Переправа

Переправа

Медленно. Ох, медленно…. Всего три с половиной оборота в минуту. Этак несколько десятков тысячелетий пройдет, прежде чем берег родной приметим.

И то если я в строю останусь. Помощник-то мой с управлением справится, пока меня латать будут… Собственно и управлять-то курсом не нужно, коль перемещаемся мы вдоль каната… Так, может раз-другой пар излишний в коллектор стравить и только. И за пассажиров я не беспокоюсь. Им вообще ничего угрожать не может, пока в блоке своем находятся. А вот механика, она уход любит. Да только не все это понимают. Нет в нынешнем поколении знаний необходимых и быть не может. Случись чего, пока меня восстанавливают, что мой повар делать-то будет?

Ну вот, пожалуйста. Опять восемнадцатый золотник травит. Третий раз уже за последние пятьсот лет… Понятное дело, сталь не лучший материал для пар трения, а что делать прикажите, если ничего другого нет? Да и где теперь в мире трение найдешь-то? В каком таком механизме? Даже мой экипаж — ремонтные дроиды высшего класса, все как один — ни одного колёсика в системе. Вся передача движения на клеточном уровне посредством гиперосмосатического сжатия. Такой дроид и через сто тысячелетий не сломается — вся перистальтика с саморегенерацией, и работает на любом излучении. Я их прямо в котельную посылаю, для подзарядки.

С тех пор, как нас тем астероидом шваркнуло, от звездолета только это колесо и осталось. Хотя по-научному не колесо, а тор — бублик с километровым диаметром. Грузо-пассажирский отсек по-нашему, корабельному. А все остальное: и двигатели, и реактор, и главный компьютер, до меня полетом управляющий — напрочь снесло. Целых три километра центральной иглы звездолета — вдребезги. Астероид аккурат в дырку от бублика попал.

Куда именно мы отправлялись, мне доподлинно не известно. Из всего оборудования корабельного один черный ящик остался. А он только о полете прошедшем поведать мог. Летели, бабахнуло и вся недолга. Правда, по книгам знаю, что начинался полет наш во время великой Экспансии, когда люди, как вон те, что в камерах анабиоза спят, планету родную покидали в поисках доли лучшей. Собственно и я сам в спящем режиме находился, пока сигнал пробуждения экстренного из зажимов не выдернул. Понятное дело и на случай аварийный специальная инструкция имеется. А в ней всего один пункт: предпринять все необходимое, чтобы спасти пассажиров. И приписка: Командование назначается согласно таблице о рангах. И все – вертись, как хочешь. Не объяснений, тебе человеческих, ни приказов. Ранг мой был "1Б", вот он то и сделал меня старшим на долгие годы.

Единственный конкурент, заведующий блоком кухонным, чуть-чуть не дотягивал. На его бирке указывалась принадлежность к "1 В". Расстроился так, что пришлось его своим помощником сделать. Неплохой, в общем-то, парень, как впоследствии оказалось. И главное, хоть косвенно, но к паровым машинам отношение имел. Та же пароварка, скажем, или кофеварка… Но об этом позже.

Для начала решить следовало, куда путь свой держать будем? И на чем? Планет новых, для жизни пригодных, где искать, я не знал. Да и искать без навигатора, "на глазок", совсем дело пропащее. Энергии было чуть, а спросить где ее взять, не у кого. Управляющий блоком анабиоза никого из пассажиров будить не велел. У него, мол на этот счет своя инструкция имелась. А в ней строжайше запрещалось вторгаться в его владения при авариях. Только вблизи планет, которые он сам пригодными к обитанию посчитает. Сказал это, да и заперся в блоке. Три дня я его по-всякому уговаривал, хотя бы энергией поделиться, но тщетно. И эрга не дал, скупердяй этакий. Все, мол, только для его подопечных. Неизвестно ведь, сколько миллионов лет нам тут крутиться, покуда планету подходящую не повстречаем. Но я на него не в обиде. Инструкция — дело святое, и рад бы иной раз поперек пойти — да нельзя.

И что делать прикажете? Единственный источник энергии в километре от нас болтается, и то, не сам источник, а его полуразрушенный нагреватель на элементах легких. Пришлось за ним экспедицию отряжать. Последнюю уцелевшую шлюпку не пожалел. Дотла сгорела, вместе с дроидом, пока поближе к бублику не прибуксировала, да на нужную орбиту вокруг нас не вывела. А дальше? Ни одного термоэлектрического преобразователя на борту! Да и откуда ему взяться-то, если энергию прежде от реактора получали, который вместе с иглой сгинул? Не от дроидов же прикуривать?

Обесточил я команду свою, всех, значит сто восемьдесят душ и сел думу думать. Долго сидел. Лет сорок, как минимум. Сказал бы точнее, да крохи энергии экономить надо было, поэтому все свои будильники загодя вырубил. Поскольку меня с рождения логикой нормальной обделили, пришлось морфологический пасьянс раскладывать. Свел, значит, в одну таблицу все, что сам знал, что во всех книгах нашей библиотеки прописано было, все предметы, что мои дроиды внутри блока нашли, в общем — все до последней гаечки… Ну и начал найденное промеж знаний во всех возможных комбинациях сочетать. Науками, я особо не владею, а о пространственном нуль-переходе только читать могу, сути его и за миллион лет не постигнув. Вот и приходилось мне план строить из того, что в таблице понять сумею.

В бублике, среди прочего, экспонаты из музеев разных нашлись. В том числе и из музея промышленного производства двадцатого века. Не могут люди, видно, без памяти своей обходиться. Все в целости и сохранности. И станки, и инструменты всякие. Понятное дело, толку от них поначалу никакого не было. Без энергии-то.

А посему первым делом было электростанцию построить. Генератор-то хороший, среди экспонатов нашелся, вот только чем крутить его прикажете? Поначалу, чтобы хоть какое питание в ремонтный блок поступало, его дроиды вертели. Как могли, конечно, и на сколько у них энергии хватало. Я и рад был бы их в космос к тому нагревателю послать, для подпитки, да только ремзона у нас внутри, а насосы шлюзовой камеры без электричества работать отказываются. Вконец я извел экипаж свой, пока энергии не накопили достаточно, чтобы станки запустить. На наше счастье, кроме нагревателя, за нами ещё и труба подходящая увязалась. А что вы хотите, масса-то у нашего бублика — ого-го! Отличная труба. Сноса вовек не будет. От дюзы маршевого двигателя.

Подумать страшно, сколько я на неё резцов извел, пока цилиндров, да поршней приличных не наточил. Все трубопроводы, что дроиды свинтить смогли, в работу пошли. Пришлось над станцией гидропонной беспредел учинить. Заведующий ее, уж так разорялся, так разорялся… Вспоминать больно. Особенно, когда его личный клапан на общее дело пошел. Кстати воду оттуда же взяли, из станционной системы орошения. Половиной дроидов пожертвовать пришлось. Не действующих, конечно, а запасных, но все равно не по себе было, пока тела их промеж вальцов пропускал, чтобы уплотнительных манжет наделать. Материал для уплотнения между поршнем и цилиндром — лучше не придумаешь. Хорошие дроиды. Скользкие, гладкие, саморегенерирующиеся...

Паровик получился — загляденье! Верите ли — пока запускали, я прямо изошелся весь. Но ничего, запустили помаленьку. На внешнюю ферму повесили. Котлом к обогревателю развернули. Как он, родимый, под пар вышел, сразу шатунами всеми и заворочал. Ну а дальше дело не хитрое — генератор подключили, и пошло-поехало. Котел гудит, нагреватель, по орбите кругом его порхат. Дроиды свои аккумуляторы заряжают, да передатчик вещества настраивают.

Передатчик этот, на будущее, чтоб вы знали, можно было на манер ракетного двигателя использовать. По третьему закону Ньютона, конечно. Поясню: в морфологической таблице моей, супротив передатчика, надпись была, что из инструкции его вычитал — "Внимание! Опасность! Момент образования слоя переносимого вещества является абсолютной точкой отсчета любых систем. Категорически запрещается устанавливать передатчик на подвижных системах, кроме планет, орбиты и периоды вращения которых могут быть вычислены процессором передатчика. Образование массы переносимого тела, в одной точке пространства может превысить критический предел и привести к неконтролируемой ядерной реакции". Поняли, да? Поняли, почему заместо ракетного двигателя его можно использовать? Правильно, и я понял. Но подсчитал, что даже при таком раскладе, израсходуй мы, хоть весь материал нашего бублика, все равно — дальше, чем на световой год не пройдем. Да и не просто это будет, пройти-то. Поди, не мы одни в космосе болтаемся. Планеты, там, астероиды, звезды, наконец. Все они массой своей соблазнять нас будут повсеместно, с пути истинного сбивая. А рулить среди них, я не обучен.

Миллисекунд десять это решение у меня еще перед глазами висело, а потом — отмел. Вчистую. Лет через пять, морфологического анализа, я к передатчику вещества снова вернулся. Когда его с паромной переправой сочетал. До этого, я паромную переправу, с другими вещами комбинировал. Только когда, до "абсолютной точки отсчета любых систем" добрался, понял, что вот оно — решение. В любых справочниках сказано: "абсолютная точка отсчета всегда неподвижна относительно системы". То есть все тела системы, планеты, астероиды и прочие звезды, неподвижны и относительно абсолютной точки отсчета. Беда в том, что такая точка отсчета в принципе невозможна с практической точки зрения. Хотя бы потому, что ее существование крайне мало по продолжительности. Как-никак, а небесные светила постоянно крутятся. Но в каждый неуловимый момент времени, все они неподвижны, относительно произвольной точки. Намек поняли? Расстилаем канат, включаем передатчик таким образом, что бы создаваемое им поле переноса захватывало оба его конца и перемещаем передатчик вдоль этого каната. И что у нас получается? Правильно все у нас получается! По закону Ломоносова! Еже ли в одном месте чего убудет, то в другом, тут же и прибудет. Поле передатчика будет захватывать атомы каната сзади и переносить их к переднему торцу, прилаживая их к этому же канату по ходу движения. И каждую микросекунду, мы будем перемещаться относительно новой абсолютной точки отсчета. Вот с таким передвижением, нам сам черт не брат. Какие там еще притяжения планет? Абсолютная точка отсчета не подвержена никаким "притяжениям". Она просто существует, как некая постоянная величина. А мы и будем двигаться относительно Абсолюта, который так же будет двигаться перед нами. На манер тележки с осликом, у которого хитрый погонщик перед мордой на удочке морковь подвесил. Насмотрелся я на этих погонщиков в нашем зоопарке. Конкурировать со мной вздумали… Да что об этом говорить, сейчас то, когда и сами погонщики, и их ослики, и даже морковь в анабиозе на третьем этаже обитают.

Для начала — двести лет металлический мусор собирали. Дело не хитрое — излишки энергии прямо на поверхность тора подали, и он как электромагнит столько к себе хлама притянул, что хоть сдавать иди. Только пункт приемки лома далековато находится, но впрочем, мы туда курс и держим. В большинстве своем, это наши же обломки и были, что астероидом снесло. С тех пор, как передатчик материи настроили, дело спориться стало не по годам, а по дням. Любую деталь прямо на месте выращивали. Сначала передатчиком обломки к нагревательному элементу посылали, чтобы в слитки переплавить, да примеси разные удалить. В вакууме расплав в шары превращался, которые обратно электромагнитным полем к тору притягивались. Потом эти шары еще раз сквозь передатчик пропускали. С матрицей той модели, которую получить хотели.

Придумывать сам-то я не умею. Вся конструкция — полностью типовая. Из стандартных элементов. Ферма получилась знатная. Полутора километровая стрела — по диаметру тора. Шкивы под канат на краях закрепили. Сам тор в колесо превратили. Спиц понаставили, да и на центральную ось завели. В каких-нибудь двенадцать лет справились. Трос свили, неплохой. Протащили его через два шкива и колесо бублика. Это у нас управляющий анабиозным блоком выпросил, мол у его подопечных, без усиленной гравитации, за несколько тысяч лет может развиться отсутствие вестибулярного аппарата. Спорить мы не стали. Нужно, значит — нужно. Да и вращающийся тор не будет так сильно нагреваться в одном месте от кружащегося вокруг обломка реактора.

За сам нагреватель я не беспокоился. Там легких элементов не на один миллион лет хватит. Его вообще, вместо локального солнца планировалось использовать, если на найденной планете холодновато придется. Правда, после аварии, от него только этот огрызок остался, но и его энергии хватит, чтобы систему охлаждения блока анабиоза через тысячу лет прикончить, ежели постоянно в одно место светить будет. А до берега земного, нам таким паромом добираться в сотни раз дольше придется. Это мне черный ящик сообщил, когда путь обратный по прямой рассчитывал. И скорость нужную он же определил, чтобы на таком курсе в планетку какую не врезаться.

Как закончили мы все приготовления, выстроил я своих помощников, речь им зачитал торжественную. Кодом, конечно, передал, чтобы время лишнего на речь человеческую не тратить. Ну и запустили мы систему нашу на полный ход. То есть на три с половиной оборота в минуту вращения нашего километрового бублика. Трос из ниоткуда появляется, колесо по нему вперед подтягивается. Позади, где локомобиль на ферме пыхтит, этот самый трос в приемном поле передатчика исчезает. А над паровиком, солнышко наше круги нарезает.

Хорошо идем. Красиво. Ладно. Не в пример быстрее, чем когда я детишек по зоосаду катал. Я тогда кочегаром на атомном паровозике был. И за кондуктора управлялся. И сказки читал. И просветительские беседы на предмет парового транспорта вел, пока экскурсовод между динозаврами горло прочищал. Хорошо вел. С выражением. Видно за это меня от паровозика и отвинтили, перед тем, как зоопарк наш в корабль погрузить. Сгнил, поди, паровозик мой на Земле брошенной, а я вот остался. Но ничего. Дойдем до нее Матушки, а там я себе новый сооружу. И будет все, как прежде. Тем более и планета за такое время вполне сама по себе очистится. Ох, берега, берега… Сколько же до вас витков то… ?

Копия

Считывающее устройство тихонько звякнуло, когда шершавый бок кожаного портфеля коснулся сканера. Электронная карточка пропуска, лежащего где-то на самом дне раздутой утробы, среди отчетов и смет, позволила повернуть тугую вертушку и войти на территорию. Один – два – три – четыре…. Рекордные двенадцать шагов держались молодцом второй месяц и, судя по суматохе последней декады, продержатся чемпионами до конца года. На шестом шаге от проходной меня настигла толстенькая Нюра — диспетчер с десятого участка.

— Вячеслав Сергеевич! Что хотите, делайте, но штанги на полтора, у нас все ещё в дефиците, — с ходу затараторила она, даже не поздоровавшись, — Антипов ещё на прошлой неделе обещал, участок завтра простаивать будет...

Конечно, мы обещали эти штанги на прошлой неделе, но обстоятельства складывались так, что...

Зажимая портфель под мышкой, я многозначительно щелкнул ногтем по стеклу циферблата наручных часов. В каблуке левого ботинка щелкнуло, и в тоже мгновение меня охватило мягкое сияние создающегося образа. Осторожно, чтобы не сместить кубик генератора, выпавший из каблука, я отступил на шаг от Нюриной скороговорки, преодолев слабое сопротивление силового поля. Направляясь к административному зданию, я не слишком прислушивался обрывкам разговора между Нюрой и созданным образом. Тема разговора ясна, заезжена и в любом случае, можно прослушать мнемозапись позже. Второй кубик достался Георгию Анатольевичу, перехватившему меня возле лифта. Оставив начальника внешней кооперации объясняться с образом до десятого этажа, я сошел на пятом. Еще вчера Мишка говорил, что кое-что нарыл о гарантийных обязательствах двух наших подрядчиков, и что тему надо перетереть тэт-о-тэт до планерки. Мишку я не застал, но он предусмотрительно оставил свой образ, который активировался при моем появлении в кабинете. Уже с первых секунд беседы, я понял, что никуда эти голубчики-подрядчики не денутся, и заменят вибробункер, как миленькие. Тем не менее, на прошлой неделе мы договаривались выбраться на рыбалку, а вот об этом поговорить уже стоило. К несчастью, мой шеф всегда отличался болезненной пунктуальностью, и терпеть не мог опозданий. Ещё один щелчок по циферблату часов и, оставив образ обсуждать за меня тонкости рыбацкого дела, я галопом понесся в сторону своего отдела. Правду сказать, я не удержался и все-таки разок обернулся посмотреть на себя с Мишкой со стороны. Вальяжно развалившись в креслах и положив ногу на ногу, наши копии с жаром обсуждали, какую лодку мы будем брать с собой. Вроде бы, последнее, что я слышал, убегая задом наперед, поскольку не в силах был оторвать взгляд от этой парочки, они сошлись на двупарном «фофане». Хороший выбор, наши деды на «таких» рыбачили. Едва я развернулся и набрал хорошую скорость, как на моем пути вырос монументальный утес Инны Петровны.

— Вячеслав, - традиционно начала она свое повествование, — Вы опять проигнорировали мое требование, которое я выслала Вам ещё позавчера...

Огибаю, выпуклость ее выдающегося бюста по широкой дуге. Прыгая на одной ноге, зажимая в зубах шершавую рукоять портфеля и всем своим видом показывая страшную спешку, я вытаскиваю из каблука застрявший в нем кубик генератора образа. Тело сформировавшейся копии неприятно щекочет кожу руки слабыми электрическими разрядами. Кидаю его на пол и удаляюсь на пределе возможностей.

