

Глава 3. Голоса мёртвых механизмов

Музыка затихла. Утро принесло повестку от Канцелярии.

Марк принял ее недрогнувшей рукой, но внутри весь съёжился.

Город не изменился со вчерашней ночи. Дома стояли целыми, улицы невредимы. Ночная бомбардировка была нацелена на склады на окраине, но несколько бомб считали иначе.

Площадь возле здания Канцелярии была разворочена. Куски брусчатки валялись вокруг истерзанной требухой. Правое крыло здания разбито. Флаги были повреждены: изодранные, подгоревшие, но продолжающие трепетать на ветру. Марк поднялся по ступеням. Его схватили за рукав и потащили бесконечными коридорами, втолкав в один из кабинетов. Марк упал на колено.

Статс-секретарь встретил свирепым оскалом.

– Шротмайстер, встаньте.

Марк огляделся. Высокая кафедра, трибуны. Похоже на зал суда. Справа на лавке, рядом с отцом, сидел несносный Стефанс и улыбался так нагло, что у Марка сжались кулаки.

– Господин Шротмайстер, безработный. Владеет квартирой, по совместительству мастерской и торговой лавкой. В Партии не состоит. Имеется метка подозреваемого. Всё верно?

– Я антиквар, господин Секретарь! Этим я зарабатываю на жизнь.

– В наше время вы не приносите пользу обществу. Мы закрываем вашу лавку.

– Как закрываете? Это мой единственный доход! Господин Секретарь, я хотел подать жалобу на…

– Вам не давали слово. Против вас выдвинуто обвинение в оскорблении и нанесении телесных повреждений ребенку, члену Партии. Сыну почётного гражданина.

– Что? Повреждения? Это ложь! – Только сейчас Марк увидел расплывающийся под глазом Стефанса синяк. – Я не трогал его! Это они вчера разгромили мою лавку! Испортили мое имущество!

Марк от нервов перешел на крик, но Секретарь осадил его резким, как лай собаки, голосом:

– Вам! Не давали! Слово! Господин Шротмайстер. Обвинение подкреплено шестью свидетельскими показаниями. У вас есть свидетели? Отвечайте.

– Соседка, госпожа Дорф, видела вчера в окно…

– Госпожа Дорф дала показания против вас. Вам выдвигается обвинение. Вы обязаны публично извиниться перед господином Стефансом и выплатить компенсацию в размере пяти тысяч.

– Но у меня нет этих денег!

Обречённость давила на плечи, хватала за горло. Марк понимал, что попал в западню. Дальше так нельзя.

– В таком случае Канцелярия изымает всё ваше имущество в счет уплаты долга. Ваше дело передается Разящей Комиссии. Вы свободны. Пока свободны.

Марк будто попал под паровой пресс. Он вернулся в мастерскую раздавленным. Повреждённые вещи смотрели на него с сочувствием.

Ему нужна была поддержка. Он знал, что ему не к кому пойти в этом городе. Соседи, сограждане, власти – все были против него. Кроме одного человека.

Снежана возилась с пыхтящим автоматоном. Марк прежде никогда не видел, чтобы он работал.

– Смотри! – девочка от нетерпения подпрыгнула. – Он работает!

– Я же просил тебя не шептать! – гнёт сегодняшнего дня заставил фразы хлестнуть, как ремнём. – Ты нас выдашь!

– Не сердись! Камни не выдадут! Они не услышат.

Марк протянул тарелку, дымящуюся варёной картошкой с кусочком мяса.

– Не торопись только, – вновь попросил Марк.

Он разглядел автоматон – ржавчина отступила, не мешая шестерёнкам крутиться. Кажется, когда–то он стоял на площади и танцевал. Это было еще до рождения Марка. Теперь он танцевал в тесной каморке внутри его дома.

– А ты почему не шепчешь?

Марк обернулся. Снежана отставила пустую тарелку. Села, прислонилась к стене.

– Что не шепчу?

– Вещам. Ты же можешь!

– Я? С чего ты взяла?

