Родопис

Глава 1

Родопис, качаясь из стороны в сторону, шагала по мосту, широко распятому над серной ямой Кукольного города. Кудри озорными буклями золотистой бахромы осыпали бусы недавно прошедшего дождя. Ее лицо скрывал ужасающий слоновий хобот противогаза. Улицы Верхнего яруса песчано-бежевого цвета вязли в оранжевых лучах Ока.

— Он был со мной так мало, — она нашептывала себе под нос, но хобот превращал все в неразборчивое бульканье. — Его унесли к куклам, и он стал одним из них; одним в толпе других переломанных кукол, где-то там внизу, под городом, и теперь я иду вслед за ним...

Несколько месяцев назад она не подозревала, к чему приведет жажда хотя бы на вечер покинуть стены отцовской библиотеки и выйти в свет после стольких лет изоляции среди мыслящих машин, пропахших мышиным ядом книг и тлеющих, точно остывающие поленья костра, воспоминаний детства. Не так давно и, все-таки, так далеко, что теперь эта жизнь казалось чем-то вроде полузабытого сна...

Она, как и каждый предыдущий день последних одиноких лет, проводила досуг за чтением книг; зал библиотеки, просторный и освещенный оранжевыми пучками света из высоченных окон, вяз в ностальгической затхлости, а регенерированный воздух в помещениях был горьковатый и какой-то липко комковатый. Звуки улицы и шумы паровых батарей накатывали приливами и отливами, то становясь явственнее, то уносясь в вакуум, словно раскачивающийся маятник. Она сидела за читальным столом, а водопад непослушных локонов падал на страницы «Золушки» Перро; заветное приглашение на бал в честь Дня основателей, пришедшее пневматической почтой еще неделей ранее, лежало у нее на коленках.

— Сегодня, — повторяя она, словно это ведьмовское заклинание. — Это случится сегодня.

Автоматизированная фея-швея, выдувая пар, выполнила заказ по ее наброску платья из пыльных штор, кухонных скатертей и старых маминых вещей. Одевшись в творение автоматической помощницы, она долго стояла перед перепачканным зеркалом в облезлой раме во весь рост и не могла собой налюбоваться! Она, задушенная до глаз навыкате китовым усом, дама старомодного рококо, юлой вертелась в веселом вальсе сама с собой. Округлые венерины плечики накрывали вуали из занавесного тюля с рюшами и витками. Платье из парчи кипенных штор в медной вышивке какого-то буквенного узора ниспадало полами с окантованной по краям кружевами скатерти на грязноватый пол. Златые непослушные власы автоматическая парикмахерша сплела в манере юрлю-берлю.

Взбрызнув отштукатуренные добела пудрой щечки духами, она надела противогаз и... И встала как вкопанная на выходе из дома, открыв дверь впервые за многие годы, как комнатная канарейка, застрявшая в нерешительности за приоткрытой на волю дверцей клетки, в которой прожила всю свою короткую жизнь. С трудом сглотнув ком, застрявший в горле, она шагнула в оранжево-коричневую пучину задымленных и выцветших иллюзий умников, что когда-то давно построили эту глыбу под названием Рамна.

Дом родителей за спиной ускользал из виду, она шла вдоль жилых краснокирпичных комплексов, окруженных ограждениями и лесом взметающих из-под земли печных дымоходов и отплясывающих бликами медных труб паропроводов.

Ряды домов грозно обступали девушку тающим в ядовитом саване выхлопов электростанций надрывным, словно штришки карандашного грифеля в руке чертежника, индустриальным ландшафтом. Она взошла по каменистой тропе на обширную паровую платформу-лифт, и та, выдохнув в непрозрачный, словно гороховый суп, воздух струи водяного пара, поднялась выше жилых этажей.

