Простецы

Глава 1

— Стой! Тормози! Куда прёшь, болван? — раздались крики с мороза, и Виктор Григорьевич нехотя высунул нос в декабрьский холод. Остальные пассажиры саней тут же на него заворчали — они уже успели «надышать» в салоне дилижанса настолько, что можно было вздремнуть в тепле. Теперь же этот нахал решил впустить к ним свежий воздух.

Не обращая внимания на возмущение соседей, чиновник закрутил головой в попытке определить причину остановки. К своему удивлению, он обнаружил, что окружающее пространство заполнено такими же дилижансами и повозками, а вокруг курсируют конные уланы и казаки. Сойдя с саней, он захлопнул дверцу и двинулся к козлам.

— Эй, любезный, — он дёрнул ямщика за рукав бараньего полушубка. Тот свесился к нему, опасно кренясь к земле: — Ась?

— Что за затор? Почему не едем?

— Солдаты не пущают, барин. Вон генерал ихний шныряет. С него и спрос... Я так смекаю.

Виктор Григорьевич поспешил к офицеру за разъяснениями, но привлечь его внимание оказалось делом непростым. Тот стремительно фланировал меж гренадёров, криками отдавая приказания. Ветеран Крымской компании, а ныне видный столичный чиновник, Виктор Григорьевич хорошо разбирался в армейском обмундировании, и такая концентрация разнообразных войск вводила его в крайнее замешательство, благо он уже успел разглядеть 12-фунтовые лёгкие пушки, которые артиллерийские расчёты спешно подготавливали к стрельбе.

— Никого не пускать! — раздавался над толпой зычный голос: — Кто двое или больше стоят впритык, тех разгонять. Если не получается, стреляйте сразу. В рукопашную никому не лезть! Я повторяю, в штыки не ходить. Конным не приближаться, своих не отбивать.

— Извините, ваше высокоблагородие, — чиновник пристроился рядом со стремительным штабс-капитаном. — Не соблаговолите ли пропустить на мост? Нам надобно в Москву. Дело крайней важности!

— Всем надобно в Москву, господин... — штабс-капитан скосил глаза на Виктора Григорьевича, стараясь определить его чин по внешнему виду.

— Коллежский асессор Новиков, — нашёлся тот, поймав себя на том, что чуть было не ляпнул «кавказский асессор». Можно было бы назваться майором, но выделываться перед человеком служивым было как-то неловко.

— Господин Новиков, — кратко поклонившись собеседнику, как равному по чину, военный снизошёл до объяснений. – Мужики бунтуют. Для вашей безопасности, извольте переждать тут до утра или вернитесь на постоялый двор. Тут недалеко, — он махнул рукой туда, откуда приехал Новиков. — Поспешите, пока там ещё есть комнаты.

— Но я, да и другие тоже, крайне спешим, — настаивал чиновник. — Дайте нам хотя бы сабель двадцать охранения, и мы беспрепятственно проследуем вплоть до Москвы.

— Вы не проедите и десять верст, смею вас уверить, — штабс-капитан выразительно провёл ладонью по горлу. — Скоро прибудут огнемётные команды, моя рота зачистит дорогу, и завтра, крайний срок, послезавтра, вы спокойно проследуете дальше.

— Прибудут какие что? — переспросил сбитый с толку Виктор Григорьевич.

— Честь имею, — с каменным лицом военный раскланялся и продолжил раздавать указания.

— Двоих и больше разгоняйте. Проверяйте всех. Не давайте себя хватать. Стреляйте и отходите.

— Вот же напасть! — воскликнул в сердцах коллежский асессор и направился назад к дилижансу. Такая задержка в пути его никак не устраивала — у него были крайне срочные и чрезвычайно важные дел в Москве, так что он старался высмотреть любую лазейку в пикетах, но конные и пешие стояли плотно — не проскочишь.

— Пустите, сукины дети! — внимание Новикова привлекла сутолока между телегами. Двое улан блокировали ретивого гусара, рвавшегося к мосту. Словечки с обеих сторон становились всё крепче, молодой гусар уже схватился за эфес сабли, но оружия пока не обнажил. Как понял прислушивавшийся к перепалке Виктор Григорьевич, мужчина спешил к невесте, жившей в поместье дальше по дороге. Жених был сам не свой от одной мысли, что с драгоценным предметом его любви могла случиться беда... И у него была сменная лошадь!

Чиновник резво бросился наперерез намечающемуся смертоубийству. Ужом проскользнув между скопившихся зевак, Новиков добрался до своей конечной цели — крупа гусарского коня. Зловещая усмешка мелькнула на губах коллежского асессора. Заржав от внезапной и дикой боли, вороной жеребец встал на дыбы и вместе со всадником повалился на стоявшую рядом телегу.

— Я врач, позвольте-позвольте! — Виктор Григорьевич не дал никому опомниться, и уже ощупывал ошалело крутившего головой и сквернословящего молодца. Уланы потешались над растяпой-гусаром. Истинный виновник его падения уже взял слегка помятого бедолагу под своё крыло, обрабатывая того заумными речами на медицинскую тематику.

— Да отстаньте же вы, вот ведь чудной человек! — отмахивался гусар, когда Новиков отвёл его в сторонку. — Я в полном порядке, только зад отшиб о подводу.

— Невесту повидать хотите? — заговорщически шепнул ему на ухо мнимый врач и после утвердительного кивка продолжил. — У вас есть сменный конь, который нужен мне. У меня есть план, как миновать заслоны. И главное, есть средства. Согласны мне помочь?

Пётр Елисеев, штабс-ротмистр лейб-гвардии гусарского Его Величества полка, оказался на редкость сговорчивым и покладистым соучастником главным образом потому, что задуманное соответствовало его собственным планам. Будь он при своих храбрецах, уверял он Новикова, то раскидал бы и «квадратные шапки» перед мостом, и деревенщину с дубьём, которая, очевидно, ждала их на том берегу. Но Елисеев был один — в отпуску, да и однополчане его все расселились по зимним квартирам, так что вызвать их на подмогу не было никакой возможности.

Подкуп охранения Виктор Григорьевич взял на себя. История с невестой, сдобренная звонкой монетой, возымела своё действие. Смахнув скупую мужскую слезу и убрав в карман червонец, прапорщик от артиллерии пообещал, что пушки будут молчать. Когда вездесущий штабс-капитан скрылся из виду за многочисленными повозками, Новиков и Елисеев пришпорили коней. Вслед им раздалось несколько выстрелов, но стреляли скорее для острастки остальных путешественников, чем действительно пытались попасть в стремительно удаляющихся всадников.

— Ну выручил ты меня, братец! — признался гусар. Кони шли мелкой рысью, бок о бок, так что Виктор Григорьевич и Пётр могли переговариваться.

— Далеко ли до поместья?

— Две мили.

— Бог даст, продержусь, — Новиков крепко вцепился в гриву своего коня. — Седло и сбруя мне бы не помешали.

— Встретят как родного, дорогой ты наш человек! Главное, чтобы мужичьё чего не натворило. Я уж их! — гусар высунул из-под бурки кулак и грозно потряс им в воздухе. Впрочем, он тут же убрал руку под одежду. Долман, ментик и лайковые перчатки служили плохой защитой от лютого мороза. Свой кивер штабс-капитан благоразумно сменил на лохматую папаху, отчего стал похож на заправского абрека.

Уже темнело, но из-за снега местность просматривалась далеко. Впереди них по обочине шла пара обнявшихся за плечи крестьян. Толи у них был один тулуп на двоих, толи один из них вёл домой подвыпившего товарища. Новиков вспомнил назойливые увещевания штабс-капитана «Двое или больше — разгоняйте».

Когда странная парочка услышала конский топот, то мужики тут же развернулись ко всадникам — плечом к плечу, не размыкая крепких объятий.

— Кто такие? — грозно навис над ними Елисеев, но крестьяне ничуть не испугались, а даже обрадовались.

— Третьим будешь! — они кинулись к нему. Всё произошло в считанные секунды. Вороной штабс-ротмистра захрипел в агонии и споткнулся. Один из парочки держал его за морду, другой пытался вытряхнуть всадника из седла, но из-за бурки добраться до Елисеева оказалось делом крайне затруднительным. Тот ещё не сообразил, как отреагировать на такую наглость, и поливал ошалевших крестьян отборными ругательствами.