– В тебе есть шёпот, я его слышу. Я хорошо слышу! Я знаю, что сейчас в лесу. Там поют птицы. И жужжат моторы.

– Я не понимаю. Откуда? Я не альбинос.

– А твоя жена шептала? Или только пела?

– Да почему…?

Слова повисли пылью в луче света. Откуда эта совершенно незнакомая девочка могла знать о ней, думал Марк. Может, вчера он рассказывал? Вроде нет.

– Я слышу её голос в этих камнях. В автоматонах. Ее эхо.

Марк ничего не ответил. Просто молча ушёл.

Проход оставался открытым, и Снежана вышла в мастерскую.

Марк сидел за верстаком, обхватив голову руками. Он плакал.

Снежана тронула хрупкой ручкой его плечо. Он затих.

– Она пела лучше всех, – вдруг сказал Марк. Хриплый голос прошелся по ушам наждачной бумагой. Сдавленный, как сломанная вещица в тисках. – Она пела только для меня и для друзей. Их не осталось больше. Я слышу её голос ночами. Когда я работаю, я слышу, как она поет! Я работаю под её пение.

– Вот почему твои работы такие живые! А это зеркало, оно откуда?

– Оно было тут всю жизнь. Отец тогда показал мне его секрет. На мои вопросы он не отвечал.

– Оно так громко шепчет. Ты не слышишь?

– Я уже не уверен, что слышу хоть что–то. Сегодня у меня украли жизнь.

– В лесу есть жизнь. Мы туда сбежали. Когда солдаты пришли в нас стрелять, мама шептала рельсам. Они вывели нас к лесу.

– Я не пойду. Тут моя жизнь. Если её отнимут, я умру здесь. В этом доме мое детство, мои творения, моя… жена, её голос. Я не пойду.

Снежана шепнула. Из каморки, скрепя механизмами, перевалился музыкальный автоматон. Девочка подошла к стене. Марк поднял голову, наблюдая.

Маленькие пальчики коснулись кирпича. Он засветился золотистыми нитями. Девочка вытягивала их с легкостью швеи, скручивали в клубок. Осторожно поднесла к автоматону. Уронила на пол сверкающие золотом пылинки. Потрясла клубком над пластинкой, припудривая волшебной пыльцой. Открыла дверцу на корпусе автоматона. Вложила клубок в нишу.

Заиграла музыка. Женский голос запел ту самую песню, которую она подарила Марку в день их свадьбы. Марк не мог пошевелиться, не мог думать. Голос поднялся из динамика, будто кобра, распушившая капюшон. Навис над Марком. Коснулся макушки, сполз по позвоночнику, обдавая горячим ветром. Марк вскочил.

– Но как? Как? Что ты сделала?

– Здесь везде её любовь. Она не оставила тебя.

Слез было так много, что рубашка намокла у шеи. Марк стиснул Снежану в объятиях, не веря ушам.

– Боже, это моя Аня! Анечка! Спасибо!

Взрыв сдул пыль с полок, присыпал пол штукатуркой. Выстрелы попытались испортить нежный голос Анны, но не справились и затихли.

– Совсем рядом! – сказал Марк. Снежана испуганно вжалась в него.

– Мне надо посмотреть.

Марк осторожно отодвинул девочку и скользнул за дверь.

Дым поднимался над крышами со стороны южного квартала, ближайшего к лесу.

Их было трое. Они выскочили из–за угла, спеша найти укрытие. Красные глаза поймали взгляд Марка. Длинные белые волосы разлетались, будто пар. Рядом бежал мужчина, смутно знакомый Марку. Кажется, он чинил обувь на тридцать пятой улице. Третий выглядел как богатырь из старых сказок – кудрявая светлая голова, плечи шире городских стен, глаза сливаются с небом. В руках автомат, на плечах погоны. В груди что-то дрогнуло: Союз уже здесь!

– Сюда, скорее! – позвал Марк, закрывая дверь за юркнувшими в проем гостями.

– Спасибо, браток! – голос офицера Союза отдавал энергией паровоза – громкий, мощный, стремительный.

Они заметили Снежану, вышедшую из-за зеркала.

