Попытка взлететь без крыльев

Глава 1. Не живая, но и не мертвая

Выстрел.

Вспышка в ночи, острая оса, укусившая в область сердца и распутившаяся цветком боли. Я вскрикнула, охнула и печально улыбнулась, взглянув на того, кто сделал это со мной. Слишком долго мы шли вместе бок о бок, но сейчас именно мне приходится смотреть в дымящееся око ствола, понимая, что история изменила свой вектор. Снова.

Истории почти всегда начинаются с какой-то сильной встряски. Моя началась со смерти. Моей смерти. И, видимо, ей и закончится. Боль заполняет все существо, пожирая нерв за нервом, чтобы вскоре добраться до мозга.

— И как ощущения?

Я слышу его голос, и все очарование близкой смерти рассыпается, как карточный домик от дуновения ветра. Обманутый фантомной болью мозг снова возвращает себе полный контроль, и я лезу в образовавшуюся в груди дырку, чтоб вытащить беспомощную убийцу, так и не давшую мне того, что я так хочу.

— Как всегда. Я всё ещё жива, Майкл.

— Технически, нет, — раздается трескучий голос ещё одного участника экспериментов надо мной. — Ты уже умерла несколько месяцев назад.

— Можно же не напоминать, — улыбаюсь. — Нормально же общались.

— Я не каждый день тут пытаюсь убить товарища, Кэт.

Встаю, поправляю платье, смотрю, как механически-магическое тело восстанавливает ткани и качаю головой. Все это лишено смысла. Вся возня живых лишена смысла.

— Я уже вряд ли могу зваться твоим товарищем, Майкл. Все пытаюсь найти в себе хоть что-то, напоминающее о былом.

— Зачем?

Смотрю в окно. Там еще работает и живет город моего былого детства. Город, где я выросла и умерла. Серый. Пустой. Бесполезный. Живые ходят туда-сюда, бегают по своим делам, как муравьи, снабжая всем и вся своих маток — аристократов и буржуазию — к которым когда-то принадлежала и я.

Но сейчас...

Кто я сейчас? Чудовище, собранное из старого тела, металла, магии и шестеренок.

— Что «зачем»?

— Зачем тебе вспоминать о былом? — смотрит на меня Майкл с высоты своего роста, подпирая головой потолок.

— А как... как я смогу продолжать помогать им и вам, если... теряю нить, которая связывает меня с живыми. Ты же помнишь случай на площади?

Он хмыкает и убирает револьвер в поясную кобуру. Я вижу, что он раздражен, но не зол. Скорее, где-то внутри огромного тела перекатывается печаль пополам с грустью.

— Помню, Кэт. И знаю, почему ты себя так ведешь.

— Откуда?

Он усмехается в усы и чешет застарелый шрам на щеке. И снова смотрит на меня из-под густых седых бровей.

— Когда-нибудь потом расскажу. А пока... пока я знаю, что может пробудить в тебе интерес к жизни? — он достает из нагрудного кармана пиджака сложенную газету. — Посмотри.

Протягиваю руку и беру бумажного информатора. На первой полосе новости о войне, как подходят войска союзников двигают танки и дирижабли в сторону столицы наших противников. Но явно не из-за этой мелочи и пропаганды Майкл хотел, чтобы я посмотрела.

Листаю страницы, бегу взглядом по заголовкам и...

На одной из последних вижу маленькую полосу. «Странные искалеченные девушки с механическими частями снова найдены в реакторном отсеке Палантира». Поднимаю взгляд на гиганта. Он кривит губы в кривой усмешке.

— Ты уверен?

— Нет. Но проверить стоит. Здесь все следы того, кто тебя оживил, потерялись в последней забастовке.

— А как же убийца? — откладываю бумажного вестника бури.

— Им занимается полиция, Кэт. Джек Кисара — хороший профессионал.

— Ну хорошо. Те психи гораздо опаснее, чем простой маньяк, — задумчиво скребу металлическим ногтем заголовок газеты на тумбочке. — Хорошо, давай проведаем летающий город, Майк. Давно я не летала в столицу моды.

— Вот видишь. Еще в тебе есть искорки жизни.

— Мести, Майк. Мести, а не жизни.

Тот лишь пожимает плечами. Ему все равно. Мне, впрочем, тоже.

Глава 2. Каникулы со льдом в бокале с ядом

– Ты готова?

– К чему? – смотрю на Майка сниз вверх. Что там ему мои шпильки, когда его одноглазая головушка с серо-бурыми волосами маячит на высоте семи футов? Вот и приходится смотреть в пуговицы его пиджака или задирать голову.

– К полетам, Кэт.