Новиков же выудил из кармана массивный шестиствольный пистолет, типичный атрибут любого путешественника, особенно бывавшего на Кавказе, и безжалостно выстрелил в голову тому крестьянину, что держал коня. Промаха быть не могло — Новиков гордился своей твёрдой рукой и верным глазом. Неразлучная парочка тут же оставила гусара и развернулась на него. Лицо правого мужика было разворочено крупнокалиберной пулей. Тем не менее, когда крестьяне кинулись к нему, то побежали оба. Две руки взметнулись в воздух. Коллежский асессор просто не успевал выстрелить повторно — нужно было вручную провернуть стволы и взвести курок. Поэтому он просто свалился с коня — подальше от озверевших пейзан. Теперь уже его лошадь заржала тем страшным криком, какой можно было услышать только на поле битвы. Так кричали смертельно раненые животные.

Падение на заледенелый тракт нельзя было назвать ни мягким, ни приятным, но чиновник поспешил убраться подальше. Сначала на карачках, а потом уже бегом, он отскочил в сторону, на ходу подготавливая оружие к новому выстрелу, чтобы, развернувшись, тут же открыть огонь по разбойникам.

Однако нужды в этом не было. С окровавленной саблей в руке, над их телами стоял Пётр Елисеев.

— Валет, Умница, — по его щекам катились слёзы. — Да как же вы так? Вы мои славные, вы мои хорошие.

Воткнув клинок в одного из распростёртых у его ног крестьян, штабс-ротмистр шагнул к умирающей кобыле. У той из двух глубоких ран на боку сочилась тёмная густая кровь. Новиков приблизился, постоянно озираясь по сторонам и косясь на мёртвых мужиков.

— Дайте-ка посмотрю, — он наклонился над животным и окинул раны опытным взглядом. – Ну-ка, ну-ка. Да уж, дело — дрянь. Прямо куски мяса выдрали. Раны не закроются.

Что до вороного Валета, то жеребец уже околел. Через обширную рану на шее из него вышла пара вёдер крови. Голова животного была окутана поднимавшимся от лужи паром.

— Да что же это такое? — обратился к нему сокрушённый горем гусар. — Двух таких чудных коников за какую-то секунду обескровить.

— Я с таким не сталкивался, хотя всю Крымскую полковым врачом прошёл, — честно признался Новиков. — Ну-ка, посмотрим на этих бунтарей... Сабельку вытащите, любезный, а то морозом намертво схватит.

К седлу Валета был привязан саквояж Новикова. Взяв свои инструменты, он склонился над убитыми крестьянами. Вдвоём с Елисеевым они перевернули их на спину.

— Святый боже! — только и смог выдавить из себя лейб-гвардии гусар. Мужчины оказались сросшимися от плеча до бедра. У каждого было по одной руке. В том же месте, где тела срослись, никакого намёка на руки не было.

— Сиамские близнецы? — предположил Пётр. Чиркнув шведской спичкой, Виктор Григорьевич осветил суровые мужицкие лица. Одно было обезображено свинцом, другое — сабельным ударом, но было видно, что это точно не родственники и никак уж не одногодки.

— Чертовщина какая-то, — гусар перекрестился.

— Я не исключаю, что эти бедняги — результат чьего-то чудовищного эксперимента, — Новиков был более материалистичен в своих предположениях. — Если бы вы, мой дорогой друг, читали одну презанятную книжку про чудовище Франкенштейна, то поняли бы, о чём я толкую.

— Слышал я об этой вашей книжке, — гусар потыкал пальцем в тела. – Взгляните, как гладко они срослись. Где швы? Я-то уж насмотрелся на штопаные раны.

— Да уж, вы правы, — озадаченно произнёс коллежский асессор. Он решил внимательнее осмотреть руки неразлучной парочки в надежде понять, чем именно были убиты животные. Виктор Григорьевич зажёг ещё одну шведскую спичку. Пока он смотрел, спичка прогорела до конца и обожгла ему пальцы. Вскрикнув, чиновник вышел из охватившего его оцепенения.

— Ну как? — спросил гусар.

— Пётр, — Новиков взял его за плечо. — Если хотите жить, не давайте им до вас дотронуться ни при каких условиях.

Нелепые слова штабс-капитана сами выпрыгнули из его рта, обретая кристально ясный смысл:

— Двое или больше стоят впритык, разгоняйте. Не получается, стреляйте. В рукопашную не вступать.

Гусар молча кивнул и поплотнее запахнул бурку. Дальше им предстояло идти пешком.

Усадьба казалась обезлюдевшей — в окнах особняка темно, многие стёкла разбиты, а двери распахнуты настежь. В пустых комнатах гулял ветер. В заснеженном парке и хозяйственных пристройках так же не было ни души.

«Альбина!» — напрасно звал Пётр, мечась по тёмным коридорам с самодельным факелом в руке. Обмотанная парчовой портьерой и вымоченная в дёгте метла нещадно смердела и чадила, разбрызгивая вокруг огненные сгустки, так что расстроенный влюблённый вполне бы мог устроить пожар, но едва поспевавший за ним коллежский асессор усердно давил огненные плевки.

— Её нет здесь, разве вы не видите? — тщетно взывал он к благоразумию гусара. — Пойдёмте в конюшни. На лошадях мы значительно маневренней, чем пешком.

Они пробежали ещё несколько комнат. Огонь ревел, когда факел описывал широкую дугу и высвечивал поломанную и поваленную мебель. Что характерно, дом не был разграблен. Серебряные приборы и подсвечники валялись на полу, декоративное оружие на стенах так же не привлекло внимание бунтарей, хотя, размышлял Новиков, он, будь он на их месте, первым же делом сорвал бы со стен карамультуки и ятаганы. Не выдержав искушения, чиновник снял с ковра длинный черкесский кинжал в серебряном окладе и сунул в саквояж. Зимой полезней всякой сабли, решил он — толстую одежду проще проколоть, чем прорубить.

— Кони, нам нужны кони. Они не могли уйти далеко, — внезапно застыв на месте, выдал гусар.

— Ведите же скорей, – облегчённо воскликнул Новиков.

То, что встретило их в конюшне, ещё долго бы навещало их в ночных кошмарах, если бы в скором времени им не довелось увидеть вещи гораздо более ужасные.

— Назад! — заорал Новиков, вытаскивая Елисеева на свежий воздух. Они успели отбежать на тридцать шагов, когда ворота конюшни были выбиты титаническим ударом. Окованные железом створки, измятые и вырванные из кирпичной кладки, врезались в снег в опасной близости от коллежского асессора. В образовавшийся пролом силилась выбраться волнующаяся масса плоти, ощетинившаяся хаотически выступающими конечностями. Ноги, руки и головы покрывали её в самых неожиданных местах. Масса дёрнулась, раскрошив стены конюшни, и предстала перед ними во всей своей красе.

Создание напоминало толстый мясной блин, снизу которого были ноги — человеческие и конские, по бокам извивались руки, верх чудовища украшали головы — дюжина человеческих и пять лошадиных. Вся эта масса постоянно меняла форму. Конечности втягивались и появлялись в новых местах. Кожа на туше состояла из разнородных клочков, которые беспорядочно мигрировали, словно не могли найти себе места.

— Не подходи, — гусар выставил перед собой пылающий факел. Виктор Григорьевич неуверенно поднял свой многоствольный пистолет. Вряд ли в их силах было как-то повредить этой слоновьей туше. Отчаянье и предчувствие скорой смерти ледяной лапой сжали сердце чиновника. И только лейб-гвардии штабс-ротмистр, похоже, не потерял присутствия духа.

— Где барышня Альбина? Где моя невеста? Отвечайте, висельники! — Елисеев обнажил саблю.

Услышав его слова, головы задвигались. Послышались нестройные голоса, словно все головы решили ответить разом. Вперёд выдвинулась благообразная мужская голова, возможно, принадлежавшая хозяину поместья.

— Слейся с нами, Пётр Ильич, — произнесла она торжественно. — Будем жить вместе, в евангельской простоте, как заповедовал Христос. Возлюби ближних своих, как самого себя. Возживи в гармонии со всем сущим. Познай радость единения!

Глава 2

— Единения? — гусар указал саблей на тявкающую собачью голову на боку чудовища. — Вы даже болонку присовокупить не постыдились. Вы ещё свиней в себя примите, содомиты.

— Свиньи. Бежим в свинарник, — радостно оживились некоторые головы. — Познаем радость единения.