Гулко стуча каблучками, она вышла по железному лестничному маршу на центральную улицу Верхов, и ее сразу задавил анархический суп-солянка, беспредельный хаос замыслов и идей архитектурного наследия человечества разнообразием красоты и поэтичного великолепия — попурри красивейших городов планеты воплощенное в многогранном теле подземного муравейника. Виртуозные копии Эйфелевой башни, Биг-Бена, камбоджийского храма Ангкор-Ват, египетского сфинкса, Великой пирамиды Гизы и прочих исторических памятников со всего мира выскальзывали из-за городских стен над городом высоко вверх, наделяя этот прекрасный и при этом страшный мегаполис необычайной творческой энергией.

— Я вспоминаю тот миг с пугливым, детским восторгом, — выдавила она из горла слова, шажок за шажком продвигаясь дальше по мосту, но хобот противогаза снова пережевал все в какую-то абракадабру. — Я увидела ее, Рамну, впервые с четырнадцати лет, пускай я и прожила в ней всю жизнь, но после смерти родителей не покидала четырех стен дома. Еду и разное другое заказывала пневмопочтой, боясь выйти наружу; за все платила отчислениями за патенты папочки, а прочую работу по дому выполняла бытовая автоматика, и все, что мне оставалось — читать книги.

Крик бластера, пещерной кожистой птицы, на миг прервал ее думы...

Она подняла плененные оцарапанным стеклом очи к псевдонебу, взглянула на Око; оно весело там наверху и светило как всегда, как и тогда в день бала... Око, гигантский сплюснутый шар из противобойного стекла в клепаном железном абрисе, светило под высоким потолком пещеры в путах-стеблях кабелей электрических проводов да кишкообразных лозинах трубопровода. Собиравшийся на морщинистых стенах пещеры конденсат, скапывал дождем из оранжевых туч. Око торчало вздувшейся кистой в сочащейся соком матке матери-Земли, вырвав из затхлой темноты планетной утробы холодеющим светом лживые, но столь искусные сценические декорации, воздвигнутые как гнусный анекдот, как реквием по человечеству.

Идя по желтой дороге, она вышла на дворцовую площадь точной копии петербуржского Эрмитажа, над ним грузно висел толстый дирижабль, манил мигающим лампочками табло с яркой надписью «С Днем основателей!» людей со всего города на праздник. Она впервые в своей жизни видела столько людей разом, все нарядные и в противогазах, дающих вздохнуть воздуха, убитого фабриками всяческого толка и тепловыми электростанциями, где рабы сжигали особый пещерный мох, не рискуя умереть от удушливого выхлопного дыма, заволокшего легкие города.

На входе в Зимний дворец обходительные рабы в нарядных костюмчиках, забрали противогаз в гардероб и отчистили ее платье от уличной пыли щетками. Большеголовые карлики с влажной жидкой кожей, так похожей на студень — коренной подземный народ с одутловатыми младенческими лицами. Их Родопис не могла воспринимать без позывов рвоты с самого детства, когда впервые увидела этих младенцев на ярмарке изобретателей, куда ходила с отцом, и пожелала больше их никогда не видеть...

— Ma chère, вы сама ослепительность, — жеманно засмеялась толстая роскошная дама, когда Родопис пробилась через бормочущие группы гостей в обширный Тронный зал. — Это что такое, о, милая моя, занавески? — она прыскала, и ее веселье подхватывали находящиеся поблизости женщины и их кавалеры в цилиндрах. — Вы так милы.

— А мне нравится, мадам де Круа, — осклабился парень с бело-платиновыми ресницами, словно бы на них застряли снежинки. — Очень свежо и ново, фасон старой школы, но из кухонных материй и оконных штор, пляска на могиле наскучившей классики.

Его слова вызвали гвалт одобрительных возгласов и хлопков ладоней.

— О, вы как всегда правы, Огюст, — смутилась мадам д'Круа, закрывая напомаженный рот за расписным веером.

— Я с вами полностью согласна, Огюст, — широко улыбнулась другая дева с грудью на выкате; ее блестящие восковые дыньки обрамляла морская перламутровая пенка кружева. — Я обязательно закажу для себя такое же, обязательно.