– Мне-то что? Механизмы не особо боятся качки, – стучу стальной костяшкой по стальной же монтажной балке. – Не особо отличаюсь от этого дирижабля.

– Ну… в тебе больше красоты.

– О-о-о-о-о… – я просто не могу удержаться и отдергиваю полы пиджака гиганта. – Где тут зарыли романтика? Может, здесь, среди пары десятков фунтов мускулатуры?

– Успокойся, – смеется он и легко отодвигает мою тонкую фигурку в пышных юбках и корсаже. – Романтики умирают на войне. Я, как видишь, жив.

– Жив… – тяну это слово, смакуя каждый звук. Короткое словечко, в котором так много смысла. И так мало протяженности… будто оно звучит ровно столько, длится эта самая жизнь.

Непростительно мало.

Он задумчиво глядит на меня, но наше молчание оказывается прервано решительным, но мягким стуком в дверь. Вежливый стюарт компании “Венчурийский Воздушный Транспорт” собирается что-то нам сообщить.

– Уважаемые пассажиры. Наше воздушное судно готовится к подъему в воздух. Будьте добры принять сидячее положение на статичных поверхностях. Приятного полета.

И его шаги начали отдаляться. Видимо, надо сообщить остальным пассажирам дорогих кают об этой важной вести. А вот на тяжелых грузопассажирских дирижаблях дешевых авиалиний никто такой заботой о людях не занимается – проверили качество крепежа грузов и плевать, какие там человеческие проблемы.

Это же проблемы обычных людей низших и средних классов, не так ли?

– Ну все, можно и поспать… а то за войну так и не привык к этим полетам… – усмехается гигант и садится на кровать. – Что ж на какую-то мелкоту кроватки делают.

Я даже почти справляюсь с усмешкой. Ведь Майкл настолько большой, что не помещается на стандартное корабельное ложе, но все еще боится летать…

– Когда-то я тоже боялась летать, – перебираю в памяти воспоминания, отбрасывая их бисер. – Но где-то это чувство потерялось.

– И слава… – начинает и тут же обрывает себя Майк. – Ладно, я спать.

Он закрывает глаза и тут же засыпает. Навык профессионального солдата, выработанный годами военных компаний. А что мне остается? Сон мне не нужен. Страха нет. Эмоций особо тоже.

– Ну что ж… Тогда я пойду гулять.

Хлопаю по коленям и поднимаю. Стук каблуков тонет в длинном ворсе. А кают-компания встречает гомоном и шумом. Но от мыслей меня отрывает вскрик и падение тела вместе со звоном разбитой посуды. Бросаю взгляд в ту сторону и вижу зеркало.

И свое отражение в нем. И в центре композиции моего лица два огромным черных провала вместо глаз. Тельце упавшей в обморок официантки не особо меня волнует. Поправляю макияж и цепляю на нос темные очки, скрывающие мои особенности.

Как и все остальные нюансы скрыты под одеждой.

Металл пугает людей. Особенно, если он – часть тела того, с кем они беседуют. А мне хотелось побеседовать с кем-нибудь.

Скука… Скука в окружении шелка и дорогих напитков. И противные люди, чьи сердца я слышу из другого конца зала.

– Леди изволит скучать? – чей-то бархатный голос отрывает меня от задумчивого пересчитывания ударов сердца певички на сцене.

– О да, с этим сложно поспорить, – улыбаюсь и перевожу взгляд на нового собеседника.

Шатен в костюме-тройке ценой в пару квартир бедняков. Интересный субъект. Монокль, которым давно не пользовались, прикреплен к нагрудном карману. Золотая цепочка тянется к жилетке. Залихватские усики идеально напомажены и завернуты вверх.

Типичный сердцеед… Вот только руки не те, неправильные. Руки подозрительно шероховаты. Старые шрамы на костяшках говорят о совсем ином прошлом.

– Эй, Гарри, не приставай к незнакомкам! У тебя же есть я! – врывается в наш разговор яркая блондинка, бросая непонятный и быстрый взгляд льдисто-голубых глаз. – Госпожа, прошу простить, но я у вас уведу этого дамского угодника.

Но сердечко бьется слишком сильно. А вот Гарри явно раздражен таким поведением спутницы. Дергается щека, мимолетный злобный взор. Это веселит. И… интригует.

Что-то явно происходит на этом дирижабле.

Интересное.

Потанцуем, дорогие мои?

Потанцуем.

Я отправляюсь в погоню. Шаг за шагом сквозь заполненный столами зал. Они даже не смотрят в мою сторону. Лишь Льдинка пару раз оглядывается в поисках… чего-то. В ее глазах я вижу нечто похожее на страх.

Ох, Гарри. Что же ты замыслил?