— Молчать, — рявкнула благообразная голова сердито. — Давай по-хорошему, Пётр Ильич. Мы всё не больно сделаем. По доброй воле оно приятно до крайней степени. Разденься и войди в царствие Господне на земле.

Масса шагнула навстречу Елисееву, но вперёд выступил коллежский асессор.

— Ещё шаг, и я стреляю, — он поднял пистолет.

— Нечто ты думаешь, такая ничтожная угроза нас остановит, — голова покачалась из стороны в сторону. — Не заставляй нас брать тебя силой, незнакомец.

— Вы не поняли, любезный, — Виктор Григорьевич прицелился собеседнику в лицо. — Я и не надеюсь убить такую тушу. Я буду отстреливать головы. В моём пистолете шесть стволов, и, богом клянусь, я угощу свинцом нескольких из вас прежде, чем вы меня коснётесь. Ну, так кого первым?

Угроза возымела действие — масса невольно отпрянула, головы втянулись и переместились назад. Было заметно, что такая перспектива их испугала.

Тут на передний план выплыла милая девичья головка. Новиков услышал за своей спиной горестный стон. Елисеев шагнул вперёд и пригнул пистолет чиновника к земле.

— Альбинушка, — позвал штабс-ротмистр.

— Петенька, — радостно отозвалась голова. — Радость моя. Разве ты позволишь, чтобы этот разбойник угрожал твоей суженой? Отними у него оружие и тащи его к нам. Батюшка тебя не обманывает. Это так прекрасно, так божественно слиться с родными тебе людьми. Разделять с ними мысли и чувства, понимать их с полуслова, делиться самым сокровенным, не ведая преград плоти!

Виктор Григорьевич почувствовал, как пальцы гусара стальной хваткой впились в пистолет.

— Пётр Ильич, не слушай ты её, — отчаянно закричал коллежский асессор.

Гусар повернул к нему лицо, искажённое гримасой гнева.

— Да ужели ты думаешь, братец, — штабс-капитан скосился на Альбину: — что я бабским бредням верить стану? Чтобы я на такой стыд, на такой срам пошёл, что они нам предлагать изволят! Да не бывать такому, чтобы я на свальный грех своё согласие дал!

— А ну отдавайте Альбину, ироды! — рявкнул он на массу. — А не то мой товарищ вам быстро головы посшибает. Он в туз с десяти шагов бьёт, сам видел. Так что мало не покажется.

— Пётр, ты меня разочаровал, — Альбинина голова сердито нахмурилась и надула губки. — За это ты будешь очень-очень сильно страдать. Я это тебе обещаю.

— Выходи оттуда, — ответил гусар строго. — Не позорься.

— Не бывать этому, Петенька, — рассмеялась милая девичья головка. — Нет пути назад, да и не желаю я в одиночной оболочке, как в келье монашеской, ютиться. Христос нам людей любить заповедовал, а Старец научил как.

— Это ты просто мужика не знала, вот из тебя дурь девичья и прёт. Гусарской любви отведаешь, вмиг про это бесовство забудешь. Вылезай, кому говорю.

— Дурачок ты дурашка. Сравнил тоже Царство божье с сеновалом! — фыркнула Альбина.

— Утомили уже спорить! Давайте их присоединять скорее, — вмешалась женская голова в чепце.

— Эскадрон! — звонко крикнул глава семейства. Конские копыта взрыли снег.

— Бежим! — Новиков дёрнул гусара за плёчо, и они помчались что есть мочи к усадьбе. За их спинами дрожала земля, когда живая масса ритмично и слаженно, словно отряд солдат на марше, впечатывала в снег копыта и босые пятки.

Беглецы залетели в особняк через парадный вход, украшенный портиком. Масса на полном скаку врезалась в колонны, отчего крыльцо вздрогнуло, грозя обрушиться чудищу на головы. Дверь так же не была рассчитана на столь тучного посетителя.

— Вы ещё поплатитесь! — украшенная пышными бакенбардами голова хозяина поместья испепеляла их взглядом.

— Кое-кто поплатится прямо сейчас, — свирепо ответил Новиков и выстрелил в упор. Крик ужаса пронёсся по остальным головам. Как уже догадался Виктор Григорьевич, престарелый помещик был у массы за главного, так что, лишившись лидера, оставшиеся члены «общины» буквально оказались обезглавленными. Деморализованная масса плоти задёргалась в разные стороны. Кто-то стенал от горя, кто-то клял на чём свет стоит жестокого убийцу, пара голосов безуспешно призывала к спокойствию и скоординированным действиям. Неизвестно, чем бы это кончилось для гусара и чиновника, если бы события не получили новое развитие. Первым это заметил Елисеев.

— Скачут! — закричал он, указывая в сторону тракта. — Ей богу, сюда скачут!

Действительно, в парке показался многочисленный конный отряд. Сабель шестьдесят, говоря военным языком, хотя о вооружении пришельцев пока рано было судить. У многих из них были фонари, и у Новика чуть глаза из орбит не вылезли, когда он разглядел красные мундиры первого ряда конников.

— Surround the meat, gentlemen! (Окружайте мясо, джентльмены!) — раздалась в ночи команда, и незнакомцы рассыпались полукругом, отрезав туше путь к отступлению. Вперёд выехал офицер на массивном гнедом скакуне и, вскинув руку со сверкающим палашом в сторону чудовища, приказал: — Kill it with fire! (Сжигайте!)

— Стойте! — выскочил наперерез конникам штабс-ротмистр Елисеев. И откуда только прыть взялась? Виктор Григорьевич только и успел открыть рот от удивления, а Пётр Ильич уже пытался заслонить испуганную массу от нацеленных в неё раструбов.

— What the hell art thou doing here? (Какого чёрта ты тут делаешь?) — удивлённо воскликнул глава отряда, уставившись на красный ментик Елисеева, напоминавший их собственные куртки, но тут он разглядел белые лосины смельчака: — Damn it! Thou art just a Russian hussar. (Проклятье! Это всего лишь русский гусар.)

— He hath got the very same colour as we do (У него форма того же цвета, что и у нас), — к офицеру подъехал его адъютант. — No wonder thou took him for one of us (Неудивительно, что вы приняли его за своего).

— Погодите, не стреляйте! — отчаянно замахал руками штабс-ротмистр. Новиков поспешил встать с ним рядом, чтобы поддержать гусара своим присутствием, хотя дар речи ещё не вполне к нему вернулся. Был шанс, что в двоих британцы уже не осмелятся стрелять. Да что же это творится? Их заклятый враг хозяйничал в самом центре Российской Империи!

— Thou art right! Wasn't his uniform so heavily decorated with all these golden cords I would say he is definitely a British trooper (Вы правы! Не будь его форма вся расшита золотыми шнурами, я бы поклялся, что он британский солдат), — командир отряда показал палашом на Елисеева:

— Let us listen to this daredevil. Hope it will be worthwhile (Давайте-ка послушаем этого храбреца. Надеюсь, оно того стоит).

— Andrew! I would like thou to help us here (Эндрю! Будь любезен помочь нам), — позвал офицер в темноту, и на свет фонарей выехал давешний штабс-капитан, что удерживал переправу через реку. Его сопровождали несколько улан. Увидев родные серые шинели и мундиры зелёного сукна, коллежский асессор воспрянул духом.

— А, попались, голубчики, — русский офицер кивнул им. — Господин Новиков, штабс-ротмистр. Оба под арест пойдёте.

Если штабс-капитан и был на них рассержен, то не подавал виду.

— Почему вы противитесь, чтобы мы спалили эту мерзость? — военный кивнул на массу, прижавшуюся к портику. Головы были испуганны, женщины всхлипывали и причитали. Болонка тявкала, не прекращая.

— Там его невеста, — Новиков указал на Елисеева. — Надо прежде вызволить её из плена, а потом уже сжигайте.

Головы осыпали его проклятьями.

— Невеста? — сказал вдруг британский офицер по-русски, с сильным акцентом, но на удивление понятно. — Как вы собираться её выручать?

— А вот это мы сейчас увидим, — гусар крякнул и развернулся к массе. — Эй, вы, у меня к вам честное предложение.

Елисеев подошёл к чудищу почти вплотную, чтобы лучше видеть его лица.

— Вы отдаёте мне мою суженую, а вас отпускают на все четыре стороны. Если не согласитесь, они вас убьют, — он кивнул на тесный ряд всадников. — Как вам такой расклад?