— И мне такое же, — подхватила ее разукрашенная подруга. — Вы задали новую моду.

— «Столовый модерн», — снова хихикнула пышногрудая дева.

Огюст подмигнул ей, на ее щеках под комочками пудры засиял алый румянец.

— Ох, merci, — смущенно ответила Родопис.

Неожиданный жар окружил трепещущее тело под всей грудой слишком увесистого платья и перемудренной скучающими от безделья аристократками прошлого конструкцией. Сердце бешено билось по прутьям грудной клетки, норовя вырваться наружу и обрызнуть всех и каждого кровью с головы до ног.

Огюст был первым и единственным мужчиной, которого она видела со смерти родителей, но сразу решила, что он был самым прекрасным из всех мужчин во всей Рамне. Настоящий сказочный принц, ее судьба. Платиново-белые коротко стриженые власы в блестках, как курчавый сугроб, тело Аполлона, ровная и без единого изъяна гладкая кожа. Хладные синие глаза бесстыдно фланировали по ее телу, снимая слои тряпок, один за другим.

Они говорили несколько часов. Загипнотизированные самодельным туалетом женщины в сшитых на заказ платьях из дорогих материй, надушенные смертельно-терпким концентратом духов, постоянно подбегали к ней, спрашивали о моде и гулко смеялись над ее ответами, прикрывая гнилозубые, нечищеные рты веерами. Очень скоро отвратительные карлики стали раздавать бокалы с вином.

Родопис взяла предложенный бокал, подавив судорогу брезгливой гримасы, и отпила вина.

— Какое-то вино странное, вам не кажется, — спросила она.

Оно ей не понравилось, густое, как томатный сок, и пахло странно, напоминая бытовую химию.

— О, милое дитя, — рассмеялся он звонко, и его заразительный хохот подхватили и все остальные вокруг. — Это не вино, это Alma.

— Что такое... альма? — это вызвало очередной взрыв смеха.

— Вы так прелестны, дорогая моя, — произнес снисходительно он, и она почувствовала, как краснеют уши, но не уловила никакого упрека в отношении ее неосведомленности, и потому глупо улыбнулась в ответ, как ляпнувший только что глупость ребенок.

Опилки конфетти падали из взрывающихся хлопушек шаловливым снегопадом, застревающим в многоэтажных прическах и складочках платьев-тортов. Рисунок орнамента из позолоты ясно переливался огнями на кремово-сливочном потолке, а наряженные, как египетские мумии, праздничными ленточками и гирляндами колонны, так похожие на рахат-лукум, и вовсе создавали ощущение волшебной сказки.

В уши лилась до боли знакомая музыка, какая-то фривольная интерпретация классики, изнасилованная не способным создать ничего нового композитором-современником.

В конце зала прямо под «Георгием Победоносцем, поражающим копьем дракона», где вместо огнедышащего змия вольнодумный ваятель изобразил выкрашенное дегтем туловище пронзенной разлагающейся куклы, находилось скрытое парчой нагромождение.

— А там что? — спросила она, указывая на тряпочный холм.

— Праздничный сюрприз премьер-министра, он каждый год готовит веселый спектакль к полуночи для всех приглашенных гостей. А вот и он сам, собственной персоной.

Дамы и их кавалеры, все с раскрашенными лицами, в париках в цветках, в пышнозадых пенье эпохи Людовика XIV иль в чуть более современных платьях викторианской Британии, обратились пьяными взглядами к нему. Любим Строганов, премьер-министр города-утопии, самоизбранный наместник королевы Виктории, был приземист. Он едва бы достал Родопис до подбородка, и потому стоял на спине подземного коротыша, впиваясь в его студенистую жиденькую кожу шпорами кожаных сапог.

— Дамы и господа, братья мои и сестры... — произнес он, и его голос разнесся по залу эхом. — Больше века назад наши предки во главе с моим прадедушкой спустились с разрываемой войнами поверхности и воздвигли величайший город, воплощающий в себе все лучшее, что было однажды рождено человеческим умом.