– Во дела! – офицер почесал затылок.

– Как тебя зовут? – прошелестел альбинос.

– Снежана.

– Ты спас ее? – белое лицо повернулось к Марку.

– Несколько месяцев назад. Она пряталась в лесу от патрулей.

– Это благородно. Я благодарю тебя от нашего рода. Мы заберем ее с собой.

– Возьмите его тоже! – прошептала Снежана. – Он хороший!

Она повернулась к Марку.

– А пластинку мы возьмем с собой! Можешь взять еще кирпичик. В нем вся душа этого дома.

Пластинка все еще пела, когда автоматон вдруг взвизгнул, со свистом выпуская тонны пара. Из каморки в стене вышел другой автоматон. Тот, что использовался для погрузок.

Лай собак перерезал улицу. Топот сапог надавил кирзовой тяжестью. В дверь забарабанили.

– Открывайте!

Альбинос увёл девочку в каморку. Богатырь встал за дверью, а сапожник притаился за углом.

Три удара свалили дверь на пол, подняв пыль в воздух. Собаки захлебывались лаем. Свист пара заставлял стиснуть зубы и зажмуриться.

Вдруг в сердце автоматона-музыканта зародился импульс. Он выскочил наружу густым басом, разошелся по комнате, как круги по воде. Ударная волна снесла солдат Разящих с ног. Рвущиеся с цепей бладхаунды заскулили, прижав уши к брусчатке. Поднявшись рывком, солдат Разящей Руки ворвался внутрь, выцеливая на лбу Марка мишень. Автоматон–грузчик схватил его за горло, придушив. Пули застучали о металлический корпус. Еще двое прорвались внутрь, стреляя в старьевщика. Время будто застыло. Марк с интересом смотрел, как пуля, вспенивая воздух, летела ему в грудь. С удивлением увидел, как робот-музыкант рванул наперерез. Как пуля, отскочив от металлического бока, вернулась к хозяину, по–дружески хлопнув его по плечу. Следующая пуля нашла его лоб – чётко, как гвоздь в крышку гроба. Третьего солдата усмирил богатырь..

– Ждать нельзя, уходим! – крикнул сапожник, увлекая Марка с собой.

Бледная луна наблюдала вполглаза, как выскочившие из старой мастерской с заколоченной витриной тени пяти человек и двух автоматонов скрылись в туманных переулках Стимбурга, охваченных свистом пуль, раскатами взрывов, бешеным лаем и воем сирен.

Глава 4. Разящая рука

Когда ночь перестала скакать галопом, Марк наконец смог расслышать свои мысли. Они сидели на поляне Шепчущего леса. Костер воевал с тьмой, но проиграл, оставив угли тлеть. Чаща армейских палаток обступила, будто густая каша.

Марк крутил в руке кирпичик и смотрел на новых знакомых. Впервые он смог их разглядеть.

Альбинос, которого звали Альберт, выглядывал из–под белёсых прядей. Они со Снежаной сидели на поваленном стволе и разговаривали. Альберт чуть наклонился к девочке, что-то рассказывая. Та кивала, хмурилась и улыбалась. Медные пуговицы его кителя сверкали отражением углей.

Сапожник вернулся из леса с охапкой хвороста, подкинул в угли. Пламя разгорелось с новой силой. Он сел рядом с Марком, отряхнул кожаную куртку.

– Чёрт, куртку поцарапал. Отец бы мне всыпал за такое!

– Ты же с тридцать пятой? – спросил старьевщик.

– Не, я с сорок второй. Харальд. Сапожник.

– Хоть это я запомнил правильно.

– Жаль, мы не вышли на тебя раньше. А потом стало опасно.

Харальд кивнул на клеймо. Марк машинально прикрыл его рукой, но одумался.

– Подозреваемый. – Марк разглядывал синюю букву в свете костра. Он только сейчас заметил, что эта не простая буква сочилась магией. По мелким прожилкам проскакивали искорки. Контур переливался, как разводы керосина в луже.

– Они могут стереть её, – Харальд кивнул на альбиносов.