— Ты врёшь, — с ненавистью выплюнула ему в лицо голова старой карги в чепце. — Нас всё равно убьют, отдадим мы её или нет.

Гусар повернулся к английскому офицеру:

— Отпустишь их, если они мне невесту вернут?

— Конечно, — тот кивнул, широко и самодовольно улыбаясь. — Слово британского офицера. Наши ружья будут молчать.

Штабс-капитан подъехал к нему вплотную и что-то возбуждённо зашептал на ухо, но англичанин лишь добродушно махнул рукой, мол, не стоит беспокоиться.

— Не отдавайте меня, — прозвучал в общем хоре испуганный голос Альбины. — Я не хочу.

Головы стали убеждать её пожертвовать собой ради их спасения, чтобы они могли и дальше нести разрозненным людям священную радость единения, как заповедовал им Старец.

Уперев руки в бока, Пётр ждал, когда они закончат совещаться.

— Мы отдадим тебе Альбину. Смотри и ты, Пётр Ильич, сдержи своё слово. И ты своё, аглицкий человек, — старуха в чепце, ставшая теперь главной, объявила окончательное решение «общины». Голова Альбины поплыла по морю плоти к краю. Масса вернула ей руки и ноги, показались плечи, потом торс, и вот она целиком — голая, измазанная кровью и слизью — упала в снег. Безудержные рыдания сотрясали её хрупкое тело. Виктор Григорьевич подскочил к Альбине чуть ли не раньше жениха и накинул на неё свою бобровую шубу. Пётр помог девушке подняться.

— Подержи, братец, — он повернулся к Новикову. — Тебе одному могу доверить. А я за одёжкой в дом сбегаю.

— Let the meat pass, gentlemen (Пропустите мясо, джентльмены), — приказал британец своим солдатам. — I gave it my word (Я дал им слово).

Всадники расступились и, не дожидаясь приглашения, масса бросилась в образовавшийся проход.

— Араш отшоп! — крикнул штабс-капитан кому-то в задних рядах. К нему подъехал калмык с луком. Сын степей махнул рукой в ту сторону, куда сбежала масса: –Яксши-ю джаноб.

— Яшанг-е, — бросил в ответ штабс-капитан. Спешившись, он подошёл к Новикову, стоявшему в одном сюртуке на морозе и державшему в руках девушку, завёрнутую в его собственную шубу.

— Не знаю, на что вы надеялись, господин Новиков, когда так дерзко нарушили все запреты и пошли на подкуп моих людей, но вам это дорого обойдётся.

— Позвольте полюбопытствовать, что такого преступного я совершил?

Внезапно штабс-капитан отвесил Виктору Григорьевичу звонкую пощёчину и заорал, брызгая слюнями: — Молчать, штафирка. Да я тебя под трибунал отдам, в каторге сгною, скотина.

— Позвольте, — подвигал челюстью ошарашенный коллежский асессор. Новиков поставил Альбину на снег и вынул из внутреннего кармана сложенный вчетверо пергамент: — Извольте ознакомиться с моим особым мандатом.

— Свет, — приказал штабс-ротмистр и, когда подоспел солдат с фонарём, с крайним подозрением и даже брезгливостью развернул бумагу. На её изучение у него ушло две минуты, хотя весь текст можно было пробежать глазами секунд за десять.

— Но... Что же вы сразу не сказали? — лицо военного было белее снега. Он как-то даже уменьшился в размерах.

Виктор Григорьевич выхватил у него листок и вернул штабс-капитану тяжёлую оплеуху.

— Молчать, штафирка! — выплюнул он в лицо своего недавнего обидчика. — Ты у меня сам под трибунал пойдёшь, болван.

— Так точно, болван-с, — выдавил из себя тот. — Покорнейше прошу простить-с...

— Ну, вот и квиты, ваше высокоблагородие. Вот и мир, — коллежский асессор взял военного за уши и, притянув к себе, крепко расцеловал в уста.

— Так и живём, — уже спокойно произнёс чиновник, вытерев губы рукавом. — Кто начальник, тот и прав. А по-людски друг с другом никак не получается.

— Если б я только знал, что вы... — начал было оправдываться штабс-капитан, но Новиков выразительно приложил палец к губам. — А вот об этом, милый человек, никому ни слова.

— Помогите... — слабым голосом позвала девушка, которую оставили стоять на снегу. — Пожалуйста.

В дверях усадьбы показался раскрасневшийся жених с охапкой разнообразной одежды. Прикрыв Альбину от посторонних взглядов шубой, Пётр и Виктор Григорьевич одели девушку, как смогли — в две собольи шубы, песцовую шапку и замшевые, подбитые куньим мехом сапожки. Дамских платьев Елисеев не взял из-за запредельной для мужского ума сложности надевания их на тело. Девушку тут же напоили водкой, но она всё ещё была плоха.

Британский командир подошёл к ним, всем своим видом выказывая нетерпение: — Спросите её скорее, где Старец прятаться сейчас.

Гусар Елисеев бросил на него сердитый взгляд: — Дайте ей хотя бы прийти в себя... Альбинушка. Как ты, любовь моя?

— Тошно мне, Петенька, — та закатила в муке глаза. — Снова в обрубок этот тесный вернулась. Лучше уж смерть, чем скудная доля.

— Где старец! Говорить быстро, — наклонился к ней британец, но Альбина только и могла, что стонать дурным голосом.

— Ну-ка пустите врача, — отодвинул его Виктор Григорьевич. Он достал из своего саквояжа склянку с притёртой пробкой. Услышав его голос, девушка сфокусировала на нём полный ненависти взгляд. — Убийца, что тебе ещё надо!

— Откройте ей рот, — приказал бывший полковой доктор: — Я всыплю лекарство.

Штабс-капитан не замедлил выполнить команду, разжав девушке челюсти. Белый порошок попал на язык и зубы. Альбина попыталась сплюнуть его, но ей не дали. Она внезапно затихла. Глаза её закрылись и распахнулись снова — лучистые, ангельские, полные неземного счастья.

— Отец небесный, я иду к тебе, — прошептала она в экстазе.

— Где Старец? Мы отводить тебя к нему, и ты воссоединяться с ним, — вкрадчиво спросил англичанин.

— Старец говорит... — девушка безмятежно улыбнулась. — В Троице Живоначальной ждать буду чад своих, ибо всеобщее единение грядёт. Боженьки, хорошо-то как.

Сказав это, она уронила голову на плечо и забылась крепким глубоким сном.

— Троица Живоначальная? Да это ж в Бологое, — воскликнул штабс-капитан и указал на восток. — Это вёрст семь отсюда.

— Всего и делов-то, — Новиков высыпал щепотку того же порошка себе на тыльную сторону ладони и вдохнул через нос. — Эх, крепко пробирает зелье!

— Что это есть за вещество? — настороженно спросил англичанин.

— Экстракт из листьев коки, — доктор убрал склянку в саквояж. — Друг из Германии переслал. Просто чудодейственное средство от простуды и зубной боли, а также от уныния и вялости членов. Всем рекомендую, господа. За этим препаратом определённо большое будущее.

— Штабс-капитан, позвольте вас на минуточку, — Новиков отвёл военного в сторону. — Всё ещё не имею чести знать вашего имени.

— Ларионов, Андрей Кириллович, — козырнул штабс-капитан.

— Андрей Кириллович, — кивнул ему в знак почтения Виктор Григорьевич. — Как вы могли уже догадаться, я обладаю большими связями при дворе, по роду своей, так сказать, специфической деятельности. Вы, как я вижу, человек крайне способный и честолюбивый. Я мог бы похлопотать о наискорейшем повышении вас в звании и должности. И я просто уверен, что моё прошение будет принято благосклонно.

— Премного благодарен-с... — процедил сквозь зубы штабс-капитан, наградив коллежского асессора недоверчивым и недружелюбным взглядом. Обмен пощёчинами всё ещё давал о себе знать. Лет десять тому назад они вполне бы могли стреляться, но бюрократизация государственного аппарата неизбежно смягчила нравы, впрочем, как и недавняя война, охладившая наиболее пылкие головы.

— В ответ я смею просить вас о маленькой любезности, — продолжил Новиков. — Когда вы будете подавать своему начальству рапорт об успешном завершении сей кампании, не забудьте упомянуть мою скромную роль в происходящем. Это принесёт пользу нам обоим.