У Родопис закружилась голова, и она решила больше не пить эту... альму. Стражники в мундирах дернули за веревки, стряхивая парчу с мастерски выполненной крепости из лазурно-голубоватого льда, поблескивающего в свете электрических свечей сумасбродными жучками. В основании этой крепости стояли двое карликов из подземного народца, одетые в нелепые костюмчики жениха и невесты. Их водянистые глазки бегали туда-сюда, босые ноги в глубоких ранах от грязных кандалов сильно кровоточили на пол в лужи напруженной мочи, а их полупрозрачные щеки были разрезаны в устрашающих ухмылках.

— Огюст? — взмолилась девушка, но он не ответил, радостно глядя на отвратительное действо.

— Сегодня мы, как и год до этого, и годы до того, пронесем нашим предкам в дар всю нашу любовь, наше наивысшее искусство, — продолжал вещать Строганов. — Да не разрушиться же наш Эдем вовек. И да не погасится свет нашего всеблагого Ока. И да не умолкнут гейзеры, и горячий пар из них не покинет наши паропроводы...

Стражники взяли подневольных жениха и невесту за жидкие волосенки и опустили их на побитые коленки перед двумя подложенными заранее тазиками. Палач, наряженный в рясу из кожи их же собратьев, замахнулся топором над тоненькими шеями коротышей.

— И пусть альма льется рекой, — торжественно закончил он, и палач обезглавил обоих.

Их уродливые головы оставили кровоточащие шеи и покатились капустными кочанами по выложенному из дерева полу к ногам аплодирующей толпы гостей. Их кровь брызнула в тазы под еще дрыгающимися в пляске агонии тельцами, она, похожая на томатный сок, стекала на дно керамических блюд в рисунках цветов и птичек рваным потоком. Знакомый аромат бытовой химии протянулся по залу новой волной, задев вздернутый носик Родопис.

— С Днем основателей, дорогие мои! — зал разошелся бурными овациями, но все разом умолкли, когда Родопис обронила из трясущихся в танце судорог пальцев бокал и расплескала содержимое в бриллиантовых осколках стекла.

Из ее рта раньше рвотных масс вырвался вопль ужаса, а горючие слезы потекли по щекам. Насурьмленные брови-скобки дам поднялись удивленно на наморщенные лбы, мужчины уставились на нее, как на какую-то диковину.

Взяв увесистую юбку в руки, она побежала вон, провожаемая удивленными взглядами. Их напомаженные лица не отображали ни осуждения, ни непонимания, лишь любопытство, но никто не попытался ее остановить, хотя, когда она выбежала в коридор, схватив из гардеробной не свой, а первый попавшийся под руку противогаз, кто-то что-то крикнул вслед. Но она выбежала на улицу, не ведая, куда бежит, потому что крупные слезы тотчас залили глаза. Она бежала, пока не столкнулась с низенькой перегородкой лестничного марша, перевалилась через нее, и чуть было не упала в оранжевую пучину, но кто-то ухватил ее за руку и кое-как перетащил на каменистую мостовую.

— Родопис? — пробурчал перековерканный противогазом голос Огюста...

Разобранная конструкция платья Родопис лежала на грязноватом полу обесформленными грудами тряпок, узлов и каркасной проволоки, следуя в сумрачную гостиную из холла с накрепко задернутыми на окнах шторами. На запыленном диванчике сидела сама Родопис в ночнушке, стыдливо прикрывая свои прелести руками. Ее потемневшее личико в подтеках туши на напудренных щеках было мрачным, нижняя губа едва вздрагивала от намерения расплакаться снова. Рядом с ней сидел он, придерживая за руку.

— Родопис, — сипло прошептал он, она подняла взгляд хрустально-серых глаз на него. — Вы как, чувствуете себя лучше?

— Я не знаю... я ничего больше не знаю...