Некоторые, особо недальновидные люди полагают, что использование голографических образов оказывает плохое влияние на социум. Одно время было даже какое-то общественное движение в защиту естественного общения. Я хорошо помню их высказывания – мол, создавая свою копию, мы отказываемся от части своей души, которая разлетается мыльными пузырями, когда в генераторе заканчивается заряд.

Конечно же, это не так. Свои копии, кстати, я запрограммировал являться, на звук щелчка по стеклу часов. Генератор голографических копий считывает Ваше эмоциональное состояние, прогнозирует матрицу Вашего поведения и, используя банк данных Вашей памяти, генерирует Ваш Визуальный Образ, способный продолжить начатый Вами диалог без Вашего непосредственного участия. А что до пузырей, то это всего лишь здоровое чувство юмора производителя — логически завершив беседу, генератор действительно взрывается фонтаном мыльных пузырей с минимальным воздействием на окружающую среду.

В тот день, мне потребовалась запасная обойма генераторов. Я расшвыривал их горстями на трёх планерках, двух совещаниях и четырех симпозиумах. Я оставлял их без счета на бессмысленных телефонных разговорах и пустых видео конференциях. Не в состоянии присутствовать одновременно на двух международных встречах, я наплевал на приличия и послал себя экстренными бандеролями в Токио и Лос-анджелес.

Вечером, закончив просмотр записей, которые мои сегодняшние копии выложили на сервер, я был чуть жив от усталости. Домой я возвратился затемно. Жена не предложила мне ужина и не чмокнула в щеку. Правда я бы очень удивился котлете и запаху ее волос. Оленька и Лешенька, уже лежали в своих кроватках, ожидая папину сказку на ночь. Тоненькая книжка отняла последние силы. Голова загудела, сливая сегодняшнюю информацию на сервер для настоящего Вячеслава Сергеевича, который вот уже второй месяц не покидает наш объект в Заполярье. Говорят это не больно. Это даже интересно, закончив программу, обозревать мир в те краткие мгновения, пока твой пузырь летит к потолку, перед тем, как хлопнуть оттуда яркими искрами. Последняя вспышка света перед темной.

Единственный фактор

— Еще аббахо?

Платиновые щипчики со слабо мерцающим изумрудным кубиком замерли над хрустальной глубиной фужера. Ударившись о дно бокала, кристалл распался на мириады ярко-зеленых искр, сразу же поднявшихся в плотную, слабо дымящуюся, пену. Сидящий напротив хозяина седовласый мужчина, принял угощение дрожащими пальцами. Рольф Даниэль с изучающим любопытством окинул взглядом своего гостя. Плохо выбритое лицо с волевым подбородком, рассеянный взгляд черных, увлажнившихся после глотка аббахо, глаз. Высокий с залысинами лоб. Старомодная пиджачная пара мешком висит на сутулой, одутловатой фигуре. Черный перстень магистра на безымянном пальце. Бывшие профессора, руководители научных лабораторий, припрятавшие на черный день украденную технологию, новейший топливный элемент или фрагмент секретного вооружения, их много побывало здесь. Рано или поздно каждый сотрудник Академии становился бывшим — чистка в борьбе за эффективность никого не щадила. И рано или поздно, у отставников заканчивались средства. Хотя, если уволенный представлял интерес для хозяина кабинета – средства заканчивались значительно быстрее. Сегодня спланированная финансовая бездна привела к Рольфу самого Альберта Корручи — магистра центра психологии искусственного интеллекта, на труды которого имелись весьма перспективные виды. Рольф Даниэль откинулся в кресле и бросил на визитера полный нетерпения, взгляд.

— Итак, господин магистр, что Вы можете мне предложить? — спросил Рольф, демонстративно закрывая инкрустированный золотом ящичек кристаллов аббахо.

В ответ магистр выудил из кармана прозрачный пакетик с четырьмя крошечными ампулами.

— Вот, — Альберт Корручи с трудом сдерживал волнение, — двадцать лет исследований моей лаборатории.

Магистр выдержал паузу и, как показалось Рольфу, с гордостью добавил. — Это медикаментозная формула 'гениальности'!

Рольф сник. Он никак не ожидал, что Альберт Корручи может заняться банальными исследованиями человеческого мозга.

— Правда? — буркнул Рольф, без интереса вертя в пухлых пальцах ампулу. — Официально признано, что 'гениальность' не может быть приобретена фармацевтическими методами. Я уже не говорю о том, что злоупотребление 'разгонными' препаратами превратит человека в овощ раньше, чем он создаст что-нибудь стоящее. У Вас есть официальные заключения, подтверждающие ваши слова?

— Я не предполагал, что мои дела придут в упадок. Это старая запись, — Магистр с готовностью протянул пластинку «Мнемолита».

Рольф улыбнулся. Очень дорогая штучка, производства «Даниэль & Даниэль», «Мнемолит» давал возможность буквально за пару дней, безо всяких усилий, написать несколько томов мемуаров, используя любой литературно-художественный стиль на выбор. Какой ученый муж упустит свой шанс, выйдя в отставку, стать профессиональным писателем?

Отличительной характеристикой устройства была абсолютная правдивость изложения. Даже самые отъявленные фантазеры, охочие до 'красного словца', не выдерживали натиска сканера мозговых излучений. Конечно, позже напечатанный текст можно отредактировать, но изначальная запись самого «Мнемолита» считалась истиной в последней инстанции.

Считав сканером внутренний код устройства, и убедившись, что перед ним не подделка, Рольф Даниэль опустил пластину в лоток принтера. Через секунду раздался звук фанфар, распахнулась инкрустированная серебром дверца и Рольф, поднатужившись, извлек из недр печатающей машины увесистый фолиант, переплетенный в красный сафьян.

— Ого, — весело воскликнул хозяин, — да господин Магистр ко всему еще и писатель!

— Вы же знаете, — застенчиво покраснел Альберт. — Мы уйдем, а память о наших делах будет...

— Да, да, — перебил его Рольф. — Не будем отвлекаться. Какая страница?

— Сто одиннадцатая, — торопливо ответил Магистр.

— Сто одиннадцать, — четко произнес Рольф Даниэль книге, и та послушно распахнулась на указанной странице.

— Там вы найдете полное описание эвакуации из подземной лаборатории Тахих-160, — голос Альберта дрожал от волнения, — а так же результат единственного на сегодняшний день тестирования препарата в реальных условиях.

— Хотите пива? — предложил хозяин, устраиваясь в глубоком кресле. — День, надо полагать, будет долгим.

И не расслышав ответа, Рольф Даниэль погрузился в чтение.

111

Мы все умрем. Проект «Единственный фактор» выпустил демона воображения на волю. Я пишу эти строки, находясь в отсеке, куда нас загнали сошедшие с ума инсектодроны. Безобидные, полуразумные механизмы, которых мы обучали сельскому хозяйству, мгновенно превратились в жестоких убийц. Всего одна инъекция препарата в биоплазму нейронного центра стерла из сознания все постулаты робототехники. Единственная плавающая запятая числового ряда сгенерировала бесконечное количество исходных кодов, наделив инсектодронов тем, что мы, люди, называем воображением. Годы кропотливого труда, долгожданная победа, несколько бутылок шампанского и горы трупов на всех уровнях лаборатории.

Мы ждем неминуемой смерти. Инсектодроны не щадят никого. Две группы тяжеловооруженных солдат отряда специального назначения, присланные нам на выручку, разгромлены. Оставшиеся в живых солдаты пытаются заблокировать входные порталы, но гибнут один за другим. Инсектодроиды используют что-то вроде тактики партизан. Мелкие механические охотники на улиток проникают сквозь швы в экзоты десантников, выгрызая в человеческих телах дыры с грецкий орех. Стоит прийти бедняге на помощь, как тут же, в образовавшуюся в обороне брешь, влетают мотыжники. Их гидравлические жвалы легко перекусывают облаченные в алюмокевлар конечности, приканчивая и спасаемого и спасателя. Даже здесь, за бронированными воротами отсека, слышны их крики.Спаси, Господи, их души.

Каждый сотрудник знает процедуру эвакуации идущей по красному коду. Как только погибнет последний солдат, автоматика его экзота откроет капсулы милосердия скафандров всего отряда. Смертельно ядовитый газ заполнит этажи, уровни и отсеки. Мы уйдем быстро, и без мучений. А потом, в недра лаборатории будет закачен хладагент, замораживающий любую форму жизни, включая биомеханику.

Душераздирающий крик раздается у портальных ворот. Командир взвода оставшихся с нами десантников не выдерживает и распахивает створку. В ту же секунду стальные клещи мотыжника смыкаются вокруг его шлема, предсмертный хрип обрывается треском разрываемого алюмокевлара. Голова несчастного, удерживаемая уцелевшим кабелем тактического шлема, откидывается на спину. Сквозь разбитый щиток видны белки закатившихся глаз...

Рольф Даниэль судорожно перевел дыхание и, украдкой смахнув выступивший пот, открыл следующую страницу.

112

… я вижу, как крохотная, сделанная из кристаллического углерода, дисковая пила, вгрызается в стык брони экзота, дикий крик десантника переходит в несвязанное, клокочушее бормотание, когда алюмокевлар затягивает отверстие скафандра, оставив механическую тварь кромсать жувую плоть...

— Еще раз, магистр, — в расширившихся глазах Рольфа Даниэля явно читался приступ страха, — на какой странице я могу перейти сразу к сути?

— Если угодно, интересующее Вас описание дано на шестисотой странице.

— Господи, — испуганно отпрянул Рольф Даниэль. — А все между сто одиннадцатой и шестисотой – о бойне?

Магистр кивнул и Рольф Даниэль вздрогнул.

600

Капрал Кобрн — единственный наш доброволец. Наспех синтезированный препарат подстегнет его воображение, так, как сделал это с биоплазмой нейронного центра инсектодронов. Риск велик, но другого решения нет. Мы знали, какой именно фактор вызывал поток воображения, но рассчитывали, что тренированные рефлексы капрала справятся с древнейшим чувством. Первый час после ввода препарата, наш доброволец обильно потел, его лихорадило. Сильнейшая дрожь, сменялась спазмами, выгибая его тело, привязанное к операционному столу...

Рольф нетерпеливо перебросил еще одну страницу.

601

Капрал быстро набросал рисунок простой и бесхитростной идеи. Придумать такое мог только профессиональный воин, надели его природа даром воображения.

— У вас есть модель Конфигуратора? — спросил меня Кобрн, протягивая эскиз.

Конфигуратор у нас был. Аппарат класса «Т», способный сделать что угодно из подходящего материала. Поместив эскиз под сканер, и забросав приемный бункер исковерканными металлическими обломками, мы получили первый образец изделия. А еще через час и остальные части конструкции.

Оставалось соединить все экзоты уцелевших десантников и их мертвых товарищей с помощью шарниров, изготовленных по эскизу Коборна, что бы получить задуманное.

Наружная поверхность, сплетенного из скафандров пустотелого шара, грозно щетинилась сотнями тяжелых стволов. Сооружение выглядело нелепо, но места внутри были заняты в мгновение ока. Внутренняя поверхность сферы была покрыта мягким вспененным материалом и наполнена кроме нас множеством резиновых мячиков. По расчету капрала это должно было спасти нас от серьезных увечий.

Последний скафандр с лязгом вошел в захват шарниров, ворота портала разошлись, и чудовищный шар рванул на прорыв. Кувыркаясь среди резиновых амортизаторов, мы совершенно оглохли от грохота выстрелов. Казалось, мы катимся прямиком в ад. Огневой заслон несущегося шара был столь плотным, что ощутимых потерь удалось избежать. Несколько охотников-инсектодронов, выведя из строя трех человек, не могли повлиять на продвижение нашего шара. Система управления всеми экзотами была общей, скафандры продолжали вести огонь, даже если находившийся в них человек был заведомо мертв...

Рольф Даниэль в очередной раз прервал чтение.

— И сколько времени нужно вашему препарату, чтобы сделать из тупого «солдафона» подобного 'гения', — заинтересованность в его голосе явно превалировала над сарказмом.

— Я модифицировал состав препарата. Думаю от десяти до пятнадцати секунд. Эффект — пожизненный. Гарантирую, — просиял Альберт.

— Беру, — решил Рольф, отодвигая фолиант в сторону. — Вы примете чек?

— Охотно, мистер Даниэль.

Магистр внимательно изучил подписанный чек, затем вынул пакет и аккуратно поместил листок внутрь. Рольф Даниэль с удивлением воззрился на своего гостя.

— Это еще зачем? — поинтересовался он дрогнувшим голосом.

Вместо ответа перед ним легла темная карточка сотрудника СФР.

— Шутить изволите, мистер, как Вас, там… — лицо Рольфа расплылось в улыбке, напоминающей оскал тигра.

— Служба Федеральной Разведки, — отчеканил гость, распрямляя сутулую спину.

— И что вы мне предъявите? — прищурился Рольф. — Да мои адвокаты… Кстати, вы не снимете свой маскарад?

Магистр неторопливо снял псевдокожу лицевой маски. И тогда Рольф узнал его — перед ним стоял капрал Артур Кобрн.

— Я пришел не арестовывать Вас — только подстегнуть Ваше воображение и предложить свернуть свой бизнес по незаконной добыче секретной информации.

-Подстегнуть мое воображение? — откровенно захохотал Рольф Даниэль. — Чем?

— Вот этим, — Кобрн указал на пакетик с ампулами.

— Ну, хватит трепаться, — потянулся к кнопке хозяин кабинета. — Я вызываю охрану.

Легко, почти лениво, Кобрн прыгнул через стол, успев перехватить руку в дюйме от кнопки.

— Я предлагал по-хорошему, — сильные пальцы зажали Рольфу нос. Жирный подбородок подался вниз, раздался судорожный всхлип, и крохотная ампула исчезла в ротовом отверстии.

— Что? Что вы мне дали? — просипел Рольф Даниэль между спазмами сухого кашля.

— Препарат, конечно, как и обещал.

— И он сделает меня 'гением'?

— Нет. Он сделает вас трусом. Вы будете испытывать невероятный страх весь остаток своей жизни. Разве вы еще не поняли, что единственным фактором, быстрее всего влияющим на силу воображения, всегда был и будет страх? Я смог справиться с ним благодаря спецподготовке, только она не позволила моему разуму превратиться в желе. Надеюсь, Вы уйдете в отставку, — Кобрн положил на стол перед Рольфом коробочку, в которой что-то скрежетало. — В противном случае, я подселю вам парочку инсектодронов, охочих до человеческих внутренностей. Этот, кстати, застрял в моем скафандре, когда мы шли на прорыв. Уверяю — боль, когда механический гад ввинчивается в плоть, невыносима...

В голове Рольфа Даниэля что-то щелкнуло, и его сознание заволокло липким покрывалом безотчетного ужаса. Он понял, что не может справиться с отчаянным криком, наполнившим каждую клеточку его тела.

Покинув здание концерна 'Даниэль & Даниэль' Кобр поймал свободный таксодрон. 'Надо сообщить старику, что угроза финансовой пропасти ликвидирована — пусть спокойно принимает свою отставку', — подумал Кобрн, называя дрону адрес Альберта Корручи.

14 ангстрем

— … страна благодарит тебя… — .

Опустившийся бронещит установки скрыл ненавистную рожу полковника. Скрипучий голос, бубнящий стандартные прощальные слова, доносится из внутренних динамиков.

— Держись, солдат. И… Желаю удачи!

"К такой-то матери, твою удачу", успеваю подумать, прежде чем пресс начинает сдавливать кокон. Уже не через динамики, а наяву слышу, как миллионы тонн неторопливой гидравлики раскалывают кристаллический углерод внешней оболочки. На грудь опускается гигантская ладонь. Непередаваемая паника охватывает все мое существо. Я дышу частыми, все уменьшающимися вздохами. Грудь разрывает нехватка воздуха, кажется, что сердце перемещается к горлу. Крики боли сменяются хрипом, в судорожно оскаленный рот льется кровь из раздробленного носа. Первыми сдают кости черепа, треснувший осколок надбровья выдавливает левое глазное яблоко. Уже нечем издавать звуки — схлопнувшаяся грудная клетка разрывает внутренние органы острыми краями сломанных ребер. Я ощущаю горячую соль крови, в которой плавают фрагменты моего раздавленного тела. Удивление приходит на смену чудовищной боли. В сознании неожиданно вспыхивает ярчайший белый свет.

Я могу видеть? Да, я точно вижу, что свет исходит от гигантского листа белой бумаги. Его идеальная белизна, обрамленная в прямоугольную стальную раму, ласкает мое истерзанное сознание. Мне нестерпимо сильно хочется растечься по белоснежной поверхности.

— Девятьсот семнадцатый! Смирно!.. Вольно!

Я слышу довольный смех моего полковника.

— А ты молодцом! Четырнадцать ангстрем, а с ума еще не сошел! Считай себя везунчиком — ты первый из всей тысячи добровольцев, кто добрался до этого предела. Правда хочу огорчить — теперь твоя семья не получит всю сумму страховки полностью! Хе-Хе-хе… Только пятьдесят миллионов премии.

"Четырнадцать ангстрем? Это все что мне осталось от третьего измерения?". А впрочем, чего это я удивляюсь? Ведь в этом и заключался эксперимент. Создание двухмерного солдата… Хороший солдат — плоский солдат. С трудом представляю себе физику процесса переноса сознания на сверхтонкопленочный носитель. Скажу лишь, что ощущения процесса — незабываемы. Но результат… Он стоит любой цены. Только сейчас, на белой поверхности носителя я осознал, какой ничтожной была моя прежняя жизнь. В уютном объятии колоссальной рамы мое существо наполняет чувство абсолютного счастья… Нет ни боли, ни отчаяния, ни потребностей — ничего кроме желания бесконечно долго нежиться на изумительной плоскости. Никакие порции текилы и дозы мескалина, никакие галлюциногены или виртуальные экскурсии к Богу, не способны подарить и тысячной доли этого блаженства.