– Да, я попрошу их. Давно ты в партизанах?

– С самого начала. Отец тогда ушел на фронт. Погиб где-то в снегах, так и не узнав, за что дрался. У меня, знаешь, друзья были среди эхарей.

– Эхари? Это шепчущие?

– Так называется их род. Ты что, не знал?

– Память уже не та… Но я будто не слышал этого названия.

– Оно забылось, как только его вырезали отовсюду. Настало время вырезать его в металле. Тогда оно не пропадет.

Богатырь из Союза рухнул рядом: резко, раскатисто, как снаряд. Заржал в голос, заставляя сонных птиц сорваться с веток.

– Ты чего, Руслан? – Харальд подскочил. – Напугал!

– Не боись, салага! Солдат ребенка не обидит!

Мышцы бугрились под гимнастёркой. Солдатский ремень со звездой грозил лопнуть от натуги. А ноги… такими сапогами впору топтать танки Разящих! Он был похож на полубога, отлитого в бронзе и сошедшего с пьедестала.

– Завтра в бой, а?

– Ты так чисто говоришь на нашем. Откуда знаешь? – спросил Марк.

Руслан достал папиросу, прикурил от костра, скурил половину одной затяжкой. Передал Харальду.

– Мама научила. Она три языка знает.

Где-то в лагере заиграла гармонь. Руслан встрепенулся:

– А вы песни хорошие знаете? Споём?

Он вскочил, убежал в сторону палаток. Вернулся с баяном.

– Отцовский. Никуда без него. Память.

– На войне погиб?

– В блокаде.

Руслан помолчал. Вздохнул, и растянул меха по-богатырски:

Гремит гроза, грядут года, грызут граниты.

Горят глаза, гудят гиганты–города!

Геройски грянут грандиозные гамбиты,

Грохочут гордо громовые голоса!

Погаснут скоро ядовитые угрозы!

И опрокинутся разящие котлы!

На поле снова, как тогда, зардеют розы,

И до победы вновь протянутся мосты!

Мы на станках страну с коленей поднимали,

В окопах тесных хоронили мы врага.

Снаряды долго мы победные ковали,

Да сгинет навсегда Разящая Рука!

Весь лагерь собрался послушать. Кто-то подхватил гитарным перебором. Кто-то курил, приклеив взгляд к земле.

– Сам написал! – похвалился Руслан, растянувшись в улыбке.

– Ну прямо гимн победы! – Харальд захлопал.

Руслан провел рукой по золотящемуся гравировкой лакированному дереву.

– Тут написано Александр П. Это отец. Саша Паровозов.

– Говорящая у тебя фамилия.

Марк встал, и пока лагерь кипел беседами, взаимными любезностями и пением воодушевляющих песен, поманил с собой музыкального автоматона и ушел к утёсу.

Тихонько, чтобы в лагере не было слышно, включил присыпанную позолотой пластинку. Голос Анны приобнял за плечи, погладил по голове, скользнул по коже серебряной нитью.

Снежана подошла тихо. Села рядом, слушая.

– Чего не спишь? – спросил Марк.

– Хотела тоже послушать.

Они так и просидели остаток этого странного дня, который так круто изменил их жизни. И уснули прямо на земле, укутавшись голосом из динамика. Льющимся, как теплый летний дождик в солнечный день.

Утро разбудило гарью и грохотом. Отряд собирался на битву. Голос Русланаврезался в уши выстрелом:

– По местам! Живо!

От этого крика всех будто дёрнули за шиворот – народ разом очнулся и вскочил на ноги. Солдаты бежали: одни мчались в сторону города, другие вглубь леса, готовя засаду. Пар заволакивал небо, скрывая от вражеских глаз.

Эхари собрались в моторизованный отряд. Шептали боевым машинам, заговаривали оружие.

– Ну что, браток, помогай! – прогудел Руслан. – Будешь чинить машины. У нас вон там подбитые стоят. А ты, мелюзга, иди к своим.

– Я буду помогать Марку! – её голос был решительным, твёрдым, как броня.