— Все в порядке, моя милая леди, — он сгреб ее сильной рукой к себе.

Она, почему то, знала, что это было так. Его хрипловатый томный голос и томительный запах мужского дыхания успокаивали расшатанные нервы. Она полулежала в его объятьях, не смея пошевелиться, и кляла себя за то, какой ему пришлось ее увидеть на празднике. Наблюдая, как выступают прожилки на ее длинной шее, Огюст взял за вспотевший лоб в налипших золотистых локонах пальцами и слегка коснулся лицом волос, вдыхая утонченный, как китайский шелк, запах кожи. Каждая мускула в ее теле встрепенулась от этого импровизированного жеста, и она невольно стиснула порозовевшие в костяшках кулачки, как белый кролик в западне мощных объятий удава. Его белоснежные пальцы запутывались в злате волос.

— Огюст... — выдавила из горла она. — Я повела себя глупо.

— Тише, — перебил он ее, приложив пальцы к ее губам, и по ним точно прошелся едва ощутимый ток. — Никто не считает, что вы повели себя... глупо. Вы так прелестны, как праматерь всех амуров. В нашем современном обществе молчаливой стыдливости и мертворожденной кротости вы являете собой само очарование, экзотический цветок, вскормленный материнским молоком абсолютной благодетели прежних времен.

— Боже, — она раскраснелась под слоем пудры и готова была заплакать еще раз.

Его наполненный желанием жезл втыкался в нее через ткань парадных брюк. Ей стало так стыдно и так гадко, когда она поняла, что ей нравится это. Чувствительная душа содрогалась от жара его тела в муках противоречивых мыслей, и желание поднималось ангельскими крыльями над топью страха, вынуждая дать волю сладкоречивому купидону.

В последней попытке не дать случится тому, что норовило случиться, она как-то слишком резко отпрянула от него.

— Какой вы замечательный человек! — вспыхнула она.

Он посмотрел на нее так, словно просил о прощении.

— Огюст, простите меня... Я не понимаю, что со мной происходит.

— Это все альма, моя дорогая леди, поэтому мы и пьем ее. Недавно наши ученые обнаружили ее невероятное свойство, делать человека влюбленным. Любовь стала нашим новым Богом, когда заскучавшая Рамна рисковала сломиться от апатии и скуки. Мы были на грани погибели, величайший город науки и искусств мог погибнуть, люди больше не хотели жить, им было так скучно.

— Теперь я понимаю, — вымолвила она с лицом, выражающим скромность и собачью покорность. — Мои родители погибли так же. Мой отец был изобретателем, а мать дизайнером платьев, но однажды они оба просто потеряли смысл жить. Они ни ели и ни спали, только лежали круглые сутки в своей постели, пока не умерли с широко открытыми глазами. Они до сих пор лежат там... я не осмелилась притронуться к ним.

Перед глазами возник образ: покрывшаяся пылью кровать, а в ней две разлагавшиеся многие годы мумии, бывшие ее возлюбленными родителями. Она так и оставила их там под призрачным пологом, завалив дверь мебелью, в праздном стремлении осиротевшего ребенка просто забыть их, задавливая боль детского сердечка.

— О, Родопис, мне жаль, — его глаза вспыхнули, как у охотящегося лиса, но его голос внушал ей безграничное доверие.

— Но подземный народ... — ее голос надломился на половине предложения.

— Они не чувствуют боли, поверьте мне, — солгал он, но она захотела ему довериться.

— И как мне справится с искушением альмы?

— Как вы думаете сами? — ответил вопросом на вопрос он, расстегивая на своей рубашке пуговицы, и навалился на нее всем весом, схватив ее руки над головой. Ей открылся вид на грудь в чарующих завитках перламутровых волосков и громаде накаченных мышц.

— Ой, что это у вас? — спросила она, глядя на едва выступающее красноватое пятно у него на животе.

— Просто родимое пятно, не обращайте внимания... — осклабился он, и его уста схватили ее уста настойчивым поцелуем, первым поцелуем в ее жизни.