Прошло полгода, прежде чем я научился видеть окружающий мир. Его двухмерное изображение, нелепое и нереальное до тошноты, разочаровывало и ужасало своей неестественной резкостью. Мне продемонстрировали замороженное месиво, все что осталось от тела, некогда бывшего моей оболочкой. Я не смог сдержать отвращение и переместил зрение на обратную сторону экрана.

Прочитанное вслух письмо жены, в котором она рассказывает, на что тратит мою премию, не вызывало ничего кроме апатичного равнодушия. Жалкая в своей наивности женщина, неужели она считает, что для меня есть какие-то другие ценности, кроме тысячи квадратных ярдов идеальной плоскости?

Еще большее разочарование вызвали начавшиеся тренировки.

Древний, видавший виды "Абрамс", подтягиваемый двумя тросами, выполз на песчаный пригорок и навел ствол на тактический экран. Черная, выщербленная дыра его ста двадцати миллиметровки уставилась мне в лоб.

Я мог оценить расстояние до танка только по его размерам. Триста ярдов, никак не меньше. Скорость полета снаряда его орудия… Тишину испытательного полигона разрывает грохот выстрела.

Инстинктивно закрываю несуществующую голову отсутствующими руками. "Полковник, мать твою!"

Немой вскрик обрывается слабым толчком в сгиб локтя. Куда-то косо отрикошечивает стальная болванка учебного снаряда. Моему изумлению нет предела. Руки? Я ощущаю руки? Конечно, мне объясняли, что лишенное третьего измерения сознание должно материализовать отсутствующую координату, но...

Следующий выстрел я отбил ладонью, правда не рассчитав "длины руки" прихлопнул и старину Абрамса. Из песка, куда был вмят исковерканный танк, на меня смешно таращилась его пушка.

За спиной послышались аплодисменты и хлопки пробок шампанского...

А еще через полгода мой тактический экран стали задействовать в настоящих боевых операциях. Испытывал ли я чувство жалости к морякам, когда мои пальцы в труху растирали броню вражеского линкора? А к танкистам Армады, чьи боевые машины я давил ногтями как клопов? Может, меня охватывало чувство раскаяния, когда тактический экран был вызван на осаду города с повстанцами? Отнюдь.

Только раздражение. Оно посещало всякий раз, когда, теперь уже генерал, приказами выдергивал мою суть из сладостной неги двухкоординатного существования на очередные боевые задания. Не подчиниться я не мог — щелчок выключателя и с моим плоским носителем будет покончено...

Высшие военные чины быстро привыкли к тому, что использование "двумерного солдата" гарантирует победу в ста сражениях из ста. Одним движением левой я мог размазать по земле любую линию обороны, смешать с пылью непреступную крепость, отбить межконтинентальную ракету, едва она окажется в поле зрения. Тактический экран таскали по странам и континентам, сведя продолжительность моего блаженства к минимуму.

Смогу ли я вырваться за пределы стального экрана? Эта мысль пьянит и возбуждает всякий раз, когда я переворачиваюсь на другую его сторону. Почти целый миг перед взором тянется длинная полоса, шириной в четырнадцать ангстрем, а потом меня неудержимо перекидывает в другую плоскость.

Сможет ли мое сознание существовать за пределами стальной окантовки?

Мучительно трудно научиться задерживать переход. Пройти по волосяному мосту для грешников с завязанными сзади руками и прыгая на одной ноге, казалось мне более пустяковым делом, чем удержать равновесие между сторонами экрана. С упорством, достойным подражания, я проводил месяцы в постижении искусства балансировки. В глазах рябило от смены картин, попеременно открывающихся с обеих сторон....

Я понял, что достиг полной неподвижности, зависнув между двумя сторонами мира, когда с пугающей быстротой, стал приближаться спасительный край. Все 14 ангстрем его ширины, готовились поглотить меня сразу со всех четырех сторон.

Нет таких слов, что бы описать радость, когда мое, сверхтонкое сознание вырвалось за пределы экрана, разорвав ненавистную стальную раму. Легкий, невесомый, первозданно чистый поток моего я, рванул в космическую даль расширяющимся плоским прямоугольником.

Я несся за уходящей полосой ослепительно белого света, охватывающей его периметр. Хохоча во все горло я пытался добраться до самых ее глубин, зарыться по самые уши в бархатистое сияние ослепительного счастья....

Она удирала от меня во все лопатки, тем быстрее, чем я половинил собою вселенную.

Очень скоро я понял, что беглянку не догнать и на сверхсветовой скорости. И тогда я полез в бутылку. Точнее в бутылку Клейна… Без конца и главное края, на котором может остаться дразнящаяся полоса света…. В этой геометрической фигуре нет понятия "внутри" и "снаружи", "в центре" или на краю". Там нет нужды балансировать между двумя сторонами экрана. Бесконечная односторонняя поверхность, загнанная в бутылку, что лентой Мебиуса завернула узкое горлышко к недостижимому дну. Там может быть только Бог. То есть Я....

Свет просил, умолял — не убивать его. Он клялся, что мое счастье кончится сразу, как только сознание сомкнет свои края. Он, надрываясь, доказывал, что у сознания не может быть одной стороны. Что это противно самой его природе… Но я не слушал его. Я упрямо формировал бутылку математика Клейна… И когда завершив работу, почувствовал себя Богом, стало темно....

-Он приходит в себя! — Три кубика стабилизатора!.. Катетер в артерии…

Мое тело лежит на хирургическом столе… Вокруг хлопочет бригада медиков… Осознав, что натворил, в ужасе теряю сознание.

Седой генерал лично препроводил меня к разрушенному экрану. Гигантская стальная рама рассечена вдоль. Одна ее часть все еще висит на четырех гидравлических рычагах исполинской гусеничной машины, каждый трак которой был выше моих семи футов роста. Именно она таскала тактический экран все эти годы по странам и континентам....

-Так значит тело мое, вы не плющили прессом? — отрешенно поинтересовался я. Мне сейчас было до экрана с трактором, ровно столько же дела, как до самого генерала. Тот прекратил свое бормотание, о том, насколько страна благодарна мне и удивленно посмотрел в глаза.

— Разве тебе еще не объяснили? Конечно — нет. Все ощущения при переносе — сплошной химический обман. Нужно было заставить твой мозг понять, что тебя раскатывает в лепешку толщиной в десяток ангстрем, готовя сознание заполнить матрицу экрана. Были разработаны сотни других способов, но только этот давал хоть какие то результаты. Только этот мучительный процесс позволяет сознанию уйти на плоскость экрана. Тело подопытного находится в коме, на тот случай, если произойдет сбой и возникнет необходимость в срочном возвращении… Хотя в остальных случаях это не понадобилось. Повторюсь, что ты единственный из тысячи добровольцев, сумевший сохранить рассудок в двухмерном пространстве и материализовать физическое воздействие в трёх измерениях. Твои боевые операции воспеты в анналах истории.....

Уже ничего не слыша, во все глаза разглядываю гигантский гидравлический пресс, до сих пор подключенный к системе энергопитания. Да я знаю, что это будет путешествием в один конец… Но у меня нет другого выхода. Больше — нет.

Сломанный вектор

С высоты двухсот сорока этажей парковку можно было только угадать. Крошечный участок асфальта, заставленный старыми колымагами, полностью скрывался в тяжелом и душном смоге. Томасу хватило одного взгляда, ухнувшего в колодец бесконечных стен, чтобы до краев наполниться густым и омерзительно липким страхом. Во рту моментально пересохло, и он судорожно сглотнул подступивший к горлу комок.

— Ну, как? Прикольно, правда? — внятный, с легкой хрипотцой голос возвращает Томаса к действительности, заставив перевести, наконец, дыхание. Резкий, колючий воздух врывается в легкие, холодом прогоняя безотчетный ужас. Рядом с ним, облаченный в костюм супергероя стоит Макс. Ветер алым знаменем развевает плащ на широких плечах. Из прорезей карнавальной маски смотрят отчаянные, и одновременно веселые глаза знаменитого экстримальщика.

— Не передумал? Учти, останешься на крыше, будешь ждать и мерзнуть, пока я не вернусь. Эмка тебя ни под каким соусом обратно не впустит. Сам ведь ее упрашивал -не впускать!

Макс внимательно смотрит на друга, и, поняв, что первая волна паники отступила, продолжает ковать железо его мужества.

— Да не дрейфь! Комплект полностью исправен. 14 независимых систем безопасности! Даже промахнуться невозможно — лазерное наведение и силовая наружная структура. Как не трепыхайся, каким боком не падай -попадешь с точностью до фута…

Облюбованный ими небоскреб был не самым высоким зданием мегаполиса. Но зато со знакомой консьержкой, за несколько монет в день позволявшей Максу до опупения прыгать на заброшенную автостоянку.

«Ты должен это испытать! Один раз сделаешь и полностью изменишься. Сразу. На всю жизнь!».

Долгие уговоры и обещания невероятной популярности у девушек, в итоге возымели результат, позволив затащить его, Томаса, на высоту четырех тысяч футов.

— … и еще одно, — в руках у Макса появляется крошечный инъектор. — Сердцу, как говориться не прикажешь. Еще поломается моторчик со страху…

Томас едва ощущает укол в основание шеи. Чем бы ни было введенное лекарство, действует оно сразу. Легкое возбуждение сменяет угасающий страх перед бездной. Слегка покачиваясь, он стоит на самом краю парапета, вполуха проникаясь последними ободрениями товарища.

— На счет три!… Три! — и хохочущий Макс увлекает его за собой в пропасть.

Даже сейчас, спустя столько лет, он до мельчайших подробностей помнит все ощущения первого прыжка. Встречный поток воздуха кувыркает свободно падающее тело, забавляясь с ним по своим и только своим законам. Изредка в поле зрения мелькает яркое, несущееся вдоль размытой стены, облачение Макса.

Сквозь шум и свист в наушниках к нему пробивается голос друга:

— Да перестань орать-то!!! Весь кайф забиваешь!

До боли распахнут в отчаянном крике рот. Ничего поделать с собой нельзя. Ты просто падаешь и вопишь, наслаждаясь последними мгновениями жизни.

Выставленный уровень 'Лузер', не позволяет управлять падением. Силовая структура костюма единолично выбирает аэродинамически-необходимое положение частей тела с тем, что бы попасть в подсвеченный лазером участок со снайперской точностью. Вход в облако смога ощущается как нырок в плотную пену.

На экране очков – стремительно уменьшающиеся цифры оставшихся тебе футов. Рука сама рвет несуществующее кольцо парашюта, которого нет. Костюм выгибает тело, и ты несешься головой вниз, покрывая по 230 футов в секунду.

Желтая крыша ржавого такси, готовое принять на себя неотвратимый удар, нарастающая трель сигнала в наушнике…

Все… Конец…

Лопнувшая гитарная струна обиженным басом взрывается в черепной коробке. За микросекунду до неизбежного, поле Аспера одновременно зеркалит вектор движения каждой частицы твоего тела. Вид уносящейся прочь земли дает отмашку накопленному в жилах адреналину. Горло издает какую-то немыслимую похабщину, а руки пытаются изобразить неприличный жест «Выкуси!», адресуя его кинетической энергии.

Коварно обманутый инверторным полем, ее призрак скрывается в тумане, а ты продолжаешь лететь, забираясь все выше и выше.

Костюм вытягивает тело в веретено, и ты, забывая обо всем на свете, включая летящего рядом супермена и обещанных им девушек, не успеваешь отсчитывать падающие вниз этажи. При всем старании 240-й этаж не достижим. Полностью отраженная энергия непереходного процесса, по всем законам аэродинамики забрасывает тебя только на высоту 220-го. На неуловимое мгновение ты останавливаешь свой взлет, победно вскидываешь руки, и счастливым снарядом отправляешься обратно — измываться над кинетической энергией…

С тех пор изменился не только Томас, но и весь мир. Насовсем. Всего лишь из-за одного открытия экстремальщика Максима Аспера. Невинного изобретения для забавы, полностью изменившего практическое использование основного закона вселенной. Закона сохранения энергии. Говорят, на выручку от продажи патента автор купил самое высокое здание в городе и продолжает прыгать…

Строгий костюм

И для хорошего специалиста попасть в "АльфА", это как взять Джек-пот солидного казино. Впечатляющий заработок, карьерный рост, непыльная работа,. Сергей и сам не понимал, что побудило высокое начальство оформить перевод его, младшего обработчика статистических данных, в элитное подразделение корпорации.

Перевод был проведен стремительно и мощно, как хорошо поставленный удар боксера-тяжеловеса.

— Э..., Фролов, — начальник никогда не называл его по имени, — ко мне зайди.

Сергей вышел из чатов, развернул экселевскую таблицу во весь экран, типа весь в работе, и выбрался из-за пыльного шкафа — облупившегося и бесперспективного.

— Значит, Фролов, — приступил шеф, роясь в недрах своего портфеля, — сдавай дела Козочкину, собирай манатки и дуй на шестнадцатый.

Начальник протянул Сергею синий талончик пропуска и, криво улыбнувшись, добавил:

— Артамонов тебя вызывает. Не знаю, как он про тебя, балбеса, узнал и чем ты ему показался. Но чтоб через пять минут ноги твоей больше не было.

Александр Алексеевич Артамонов, или "А-А-А", как за глаза называли его все, включая директорат, любил ставить точки над "И" оптом.

— Сергей Владимирович, — обратился он к Фролову, едва тот появился в дверном проеме апартаментов на шестнадцатом, — мы предлагаем Вам должность старшего обработчика в передовом отделе компании, с полным комплектом регалий, персональным кабинетом, возможностью карьерного роста и десятикратно увеличенным заработком. В случае согласия, пройдите на тринадцатый для урегулирования...

Каждый в компании знал, что всемогущий "А-А-А" не жаловал терять время попусту, поэтому окончание фразы настигло Сергея на полпути к лифту.

Формальности были улажены минут за десять. Его заставили подписать пару документов — утверждение на должности старшего обработчика в "АльфА" и дополнительное условие контракта, предписывающее носить деловой костюм подразделения. В считанные мгновения с Фролова сняли мерку, и через семь минут вручили сверток перевязанный оранжевой лентой.

Всю дорогу домой Фролов время от времени прикасался к лежащему на коленях свертку, пытаясь убедиться в реальности произошедшего. Приятно хрустя серой бумагой, тот мягко пружинил, наполняя сознание радостной истомой будущих перспектив.

Согласно самым значимым слухам, элитное подразделение "АльфА" возглавлялось инопланетянами, а весь штат до последнего сотрудника — был полностью зомбирован. Гипотеза имела, как сторонников, так и противников, но обе партии сходились в том, что запредельные показатели "АльфА" трудно объяснить чем-то другим.

Сам же Фролов считал, что все это враки. Никакие они не пришельцы и не зомби, просто ребята активно используют последние технологические разработки в области делопроизводства.

Обычно шеф брал его с собой на шестнадцатый рабом-носильщиком под центнер-другой статистических отчетов. На задыхавшегося под пыльной макулатурой Фролова техническая сторона "АльфА" оказывала неизгладимое впечатление. Достаточно сказать, что все стены, столы, или кофейные автоматы представляли собой интерактивные дисплеи. Жестовые и голосовые команды в мгновение ока выводили необходимую информацию на любую поверхность шестнадцатого. Ноутбукам и смартфонам не было места в сфере продвинутого бизнес-производства.

Чистая деловая энергия бешеными пульсами пронизывала территорию "АльфА". Здесь экономили каждую секунду рабочего времени. Симпозиумы, совещания, заседания проводились без учета местонахождения участников. Переговоры велись даже во время хождений по кабинетам. Серые костюмы бодро маршировали по выделенным полосам коридоров синхронно с видеоизображением оппонентов скользящих по стенам. Человеческие голоса сливались в монотонное жужжание образцовой пчелиной семьи.

Удерживая в зубах гостевой пропуск, поскольку вся передняя часть от живота до подбородка была занята томами статистических данных, Фролов старался не сбиваться с курса и поддерживать темп. Стоило хотя бы на полшага промахнуться мимо выделенной полосы или отстать от начальника, как бейдж начинал вибрировать, расшатывая зубные пломбы.

В кабинете за номером 16211 у него принимали груз и, прежде чем навьючить стопкой обработанных отчетов и отправить назад, предоставляли пяти секундный отдых.

Экскурсии в "АльфА" были связаны с тем, что тамошние компьютеры, принимая документы нелицензированного MS-offis за вирусы, уничтожали их заодно с носителем. Начальнику хватило одного персонального Макинтоша, на который девять месяцев выклянчиливались деньги, и который взорвался, отправляя почту на шестнадцатый, чтобы начать клянчить деньги на высокопроизводительный принтер.

"Работы не надо?" — возмущался шеф, — "Хотите, чтобы слоники бегали? Будут вам слоники".

И слоники бегали. По крайней мере, в лице Фролова.

"Теперь все будет по-другому, — говорил Фролов, аккуратно застегивая пуговицы неожиданного счастья и рассматривая себя в зеркало.

"Элитарное Подразделение Корпорации, — медленно, пробуя буквы на вкус, произнес он, млея от нового "Я".

Это был прекрасный костюм. Идеально сшитый по мерке, он до неузнаваемости преображал сутулую фигуру Фролова. Строгий покрой наделял неизвестно откуда взявшейся статью, благородный оттенок серого шелка подчеркивал деловой стиль. Cознание того, что на твоих плечах теперь категория VIP расправляло плечи и втягивало живот.