Глава 3

— Будьте покойны-с, непременно представлю вас в лучшем свете, — штабс-капитан Ларионов всё ещё пребывал в мрачном настроении, но предложение Новикова задело важную струну, звучавшую в сердце любого честолюбивого военного. Жизнь коротка, а званий, до которых стоит дослужиться, ещё ой как много... Кому, как не коллежскому асессору, было этого не понять. Виктор Григорьевич уже совершил то, что не удавалось большинству чиновников его времени — перерасти чин титулярного советника. Многие так и умирали, не преодолев этот порог. И можно уже было радостно потирать руки, предвкушая самую сладкую награду, но тут царь подложил всем свинью. Чёртов Алексашка — иначе Новиков и не называл императора в своих невесёлых думах.

— Андрей Кириллович, поведайте-ка мне вкратце, как это народ у нас до того дошёл, что стал слипаться, как тесто? — спросил доктор по возможности легкомысленным тоном. Он не хотел выдавать той оторопи, которая брала его всякий раз, когда он думал о массе сросшихся людей. Как врач, он никак не мог объяснить происходившее с рациональной точки зрения.

— Я не силён в науках, чтобы объяснить, что да как, — подтвердил его опасения штабс-капитан: — К тому же, меня послали с чётким заданием обеспечить всяческую поддержку британцам и, конечно, этот Старец. Его приказано убить в первую руку. Так что мне позволено знать ровно столько, сколько необходимо, чтобы выполнить свой долг, то есть ровным счётом ничего.

— Ваша честность достойна всяческих похвал, — коллежский асессор не смог скрыть своей досады. — Но если вам всех деталей знать не положено, то кто сможет ответить на мои вопросы?

— Спросите британского майора, — штабс-капитан указал на командира англичан, о чём-то толковавшего со своим адъютантом: — Я вас познакомлю.

— Майор Сэмюэль Эплгейт и капитан Теодор Фербейн, — представил Ларионов офицеров.

— Делийский палач? — воскликнул Новиков от удивления. Поднявшаяся для рукопожатия рука застыла в воздухе. Расстрел пятитысячной мирной демонстрации живо предстал перед его глазами. Событие, возмутившее весь цивилизованный мир, было широко освещено в российской прессе. Женщины, старики и дети, гибнущие под опустошающими картечными залпами британских пушек. Перед ним стоял человек, на чьей совести были тысячи невинных жизней.

— Что вы здесь делаете? — коллежский асессор содрогнулся от дурного предчувствия.

— Приехал для обмена опытом, — Эплгейт так же убрал руку. — Посмотрим, что бы вы стали делать, когда толпа вдруг начинать срастаться в один большая гора мяса перед твои собственные глаза. Вы осуждаете меня, хотя я поступай единственный верный образ. Что ж, ваше право.

— Но женщины и дети... — до Виктора Григорьевича всё ещё не дошло, что именно имел в виду майор.

— Женщины, дети. Один большой кусок шевелящейся плоти. Поглощать моих людей. Поглощать весь город. Я не мог допустить. И не вам судить, — от волнения офицер перестал следить за грамотностью речи. Он оправдывался, но Новиков вдруг понял, что тот оправдывался не перед ним, а перед самим собой, перед своей совестью, перед всем миром, считавшим его палачом мирных делийцев.

— Бог вам судья, — Новиков протянул британцу руку. — Простите, что засомневался в вас. Вы же спасли меня и штабс-ротмистра с его невестой, а значит, цените человеческую жизнь. Дурной человек не мог бы так поступить. Так может поступить только человек благородный. Премного вам благодарен, Сэмюэль. Надеюсь, смогу отплатить тем же.

— Будем надеяться, что ваш особый мандат не пригождаться, — у британца отлегло от сердца, и он снова уверенно улыбался. — У нас мало времени, но я готов удовлетворить немного вашего любопытства.

Майор жестом пригласил их подойти поближе к его отряду.

— Откуда взялся этот Старец? — доктор сразу перешёл к мучившим его вопросам.

— Он глава секты, называемой у вас Простецами. Якобы они исповедуют простую жизнь в христианской общине, как это описано в Евангелие. Ещё у вас говорят, что он святой человек, изучавший божественные письмена в Индии и открывший много тайн древности, — Эплгейт покрутил кистью в воздухе, как бы ставя под сомнение достоверность сказанного.

— А что говорят в Индии?

— В Индии говорят, что он долгие годы изучал старинные манускрипты в монастырях Тибета.

— И что же про Старца говорят на Тибете? — информацию из майора приходилось буквально вытягивать клещами.

— А ничего не говорят. Нет больше никакого Тибета, — живо отозвался британец. Заметив конфуз, произведённый его последними словами, Сэмюэль поспешил извиниться. — Прошу простить меня. Я несколько лет жил в Америка и научился там три дурные вещи — класть ноги на стол, когда ем, ругаться как последний ковбой и говорить дурацкие шутки не к месту. Вам скажу то, что есть огромный секрет. На самом деле Старца зовут Даккар, принц Бунделкханский. Он получил блестящее образование в Европе, даже докторская степень в клеточная биология. Но стал на сторону мятежников и тайно возглавил восстание сипаев. Тогда-то он и стал проповедовать свою веру. Я не могу сказать как, но он научился сращивать людей вместе. Мятежники хотели задавить нас мясом. Пока бьётся хоть одно сердце и цела хоть одна голова, мясо будет жить и сражаться, а с каждым захваченным солдатом оно становится только сильнее и опытнее. Мы уничтожили всё мясо, что они бросили на нас, и даже выследили принца в его лаборатории, но он бежал, чтобы объявиться уже здесь и продолжить своё дело.

— Что он хочет?

— Раньше я думал, что он жаждет мести за убийство своей семьи и желает свободы для своего народа, но теперь я не стал бы так утверждать. Он задумал что-то глобальное, раз начал так далеко от своих прежних врагов.

— Кстати, о врагах, — заметил Новиков. — Хоть война и закончена, но отношения между нашими народами далеки от дружеских. Какая вам забота, что он натворит здесь, во враждебной вам стране?

Эплгейт внимательно посмотрел на собеседника, прежде чем ответить:

— Знайте, что для британского офицера честь превыше всего. Честь — это не общественное мнение, это глубинное ощущение собственной правоты. Настоящий дворянин так же строг к себе, как к другим, и если он совершит поступок, недостойный его титула или мундира, он убьёт себя, даже если его злодеяние или низость и остались в тайне от всего света. Понимаете?

— Понимаю, но не особо верю. Я не вижу связи со Старцем.

— Если бы не он, мне не пришлось бы отдать приказ на уничтожение толпы горожан. Значит, мой долг найти его и покарать. И, кроме того, я достаточно хорошо знаю индийских принцев. Несмотря на поголовное европейское образование, они в душе всё те же злобные дикари, что и остальные их соплеменники. Если принц Даккар сказал, что уничтожит Британскую империю любой ценой, то он до последнего своего издыхания будет стремиться выполнить эту угрозу. Позволять такому человеку жить и вынашивать свои гнусные намеренья — значит, подвергать родину чрезмерной опасности. Что до личной выгоды, то успех операции не принесёт мне ни единого фунта стерлингов и ни одной новой нашивки на рукав.

— Что же, — Виктор Григорьевич уважительно кивнул. — Ваши мотивы весьма похвальны.

— Прошу и вас об ответной откровенности, — майор Сэмюэль Эплгейт сложил руки на груди. — Дело нам предстоит крайне серьёзное и опасное для жизни. Я должен быть уверен в каждом из сопровождающих меня людей. Почему вы непременно хотите поехать с нами, господин Новиков?

Чиновник ответил вопросом на вопрос:

— Вы наверное слышали о нашей табели о рангах?

— Имею общие представления, — кивнул британец.

— Хоть я и обладают весьма внушительными правами благодаря выданному мне мандату, но по чину я всё равно коллежский асессор. Это восьмой класс. Я добрался до этого чина только благодаря стремительной карьере на Кавказе. Там, в условиях постоянной войны, для это создана самая благоприятная почва. Я уже смел надеяться, что годам к сорока буду повышен до надворного советника и получу потомственное дворянство, но как раз в год окончания Крымской кампании наш император, будь он неладен, повысил ценз на получение потомственного дворянства до действительного тайного советника, а это уже четвёртый класс. Улавливаете идею, майор?