Этот значительный стимул всколыхнул остатки альмы в разгоряченной крови, вскипая в артериях и венах животной яростью. Безжалостный убийца, охотящийся лис в шкуре цвета выпавшего снега загнал пугливую мышку на дно норы и жестоко разорвал покорное тельце в окровавленную тряпку.

Он резво перевернул ее на живот, сгребая струящуюся ключом ткань ночнушки наверх, являя в прохладном свете, проникшем через щели в шторах, тело как у богини. Она ощущала себя необыкновенно, щеки пунцовели, а стыд умер — он захлебнулся в любовных соках и всплыл кверху брюхом. Туманная улыбка застыла на полураскрытых губах размазанной помадой, а озерца ее глаз обволакивались плеврой слез.

Затем блаженная мука пульсирующего ритма повторилась снова, в не последний раз, за этот вечер, возвышая ее на седьмое небо...

— О, что за чудесный фасон, ma chère, — сообщила маркиза де Мене. — Вы придумали абсолютно очаровательную тему для пошива своих нарядов, как вы это называете?

— «Столовый модерн», — без тени шутки ответила она, обмакивая кусочек томленного с луком птицы бластера в белом соусе.

Родопис сшила себе еще несколько парадных платьев для выхода с возлюбленным в свет из кухонных скатертей и настенного ковра маменьки. Возле ее разукрашенного блюда стоял нетронутым бокал альмы.

— О, вы просто прелесть, — захлопала в ладоши маркиза, полноватая дама в мехах.

— Де Мене, дорогие гости, — Огюст лучисто улыбался. — Сегодня я хотел бы зачитать свои новые стихи.

— О, да, просим, просим, — воскликнул седоусый мужчина в старом военном мундире русской армии.

Стихи его были отвратительны. Он будто отрыгивал слова триумфальной славы облаку кишечных газов.

Пообщавшись с рамнцами всего неделю, она поняла, каким бесталанным и пустым было общество Верхов; мысленно она сравнивала их с выдрессированными макаками в напудренных париках. Их научили считать и писать, но не научили создавать, не научили чувствовать. Куда уж там, если их учителями были похоть и скука!

Жеманные клуши в килограммах макияжа и платьев и голодные до бабских прелестей либертены неспособные созидать априори, они относились к своему культурному наследию, как к религиозной реликвии, требующей фанатичной хвалы и слепого подражания без капли осмысления. За одну неделю Родопис услышала несколько сотен неотличимых друг от друга вариаций одних и тех же сонетов Уильяма Шекспира, обработок концертов Моцарта, Бетховена, Баха, различающихся одной-двумя нотами, увидела несколько новых трактовок классических пьес, которые она знала все чуть ли ни наизусть, отличавшихся лишь хореографией пастельных сцен.

Она была жестоко разочарована, но продолжала улыбаться и держаться невинной овечкой, засыпая похвалой своего бесталанного мужчину, только чтобы не остаться снова одной в большом родительском доме, где не было никого, кроме бытовой автоматики, пыли и двух мумий ее мамы и папы...

— Но затем, я все-таки осталась одна, — разумом она вернулась на протяженный мост, выпав из плена воспоминаний. — Огюст обманул меня, чтобы поразвлечься с кем-нибудь, с кем он еще не был (а был он со всеми женщинами Верхов!), прежде чем распрощаться с рассудком от поразившей его кукольной болезни. Как я могла быть так глупа и не понять, что та красноватая отметина была никаким не родимым пятном, а первым симптомом на пути к неминуемому превращению в разлагающуюся куклу. Его забрали у меня и бросили в яму к таким же, как он, неубиваемым животным без кожи, чувствующим только неумолимый голод... А вскоре я нашла такую отметину и у себя на животе. Слегка выпирающее на коже красноватое пятно, напоминающее размытые очертания женского лика. Венерина зараза, кукольная болезнь. Она уничтожила Внешний мир, сделала его земным воплощением ада и последней колыбелью разъяренных от солнечного света кукол.