На утро следующего дня обновленный Фролов появился на шестнадцатом.

— Одну минутку, Сергей Владимирович, — вежливо остановила его Администратор. — Вам надлежит пройти инициализацию.

— Какую еще инициализацию? — растерялся Фролов, стараясь припомнить, что именно вчера он так радостно подписывал.

— Вернее — Вашему костюму, — поправилась девушка. — Как Вам должно быть известно, инициализация необходима для включения механизмов самоконтроля. Без инициализации Вы не можете активировать терминалы подразделения.

Ласково улыбаясь оторопевшему Фролову, она вышла из-за массивной стойки и опустилась перед ним на колени. Уверенной рукой девушка заправила брючную стрелку в слот ручного сканера.

— Пожалуйста, не шевелитесь, — предупредила администратор слегка покачнувшегося от зрелища Сергея и ловко провела сканером по линии, отутюженной до состояния бритвы.

В то же мгновение галстук резко сдавил горло Фролова, щелчком поставив отвисшую челюсть на место. Чудесные розовые коленки и высокая, скрытая блузкой грудь выпали из борющегося за кислород сознания.

— Добро пожаловать в команду, Сергей Владимирович, — вставшая с колен девушка-администратор понимающе кивнула Фролову, когда тот перестал хрипеть. — У нас очень высокие требования к работающему персоналу. Рекомендую прочитать инструкцию по эксплуатации Вашего костюма. Напоминаю о полной материальной ответственности за вверенное Вам имущество компании. Желаю приятной работы в подразделении "АльфА".

Потирая сдавленную шею, Фролов страдальчески согнулся, но едва не подпрыгнул от сильного тычка в поясницу. Сергей мгновенно выпрямил спину и расправил плечи.

Добрался до своего кабинета он относительно безболезненно — перед тем, как долбануть хозяина за попытки сбавить скорость или нарушить другие стандарты перемещения по коридорам "АльфА", костюм всегда упреждающе рычал. Возле кабинета Фролов попытался облегченно выдохнуть, но ощутимый электрический разряд тут же напряг брюшные мышцы, сохраняя общую подтянутость организма.

Первое, что Сергей сделал, закрыв за собой дверь, это попробовал избавиться от VIP амуниции. Увы, пуговицы пиджака категорически отказывались расстегиваться, а брюки — спускаться ниже колен.

Из инструкции, найденной во внутреннем кармане пиджака, выяснилось, что носимый Фроловым костюм был класса "Абсолют — С" и что избавиться от него можно не ранее, чем по приходу домой.

Помимо обязательных для изучения тактико-технических характеристик кибернетического цензора, инструкция предписывала два раза в неделю отпаривать костюм для придания эластичности нанорецепторам. А также три раза в день перемещаться по коридорам с увеличенной скоростью для подзарядки нанопаршивца, ставящего вам синяки за нарушение правил парковки возле туалетных комнат.

Рядовой сотрудник корпорации, попадись ему такой костюм, или вычеркнул бы спиртное из своей жизни, или сходил в церковь поставить надлежащую свечку. Фролов, учитывая просветительско-макулатурные рейды на шестнадцатый, не был полным профаном, верящим в зомбирующих инопланетян. Но даже он не мог принять нечеловеческий уровень новейших технологий.

Нужно ли говорить, что костюм строго пресекал любую деятельность не связанную с обязанностями старшего обработчика.

Борьба с чудовищным порождением подразделения "АльфА" отнимала все силы. И душевные и физические. Пиджак выкручивал руки, удерживая их на почтительном расстоянии от иконок Скайпа и Аськи. Галстук мертвой хваткой сжимал горло, перехватывая команды вызова любых сайтов кроме корпоративного, а брюки запрещали закидывать ногу на ногу. Отсутствие жизненно необходимых в работе вещей приводило к чудовищной ломке. Заключенный в тюрьму на шелковой подкладке организм орал младенцем, у которого забрали пустышку.

Это было мучительно трудно, работать, не делая ничего кроме работы. Так же трудно, как говорить без связующих слов-паразитов, во время произнесения которых разум успевает осмыслить сказанное и сочинить продолжение немудреной фразы.

Когда покрасневший от титанических усилий Фролов доделал первый отчет, ему показалось, что прошла целая вечность. Взмокший, с дрожащими пальцами и одеревеневшими коленями, он посмотрел на часы и похолодел, увидев, что отчет, требующий минимум дня полтора, занял всего двадцать пять минут. Заикаясь от ужаса, беззвучно шевеля губами, Фролов попытался сосчитать, сколько еще отчетов придется сегодня пережить до конца рабочего дня, но тут его подняли на ноги и отправили на пятиминутную подзарядку.

Пробежка трусцой в костюме включенном в режим генератора, напоминала забег в свинцовом скафандре по дну Мертвого моря. Жадная наноткань высасывала последние силы измученного тела, трансформируя энергию движения в электричество для будущих издевательств.

В полуобморочном состоянии, едва переставляя ноги, Фролов ввалился в администраторскую.

— Снимайте, — задыхаясь, выпалил он поднявшейся на встречу девушке. — Ничего не хочу! Ни привилегий, ни зарплаты, ни карьеры. Подпишу, что угодно, только выпустите....

— Сергей Владимирович, — чуть ли не торжественно произнесла администратор, — это совершенно невозможно.

— Что невозможно??? — взорвался, было, Фролов, но едва не прикусил язык — бдительный галстук пребольно дернул голову вниз.

— Что невозможно? — осторожно повторил Фролов шепотом.

— Невозможно разорвать годовой контракт с "АльфА", — на лице девушки сияла улыбка. — Неужели Вы совсем не помните его условия?

Конечно, радостное возбуждение, охватившее Фролова при подписании официальных бумаг перевода, не могло насторожить такая "нелепая" на тот взгляд фраза, как: "… контракт не может быть расторгнут ранее оговоренного срока при любых обстоятельствах...", однако ничто не указавало на заключение в концлагерь....

— Сергей Владимирович, — доверительно прошептала девушка, — я хочу дать Вам маленький совет. В плане потребления энергии костюм похож на мобильник. Чем чаще звоните, тем чаще требуется зарядка — чем больше энергии затрачивается костюмом на контроль за вашими действиями, тем чаще и интенсивнее будут такие пробежки. Посмотрите сами — не прошло и получаса, как вас вытащили на подзарядку. Понимаете, сколько на Вас затрачено корректирующей энергии? Старайтесь на работе чаще думать именно о работе, за которую Вам, кстати, назначен солидный гонорар. Пусть хоть он станет для вас утешительным призом.

— Идите, у Вас сейчас перерыв кончится, — улыбнулась она погрустневшему Фролову и неожиданно добавила: — Удачи, Сергей!

Связь с реальностью оборвалась тремя отчетами позже. Перед Фроловым, во всю ширину стен опускался зеленоватый буквенно-цифровой поток, в котором он не понимал не единого символа. Правую руку свело судорогой на тугом узле галстука и, захрипев, Сергей завалился грудью на стол. Костюм упреждающе зарычал, но Фролов только вяло отмахнулся:

— Отвали, терминатор....

Порычав для острастки еще пару секунд, и поняв, что хозяин находится в полной прострации, костюм провел сеанс классического Шиатцу. На третьей минуте профессионального массажа, Фролов пришел в себя настолько, что смог выговорить что-то вроде:

— Угу..., да..., левее...

К концу рабочего дня, чуть живой от усталости, он выполнил свою прежнюю полуторамесячную норму.

Вагон метро был переполнен, но ему сразу же уступили место. Фролов, хрипя, поблагодарил девушку, испуганно вспорхнувшую с места "для пассажиров с детьми и инвалидов".

Мешком ввалившись в свою холостятскую квартиру, Сергей едва нашел в себе силы аккуратно повесить костюм на спинку стула, прежде чем замертво рухнуть поперек кровати.

Ему снились красочные, но очень нехорошие сны. Фролову представлялось, что его, закованного как преступника в цепи, ведут по главному коридору шестнадцатого. На стены проецируется изображения многочисленных кабинетов где сотни пустых костюмов, азартно гремя накрахмаленными манжетами по виртуальным клавиатурам, барахтаются на просторах Интернета. Десятки, сотни тысяч пустопорожних кликов суммируются вместе на огромном табло. А рядом с ним, дублируя вычисление на заскорузлых деревянных счетах, и мерзко хихикая, радостно подпрыгивают злодеи из фильма "Сказка о потерянном времени".

Спустя год в дверях кабинета "А-А-А", появился подтянутый молодой человек в безупречно сидевшем сером костюме.

— А, Сережа, заходи, — по-отечески обратился к посетителю Александр Алексеевич Артамонов, — располагайся.

— Здравствуйте, Александр Алексеевич, — вежливо поздоровался Фролов, присаживаясь у стола напротив директора "АльфА", — Вот, проститься зашел.

— Знаю, знаю, Сережа, — погрустнел Артамонов, вытаскивая контракт из ящика. — Жаль. Хорошие кадры теряем. Сначала Завьялов, следом Петренко, а теперь и ты.

— Может, передумаешь, а? — внимательно посмотрел на Фролова директор. — Нет. По глазам вижу, что не передумаешь. Созрел. Куда уходишь-то?

— Студию открываю, Александр Алексеевич. Художественной резьбы по дереву.

При этих словах брови директора удивленно поползли вверх, и Фролов поспешил добавить:

— Это у меня наследственное. Еще прадед мой, Валентин Павлович, резчиком был. Знаменитым. Своей мастерской в Карелии владел. Вся родня с деревом дело имела.

Сергей с минуту помолчал в задумчивости, и продолжил:

— Если бы не программа "Абсолют — С" — до пенсии обработчиком сидел бы. Верите — ни на что времени не хватало. Ни на чем сосредоточиться подолгу не мог. Профессия, инет, да сто пятьдесят телевизионных каналов… Придешь домой с работы, хватишь пивка, и начнешь один за другим перебирать до ночи. О чем тут думать? В себе копаться? На жизнь смотреть? А вот поносил костюм с полгодика, заставил он меня на делах внимание концентрировать, и стал я ощущать, как пусто в жизни-то моей. Чем занимаюсь? Отчетами? Где время провожу? В чатах? Вспомнил, что дядька мой, покойный Григорий Андреевич, инструмент мне свой оставил. Покопался в кладовке — нашел. И инструмент и доски липовые, вываренные… Знаете, Александр Алексеевич, в работе резчика сосредоточение — главное. В крови призвание к ремеслу, видно. Через три месяца уже призы на выставках брал.

— И куда вас, молодых, да перспективных тянет-то, — покачал головой Артамонов. — Завьялов в художники подался, Петренко совсем с катушек слетел — историческую литературу пишет....

— До свиданья, Александр Алексеевич. Хочу сказать вам Спасибо. За все.

С этими словами Сергей легко поднялся на ноги, вытащил из кармана небольшую деревянную статуэтку и поставил ее на край стола.

— На память, — улыбнулся Сергей на прощанье и вышел.

— Слушай внимательно, Семенов, — "А-А-А" редко произносил слова "Слушай внимательно". Его и так всегда слушали на пределе внимания. Но если произносил....

— Семенов, ты за каким хреном суешь в костюмы кого попало? Нам нужен креативный директор! Понимаешь? А ты что творишь? За последний год нас покинули три писателя, дипломат, шеф-повар, четыре художника и один резчик по дереву. Нет, я не против, стране необходимы люди нашедшие свое призвание, но Нам, Семенов, нужен Креативный Директор! Без новых идей любые технологические усовершенствования — пшик. Еще год, другой и конкуренты сожрут. Нам нужны Мозги! Мозги, а не плотники!

— Александр Алексеевич, — оправдывался красный как рак начальник отдела кадров, — найти нужного человека, да еще в такой области, задача не из легких. Наши сотрудники всегда очень внимательно проверяют кандидатов. Прежде чем взять того же Фролова, психологи тщательно изучали его поведение, исследовали родословную, проанализировали окружение, содержимое чатов, сферу интересов. И после всесторонних исследований он показался нам подходящей кандидатурой в программу "Абсолют — С"....

— Все верно говоришь, Семенов, — вертя в пальцах деревянную статуэтку, подтвердил "А-А-А". — Но если через пол года, максимум год, ты не найдешь мне Креативного Директора, то я тебя лично посажу в костюм, и буду держать там до пенсии.

— Понял? — Артамонов в сердцах громыхнул статуэткой о мрамор стола.

Участники совещания вздрогнули.

— Теперь, дальше — куда у нас опять подевался начальник транспортного цеха? Где его носит?

Ответа не последовало. Все, потупившись, смотрели на деревянную фигурку. Вырезанная из тикового дерева она изображала пустой костюм. Костюм играл на скрипке, а рядом лежала нотная тетрадь. Яркие блики света переливались на полированном дереве крохотного пера заканчивающего строку новой симфонии.

День Энергетика

От автора.

Любителям бессмертным произведениям Стругацких "Понедельник начинается в субботу" и "Сказка о тройке" посвящается. Рассказ написан в год смерти Бориса Стругацкого.

Знаковые события 2012 года

"Согласно календарю майя, современная эпоха началась 13 августа 3114 года до н. э. и завершилась 21 (или 23) декабря 2012 года н. э.. "(с)

Из материалов Википедии.

Суббота 22 декабря 2012 года - день Энергетика.

Из официальных источников информации.

***

На этот раз одними предохранителями Алдан не отделался. Вчерашнее слияние с магистром Хунтой вывело из строя блок ввода данных. Машина наотрез отказывалась поглощать перфокарты, выплевывая их из лотка обратно. Увлекшись присмотром за техниками, я не заметил подлетевшего аллюром Витьку.

— Ннуу? — натужно спросил Корнеев, осаживая дубль Выбегаллы. Дубли Амвросия Амбруазовича были чрезвычайно популярны среди сотрудников института в качестве средства передвижения. Удобные в сидении верхом, они прекрасно проходили повороты благодаря низкому центру тяжести и валенкам на резиновом ходу.

— Может, лучше "Нноо!"? — парировал я, стараясь не смотреть в его сторону.

— Я лучше тебя знаю, "Ннуу" или "Нноо"! — запальчиво крикнул грубиян Витька, пытаясь справиться с горячившимся под ним Выбегаллой. Дубль профессора рвался в галоп, неистово роя валенком натертый паркет машинного зала.

— Тпруу! Холера! — заорал Корнеев, изо всех сил хватая профессора за мохнатые уши. По последней институтской моде они торчали из прорех Выбегалловской стрижки "под горшок".

— А я тебе говорю, что правильнее — "Нноо": починят лоток, тогда и расчет тебе будет. Давай, давай — проезжай, и не задерживай.

— Это его так Хунта приложил? — сдался Витька, кивая в сторону вскрытого корпуса ЭВМ. — То-то опять ко мне за аспирином захаживал. Как выйдет наружу, к сети тамошней подключится, так никакой жизни без аспирину пока в Алдан инфу не сольет. Что он загрузить-то пытался?

Вообще-то меня коробит от Витькиного пристрастия сорить сверхмодными словечками, но сейчас я только устало махнул рукой.

— "Чужих"! В наилучшем качестве. Говорит, что первая копия недостаточно хороша для трансформации твоей селедки. Сдается мне, это с его подачи Алдан карты перестал принимать.

— Ю-эс-би, — тоном знатока по складам произнес Витька. — Сашка, я до сих пор не понимаю, почему Янус запретил здешнюю технику пользовать? Неужели на этот вирусняк управы не найдем?

— Нет, Витька, не найдем. А если и найдем, то не раньше, чем лет через сорок. К этому времени от Земли даже пыли не останется. Одним словом, отдыхай пока. Сходи вон, поспи лучше. Отработает твоя программа — позвоню.

Поняв, что расчета критической массы трансфигурируемого вещества сейчас не получить, Корнеев поднял на дыбы своего рысака и, дав тому хороших шенкелей, пустил Выбегаллу галопом.

-Ю-эс-би!!! — эхом разнеслось на прощанье вдоль пустынного коридора.

"Выбегалло-прибегалло, Выбегалло-убегалло", подумалось мне в ответ.

Усилившийся запах горелой изоляции вернул меня к Алдану. Техники уже добрались до электронных потрохов считывателя и с подлинным наслаждением ремонтников волокли из распахнутого нутра длинные жгуты кабелей в почерневшей оплетке.

Конечно, и Витьку, и всех остальных приверженцев новых технологий я понимал. Любой здешний мобильник в тысячи раз мощнее Алдана, а про современные компьютеры и говорить не приходится. Однако риск был слишком велик. Еще не хватало, чтобы структура ГСА, а попросту — Головы Селедочной Атакующей — последней надежды человечества, была повреждена каким-нибудь компьютерным вирусом.

Несколько ведущих магов НИИЧАВО сутками просиживали за созданием заклинаний, уничтожающих вредоносную информацию, но чем больше пакостных терабайт обнаруживалось и дезинтегрировалось, тем больше программной заразы оставалось в строю. Зачастую компьютерные вирусы вступали в симбиотические связи с программным обеспечением, и удаление паразитов приканчивало логику как таковую. Также выяснилось, что ни одно вычислительное устройство не обходилось без интерфейса, представляющего собой колонии расплодившихся иконок, картинок, символов и прочих бактерий, телесным контактом с которыми отдавались те или иные команды. Всего один день работы с таким интерфейсом вызывал полную психологическую зависимость и чудовищную мохнатость в ушах.