— Честно говоря, затрудняюсь, — признался озадаченный англичанин. — Но прошу вас, продолжайте.

— Эта табель о рангах — просто отличный стимул для карьерного роста. С каждым новым чином приходят достаток, влияние и почёт, а также новые права и полномочия. Но если для самых нижних чинов достаточно выслуги лет, то для чинов повыше требования несоразмерно увеличиваются от чина к чину. Чтобы мне дали надворного советника уже недостаточно просто служить верой и правдой долгие годы. Нужно совершить что-то крайне полезное для государства и даже героическое. И не раз, и не два. А благодаря нашему царю мне теперь до потомственного дворянства не дослужиться вовек.

— Вы хотите поднять свой престиж устранением Старца, — покачал головой майор.

— Это вряд ли, даже если я его собственными руками придушу, — расстроено махнул рукой коллежский асессор. — Но внимание на себя обращу точно, а там, возможно, и что-то героическое подвернётся.

— Честолюбие — та же благодетель. Хорошо, поедете с нами, — после некоторого раздумья согласился британский офицер. — Но я требую от вас такого же подчинения, как и остальных своих людей. Только так можно гарантировать слаженность и безопасность. Как это у вас у русских говорят, не в бирюльки играем.

— Даю вам слово, — Новиков приложил руку к сердцу.

Так как у отряда не было ни времени, ни лошадей, чтобы переправить Елисеева с невестою в безопасное место, то их взяли с собой. Гусар даже обрадовался такому повороту. Он просто горел желанием поквитаться со Старцем за поруганную честь Альбины. Штабс-ротмистр упорно считал слияние людей в один организм свальным грехом и содомией. Новиков дал ему понять, что раз Альбина спасена, то разумнее бы было поспешить с ней к мосту, под охрану оставленных там пушек, но гусар даже обиделся на него за такое предложение. «Своекорыстия во мне не бывать. Вы там погибать будете, а я свою шкуру спасать останусь? Да лучше со света сгинуть, чем товарищей в беде оставить!» В результате Виктор Григорьевич уговорил капитана Фербейна выделить Елисееву и Альбине отдельную лошадь. А сам подсел на круп к штабс-капитану Ларионову. Остальные кавалеристы были вооружены странными раструбами и носили за спиной массивные баллоны, так что их лошади и так были нагружены сверх всякой меры.

Когда они миновали ограду поместья, на заснеженной дороге Новиков заметил давешнюю «общину». Масса лежала безмолвной и неподвижной горой мёртвого мяса. Фонари выхватили из темноты искажённые предсмертными муками лица. В крупе чудища торчала оперённая стрела. Калмык подъехал, чтобы забрать её себе.

— Какой-то яд? — спросил Виктор Григорьевич у Ларионова.

— Кураре, — подтвердил его догадку штабс-капитан. — Слоновья доза.

Двое всадников отделились от отряда, чтобы направить на тушу струи жидкого огня из своих раструбов. Масса жарко запылала во мраке вечера. Виктор Григорьевич вспомнил слова штабс-капитана об огнемётных командах. Вот кого он дожидался там, у моста. Запоздай британцы хотя бы минут на десять, и вполне возможно, что чудище добралось бы до Елисеева с Новиковым. И прощай потомственное дворянство.

Чиновник покосился на гусара, ехавшего рядом. Его невеста всё ещё спала от чудесного порошка и водки, так что, к счастью для себя, не видела печального финала своих прежних «общинников». Заметив его внимание, Елисеев протянул ему приличный кусок свиного окорока, завёрнутый в тряпку.

— Мяска не изволишь, братец? — по-свойски обратился штабс-ротмистр. — А то мы так набегались, что кишки сводит.

Голод и вправду уже во всю мучил коллежского асессора. Он не обедал, да и пора ужина уже прошла, но стоило ему развернуть подарок, как к горлу подступила тошнота.

— На мясо смотреть не могу! — он поспешно вернул гусару презент.

— Экий вы впечатлительный, ей богу, — Пётр достал перочинный ножик и отрезал себе ломтик. — Ещё сознание от голода потеряете, как барышня какая.

От шуток-прибауток гусара Новикову стало спокойнее и как-то даже теплее на душе. Когда они приехали в Бологое, он уже пришёл в себя настолько, что доел окорок и опростал у одного из кавалеристов фляжку с бренди.

За версту от храма, отряд спешился. Все британцы несли огнемётные машины. Кроме того, несколько улан собрали на месте митральезу. Оказалось, каждый вёз по детали — колёса, лафет, блок стволов. По свежему снегу охотники двинулись к Троицкой церкви, чуть ли не единственному каменному строению в этой Валдайской глуши, если, конечно, не считать новенького здания вокзала. Новикову уже приходилось ездить по железной дороге, но он по старинке всё же предпочёл Московский тракт. Зима выдалась на редкость вьюжной и снежной, так что поезда могли застрять на несколько дней, в то время как переставленная на сани коробка дилижанса таких трудностей не испытывала. Вот и сейчас метель помогала им подойти к цели незамеченными. Британцы надели шинели поверх заплечных баллонов, чтобы смесь не перемёрзла и исправно давала горючие пары, так что они стали похожими на сказочных горбунов. Коллежский асессор заметил у многих из них уродливые лицевые маски с длинными носами, вроде тех, что носили европейские лекари во время чумы. Зачем был нужен этот маскарад, Виктор Григорьевич так и не понял. Может, маски защищали лёгкие огнемётных людей от вредных испарений или близкого жара, как и толстые краги, что они носили на руках.

Впереди отряда шёл давешний лучник, которого звали Араш, и с ним штабс-капитан Ларионов — оба с тугими турецкими луками и колчанами за спиной.

Пользуясь моментом, коллежский асессор подошёл к Эплгейту и спросил его негромко.

— Сэмюэль, позвольте полюбопытствовать, — начал Виктор Григорьевич небрежным тоном, как бы из праздного интереса. — А откуда у вас сии огненные устройства? Огнемётные трубы ставили на корабли ещё при Петре Великом, но я не слышал, чтобы военная мысль доходила до столь малоразмерного образца, что его смог бы нести один солдат.

— Всё верно, господин Новиков, — сухо ответил майор. — Военная наука в целом ещё далека от создания подобных устройств, но порою чрезвычайные обстоятельства буквально заставляют изобретать нужные средства задолго раньше того времени, когда им положено быть изобретёнными. И наш принц Даккар с его зловещим сращением плоти прекрасный тому пример. К счастью, на одного злого гения у нас в Британии всегда найдётся сотня талантливых и прозорливых умов, чтобы найти на него управу.

— Охотно верю, — покивал головой чиновник, хотя в мыслях он был далёк от подобной уверенности. Всё-таки, как врач, он знал, что такое эпидемия, и как стремительно она распространяется. Они могли просто не суметь выловить всех сросшихся, и «общинное» движение Простецов пустило бы корни по всей стране. И главное, впереди их ждала неизвестность, а не исключено, что и лютая смерть. Или нечто похуже смерти.

— Cluster together, gentlemen (Сомкните ряды, джентльмены), — приказ майора был передан по цепочке. Так было образовано три тесных группы по двадцать человек в каждой. Оружие спрятали под одеждой. Каждая группа была обмотана верёвкой так, чтобы не рассыпаться. Сначала все спотыкались, но потом пошли шаг в шаг. Облепленные с ног до головы снегом, малые отряды теперь можно было принять за сросшихся, направлявшихся к месту общего сбора.

Эта идея пришла британским офицерам внезапно, но тут же была реализована со всей военной изобретательностью. Действительно, длинная цепь одиночных бойцов, даже при всей осторожности и маскировке могла быть замечена, а огнемётные бойцы не годились на роль пластунов. Даже просто идти с их ранцами уже было в тягость, а передвигаться ползком и вовсе невозможно. Так что новая маскировка позволила приблизиться к церкви бодрым строевым шагом. Судя по всему, в церковь уже подтянулась основная масса сектантов, последние из пришедших были оставлены на страже — мясо из пяти человек и двух лошадей.

Глава 4

Увидев в ночной темноте три разворачивавшихся по фронту массы, охранники замахали им руками, приглашая поспешить вовнутрь. Тут же две стрелы вонзились в них по самое оперение. Яда на наконечниках хватило бы и на табун лошадей, так что охрана погибла мгновенно и беззвучно, осев в пушистый сугроб у стены храма. Верёвки были рассечены, и огнемётные расчёты рассыпались вокруг здания, окопались в снегу напротив окон и дверей. Перед главным входом уланы собрали митральезу и зарядили её круглой обоймой. Полезность такого оружия в глазах Новикова была крайне сомнительной, но это было лучшее, что имелось в наличии.