– Дело хорошее. Смотри только, скоро будет страшно!

Воздух взмок от пара, нагрелся старым утюгом. Паровые моторы рвали перепонки. Гусеницы давили уши грохотом.

– Разящие наступают! – крикнул Харальд, пробегая мимо. – Уводи её отсюда!

Марк и Снежана поспешили к эхарям. Альберт возился со сломанным танком.

– Помоги! Шестерни погнулись!

Марк заглянул под крышку. Пар валил, но механизм заклинило. Марк ловко выудил ключ из инструментального ящика, выкрутил оси. Несколько точных ударов молотка выправили форму. Мерное шуршание надфиля сплелось с шёпотом Снежаны. Гул, вспышка пара, и танк по–звериному загудел.

Альберт победно гаркнул. Танкист вскочил на корпус машины и скрылся внутри. Механическая махина пробасила мимо, оставляя в земле глубокие борозды. Альберт поманил Марка дальше.

– Скорее! Там еще несколько. Потом перейдем к минам.

Пар поднялся над лагерем древним колоссом, идущим на битву. Стук перекрывал шёпот, гул сменялся рёвом, эхо подхватывало предсмертные крики и взрывы снарядов издалека.

Лай бладхаундов ворвался неудержимой стаей. Пули скандалили, пытаясь задеть за живое. Марк укрыл Снежану за грядой из мешков с песком.

– Сиди тут, не смей выходить! Слышишь? Не смей даже носа высунуть! Прячься. Если придут Разящие, беги без оглядки.

Пуля проворчала мимо, выбив из мешка песочную струю. Снежана взвизгнула. Марк шмыгнул к ящикам с патронами, подобрал паровик и несколько гранат.

Солдаты с кровавыми кулаками на касках ворвались в лагерь.. Марк сжал оружие. Ладони, привыкшие к молотку и зубилу, скользнули по рукояти. Пальцы дрожали, ища спусковой крючок. Пуля просвистела над ухом. Он дёрнул стволом вверх, как гаечным ключом. Паровик чихнул белым облаком, сплюнул пригоршню пуль прямо в грудь врага. Марк замер, глядя на дымящийся ствол.

Взрыв разнес одну из палаток. Появившиеся откуда-то эхари бросали странные металлические конструкции, похожие на спрессованную кучу металлолома.

– Ложись! – крикнул Альберт и свистнул. Взрывы хлопнули по перепонкам, разлетелись во все стороны, выискивая незащищенную плоть. Где-то заскулили псы. Земля перемешалась с воздухом, а кровь с землей. Пар клокотал в легких, выходя оттуда приступами кашля.

Марк стрелял, держа оружие крепче.. Пули стучались, выманивая наружу, но Марк не собирался принимать их приглашение. Бросок гранаты. Хлёсткий взрыв, будто врезали головой об стол, согнул пополам, содрогая тело. Тяжелый бомбардировщик, ругаясь двигателем, прорезал воздух пропеллерами. Вдалеке взрывались бомбы. Союз шёл в атаку.

Разящие напирали. Эхари и партизаны пока еще сдерживали их, но силы были неравны. Передовая жрала основные силы.

Сердце Марка било в грудь, желая вырваться и вступить в сражение. Марк унял его стремления глубоким выдохом. Подхватил сумку с инструментами, отыскал взглядом Снежану. Девочка сжалась под баррикадой из мешков.

– Надо уходить в лес! – Марк подхватил ее под руку, увлекая в лесную тьму.

Несколько партизан образовались рядом, сопровождая. Но сопровождать оказалось некуда – по всему лесу шли бои.

Впереди, за холмом, гремело. Дым вперемешку с паром окрасили небо серым. Отряд залёг в кустах, оглядывая поле боя с вершины.

Войска Союза били врага уверенно и сильно, но оборона Разящей Руки была крепка. Паровые танки с красными кулаками на чёрных корпусах стреляли, не замолкая. Поле за лесом было изрыто траншеями и окопами.

– Вчера уходить надо было, да кто ж знал, что они полезут с утра? – ворчал партизан. – Предупреждающий удар.