Янус Полуэктович самолично отдал указания дежурным — строжайшим образом пресекать попытки проникновения технических средств на территорию института. Демоны Максвелла, забросив традиционный чет-и-нечет, с энтузиазмом предались охоте за контрабандой, вследствие чего завалили швейцарскую планшетами и мобильными телефонами. Но по-настоящему беспрецедентной мерой безопасности стало изъятие клавиатурного пульта нашего Алдана и замена его лотком для приема перфокарт. Их перфорация, посредством музейной древности механизма, превращала любой, даже вполне безобидный, ввод данных в изощренную пытку.

Единственной информационной ниточкой, быстро и безопасно связывающей наш вычислительный центр с современными технологиями, стал Кристобаль Хозевич Хунта, способный напрямую подключаться к электронике. Компьютерные вирусы, хоть и вызывали у того сильнейшую мигрень, сгорали заживо на подступах к сознанию бывшего Великого Инквизитора. Конечно тлеющие остатки слегка увеличивали температуру ферритовых сердечников Алдана, но это не сказывалось на вычислениях. Проблемы были только с обработкой видеоизображения. Некоторые, особо откровенные, сцены современного кинематографа выжигали предохранителей больше, чем могли бы спалить сильнейшие из вирусов, попади они внутрь.

Запасов предохранителей нам пока хватало, но неутомимый Хунта в итоге сумел переполнить чашу терпения богов, прикончив по-настоящему дефицитный узел. И на этот раз бабахнуло по-взрослому. Выражение глаз ближайшего техника говорило о том, что пора вводить в бой тяжелую артиллерию. Я вздохнул и набрал номер Саваофа Бааловича Одина.

Заведующий ТехОтделом появился в зале раньше, чем телефонная трубка придавила собою рычаг. Чудовищная энергия по-настоящему делового человека придавала и без того ослепительно белой чесуче его костюма сияние пятисотсвечевой лампы.

Всего одним жестом левой руки Саваоф прекратил шуточки в адрес Хунты, традиционно сравнивающие того с варваром и гунном, дорвавшегося до кибернетики. В мертвой тишине щелчок пальцами правой прозвучал как предупредительный выстрел в воздух. Действие звук произвел аналогичное: секунда — и вот уже один технарь спешно "выстраивает" заклинание восстановления сгоревшей изоляции, а другой — тут же "устраивает" жгут на место по мере ее, изоляции, восстановления. Саваоф Баалович не был практикующим магом, но был поистине маэстро своего дела. С момента его появления не прошло и двух минут, как Алдан со вздохом втянул в себя стопку перфокарт.

Как только эксперимент с пираньями в космосе был забракован из-за того, что в глубоком вакууме селедочные головы принимали шарообразную форму, от чего у них зуб на зуб не попадал, Кристобаль Хозевич принялся ревностно искать подходящий для трансфигурации прообраз. Ни один из доподлинно известных демонов, ифритов, джинов или драконов не мог развивать в космическом пространстве мощности, достаточной для уничтожения объекта. Требовалось найти что-то новое, убийственное и смертельно опасное. Такое, что сможет справиться с планетарной опасностью, покончив, заодно, с депрессией бывшего Великого Инквизитора.

Депрессию Хунта подхватил после первой же офицерской разведки в настоящий мир. Увиденное настолько поразило магистра, что тот прямо из реала, презрев все физические законы, трансгрессировался в кабинет Януса Полуэктовича с прошением снять его с должности Главы Отдела Исследований Смысла Жизни, и перевести на полставки в Отдел Абсолютного Знания. Никто в точности не знал, чем закончился высокий разговор за закрытыми дверьми, но доподлинно известно, что зарвавшийся Хунта получил выговор с занесением в личное дело за превышение своих полномочий в римановом пространстве.

Все доходившие до меня слухи сводились к тому, что, по всей видимости, человечеству приходит полный и неизбежный каюк. Якобы оставшиеся от ТПРУНЯ семена одновременного явления абсолютной власти, невежества и бюрократии проросли и за сорок прошедших лет укоренились и заразили собою весь род человеческий.

Все началось в далеком 1967 году. Председатель Тройки По Рационализации и Утилизации Необъяснимых Явлений Лавр Федотович Вунюков недвусмысленно назначил изгнавшему его Кристобалю Хозевичу рандеву с неопределенной датой и, как выяснилось, не обманул ожиданий. Анализ распоряжения Академии Наук 1969 года о замене Алдана на американское чудо IBM 360 позволил судить о том, что смещенный с должности Лавр Федотович перешел в высшие инстанции, где раздобыл себе новую Большую Печать, калибром значительно превосходящую прежнюю.

Через три дня директор НИИЧАВо Янус Полуэктович Невструев собрал персонал института на экстренное заседание. Весь первый этаж, на котором располагался Отдел Линейного Счастья, был до отказа заполнен сотрудниками. Никто не посмел проигнорировать призыв шефа. А тех, кто мог посметь, приволокли насильно. Так, заведующая музеем ИЗНАКУРНОЖ, Горыныч Наина Киевна, притащила на веревке упирающегося козла, к рогам которого была привязана деревянная бадья с дремлющей в ней щукой. Шествие замыкал говорящий кот и парящее в воздухе Магическое зеркало, на поверхности которого отражался вековой дуб с торчащим из его ветвей акульим плавником.

Речь руководителя была кратка и выразительна.

— Товарищи! — Янус Полуэктович подождал, пока стихнут вызванные обращением бурные овации, и продолжил. — Товарищи! Для нашего Института грядут тяжелые времена! Анализ последнего распоряжения Академии Наук со стопроцентной вероятностью показал, что НИИЧАВО будет расформирован в течение ближайшего года. Мне трудно об этом заявлять, но я ничего, совершенно ничего не помню о том, что происходило с сегодняшнего дня до 21 декабря 2012 года включительно...

Выдох изумления мощностью в тысячу микротопоров пронесся по залу. В то, что У-Янус контрамот, проще говоря — существо, живущее в обратном потоке времени с дискретностью, равной земным суткам, верили все. Но то, что всевидящий в отношении нашего будущего Янус мог потерять свои воспоминания, находилось уже за пределами воображения.

— Товарищи! — продолжил наш директор, после того, как кто-то сформировал заклинание, открывшее все форточки, и свежий, морозный воздух слегка охладил потерявшие воображение головы. — Товарищи! Как вы все знаете, во время памятного опыта нашего сотрудника А. А. Выбегаллы вырвавшийся из его автоклава столб пара достиг небес. По последним данным, поступившим из Пулковской обсерватории, сгусток неопознанной материи покинул пределы земной атмосферы и, выйдя на спиралевидную орбиту, постепенно отдаляется от нашей планеты. Я боюсь предположить, что станет с человечеством, если плод Выбегалловского эксперимента, названный Исполином духа, поменяет траекторию движения и вернется на Землю. Вероятность такого исхода позволяет мне со всей ответственностью принять решение о полной консервации НИИЧАВО. Вверенные мне сотрудники вместе со всем доступным оборудованием будут перемещены в воображаемое пространство, копирующее все происшедшее с нами с 1965-го по 1969-й года включительно. Как вы понимаете, всякий раз по достижении 1969-го все мы будем дискретно перебрасываться в 1965-й с полным стиранием памяти и омоложением за истекший период воображаемого пространства.

Пронесшийся по первому этажу ураган эмоций выбил оконные рамы. Собрание стонало и бурлило, споры и крики перемежались тумаками, укусами, воздвижением дворцов и их разрушениями. И за первые десять минут бесчинства Янус Полуэктович не проронил ни слова. Однако стоило ему снова заговорить, как собрание моментально притихло.

— Товарищи! Мы одни в ответе за ту опасность, которая в будущем может настигнуть все человечество! И хотим ли мы этого или нет — все мы будем законсервированы на сорок три года. У меня все. До новых встреч!

Тут он щелкнул пальцами и мы, резко помолодев, в беспамятстве перенеслись в далекий 1965 год....

Таким образом, весь персонал НИИЧАВО безбедно просуществовал до сегодняшних дней — без волнений, финансовых и возрастных кризисов. Мы интересно и с пользой прожили десять полных циклов, пока автоматический таймер не прекратил наше существование в вымышленном мире и не перебросил в измерение образца 2009 года, параллельное с реальностью.

Перемены в настоящем мире были значительны. На месте старинного здания НИИЧАВО вознесся к облакам строгий параллелепипед НИИ-ВАРВАР: Научно-Исследовательский Институт Ведущих Администрирующих Работников-Валидаторов Асинхронной Реорганизации. Его здание было единственным местом, куда можно было попасть, используя машинку для перемещений, не нарушая законы физики и не нарываясь на "строгач с занесением".

Многочисленные попытки выяснить хотя бы профильное направление этого института не давали никакого результата. Бесконечные совещания, по всей видимости, составляли главную деятельность ВАРВАР. Громадные плакаты "Надоело работать? Надоело принимать самостоятельные решения? Собери совещание!" были непременным атрибутом каждого из ста двадцати этажей параллелепипеда.

Анализ деятельности института повергал Кристобаля Хозевича даже не в депрессию, а в самую настоящую черную меланхолию. Он авторитетно, как специалист по решению задач, для которых имелись научные доказательства, что те не имеют никакого решения, заявлял, что более не желает жить в мире, где делами заправляют его собственные нерешенные кошмары.

Единственным нашим сотрудником, которому удалось добиться хоть кого-то результата от путешествий в НИИ-ВАРВАР стала предприимчивая Наина Киевна. Попытавшуюся сбыть за кордоном щуку, директора ИЗБЫ-КУРНОЖ зачислили в штат института в качестве "аниматора" на затяжных совещаниях.

К сожалению, в связи со скудными запасами магической энергии, наши путешествия в реальный мир ограничивались стенами параллелепипеда, что полностью блокировало доступ к местным ресурсам. Вежливый Эдик Амперян, просидев два года на ВАРВАРских совещаниях в попытке подать документы на материальную поддержку, сдался и ходатайствовал о своем переводе из Отдела Линейного счастья в Отдел Социальной Метеорологии.

За сорок лет Эгоцентрические молекулы Выбегалловского Исполина духа сформировались в космосе в сложно-пространственный объект, который по свернутой спирали приближался к Земле, и у нас не было ничего, чем его остановить. Поглощающий все больше и больше космической пыли, он уже достиг размеров Венеры, дав повод желтой прессе рассуждать о приближении таинственной планеты Нибиру как об очередном конце света.

Весь институт, в буквально смысле этого слова, стоял на ушах. Наши понедельники начинались уже не только по субботам, но и во все остальные дни недели. Работа не прекращалась ни днем, ни ночью. Запах крепчайшего кофе намертво въелся в стены старого здания. Как-то раз, во время очередного мозгового штурма, деликатный Эдик Амперян вспомнил, что в холодильной камере осталось около тонны селедочных голов.

Сначала мы пытались трансфигурировать селедочные головы с помощью дивана-транслятора в головы пираний, но гибрид не прошел испытаний вакуумом. Тогда Хунта, видевший в созданной проблеме задачу нерешаемую, вытащил из глубин ВАРВАРской информационной сети фильм "Чужие". Результат превзошел все ожидания. Таких монстров могло создать только по-настоящему больное воображение. Даже Хунта признался, что по-хорошему завидует фантазии автора, придумавшего телескопически выезжающие друг из друга челюсти. Как следовало из фильма, "Чужие" могли потрошить встречного и поперечного в любых условиях. Следовало только рассчитать, какой объем дублей трансфигурированных сельдевых требуется для уничтожения объекта.

Увы, результат вычислений критической массы нас не обнадежил. Не было совершенно никакой возможности обойтись тонной замороженных голов и существующим запасом магической энергии.

— Так, значит, финита ля…? — смертельно усталым голосом спросил Витька. Он возлежал на мягкой спине Амвросия Амбруазовича, из последних сил выщипывая поросль из мясистых ушей Выбегаллы. — Пойдем, что ли, Хунту обрадуем? Пусть напоследок еще одно чучело себе набьет....

Я мрачно смотрел на листок с цифрами.

— Может, пересчитаем? — спросил я отчаявшегося Витьку. — С запретным вектором вероятности по трем оставшимся дивергенциям?

— Че-пу-ха, — не отрываясь от своего занятия, по слогу на каждый выдранный волос, ответил Витька.

— А вот спорим, что данные могут улучшиться?

С этими словами я вытащил из кармана неразменный пятак ГОСТ 718-62 и подбросил его в воздух.

— Вот, давай, если решка — то рассчитываем по-новой, а если орел — то идем радовать Хунту? — и с этими словами я разжал руку.

Ответом мне было глубокое молчание. Я посмотрел на Витьку и убедился, что тот уже не спит, а бодрствует, буквально пожирая взглядом пятак на моей ладони.

— Сашка! Ты знаешь, что ты — гений? — хриплым шепотом спросил Корнеев, свалившись с Выбегаллы. — Пятак! Неразменный! И что это, по-твоему, может значить?

— Что он восстанавливается при каждой сдаче, — промямлил я, начиная понимать суть происходящего.

— При сдаче! Ты понимаешь, милый ты мой, что значит "сдача" в нашем случае, — обуянный экстазом Корнеев обхватил дубль Выбегаллы за талию и закружил того в корявом вальсе.

Замысел Витьки был прекрасен. Ввести в структуру ГСА свойство полного восстановления при любой попытке "дать сдачи". Понятное дело, что Исполин Духа будет ее раздавать направо и налево во время его поедания косяком сельдевых голов с телескопическими зубатыми челюстями. Вот только численность нашей армии и не подумает уменьшаться при назначении ее бойцам свойства неразменности по ГОСТ 718-62.

Было решено всю оставшуюся магическую энергию направить к дивану-транслятору, а для переноса тонн ГСА к месту космического сражения использовать обыкновенное электричество.

Поднаторевший в прямом подключении к электроприборам Хунта вызвался помочь с исполнением предсказания тибетского монаха и оставить все человечество на необходимую нам микросекунду без света и отопления.

Приготовления были трудными, и все сотрудники института в один голос молили о приближении конца света в пятницу, за которой обязательно придут настоящие суббота и воскресенье.

В операторской возле рубильника находился только А-Янус и У-Янус Полуэктович. Весь персонал института, собравшийся в Отделе Линейного Счастья, затаив дыхание, смотрел в большой магический кристалл. Левая сторона которого отображала действия в операторской, а правая — знакомые черты головы Амвросия Амбруасовича Выбегаллы, надвигающиеся на планету из темноты космоса.

Ровно в час "Ч" директор отжал тумблер, и в тот же момент селеновые выпрямители, обесточив планету Земля, на целую микросекунду перебросили чудовищную энергию в трансгрессирующее поле. Тысячи тонн Голов Селедочных Атакующих были мгновенно материализованы вблизи объекта в полном боевом построении.

Голова Выбегаллы плотоядно облизнулась. Но это все, что она успела сделать. Даже сквозь поверхность кристалла мы отчетливо услышали хруст пустотелой оболочки Исполина духа под многоярусными резцами плотоядной сельди.

— Так что же дальше, Янус Полуэктович? — спросили мы морозным субботним днем. — Что будет дальше с НИИЧАВО, со всеми нами? Сможем ли мы выжить в современном мире? И что станет с табуном сельдевых "Чужих", когда они полностью пережуют молекулы Исполина духа?

Мы с нетерпением ждали, что ответит нам наш директор. Причиной, по которой он потерял память до 21-го декабря, стало то самое отключение электропитания, но ведь сегодня — уже 22-е!

Однако Янус Полуэктович только загадочно улыбнулся.

— А это, товарищи, уже совсем другая история….

Покеманги

Мишке снился жареный поросенок. Румяная хрустящая корочка так аппетитно капала вкусным жирком на ложе из гречневой каши, а печеное яблоко во рту поросенка сочилось таким запахом, что Мишка невольно поперхнулся слюной. Поперхнулся, зашелся в кашле, вскочил и пребольно ударился о низкие нары.

- Мишка, совсем, охренел! - шепотом цыкнули на него сверху, - и сам не спишь, и людям мешаешь!

- Извини, Кирилыч, сон дурной вышел, - так же шепотом ответил Мишка.

- Какой еще сон?

- Да, что поросенка с хреном...

- Идите вы на хрен со своим поросенком, - зашикали на них с Кирилычем со всех сторон, - Дайте же поспать, ради Бога!

Мишка виновато посмотрел на светящийся циферблат ходиков, висевших на закопченной стене, вздохнул и осторожно полез с нар. Третий этаж, хоть и низкие, а навернуться спросонья можно.

Пять утра ходики обозначили, когда ополоснувшийся у рукомойника, и кое-как причесанный гребнем, Мишка появился в столовой. Хоть и в семь начиналась заводская смена, но задельщику должно на месте в шесть часов, как штык быть.

Загостился вчера Мишка у Таньки и, если б не чертов поросенок, не миновать штрафу за опоздание. Проспал бы, как пить дать.

Эх, поросенок. Про него Мишка читал только, ни разу в глаза не видел. Только во сне. Жареный. С корочкой хрусткой. С тоской Мишка завтрак свой ковырял. Жидкая овсяная каша, с льняным маслом, кусок хлеба с соевой колбасой, один лишь кипрейный чай душу греет. Знатный чай, медом, солнцем, летом наполненный. И такой ароматный, что даже запах от керосинки перешибает.

Доел завтрак Мишка, встал, перекрестился неловко, поднос обратно в окно раздачи вернул. Зачем перекрестился, не ведал. Знал, что вроде положено так было, когда-то.

Отыскал в полутемном коридоре немудрящую свою обувку, лыжи, ватник. Оделся, переобулся, кушаком опоясался, крякнул, на крыльцо вышел. Светло на улице. Не экономят на газе болотном. Фонари мертвенно-бледным сиянием поселок от зари до зари освещают.