Основные приготовления были сделаны — бойцы замаскировались так, что могли оставаться незамеченными ещё некоторое время. Майор Эплгейт, штабс-капитан Ларионов и Виктор Григорьевич тайком подползли к главному входу, закрытому, видимо, для защиты от холода. В притворе оказалось пусто, если не считать наваленной в несколько слоёв верхней одежды и исподнего. Новиков ужаснулся, представив, сколько людей, должно быть, собрались в самом храме, предварительно раздевшись донага. Благодаря накиданной повсюду одежде они смогли пройти до следующих дверей безо всякого шума. Из храма доносился непрерывный гул голосов, смешанный с криками домашних животных.

Осмелев, майор слегка приоткрыл двери, так что можно было наблюдать в образовавшуюся щель за происходившим внутри храма. Новиков едва подавил в себе крик отвращения. Всё пространство занимала шевелящаяся сросшаяся масса людей, поднимавшаяся до самого купола богомерзкой живой пирамидой. Такое осквернение православного храма вызвало в душе чиновника ещё большее ожесточение. Помещение освещали тысячи восковых свечей, очевидно, взятые из церковных запасов. Свечи, предназначавшиеся богу, были натыканы по стенам вплоть до потолка безо всякой почтительности к святым образам. На самой вершине мясной горы, ощетинившейся головами и прочими конечностями, восседал сам Старец. Черт его разобрать было нельзя, но, похоже, он врастал в своих последователей по пояс. Всюду стоял густой дух навоза и пота. Люди и звери голосили каждый на свой манер, выражая крайнюю степень переполнявшего их удовольствия, бывшего, судя по всему, самой низкой плотской природы, в отличие от удовольствия духовного — тихого, светлого и чистого в своих проявлениях.

— Братья и сёстры, — прозвучал в вышине густой бас, перекрывший стоявший гомон. — А также твари бессловесные, которых вы приняли в себя из благих побуждений. Прошу тишины, чтобы я мог поведать, зачем все вы здесь собрались в эту торжественную и священную ночь.

Голоса стихли, и только какая-то хавронья хрюкнула несколько раз в наступившей тишине, но тут же заткнулась.

— Как разделившие со мною плоть, разделили вы и тайны души моей, но человеческое всё ещё сильно в вас, поэтому самое важное я облеку в форму слова, дабы избежать малейшего недопонимания. Долгие годы я учился в Европе, где приобрёл глубокие познания в биологии — науке об устройстве всего живого. Наши с вами тела состоят из клеток — невидимых глазу простых зверьков, которые на заре сотворения мира жили все отдельно друг от друга, плавая в тёплом океане и не зная невзгод. Но уже тогда жизнь была битвой за существование, где выживают сильнейшие. В этой неизбежной борьбе клетки стали объединяться в колонии себе подобных, чтобы вместе противостоять напастям того свирепого мира. Самые слабые из них погибали, и лишь лучшие давали потомство. Совершенствуясь с ходом времени, формировались всё более и более приспособленные клеточные сообщества. Так появились все растения и животные, и, как венец этого развития, мы, люди.

Масса одобрительно зашумела, но Старец продолжил: — Род мой происходит из страны, где совершенствованию духу отдают пристальное внимание. Часами проводим мы в медитациях, мыслями проникая за границы телесного, в божественные выси, где стяжаем высших истин и откровений. И не меньшее внимание уделяем мы управлению собственной бренной оболочкой. Это великое искусство называется у нас йогой. Благодаря йоге я могу управлять дыханием и сердцем, потоками энергий и всеми жизненными процессами своего тела.

Осознав, что клетки объединились вместе для лучшего выживания, я обратился к клеткам своего тела, как обращаюсь сейчас к вам. Я убедил их, что так же, как когда-то на заре времён они собрались вместе, чтобы для собственной безопасности образовать колонии, так и сейчас могут объединиться разные тела, чтобы через такое сродство жить ещё лучше и безопаснее, чем прежде. Возможно, вы спросите меня, чем же лучше соединяться так вместе, чем жить по раздельности?

Многие головы тогда закричали, что нет нужды объяснять им то, что они и сами теперь прекрасно знают и убеждаются в этом постоянно, но старец снова призвал к молчанию и продолжил: — Да, вы уже вкусили плодов такого единения и мне не нужно убеждать вас в его пользе, но это лишь ваша внутренняя правота, которые многие из вас не смогут ни описать, ни обосновать словами, а то, что я поручу вам сегодня, в первую очередь потребует от вас именно умения уговаривать.

Не мне вам рассказывать о том тяжком гнёте, под которым живёт в вашей стране крестьянство. Крепостное право превращает вас в говорящую скотину в глазах бессердечных помещиков, да и сами помещики в свою очередь пресмыкаются перед теми, кто выше их по чину. В мире то тут, то там постоянно идут войны, люди убивают друг друга десятками и даже сотнями тысяч, и не за горами тот день, когда наука предложит средства для уничтожения миллионов. Всюду, в какую сторону бросишь взгляд, царят неравенство, угнетение и бессердечие.

Причина, я считаю, одна. Неспособность и главное нежелание отдельного человека понять нужды и желания другого. Люди, суть разумные клеточные сообщества, тратят жизнь на своё возвышение, уничтожая и притесняя такие же сообщества, как они сами. Родители не способны понять детей, возлюбленные друг друга, потому что меж ними лежит граница плоти. Убери эту границу, и непониманию настанет конец. Не будет ни меня, ни тебя, ни их — только мы. Боль одного станет болью многих. Радость одного станет общей. Мы приходим в мир одинокими и уходим из него в одиночестве, разбитые временем и невзгодами, но теперь всё поменяется. Сильный не сможет угнетать слабого, как зверь не станет грызть собственный живот, мотивы другого откроются как на ладони, ведь пространство мысли станет общим. Больше не нужно понукать быка в поле, ибо он разделит с пахарем и радость труда, и понимание его необходимости. Больше не будет ни разврата, ни обмана, как не будет ни тайны, ни стыда. Да, в новом обществе, где отдельные люди по своему желанию смогут сливаться в общины и выходить из них, будут проблемы. Особенно поначалу, когда будет устраиваться новая система мира, но это лишь временный этап, и его вскоре перевесят те блага, которые слияние даёт уже сейчас — радость и любовь, понимание и взаимопомощь, равенство и братство. Мы сможем жить в единении с природой, потому что действительно станем с ней единым целым. Возрадуйтесь же, дети мои, ибо царствие Божье на земле грядёт!

“Deadlygift of speech (Смертоносный дар красноречия)”, пробурчал себе под нос майор Сэмюэль Эплгейт, “Kill it before he speaks you to death! (Убей его раньше, чем он заболтает тебя до смерти!)”

Он дал знать штабс-капитану, чтобы тот готовился сразить говорливого Старца отравленной стрелой. Ларионов достал пузырёк с густым, как мазь, кураре. Задумчиво попробовал смесь на вкус — не стухла ли? — и довольно сплюнул. Сунув в склянку наконечник стрелы, он усердно крутил его там, пока на сталь не налипло столько яда, что хватило бы на тысячу человек. Новиков и Эплгейт взялись руками за створки, чтобы отворить двери для рокового выстрела. А Старец тем временем продолжал:

— Дорогие мои, я прошу вас о том, что будет для вас труднее и печальнее всего, а именно, разделиться вновь на отдельных людей, и, надев свои одежды, отправиться во все стороны света, чтобы там проповедовать единение словом и делом. Кто однажды был в единстве, тот не разучится ему никогда. Ваши собственные клетки запомнили радость единства и всегда будут готовы совершить его снова — с множеством новых людей. Однако это потребует всего вашего мужества и смекалки, ибо правительства будут всячески противиться единению народов, хотя награда будет того стоить, ибо придёт день, и каждый человек будет вхож в другого, как в свой дом, где его ждут с теплотой и приветом. То Евангельское будущее, где каждый возлюбит ближнего как самого себя, теперь целиком зависит от вас. Благословляю вас на этот подвиг...