— Замолчи уже, — булькнул в противогаз стражник за ее спиной, подтолкнув в плечо грубым ударом мушкетного приклада. — Теперь тебе одна дорога — в Кукольный город, там будешь рассказывать свои сказки, пока куклы будут рвать твою кожу в клочья.

Она шла вперед, высокомерно вздернув подбородок вверх. Вдруг ей что-то почудилось в душном мареве псевдонеба, какое-то движение, и она замешкалась.

— Быстрее, паршивка, не заставляй тебя снова бить, — воскликнул стражник, но свою угрозу в жизнь не воплотил, так как случился ряд событий...

Оглушительный взрыв пронесся над кольями башен. Огонь взрывчатого вещества засиял дьявольской орхидеей на Оке; оно повисло над городом, сдерживаемое некрепкими кабелями-змеями и путами дымящих паром труб под каменными сводами пещерного купола, как вцепившийся в скалу осьминог. Затем вся эта громадная конструкция устремилась вниз, унося за собой каменный град, огненным ливнем обрушившись на тело города, точно ожившая в реальности картина «Последний день Помпеи» Брюллова.

Город цвел всепожирающим пламенем в непрозрачной завесе пыли. Оно было куда ярче электрического света искусственного солнца, и от огня те «счастливчики», не попавшие под удар, утратили чуткость глаз, не стерпев непривычной яркости, и стали спотыкаться и падать в образовавшиеся разрывы меж зданиями. Дома по краям городского скелета сваливались в чернеющую хлябь фабричных районов и лабиринтов Кукольного города, освещая горящими комьями в задымленной яме встревоженных светом кукол.

Послышались звучные хлопки оружейных выстрелов. Кто-то и откуда-то расстреливал ослепленных огнем стражников.

Это маленький подземный народ решил сбросить зажравшихся лжебогов с вершины их парового Олимпа!

Они карабкались на верхушки полуразрушенных крыш, расстреливая людей из орудий, которыми недавно владели их истязатели. Большеголовые освободители торжественно поднимали палки с перепачканными кровью флагами Рамны с изображением перечеркнутых золотых арф, и пики с насаженными человеческими головами в париках, и кричали. Их воинствующий крик несся над горящими руинами города мечты, задавленный ревом пожарища и голодным воем кукол. Свинцовая пуля разорвала голову стражника, подталкивающего Родопис вперед на мосту, но она не остановилась и пошла дальше.

Она брела по мосту как в трансе, окруженная вакханалией умирающего города, и скоро добралась до снесенного взрывом входа на мраморную лестницу вниз в Кукольный город. Блаженная мгла ядовитых клубов и тяжелого фабричного чада глотали низ широченной лестницы, как прожорливый слизень. Родопис сняла противогаз и вдохнула зараженный воздух полной грудью. Болезнь сделала ее неуязвимой к ядам и любым иным попыткам прервать теперешнее отвратительное подобие бессмертия. Сладковатый и незнакомый запах, почти не заглушающий зловонную амбру живой мертвечины, залил сжиженные легкие.

Она неторопливо спускалась вниз, она была в самом низу, смрадное одеяло наползло на нее со зверским аппетитом, ссасывая с кожи ткань одежды парами кислоты.

— Я слышу... слышу булькающий и чавкающий гимн своих новых братьев и сестер, безумствующее бормотание ослабевших останков их былого рассудка; вижу кукол, смотрящих из Серной ямы на меня. За долгие годы, прожитые в яме, их кожа вся окончательно облупилась с розовато-сероватых мышц и слезла, подобно куколки бабочки, — просипела она. — Я вижу их, и я их не боюсь. Это те же рамнцы, только с них сняли маски человечности, оставив истинный облик вечно голодных чревоугодников. Я никогда больше не буду снова одинока... Аллилуйя, мои братья и сестры, аллилуйя...

Сентябрь 2017