Завалена улица снегом. Тяжелым, пластованным, серым от фабричной копоти, хоть и стоит фабрика в километре от их поселения.

Мишка туда в пять минут добегал, верных полчаса дрыхнуть еще мог, да вчера так до Таньки спешил, что десяток литейных опок от песка не выбил. На утро оставил. Хорошо, мастер не заметил.

Приладил лыжи, раскатал в снегу жирном, палками легкими, осиновыми оттолкнулся и покатил.

Три барака позади остались, как догнала его печь самоходная. Остановилась, путь загородив, плюнула из трубы облаком гарным, стелющимся. Накрыло облако Мишку, закашлялся он от дыма едкого, а когда глаза продрал, увидел, что в избе очутился. В ватнике, да без лыж. Огляделся. Посередине горницы светлой печь давешняя жаром пышет, рядом стол конторский, за ним на лавке жандарм восседает. Лицо мясистое, глаза-буравчики, усы тараканьи рыжие... Не попадался прежде на него Мишка. Да и не мудрено. Дозоры жандармские в губерниях не задерживают, чтобы никто прикормом не соблазнил. Раз в две недели, а того и чаще меняют

- Куда в такую рань намылился? Кто таков? - спросил жандарм, позевывая.

Жандарм, он и в Африке жандарм, а уж в Сибири-матушке, сам Бог править велел...

- Солоухин я, - паром выдохнул Мишка, едва во фрунт не вытянувшись, - Мишка Солоухин, я, дяденька. Задельщик фабричный.

- А чего рано то так? - лениво поинтересовался жандарм

- Да как рано то, дяденька? - заныл Мишка. Дурачком прикинуться всегда полезно, а с властью, какой-никакой, тем более. - У меня ж, опоки со вчерашнего дня от песка не выбиты! Пусти, дяденька, пока мастер не прознал!

- Я те пущу! - рыкнул жандарм, - Кассету к осмотру!

Дрожащими руками полез Мишка за пазуху, выудил жестяную кассету с пилюлями "Антифантазина", представил к осмотру.

- Какое число-то, нынче? - поинтересовался жандарм, своим ключом открывая заслонку счетчика. - Четырнадцатое, как будто?

- Верно, дяденька, четырнадцатое с утра было, - робко пошутил Мишка.

- Что ж за тринадцатое еще пилюлю не употребил? - хмыкнул жандарм, сверяясь с циферблатом кассеты.

- Савелий! - обернувшись, позвал зычно. - А ну, подь сюды!

В дверях горницы появился Савелий Игнатьевич, фельдшер поселковый. В его руках сверкал здоровенный шприц.

- Ну-с, мужичок-с-ноготок, заголяй локоток, - шутливо предложил Мишке жандарм.

- Дяденька, может не надо? - заскулил Мишка. - Я ж после укола и полсмены не выстою!

- Надо, Миша! Надо! Заголяй и не рассусоливай, пока силой не взял. Сам виноват!

Жалобно причитая, Мишка снял ватник, засучил левый рукав свитера по самый локоть. Жандарм основательно закрепил согнутую Мишкину руку в стенном зажиме, протянул деревянную чурочку.

- Прикуси, помогает.

Мишка посмотрел на обкусанную, замызганную деревяшку, прогоркло воняющую табаком и брезгливо поморщился.

- Не надо, дяденька, своя имеется.

Свободной рукой Мишка слазил в карман штанов и вытащил гладко выструганную палочку.

- Запасливый, ничего не скажешь, - похвалил жандарм. Но, хоть и похвалил, а наставление все-же дал:

- Лучше бы не прикус с собой таскал, а пилюли, как положено принимал. Ладно, нечего время тянуть, готовься.

Мишка покорно вложил поперек рта колышек, покрепче ухватил зубами.

"Ровно поросенок, да вместо яблока печеного, деревяшка горькая", только и успел подумать Мишка, как острая игла пробила локтевой хрящ. Привычная, вроде боль, а едва разум не поглотила. Зубы сами собой впились в дерево. Капельки горькие из спрятанной в колышке ампулы брызнули в сухое небо .

Прижимая к груди пострадавший локоть и поскуливая для верности, Мишка неловко вышел из избы, спрыгнул с крыльца на дорогу, глазами поискал брошенные лыжи.

- Мастеру передай, чтоб штраф записал, - донеслось из-за настежь распахнутой двери. - Наука тебе выйдет!

"Что мне твой штраф?" - подумал Мишка, глядя, как венец за венцом изба обращается в дым, и как его клубы затягиваются обратно в печную трубу. Оставшаяся печь, ухнула паром, и разметывая тяжелый снег рванула по улочке прочь.

"Что штраф? Главное в бумагах отмечено, что Михаил Солоухин заполучил порцию антифантазина!"

Редко Мишке с жандармской проверкой везло, хорониться приходилось, следы запутывать. Но коль запись имеется, значит последним он в округе будет, на кого подозрение упадет. А что антифантазин вкололи, так антидот из прикуса его уже нейтрализовал.

Бросил взгляд на темное небо Мишка, звезды разглядел, час утренний определил. Верных полчаса оказалось в запасе. И поохотится время будет и опоки выбить несколько минут останется.

Быстрой тенью пересек Мишка улицу, метнулся за угол барака серого, ужом меж досок заборных проскользнул. Выбежал за поселок в лес, остановился, прислушался. Звенит тишина в ушах, изредка только мороз щелчком дерево какое приложит. Никого кругом. Спит народ трудовой. Сладок предрассветный сон. Вытащил складень, раскрыл, лезвием острым ладони себе раскровенил. Закапала кровь горячая в снег. Продел ладони Мишка в петли резиновые на палках, оттолкнулся, да и пошел кругом поселка.

"Твари, твари, бездушные, выходи на прокорм", - наговаривал Мишка, - "Я вам кровушки вволю напиться дам, кровинушки своей не пожалею!"

И трети круга не пробежал Мишка, как почуял - заметили его.

Четыре тени неслышно соткались из ночного сумрака, заскользили к нему меж старых елей, обходя с боков.

"Покеманги?" - удивился Мишка.

Покеманги, это тебе не скороспелые маги, колдуны, да воители. Справиться с ними выучка должна быть немалая. Да и снаряжение тварям под стать.

Давненько Мишка с покемангами дел не имел. Редкими гостями на мертвой земле они были. Мертва земля для тех, кто из-за Барьера приходит. Все население за горизонт и дальше - на Антифантазине сидит. Труд, труд и еще раз труд! Упертый народ здесь, твердокаменный. Так какого здесь покеманги разыскивают? В медвежий край их шваль неразумная только и совалась. Маги новоявленные, колдуны, оборотни, вампиры, да прочий недобитый сброд. Приходили путями разными, в веру свою народ обратить пытаясь. Наушничеством, наговорами, попробуй, мил человек, денек-другой без пилюли обойтись постылой, хватит на дядю горбатиться, здоровье расходовать.

Убивал их Мишка, пощады не зная. Табу земля для нечисти потусторонней. Не важно, пришлая тварь ли, местная ли - из тех, кто с "Антифантазина" соскочил, жизнью легкой прельстившись. Кара одна - смерть лютая.

"Вот только чего покеманги на этот раз в захолустье то нашем забыли?" - гадал Мишка, потихоньку на колено правое опускаясь. Растягивая петли, заскользили ладони вниз, жирный кровавый след на гладком дереве оставляя. У самых концов над кольцами, нащупали Мишкины пальцы насечки шершавые. Вцепились, напряглись, не вырвать, хоть и огнем петли резиновые запястья жгли.

Силуэты приблизились, сгустились и материализовались, вдохом единым из морозного воздуха тепло выбрав. Коркой заледенела густая кровь на палках лыжных, мороза не выдержав, треснули стволы елей ближайших. Аж до самых комлей. Сам Мишка едва-едва успел толику силы земной взять, не то и его сковало бы лютым холодом.

Одни покеманги на такое способны. Подкрадываются тенями неслышными, да и материализуются, округу метров на пятьдесят выморозив. Медвежий тулуп лишь спасет, если знака земного подчинить не дано. Могуч знак этот. Никакой другой в сравнение с ним не идет. Шибче застучало сердце, горячую кровь возгоняя. Свободного покроя одежонка Мишкина, а и та затрещала под натиском тела. Буграми вздыбились мышцы, отступила в запястьях боль, время замедлило бег, щелчком освободилось сознание. Инстинкт хозяином тела человеческого стал. Нельзя в скоротечном бою на разум полагаться. Заплутает, запнется разум человеческий, страхам, да чувствам подвластный. Инстинкт же не подведет никогда. Семи годков Мишке не исполнилось, как принялся обучать его батя хитрости этой, что самому от отца досталась. Издревле род Солоухиных с тварями бьется. Из поколения в поколение, от отца к сыну знания тайные переходят. Знания, сила, да опыт родом накопленные.

Не просто тело инстинкту оставить. Не сразу Мишка прием ухватил. "Доверяй телу своему! Мудрости его, ловкости, силе! Думать не моги - верь!" - наставлял Мишку отец. Страшно поначалу было вожжи разума отпустить, с ударом ли промахнуться, удар ли пропустить. Долго с настроем примеривался, сознание расслаблял, дыхание контролировал, нынче же мгновения достаточно тело в боевой режим перевести.

Словно со стороны себя Мишка увидел. В кольце покемангов, на колене стоящем, взведенные боем резиновым, колья осиновые в руках сжимающим. Ни страха не ведающим, ни волнения перед боем смертельным. Ударила кровь в висках, и смолкла. Замерло время.

******

Хрупко воображение человеческое, опасно. Толчка невинного хватит, чтобы народы единовременно умом тронулись. Отец Мишкин так себе думал, что не вдруг катаклизм случился. По словам его, загодя людское сознание готовили, взращивали. Через книги, зеркала ликтрические, страх и ужас человеческий в привычность облекли. Во времена тогдашние забаву сочинили, популярности необыкновенной. Бегал народ в городах и селах с зеркалами ликтрическими наперевес, чертей на улицах-площадях разыскивал. Наведешь зеркало на закоулок, с детства знакомый - глядишь, в зеркале по закоулку этому чертик разгуливает. И настолько забава сильна была, что некоторым и безо всякого ликтричества черти мерещились. Несколько лет забава длилась, пока в мировое состязание не переросла. В одночасье по всей Земле миллиарды людей чертей ловить принялись. И когда сознание людское критический предел множеством своим одолело, цепная реакция запустилась. По всему шарику земному Разломы открылись. Никто, вроде и не удивлялся поначалу, что зеркало можно и в руках не держать. Лови чертей руками голыми... А потом они пришли. Их и прозвали так, по забаве - Покеманги. Когти аршинные, зубы многорядные, хвосты шипастые, тела гибкие, салом черным лоснящиеся, в быстроте своей неуловимые. Не многим посчастливилось от покемангов уйти. Задачей тварей этих, как потом выяснили, было Разлом удержать. В сознании людском существование мира чуждого закрепить. Стимуляцией кровавой. Криком боли мир наполняющей. Три дня и три ночи Разлом удерживался, а потом и драконы подоспели...

Сотни городов выжжены. Города, деревни, поля посевные, дороги железные, корабли, все в пепел. Никакое оружие тварей взять не могло, пока новую силу люди не обнаружили. Та же цепная реакция, что межмирья Барьер разрушила, силу невиданную человеку дала. Магию, Господом проклятую. Проклятую, ибо не отрекся от нее человек, врага одолев. Не трудом своим города восстанавливал - магией. Да и восстановив, не больно то трудом своим жить принялся, за годы считанные Землю-матушку истощая так, как за века истощить не могли. Тянет, тянет человек на себя одеяло силы земной, дворцы выстраивая, в роскоши утопая. Добро бы еще мир на Землю пришел, куда там - с жиру беситься человечество принялось. Междоусобицы, войны, разбой, преступления едва в хаос мир не погрузили. Многие одумались, но немало таких осталось, что дай им волю - до основания Землю разрушили бы. Не дали. Смогли мир от погибели уберечь головы трезвые, силу в себе погасив. Непросто было воображение притупить, в серое мир человеческий выкрасить. Кто ж по доброй воле от дара такого откажется?

***

Мерные, убаюкивающее воспоминания до предела наполнили Мишкино тело силой. У охотников фаза замедления перед боем так и звалась - "накачкой". Мало силу знака земного взять. С тела, буграми мышц вздувшегося, толку в бою чуть. Гибки должны быть мышцы перед броском, податливы, жилы растянуты правильно. Два удара сердца только и надобно Мишке, чтобы накачку пройти. Словно тугая волна по телу пробежала, пружину боевую взводя.

С интересом Мишка на врагов глянул, с четырех сторон на него разом кинувшихся. Не глазами, со стороны как бы. Стремительны покеманги, гибкие, верткие, силы невероятной. "Залюбоваться грацией смертельной их можно", - подумалось Мишке, когда тело рвануло с колена вверх. Сами собой руки вскинулись, только им чутьем ведомым, точку выстрела нащупывая. Разжались ладони, палки охватывающие. Хоть и сильны руки Мишкины, да уж больно легки палки осиновые лыжные, не пробить ими тварей с броска. Только резиновые петли выручить могут. Не велика хитрость осиновый колышек выстругать, да жгут резиновый в продел пропустить. С виду палка и палка, а на деле оружие боевое. Вылетели колышки осиновые, кровью заледенелой покрытые, словно по маслу в ладонях скользя. Нету оружия надежнее кола осинового, кровью твоей покрытого. Рухнули покеманги, на вылет пробитые. И сам Мишка на наст рухнул, колени подгибая, лыжи скрещенные за спину себе заводя. Только - только успел оставшихся тварей на лыжи принять. Огненной болью бочину ожгло, видно когтем полоснули, перед тем, как сильнее скрестил он лыжи, конечности тварей зажав. Грудью Мишка по насту заскользил, спину выгибая. Размашисто, прямо с вертушки, покемангов в стороны разбросавшей, движение продолжил, на ноги вскочил, палки расщепленные в руках сжимая. На один удар всего и хватает палок осиновых. Не будь строги правила, дозволяй всякому оружие иметь, обзавелся бы Мишка топором, с лезвием широким, из железа болотного выкованным, при полной луне в роднике живом закаленным. Вздохнул Мишка, на колья о врагов измочаленные, глядучи. Хоть и хорошо Мишка о сучья еловые острые, тварюг приложил, да только раны такие им, что укус комариный. Одному покемангу не повезло только. В аккурат горлом на сук напоролся. Но, хоть и хлестала из раны кровь, а и тот поднялся.

В рукопашном бою покеманга лучше подальше держать. Чтоб хвостом шипастым достать не мог, когтем аршинным по горлу не вытянул. Хоть и расщеплены палки, а и они в руках опытных сгодиться могут. Хлестко ударил Мишка первого на него бросившегося. По глазам, палку обратным хватом держа. Тренькнула палка, в труху обращаясь, щепой острой глаза вспарывая. Взвыл покеманг, в прыжке на бок заваливаясь, хвостом противника на двое разрубить норовя. С ноги, без замаха, лыжей тяжелой Мишка спину ему сломал. Опомниться не давая, знак исцеления быстрого наложил. Магия боевая не в чести у Мишки, да и силы много берет. Куда надежнее кость, или сустав выломанные, как есть срастить. Чтоб ни один костоправ починить не смог. Порядком тварей на веку своем Мишка узлом завязывал, кости-суставы знаком исцеления осеняя, жалости ни разу не испытав. Не суйтесь, а сунулись на себя пеняйте. Кара одна - смерть лютая.

Засучил, засучил лапами когтистыми покеманг, когда пламя оранжевое спину пополам сломанную охватило, да поздно. Так затих голова к жопе.

Оставшийся, что суком еловым подавился, кругами Мишку обходить принялся. Горло порванное уже затягивалось, не стал потому ждать Мишка, восстановления окончательного, первым напал. Мелькнули в замахе яростном когти покеманговские, просвистел мимо головы хвост шипастый... Ударил Мишка. Ладонь вострием сложенная грудину пробила. Жаром обдало Мишку, когда покеманг тенью расплылся. Посмотрел Мишка на сердце, черное склизкое в руке сжатое, усмехнулся. Не суждено покемангу бежавшему новое отрастить - все здесь, ни кусочка с собой унести не смог.

Повернулся Мишка к твари, пополам согнутой, жива ли еще? Жива, паскуда. Смазал палку оставшуюся кровью своей, из бока сочившейся, приблизился, в глаза выстеганные посмотрел. Не было в глазах тех ничего, кроме вонючего месива. Не успел покеманга, болью нестерпимой мучимый, регенерацию запустить. Успел бы - уж смылся б поди. Ну, не суждено тебе больше между мирами шататься. Без колебаний Мишка в глазницу палку всадил. Замер покеманг навек, дернуться не успев.

"Вот дьяволы пришлые, такую одежу испоганили!" - подумал Мишка, знак исцеления на бок свой накладывая, дыру в ватнике оценивая.

Кое-как вату внутрь запихнул, вечером Танька зашьет, а кровь он сейчас в два щелчка выведет, подумал Мишка, да не успел.

Удар на голову сзади обрушился, сознание выбив.

Когда в себя пришел, над ним уже покеманг стоял.

"Откуда?" - изумился про себя Мишка. Четверо их было всего, четверку и завалил, а этот откуда?

Поспешил, поспешил он из режима боевого выйти, кровь в боку своем остановив. Стоит к себе жалости толику допустить - все, выкатываешься обратно в тело человеческое, хлипкое, да ранимое.