Створки дверей распахнулись, и в проёме возник штабс-капитан Ларионов, с натянутым луком в руках. Запела тетива — стрела устремилась к цели, но из недр многотонной туши навстречу ей выпрыгнул громадный пёс, чтобы принять удар на себя. Пронзённый насквозь, он рухнул в толщу плоти, вновь погрузившись в неё по шею и увлекая стрелу за собой. Крик ярости и гнева пронёсся по головам, когда они осознали, какой опасности подвергся их духовный лидер. Масса хлынула к дверям, но двери захлопнулись, и Эплгейт с Новиковым подперли их посохами, найденными тут же в притворе. Это дало им шанс выскочить из церкви прежде, чем до них добрались руки и лапы чудовища.

— За мной, мы перехватить его у другого выхода, — закричал майор, и они побежали вокруг храма. За их спинами застрочила митральеза. Было слышно, как лопались стёкла, когда выпиравшая из окон масса стала вытекать на улицу. Загудело жаркое пламя, изрыгаемое огнемётными машинами.

— Нужно продержаться хотя бы пять минут, — крикнул на бегу штабс-капитан. — Чтобы разойтись по такой туше, яду надо время.

— Куда мы несёмся? — Виктор Григорьевич старался не отставать от британских офицеров.

— Он не стать дожидаться смерть, — от волнения британец снова пренебрёг правилами русской речи. — Он отделяться и бежать. Как в Дели.

Они подскочили к выходу, предназначавшемуся для священников. Там уже во всю шла борьба. Теперь коллежский асессор наконец-то понял, зачем британцам маски. Беснующаяся масса кидалась на них, пытаясь осуществить слияние, но на теле огнемётных бойцов не было открытых участков кожи, необходимых для контакта. Ногти и когти скрежетали по их шинелям и крагам, маскам и шлемам, но огонь и яд делали своё чёрное дело.

Трое или четверо длинноносых свалили на землю и ожесточённо пинали голого смуглого мужчину, пытавшегося ускользнуть под прикрытием прущего изо всех щелей «мяса».

Когда горючая смесь закончилась, в ход пошли револьверы и сабли. Митральезы также не было слышно. Новиков уже израсходовал все выстрелы своего пистолета и теперь дрался тем самым кавказским кинжалом, что позаимствовал в особняке. Кисти рук он спрятал в рукавах, чтобы избежать рокового касания с плотью. Он помнил, как двое сросшихся крестьян убили их лошадей, так что старался не лезть на рожон и в случае опасности отступал к Эплгейту и Фербейну под прикрытие их тяжёлых палашей. В какое-то мгновение чиновнику показалось, что бой длился уже целую вечность. Всё тело ныло от усталости, а масса всё пёрла и пёрла, прорастая новыми головами, руками и ногами, пытаясь вырваться из бушевавшего в здании огня. Получив очередной удар то ли ногой, то ли копытом в грудь, Виктор Григорьевич отлетел и упал на залитый кровью и чёрный от пепла снег. Силясь подняться, он так и остался лежать, всматриваясь в непроницаемое зимнее небо, а огонь гудел, стенали люди, гремели выстрелы, и всё ходило ходуном, словно после бурной попойки. Новиков закрыл глаза и полетел над землёю высоко-высоко, прямо в чёрную бездну безвоздушного пространства.

— Братец, — трясли его за плечо. — Да жив ли ты?

Над коллежским асессором склонился перепачканный сажей и кровью штабс-ротмистр. Виктору Григорьевичу помогли подняться. Он не знал, сколько провалялся без сознания, но явно не больше нескольких минут. Огонь в церкви всё ещё пылал, но масса была мертва окончательно. Яд наконец-то добрался до самых дальних её уголков, угнетая по пути бесчисленные сердца и лёгкие. Вокруг собралось немало народу — гусар Елисеев с невестой, почти все британцы, Эплгейт и Фербейн, Ларионов, его верный Араш и двое выживших улан из расчёта митральезы, которым досталось больше всего, как стоявшим напротив основного входа.

Особняком стоял Старец, бесстрашно смотревший в направленные на него дула. Вовсе не таким представлял его Новиков. Он ожидал увидеть седоволасого, длиннобородого, согбенного бесчисленными годами аскета, но перед ними стоял... цыган средних лет, с ухоженной раздвоенной бородкой, недурно сложенный, но невысокий. Пусть глаза его пылали бесстрашной отвагой перед лицом смерти, но чувственные губы выдавали в нём человека страстного и любящего жизнь со всеми её радостями.

— Ах, мой друг, — Эплгейт приветствовал пришедшего в себя чиновника с сердечной теплотой в голосе. Казалось, майор не знал, куда себя девать от переполнявшего его счастья.

— Я так боялся, что вы покинули нас для жизни лучшей. Но теперь, когда вы снова с нами, я не вижу смысла затягивать исполнение приговора.

— О каком приговоре ты говоришь, проклятый британский мясник? – воскликнул пленник. — Меня не судил ни один суд, да и нет такого суда, что судил бы меня по справедливости в вашем продажном мире.

— Тебя уже осудил один суд, — с жаром отозвался Сэмюэль Эплгейт. — Он заседает вот тут, у меня в голове. Он заседает в головах всех собравшихся здесь людей, и эти судьи говорят — виновен и заслуживает смерти за преступления против самой человеческой природы и законов божьих. Ты... — майор запнулся, подбирая нужные слова, чтобы продолжить: — На что ты надеялся, идиот? Ты думал, что будешь бороздить моря на своей чудесной электрической субмарине и таранить британские военные корабли, не так ли? Не выйдет! Тебя предал один из самых близких тебе товарищей по оружию. С его добровольной помощью я нашёл твой таинственный остров и с огромным удовольствием взорвал твою драгоценную субмарину. И вот что я хочу сказать тебе особо. Ты больше не Немо. Ты вообще никто, тень из прошлого. Британия будет править морями, как и прежде, и твой народ останется у нас в рабстве навсегда. На веки вечные, пока стоит Свет!

— Кхм-кхм, — прочистил горло штабс-капитан Ларионов.

— В чём дело? — повернулся к нему раскрасневшийся майор. — Это миг моего триумфа. Я эту речь каждую ночь перед сном тренировал в течение двух лет. Буквально жил предвкушением этого момента.

— Вы явили нам шедевр красноречия, особенно, принимая в расчёт, что русский не ваш родной язык, сэр Эплгейт, — остался невозмутим Андрей Кириллович. — Но, как подданный Российской Империи и офицер, я не разделяю ваших убеждений.

— А… Вы ведь тоже хотите к морю. Что же, я сказал всё, что хотел, — пошёл ему на встречу Сэмюэль Эплгейт. — Более неразумно оставлять столь опасного преступника жить.

Британец направил револьвер в лицо мятежного принца Даккара.

— Жаль, что я не смогу делать это каждый день, — майор выстрелил, и Старец рухнул, сражённый насмерть, но убийце оказалось этого мало, и он разрядил в тело поверженного врага весь барабан. Адъютант тут же подал ему свежее оружие.

— Боюсь, у нас тут осталось ещё одно последнее дело, — майор внезапно указал на гусара. — Seize him, gentlemen (Взять его, джентльмены).

Двое клювастых, словно нарочно очутившиеся за спиной Елисеева, оттолкнули от него Альбину и схватили штабс-ротмистра за плечи.

— Какого чёрта? — взревел Пётр, силясь вырваться из стальной хватки навалившихся на него британцев. Новиков и Ларионов смотрели на происходившее с изумлением. Не лишился ли майор рассудка?

Тем временем Эплгейт наклонился к штабс-ротмистру и грустным голосом произнёс: — Я боюсь, у меня просто нет выбора. Простите меня, но иначе я поступить не могу.

Англичанин взвёл курок. В наступившей тишине выстрел прогремел словно пушечный. С тихим шумом повалилось на снег мёртвое тело.

— Нет! — закричал Пётр Елисеев дико и горестно и рванулся к убийце, заревел от переполнявшей его боли и ненависти, но его крепко держали несколько человек. Скоро он прекратил попытки вырваться, и повис на руках, сотрясаемый бессильными рыданиями.

Подойдя к Альбине, Новиков перевернул её на спину и закрыл девушке глаза. Плотнее запахнув шубу, он сиротливо огляделся. Коллежского асессора ждали в Москве, и, раз уж Божье царствие на земле откладывалось на неопределённый срок, а мирских забот никто не отменял, то ему следовало поторопиться…