Марк заметил чуть в стороне густые облака пара, валившие из–под крон деревьев.

– Паровая станция разящих, – пояснил партизан. – Цель номер один. За нее они и грызутся. Подорвём, и конец их потугам.

Эхари догнали спустя десять минут.

– Прорвались, гады! – рычал Альберт. – Наших выкосили, склад подорвали. Рыщут вокруг, ищут остальные точки.

Отряд выбрался на место недавней бойни. Подбитые танки Союза застряли среди валежника.

– Попробуем починить! Снежана, помогай!

Под кожухом бак сочился горячей водой.

– Пробоина в баке. Тут не нашепчешь.

– Идём дальше, брось его! – крикнул партизан.

– Если починим, они не будут ожидать удара отсюда!

– Верно! – подхватил Альберт. – Взорвем базу к чертям собачьим, и хана им! Давай, братцы, за дело!

Танков было семь. Два казались безнадёжно разбитыми, но кто знает, на что способна магия эхарей? Шёпот вплетался в механизмы, перемешивался с паром. Марк, закусив язык, измазанный по локти в мазуте, ковырялся под днищем. Снежана шептала, коснувшись ручкой искорёженного металла. Золотые нити оплетали корпус, проникали в механизмы, облегчая Марку работу.

Один из танков взревел, как пробудившийся зверь – Альберт оживил мертвеца. Надежда взлетела искрой, цепляясь за каждое шепчущеем словом, но лязг автоматных очередей пытался её погасить. Металл звенел от врезающихся в него жалящих, как оводы толстую шкуру скота, пуль. Марк съежился под затихшей махиной, чувствуя, как дрожь земли бьет в рёбра. Снежана взвизгнула от ужаса, нырнула в танк – металл лязгнул, как пасть капкана. Собачий лай рвал душу на куски, трепал нервы, будто тушку убитого кролика.

На поляну выскочили солдаты, обдали автоматной трелью и собачьей перебранкой. Кто-то из эхарей, убитый, упал рядом с Марком, уставившись на него невидящим взглядом.

Со стороны леса лязгнули гусеницы – Разящая рука пришла давить своих врагов танками. Их планы прервал залихватский выкрик Руслана:

– Да подавись ты, чёрт немытый!

Граната ударилась о борт вражеского танка и, схватив горячими объятиями, подбросила его вверх.

– Держись, ребята! Идёт подмога! Мы прикроем, а вы чините, чините! Разбомбим эту чёртову станцию к ядрене фене!

Пулемёт браво выкашивал синие кители. Эхари выдернули Снежану из танка и увели подальше от боя. Инструменты Марка звенели, помогая нитям шёпота творить чудо.

– Давай, родной, давай! – бурчал Марк. Двигатель зарычал. Марк победно заорал. – Живой!

– Ну вот! А говоришь, шептать не умеешь! – подмигнул Альберт.

Марк выбрался из–под бронированного монстра и, пригибаясь от пуль, нырнул под следующего.

– Тут бак пробит, и всё раскурочено! – крикнул он Альберту.

– Залатай чем-нибудь, а раскуроченное сейчас нашепчем. Мартин! Феликс! Бегом сюда!

Три эхаря, как ворожеи, склонились над танком. Шепот в металле резонировал эхом.

Марк, стиснув зубы, забивал в пробоину деревяшки. Пули жужжали над головой.

Сначала они услышали свист. Резонанс шёпота раскалил металл. Бак загудел. Пар ударил в лицо.

– Ложись! – крикнул Руслан.

Свист перерос в гул. Эхо выкручивало уши. Бак разорвало от слишком сильной магии. Танк накренился, прибив ноги Марка к земле.

Раздался взрыв. Землю качнуло. Танк еще крепче прижал ноги.

Руслан с эхарями пытались приподнять махину. Рвануло снова.

Снежана, почувствовав в груди твёрдый комок, вырвалась из руки партизана и побежала назад.

– Стой! Назад! – крикнул он в пустоту. Снежана уже скользила вниз с холма.