Может пятеро было? Как не заметил тогда? Пригляделся Мишка и обмер. На груди покеманга, напротив сердца отметина свежая...

"Не бывает, не бывает такого, чтобы осина с кровью тварь убить не смогла..." - подумал Мишка, глядя, как покеманг коготь к лицу его тянет. Против воли закрыл глаза Мишка. Что ж, не он первый, не он последний в роду их, отомстят за него...

Мягкая ладонь щеки коснулась, знакомая, ласковая. Открыл глаза Мишка, замерло сердце. Танька над ним склонилась. Волосы как смоль черные по накидке белой разметались, глаза смеющиеся, улыбка озорная.

- Что смотришь, будто громом сразили, - спрашивает его Танька, - Али видеть не рад?

Молчит Мишка, трещит голова, мысль путая, кровь в висках отдает. "Что? Танька? Как?"

Застонал Мишка в бессилье своем.

Танькину игривость, как рукой сняло.

- На кровь понадеялся, охотничек? - спросила холодно.

- Если уж затеял мир от скверны спасать, в чистоте кровь блюсти должен. Не уж-то батя покойный наставления не учинил?

- Что же ты думал, - продолжила Танька, - девку оприходовал, так с рук сойдет?

Непонимающе уставился на нее Мишка.

- Ну и чурбан! Не уж-то забыл, как кувыркались намедни? С чего, по-твоему, кровь твоя не взяла, любовничек?

Как кувыркались Мишка не забыл. Горяча была Танюха, телом податлива, запахом приятственна. Не забыл Мишка, ни грудь высокую, ни стан гибкий, отзывчивый, ни дрожь любовную, обоих пронизывающую. А губы, губы-то полные, манящие, терпкие, объятия сильные, ногти в кровь спину его ласкающие, жар с ума сводящий, жар благостный, жар... поплыл, поплыл Мишка, потянулся к Таньке...

Наотмашь ладонью по щеке стебанула. Мотнулась голова тяжело, туман расплескивая, подобрался Мишка, к себе прислушался, на Таньку взглянул, не морок ли? Быть того не может, чтоб бился он с Танькой, облик поганый принявший, да мороком его накрывшей. Сам видел, навылет кол покеманга бил, а от такого никаким мороком не спасешься.

- Кто? - выдохнул Мишка, кровь сплевывая. - Или Что ты?

Выпростала из-под накидки Танька руку белую. На глазах Мишкиных, удлинились пальцы тонкие, вздулись жилы, рябью кожа пошла, ногти птичьим когтем изогнулись. Мгновения не вышло, вздулась рука покровом черным, сальным, покеманговой лапой обратясь.

- А ты, как думаешь? - спросила Танька. - Слыхал о метаморфах?

- Врешь! - отпрянул Мишка. - Не могут метаморфы в отродье пришлое оборачиваться!

Заливистый смех оборвал Мишку.

- Ну и пень! - хохотала Танька. - Все еще сказочкам веришь, что играли, мол детишки в Покемон Гоу, разорвали путы, мир сковывающий, да пришли в мир Покеманги с Драконами? Пень, как есть - пень! Совсем от Антифантазина мозги усохли!

- Может и усохли, - насупился Мишка, - а только по другому и быть не могло!

- Еще как могло то! - твердо заявила Танька. - Не детки барьер тогда опрокинули, военные. Да и не было там никакого барьера между мирами. В сознании людском барьер был, а между мирами - нет. С подачи военных игру придумали, чтобы цепную реакцию запустить. И одиночная мысль, знаешь ли, материальна, а уж когда за дело миллиарды примутся... Покеманги местное творение, не сомневайся. Только военные могли таких монстров придумать и на общей волне материализовать. Магию, чтоб ты знал, несколько веков назад еще открыли, способа не было весь мир под нее подвести.

Осоловело Мишка на подругу бывшую уставился, беззвучно ртом воздух хватая.

- Шутка ли, семь миллиардов людей наплодилось, - продолжила Танька, - сходи, прокорми ртов столько. Вот и грохнули цивилизацию, драконами города с населением выжгли, да обернули все так мол, человек сам себе враг и без Антифантазина планету на распыл пустит. А на деле, препарат этот, надежнее любой цепи в рабстве держит. Не может человек воображение погасив, никем другим, как рабом быть. Те, кто передел мира затеял, богам не снилось в каком роскошестве живут, а ты, вон, охотничек, на соевой колбасе пробавляешься. Да вагранку целую смену толкаешь... А того не знаешь, что...

- Чего не знаю, так почему жив остался, - перебил ее Мишка. - Я ведь твоих дружков с грязью смешал.

- Дурак ты, Мишаня, - грустно ответила Танька. - Их четверо было. За тобой пришли. Вычислили тебя, поняли, что в губернии охотник работает. Одного покеманга я убила, да место его в четверке заняла. Помочь хотела.

- Бежать тебе надо, Миша. От самого себя. От пилюль этих, в мир новый...

- А что в мире то этом? - спросил Мишка. - Поросенка с хреном каждый день есть стану?

- А хоть и поросенка! - вскинулась Танька. - Пойми, вас держат здесь как рабов, никакого развития, только тяжелый изматывающий труд и...

- Сегодня поросенка, завтра поросенка, послезавтра поросенка? - поднял на Таньку светлые глаза Мишка. - Такого вот?

Протянул Мишка руку в тень, вытащил из тьмы блюдо с приснившемся поросенком. С корочкой хрусткой, на пуховике из каши гречневой.

- Вот такого поросенка кажный день есть буду? - спросил Мишка, глядя, как вздымаются брови густые Танькины. - А что потом? Потом то что? Когда пресытюсь, когда от делать нечего в разгул пойду? Тогда что?

- Да пойми же, дурак, убьют тебя! Идем со мной! Ты нам нужен! Мы построим новый мир, справедливый и....

- Хватит! - оборвал ее Мишка. - Ничего вы толкового не построите.

- Но нужно же что-то делать? - вскричала Танька.

- А я очень даже делаю, - возразил Мишка, вставая. - Вас сдерживаю, миров новых строителей. Хоть сколько нибудь людей от потрясений уберегу. От революций. От войн братоубийственных. Да, ничего кроме труда нас не ждет. Но ничем он не хуже свобод ваших. К слову, сами то знаете, что со свободой делать будете?

Он посмотрел на съежившуюся у его ног Таньку.

- Своим передай, чтобы не совались сюда более. А эти придут, - кивнул на искалеченные тела покемангов, - здесь и останутся.

Не прощаясь, он легко заскользил по снегу к фабрике.

"Опоздаю!" - пронеслось в голове, - "Не успею опоки выбить, Николаев три шкуры сдерет!"

Он сбросил лыжи, мягко упал на четвереньки, сделал один скок, второй, третий, почувствовал, как обрастает тело серой волчьей шерстью, как легко разлетается наст под когтистыми лапами...

Все-таки было что-то в словах Танюхиных: "...нужно же что то делать...",

такое, что заставило поднять лохматую морду к небу и завыть, страшно завыть от бессилия...

Аккорд

Марго всегда первая отходит ото сна. И сразу же принимается за меня.

— … слышишь? Соня-засоня, встава-ай! Прие-ха-ли!

Нетерпеливые руки отщелкивают замки анабиозной маски. Та, отвратительно чавкая, неохотно выпускает лицо из полужидких объятий. Длинные тягучие трубки бесконечно долго покидают носоглотку, перекрывая дыхательные пути. Сухая рвота — что может быть лучше для окончательного пробуждения. Откашливаюсь верные пять минут. Ободранное шлангами горло дико саднит, распухший язык едва помещается в воспаленном рту, глаза засыпаны жгучим песком. Хороша картинка? Будете смеяться — я счастлив. Мы дома! И домом мы называем наш тропический остров на поверхности водной планеты. Однообразие околоземки сводит с ума в первый же месяц. Потому остальные сто пятьдесят дней вы грызете ногти и несильно бьетесь головой о дверные проемы, считая минуты, оставшиеся до рая. Что в сравнение с этими муками ада несколько минут пробуждения?

Марго по опыту знает: когда меня выворачивает наизнанку, то лучше не лезть. Ни с чем не лезть. В такие моменты я совершенно не способен воспринимать ни фужер солодового виски — прекрасного средства от анабиозного похмелья, ни призывно выглядывающую из-под короткой сорочки белоснежную чайку трусиков, — универсального средства от всего остального. Моя возлюбленная стоит рядом с фужером в руках, ожидая, когда я приду в себя настолько, чтобы оценить благородный напиток и контраст белой полоски египетского хлопка, тающего на жарких бедрах.

Чемоданы едва разобраны. Меню дежурного ленча загружено в кухонный процессор. Десятикамерный холодильник старательно охлаждает бутылку коллекционного шабли. Сегодня все скромненько. Декадентские изыски будут потом. Коктейли, жареная на решетке каракатица, ночевки у костра под ослепительно яркими звездами...

А сегодня только пляж, только солнце, только океан...

Ошалев от абсолютной свободы, мы кувыркаемся в соленых волнах. Упругие буруны ласково щекочут обнаженную кожу, вырывая гортанные крики животного удовольствия. Нас можно понять и простить. Порошковый душ раз в неделю в течение шести месяцев доведет до животного состояния кого угодно. В клокочущей пене исчезает узкая полоска египетского хлопка, сплетенные тела выносит на горячий песок, и мы продолжаем безумство под нескончаемые удары волн.

Пять дней, отведенных на адаптацию, проносятся мгновением бесконечного счастья. Спросите меня или Марго — стоит ли оно шести месяцев заключения в запаянной банке, что кружит по орбите планеты за номером ххх6012?

Да, да, той самой, откуда раз в полгода мы возвращаемся на Аккорд.

Своим названием водная планета обязана неизвестному остряку в руководстве Компании, связавшему цикл разработки местных ресурсов со старинным определением ударных строек. Ведение работ на Аккорде идет только полгода, а затем ее ядро сходит с ума и на планете начинается электромагнитный дурдом. Каждые сто восемьдесят дней. Минута в минуту. Секундой позже, и те, кто не успел покинуть звездную систему, могут никуда не спешить. Чудовищной силы импульсы пережигают любой электрический кабель в радиусе трехсот миллионов миль.

И в старые добрые времена ничто так не ценилось на Аккорде, как время. Будь воля дирекции, мы бы и «с корабля на бал» отправлялись сразу. Безо всякой адаптации. К счастью, не все еще на этом свете делается по указанию высшего руководства. Например, чтобы полностью восстановить человеческий организм после анабиоза, требуется не меньше пяти суток. Конечно, потом эти сутки выходят боком. Мало того, что восемь часов в день пашем с двумя выходными в неделю, так и на сборы перед отлетом только час отводится. Последняя смена заканчивается ровно за сто минут до катаклизма. Вертись, как хочешь. И остров перед взлетом успей скатать, и кадки с пальмами в трюм составить, и живность по аквариумам рассадить. Да и себя, любимого, в анабиозную камеру закатать не лишним будет. Процедура сборки плавучего острова полностью автоматизирована. Знай себе от роботов уворачивайся, пока третий звонок в анабиозную камеру не попросит. Остаться никак нельзя — человеческий организм, он по определению электрическим кабелем считается. Первый же импульс на атомы распылит.

Не смотря на задвиги, Аккорд вполне приличная планета. С «земной» атмосферой, привычной гравитацией, температурой воздуха в 26 градусов, поддерживаемой раскаленной «Луной», и сплошной водной поверхностью, уходящей вглубь на сорок миль до ядра.

Сегодня первый рабочий день. Семь часов утра. Меня будит ни с чем не сравнимый аромат свежесваренного кофе. Легкий ветерок колышет полог над нашими головами. Здесь не может быть насекомых, но Марго считает, что с пологом гораздо уютнее. Она вообще любит уют во всем. Вот и сейчас ее прекрасная головка устроилась на моем плече, левое колено пикантно расположилось поперек моего живота, а ладошки забрались мне же подмышки. И, скажу вам по секрету, моя любовь презирает ночные рубашки. Когда я такое вижу, и что самое главное — чувствую, мне уже не хочется идти на какую-то там работу. Хочется...

Ладошки подмышками просыпаются на самом интересном месте, и в секунду доводят меня до визга отчаянным щекотанием.

— Подъем! — кричат мне прямо в ухо, и окончательно запрыгивают на живот. Пузо проседает кавалеристским седлом, моя любовь чувственно выгибается, отбрасывая назад чудесную гриву волос, и крепкие пятки дают моим бедрам хороших шекелей...

Есть своя прелесть в слегка остывшем кофе. Его можно пить залпом, не боясь обжечься. И мягкое похрустывание холодных тостов мне также по вкусу. Исключение могли бы составить яйца-пашот в красном вине по-бургундски, но мы, по опыту зная, что вернуть здоровье простывшему яйцу-пашот не получится никакой микроволновкой, заранее снимаем галочку в меню.

Наш остров невелик — на поверхности океан плавают десять тысяч квадратных ярдов синтетики, стилизованных под тропический остров. Их раскладка занимает минимум времени. Пока вы откашливаетесь от гиперсна и взбадриваете мозги порцией солодового виски, неутомимые роботы вытаскивают из зависшего над океаном шаттла рулон будущего острова. Синхронный взмах манипуляторов, и чудовищное полотнище, наделенное эффектом памяти, мягко раскатывается на водной поверхности. Немного рыб, устриц и каракатиц, размножающихся на песчаной отмели почище кроликов, сотни полторы гидропонных кадок с непрерывно плодоносящими пальмами, на которых, благодаря генной инженерии растет все — от бананов до картофеля с огурцом, и к вашим услугам маленький оазис счастья, способный до пенсии кормить влюбленную парочку.

Смена начинается ровно в восемь. Мы выходим на террасу. Два серых стальных цилиндра нелепо торчат из песка рядом с бунгало. Где-то там под ними берет свое начало идущий к ядру планеты тяжелый оптоволоконный кабель. Он же — причальный конец, к которому и пришвартован наш плавучий остров. Старое доброе оптоволокно без труда переносит электромагнитное сумасшествие планеты, а потому находится здесь на постоянной основе. Облаченные в сенсорные комбинезоны, мы расходимся по цилиндрическим кабинкам. Толстая дверь закрывается, и становиться очень темно. Связь устанавливается мгновенно. Перед глазами начинают пробегать серые зайчики, которые сначала поштучно, а потом, резко размножившиеся в геометрической прогрессии, целым табуном утаскивают мой разум в струящийся серый поток.

Я на дне. Перед глазами в свете мощных прожекторов бесконечные ряды ламелей ядра. От их сотовой структуры в глазах рябит, как после недавнего парада кроликов.

В левом нижнем углу начинают тикать секунды, отмечая начало смены.

Процедура калибровки Джека-Потрошителя, находящегося на глубине сорока тысяч ярдов, запускается автоматически. Поднимаю руки… Страшное зрелище. Они выглядят так, будто с них заживо содрали кожу, растворили плоть в кислоте, а потом махнули на все рукой, и заменили кости мощными манипуляторами. Нет. Не так. Очень, очень, очень мощными. Способными развивать гигантские усилия в водной среде под давлением семи с половиной тысяч атмосфер. Джек-Потрошитель, как я ласково называю своего робота, всегда терпеливо ожидает моего возвращения. Его подъем на поверхность — дело настолько хлопотное и долгое, что компания потратилась на электромагнитную защиту и оставила Потрошителя на дне морском на веки вечные. Своих мозгов у робота-повторителя нет, и по контракту я восемь часов в день играю за Джека по оптоволоконному кабелю. Программа виртуальной реальности корректирует изображение манипуляторов. Калибровка закончена. Я внимательно рассматриваю свои собственные кисти, торчащие из рукавов сенсорного комбинезона. Там, на глубине, манипуляторы точно копируют мои движения. Мы с Джеком абсолютно синхронизированы. В одну сторону, конечно, на то он и повторитель.

Чувствительный шлепок возвращает меня к действительности — комбинезон просто напичкан всякого рода штучками. Они способны тузить, пинать, щипать и увечить до посинения, лишь бы заинтересовать оператора в происходящем.

— Заснул? — раздается сзади голос Марго, и я оборачиваюсь. Странно видеть на такой глубине человеческую фигурку, облаченную в сенсорный комбинезон. Движения Марго, благодаря мощности робота, естественны, словно и нет океанской толщи над ее головой. Синхронизация движения ее робота и картинки виртуальной реальности безукоризненна. Этот трюк стоил компании дополнительных расходов, но психологи решили, что вид робота-повторителя «как есть» будет угнетать эмоциональное состояние напарника. Я показываю Марго язык. Понятия не имею, какую часть тела выпячивает Джек, но точно знаю, что "язык" дошел до адресата в "целости" и "сохранности". С полным соблюдением авторского протокола и без отсебятины со стороны программы.

— Идем, — Марго тащит меня к краю платформы, за которой начинаются ряды ламелей. Широкие полупрозрачные ленты, покрывшие собой ядро Аккорда, едва заметно "дышат", реагируя на притяжение раскаленного спутника планеты. Чем выше "Луна" над линией горизонта, тем сильнее увеличиваются щели между ламелями.

Пора начинать жатву. Я смотрю на хронометр и киваю напарнице. Мы расходимся к противоположным краям платформы, зависшей над полем "созревших" ламелей. Самое трудное, это отыскать и пометить первую ленту в ряду. Сотовая структура постоянно колышущихся рядов так сложна, что с этой задачей порой не справляется и электронный прицел. Через каждый шаг мы опускаем в выбранную щель маркер-захват.

Марго успевает к своему краю первой. Она всегда успевает раньше меня.

— Один — ноль! — доносится ее радостный голос.