Третий снаряд подбросил танк. Руслан рванул измученного Марка за плечи, вынимая из–под обломков.

Бомбы свистели всё яростнее.

Снежана плакала. Кричала. Тянулась маленькой ручкой, пыталась ухватиться за воздух. Шептала что–то.

Красные глаза в дыму – последнее, что увидел Марк Шротмайстер. Мир утонул во тьме и оглушительном раскате.

Руслан утёр с лица гарь, вытряхнул звон из ушей. Оглянулся: Феликс оплакивал павшего друга, не пережившего бомбардировку. Альберт пытался зажать рану в боку. Кругом дым, пыль непроницаемой завесой. Взрывы. Выстрелы. И детский плач.

Порыв ветра прогнал завесу в лес, и Руслан увидел Снежану, склонившуюся над телом. Старый обшарпанный кирпичик в руке коснулся груди. Золотые нити оплели терракотовые грани, засветились.

Слёзы пропитали рубашку Марка солёным озером. Она шептала, молила, трясла бездыханное тело, но механизм из плоти и крови был неподвластен шёпоту.

Эпилог. Второй шанс

За десять лет многое изменилось. Война давно отгремела. Союз выстоял – шёпот разорвал броню врага, а несгибаемая воля солдат переломала хребет погибающему режиму в его же норе Страна была в самом рассвете сил. Технический прогресс тесно сплёлся с магическим шёпотом. Автоматоны были всюду: их производство стало приоритетом. Они танцевали, играли музыку, таскали грузы, строили и спасали людей. Стали верными спутниками человека.

Лавка Шротмайстера сверкала блеском меди. На витринах антикварные шедевры ловили взгляды прохожих, крепко цеплялись и больше не отпускали, пока кто-нибудь не зайдет в лавку за покупкой.

Сегодня магазин был закрыт. Весь город знал, что этот день для владельца лавки был особенным. Как и для города.

Как и для целого мира.

Небо сияло лазурной чистотой, солнце танцевало лучами на полянке в лесу, ставшей роковой для многих.

Снежана опустилась на колени возле небольшой могилы под резным камнем. Включила музыкальный автоматон – верный страж покоя. Заиграла тёплая, опутывающая нежными нитями с головы до плеч, мелодия. Это был рассвет после долгой ночи.

Могила была ухожена – трава аккуратно подстрижена, цветы дышали свежестью.

Рядом с камнем покоились две вечные реликвии, сияющие золотом волшебного шёпота – пластинка с голосом Анны Шротмайстер, и сколотый по краям, но крепкий кирпичик из дома Марка – того надёжного убежища, что укрывало Снежану от мёртвой хватки Разящей Руки. Эти два слова уже давно не слетали с уст горожан, забытые, как древнее проклятье.

Снежана провела рукой по пластинке, зажигая нити еще ярче. Обновила свечение кирпичика. Коснулась рукой могильного камня, наполняя витиеватые буквы магией:

Марк Шротмайстер.

Погиб в день, когда солнце пробилось сквозь тьму.

– Привет, Марк. Твоя лавка процветает, как никогда. Знаешь, карманные музыкальные автоматоны разбирают быстрее хлеба у Спенсера! Людей радует возможность услышать музыку везде без этих громоздких граммофонов. Спасибо тебе! И за то спасение, и за прекрасное наследие. Как ты и хотел – рассвет после долгой ночи.

Она посидела еще немного, а затем вернулась в мастерскую, где мелкие пылинки вились в золотых лучах. Достала из кармана бережно укутанный тканью осколок зеркала. Открыла потайной ход в ту самую каморку. А затем долго сидела там, наслаждалась самой вкусной тушёнкой в её жизни и чарующим голосом Анны Шротмайстер. Голос парил волшебным шёпотом, проникал в поры кожного покрова, впитывался насквозь промокшей от слёз душой. Её мелодия чертила в голове наброски новых идей для изобретений. В этот день Снежана светилась тихой радостью, как старьевщик, что вдохнул жизнь в изношенные механизмы – вещи обрели второй шанс. Как и страна. Как и она сама.