Я вставляю последний маркер и выпрямляюсь с гордо поднятой головой.

— Теперь сходитесь! — цитирую вечные слова классика и, подцепив пальцами третью от первой ленту, выдергиваю ее конец из ряда. Мы идем навстречу друг другу, вытаскивая добычу. Если с рядом угадали правильно, то вытащим одну-единственную ленту. В противном случае придется присобачивать обе ленты на место. Упруго пружиня, ламель покачивается изгибами. Нет… Не ошиблись. Последнее легкое усилие и добыча широким полукругом падает на "берег". Переносим ее, хорошую, к ракетной капсуле. Сброшенный с шаттла цилиндр способен вместить полугодовую выработку команды "Потрошителей".

Надеюсь, не надо объяснять, почему нас так называют? Все верно — мы в буквальном смысле "потрошим" эту планету. И да — вся эта дорогостоящая шарманка затеяна ради лент абсолютно непроницаемого материала.

С момента обнаружения планеты никто не сомневался в ее искусственном происхождении. Таких тел не может существовать в природе. Земная атмосфера, земная морская вода, земная гравитация — все, все абсолютно земное. За исключением самой земли. Только вода и ядро, раз в полгода устраивающее электромагнитный катаклизм. Планету и нашли-то благодаря ее "сигналам". Сколько было потасовок из-за теорий! Сколько батискафов утоплено в океане! А сколько любопытных до нерасторопности космолетов зажарено! Но когда страсти улеглись, и народ добрался, наконец, до ядра, выяснилось, что предположения об инопланетном разуме, забавляющемся с гашеткой электромагнитной гаубицы шесть месяцев в году, рассыпались в прах. Не было там никакого инопланетянина, и никакой электромагнитной артиллерии. А присутствовал только аномальной мощности постоянный магнит и закрывающие его "ламели". Последние, как выяснилось, были абсолютно непроницаемы для любых излучений, включая нейтринное. Их не брало не алмазное, ни лазерное, ни какое другое оружие, не говоря уже о лабораторных инструментах. Оставшиеся без химанализа ученые вырвали остатки посыпанных пеплом волос, но не сдались. В конце концов они обнаружили, что единственным воздействием, на которое "отзывались" ламели, было изменение гравитации. Грустные и подавленные ученые разъехались по университетам. Тайна электромагнитного хауса перестала быть таковой. Все оказалось банальным до невозможности. Благодаря вытянутому эллипсу своей орбиты Аккорд сто восемьдесят земных суток находился в достаточной близости от одной симпатичной планетки, притяжения которой хватало на то, чтобы отдернуть "жалюзи", покрывавшие супермагнит. Вы спросите, а причем здесь электромагнитный ноктюрн? А притом, что такой "магнитик", на скорости в пятьдесят миль в секунду, пролетая мимо вас, наведет в любой железяке такую ЭДС, что от той один пар останется. Добавьте к этому еще и "колыхание" ламелей, из-за которых магнитное поле становится переменным, и вот вам ответ, почему работать на Аккорде можно только аккордно-вахтовым методом. Единственный спутник планеты, который мы называем "Луной", и вовсе не подпустил ученый люд. Потеряв пару лабораторных эсминцев, расплавившихся при попытке организовать высадку на раскаленную до бела поверхность, высокие чины отбыли восвояси. Уже окончательно.

И что здесь началось! Не пропускающий никаких излучений материал! Абсолютно неразрушимый! Вы представляете сферу его применения? Да на одних только вечных двигателях можно состояние сделать, не говоря уже о военных заказах! Как всегда в таких случаях, тендер на разработку "недр" получила Компания. Эта настолько огромная корпорация, что, ввиду безнадежности затеи, никто другой заявку на добычу ламелей и не прислал.

Десять лет пахоты по контракту, и хорошая, можно сказать, отличная пенсия!

Кто бы ни согласился в наше время? Когда роботы и автоматы отобрали все без исключения рабочие места на всех без исключений планетах? Оказалось, что среди триллионного населения, рассыпанного по Галактике, таких оказалось восемьдесят один человек. Мы стояли в огромном приемном зале и ощущали себя лохами.

В Марго я влюбился с первого взгляда. Один поворот головы, взметнувшийся шелк ее волос, и меня пробило, что называется, навылет. Ничего не соображая, подошел к девушке, встал сбоку и твердо взял ее за руку. Меня одарили удивленно-заинтересованным взглядом, и я с ходу, не желая терять инициативу, выпалил:

— Пойдешь со мной?

Девушка хитро прищурилась и спросила:

— А надолго? У меня мама строгая...

— Навсегда! — с жаром опроверг я любые сомнения.

И вот уже четыре года, как мы вместе. Марго и я. Немногие выдержали изощренные тесты и еще меньше — полугодовое заточение в станции, устроенной по принципу тюремно-семейного карцера. Связка жилых блоков, кое-как угнездившаяся на ржавом остове. По одному блоку на команду. Две кровати, стол, шкаф, туалетная кабинка, порошковый душ раз в неделю. Три раза в сутки открывается дверца в стене, и оттуда выезжает поднос с четырьмя тюбиками. Вот и все радости жизни. Никакого общения с остальными лохами — врачи человеческих душ посчитали, что встречи могут привести к конфликтам и распадам команд. Уже через неделю первой "зимовки" мы с Марго дали себе клятву отыскать умника, принявшего такое решение и… И объяснить ему подробно и обстоятельно, что обо всем этом думаем. В итоге заточение сплотило нас сильнее, чем "разгуляево" на острове тропической любви и восьмичасовой пахоты на Компанию по оптоволоконному кабелю. Еще шесть лет — всего шесть лет, а там мы купим себе неплохую яхточку и отправимся… Эх, куда только мы не отправимся! На свете столько всего...

Сбой произошел на двенадцатой ламели. Она оказалась узловой, и компьютер электронного прицела благополучно прошляпил это дело. Ну не умеют его микросхемы стопроцентно различать соседние ленты. Это мы говорим — "щели", а на самом деле "лунного" притяжения только на одну сотую дюйма хватает. Попробуйте такой зазор между двумя телами абсолютно черного цвета разглядеть. Без интуиции, воображения, оказывается-то — никуда! Есть, оказывается, еще сферы деятельности, где человеческие руки и соображалка вне конкуренции. И это не может не радовать. Вы спросите, а чего это мы так за целостность рядов переживаем? Ну, выдернули пучок ламелей, так, собственно говоря, вас сюда и назначили, чтобы потрошить? Вы так думаете? Ну-ну… А, как прилетят к нам завтра инопланетяне, да и выставят счет за шарманку сломанную. Шут его знает, что из себя на самом деле Аккорд этот представляет? Маяк ли, энергетическую станцию ли, межгалактический трансгрессатор — чем черт не шутит? Так вот, чтобы чего не поломать, мы не все ламели подряд свинчиваем. Одну здесь, другую там — главное, чтобы "жалюзи" магнит перекрывали.

Ошибку электронного прицела исправляли втроем до самого окончания рабочей смены. И заметьте — безо всякого перерыва на мороженое. Втроем — это я, Марго и Гордиев узел из переплетенных между собой лент. Едва успели до того момента, как "Солнышко" на закат пошло, и жалюзи сходиться начали. Они когда полностью закрываются, то их ничем не взять. В монолит сливаются.

Легкий ветерок раздувает угли под решеткой со свежей каракатицей. Вообще-то на Аккорде своего ветра и волн нет. И то и другое вырабатывает климатическая установка нашего острова. Такой вот презент от Компании, чтобы совсем уж лохами себя не ощущали. Невелик радиус действия — ярдов триста всего, но мы и этому бесконечно рады.

Сидим на берегу, болтаем ножками в океане. Вдыхаем его запах, прислушиваемся к ветру, гуляющему в кронах пальм, сочиняем себе развлечения на вечер. Я предлагаю играть в фанты, единственную, по-видимому, игру, где у меня есть шанс, а Марго склоняется к пляжному волейболу. Марго как-то заявила, что если я просто буду стоять под сеткой и ничего не делать, то рано или поздно какой-нибудь мяч сам отскочит в нужном направлении от моей головы, разбавив вечно сухой счет.

Как жаль, что здесь быстро смеркается — мы непременно сели бы раскрашивать запасы нарисованных комиксов. Не подумайте чего такого — на "зимовках" нужно обязательно занимать свое «я», иначе психушка обеспечена. Но только не супервизором, не пуперрадио, и не голошет с безлимитным трафиком. Идея занять себя рисованием осенила мою вторую половинку, когда на третью годовщину околачивания дверного проема, ведущего в туалетную кабинку, со всей очевидностью забрезжил призрак желтого дома. Марго где-то вычитала, что "Марвел" снова начинает ценить рисованные вручную комиксы, и к окончанию нашей отсидки мы насобачимся в этом искусстве настолько, что сможем иметь приличную надбавку к "пенсии". За первый сезон мы настрогали пару сотен забавных приключений, посвященных нашим Джекам. На белых листах настоящей бумаги Потрошители мочили превосходящие силы Зла. И не спрашивайте, откуда фантазия вытащила лысого старика с ведьмой, кучу боевых дронов, звездные абордажи и прочий бред сивой кобылы.

Единственное чего никогда не было в наших рисунках, это разгадки тайны Аккорда.

Завтра будет суббота. А за ней — воскресенье. Честно заработанные два дня отдыха, которые мы будем использовать на всю катушку. Может быть, мне удастся уговорить Марго сесть за раскраску комиксов, а может, — она потащит меня к волейбольной сетке. Мы будем много смеяться, петь, жечь костры и всячески отдаваться в объятия ничегонеделания. И мы обязательно будем счастливы.

Джек занимает место у коннектора зарядного устройства. Диктую устный приказ выхода "из игры", закрываю глаза, не в силах смотреть на парад марширующих кроликов. Нащупываю ручку двери и переступаю порог. Терпеть не могу яркое солнце в первые мгновения после рабочей смены. Делаю глубокий вздох, открываю глаза… и все еще темно. Чертова программа. Инстинктивно зажмурившись, сдергиваю с головы шлем. Ничего. Абсолютная темень. До боли тру невидящие глаза… Никакого результата. Что со мной? Я ослеп?

— Ау! — раздается рядом голос Марго. Обычно радостный и задорный, сейчас он наполнен легким испугом. — Есть кто дома? Почему так темно?

— Я не знаю! — кричу в ответ, пытаясь на ощупь продвигаться в ее сторону. Что-то с размаху врезается в солнечное сплетение, сгибая меня пополам. Нашариваю руками пустоту… Так и есть. Перила террасы.

— Марго, где ты? — шипя от боли, пытаюсь вспомнить расположение ее цилиндра. Что же случилось? Если погасла "Луна", то не могла же она погаснуть вместе со звездами? И почему в бунгало нет света? По крайней мере, какой-нибудь автомат должен светиться хотя бы одним диодом?

— Я ничего не понимаю, — в голосе Марго нет и тени решительности. — Что происходит, Карл?

— Если и ты ничего не видишь, то речь идет о коллективной слепоте. Но как такое возможно?

— Никак такое не возможно, — Марго хватает меня под руку. — Идем в дом, надо запустить диагностический комплекс.

Поддерживая друг друга, спотыкаясь и зарабатывая синяки о мебельные углы, по памяти заходим в техническое помещение.

— Голосовая команда, — четко произносит Марго, — диагностирование физического состояния. Зачитать данные анализа.

Комната наполняется легким гулом очнувшегося диагноста. Голографическое сканирование быстро и безболезненно.

— Номер один. Параметры без отклонений. — Голос диагноста ровный, сухой, лишенный сострадания. Никакого намека на издевательство. — Номер два. Параметры без отклонений.

— Чертовщина какая-то, — шепчет мне Марго на ухо, и громко произносит. — Голосовая команда. Проверка уровня зрения. Зачитать данные анализа.

Ответ не заставляет себя ждать. У вашего покорного слуги, Номер раз — единица. У его спутницы — Номера два-с — единица. Уровень освещенности — 14. Да что здесь происходит-то?

В ярости пинаю невидимый аппарат. Ботинок ударяется во что-то металлическое, и Марго вскрикивает, словно от боли.

Я хромаю на правую ногу, Марго на левую. Перепробовано решительно все, чем можно добыть свет. Нажаты кнопки всех прожекторов, исчирканы все спички. Странное дело, если первые щелкают вхолостую, то вторые обрели способность гореть без видимого пламени.

Это я определил, по болевому эффекту, когда "догоревшая" спичка обжигала пальцы. Что же происходит?

— Разве бывают коллективные галлюцинации? — спрашивает Марго. Судя по звукам, она пытается высекать искры, лупя кочергой по угольному совку.

— Мне кажется, что мы одновременно сошли с ума. И еще у меня стойкое ощущение дежавю.

— Как это?

— Вспомни серию, что мы рисовали на первых "каникулах". Два робота, бьют кочергой по...

— Постой! — впервые после наступления абсолютно черной ночи в голосе Марго звенят обнадеживающие нотки. — Ну конечно! Они у нас и фонари искали, и спички жгли… А что, если это какой-нибудь тест? И мы по-прежнему в виртуалке?

— Думаешь, этим психопатам от науки позволят завалить план полугодовой добычи ради каких-то там тестов?

— Но посуди сам, как еще происходящее с нами может совпасть с теми комиксами, что мы рисовали полгода назад?

— Ты права. Или мы коллективно сошли с ума, или налицо не очень веселая театральная постановка...

Кое-как находим цилиндры — кабины виртуального управления повторителями. Заходим каждый в свою. Мгновенно запускается протокол. Серые зайчики. Дно. Калибровка. Мои руки… Нет. Не так. Мои Манипуляторы в свете мощных прожекторов… Секундой позже осознаю, что вижу их собственными глазами. Без забытого на берегу шлема...

Программа, отвечающая за наложение изображений, безнадежно мертва. Над высоким барьером, у которого лежал цилиндр грузового отсека, простирался наш остров. Десять тысяч квадратных ярдов лежат на глубине сорока миль, пустея знакомым до боли рельефом. Нет ни пальм, ни бунгало, ни цилиндров.

Я смотрю на Марго. Впервые вижу ее такой. Человекоподобная фигура, закутанная в ламели с планеты Аккорд. Ламели нельзя разрезать, но их можно согнуть. Немного фантазии и техника древнего оригами создала самую защищенную в мире конструкцию.

Два часа распутываем ламельную оплетку с головы Марго в надежде, что постановочная программа не сумеет обыграть процесс разборки, и как-нибудь выдаст себя.

Истерика началась не сразу. Сознанию не под силу принять такую реальность. Я ожидал увидеть набитый микросхемами ящик, маленького инопланетянина, спрятавшегося внутри, и дергающего за ниточки, все что угодно, кроме...

Встроенные в мое тело прожекторы освещает прозрачный сосуд, внутри которого в мутной жиже плавает человеческий мозг...

С этим нельзя было справиться. Каждая клеточка несуществующего тела просилась на волю. Болели несуществующие руки, ныли оставленные где-то там ноги. Нас трясло. Мы рвали с себя облицовку, сходя с ума от отчаяния. Она не подавалась манипуляторам, и от этого становилось еще страшнее. Разум в исступлении бился в сверхпрочной запаянной банке. Бился и не находил выхода. Никакого выхода.

Я не помню, как потерял сознание.

Открываю глаза. Я испытываю странное облегчение, видя Марго. Она спит так же, как и все эти годы. Нога на моем животе, ладошки подмышкам и лишенная оболочки колба с плавающим в ее недрах мозгом, уткнувшаяся в плечевой рычаг.

Эта склянка, да еще немного сервоприводов, таскающих ее по призраку затонувшего острова, и была нашим миром все эти годы. Мы занимались любовью, и наш мозг получал несказанное удовольствие от сигналов, елозящих друг по другу электронных рецепторов. Мы ели воображаемые фрукты, и крошечные дозы химикатов убаюкивали сознание их великолепным вкусом. Наши тела послушно останавливались, когда мы натыкались на нарисованные программой препятствия. Мы стукались о низкий косяк дверного проема, и полновесные удары были вполне ощутимы благодаря химии. Вы спросите, а как в такой плотной среде мы не разоблачили обман при падениях? И это хороший вопрос. Мы потратили на него пару дней, обдумывая новые возможности игры разума, пока не обратили внимание, что рельеф плато в точности повторяет нарисованный остров. Вы можете, как угодно обманывать мозг химией, пока дело не дойдет до ускорений. Любых. Вертикальных или горизонтальных. Мозг нельзя облапошить поставленной на попа кроватью. Или напугать падением с высоты сорока футов без этого самого падения. Тут все должно быть натуральным. И разработчики, зная об этом, очень тщательно обозначили все имеющиеся высоты на острове. И столь же тщательно, в борьбе за "экономию" места на воображаемом челноке, лишили наш "быт" мебели, сведя его к древнеяпонскому минимализму, к которому творческая натура моей второй половинки добавила легкий полог над татами. У нас не было кровати, с которой можно свалиться. И стола, чтобы вынести на пляж для устройства трамплина, тоже не было. Забираться на пальмы и крышу бунгало нам запрещали нарисованные роботы, присматривающие за хозяйством.

Единственным настоящим механизмом, кроме нас и капсулы для транспортировки ламелей, был подъемник. Наверное, компании пришлось сильно потратиться, приподняв остров над рабочей поверхностью на целых пять ярдов. Конечно, нас могли убедить, что вода в океане смертельно опасна, и запретить плавать, но боюсь, это свело бы к нулю число добровольцев. А потому водные процедуры включили в программу. Серые зайчики исправно туманили мозг во время спуска наших тел к рабочей платформе.

Всегда, каждую минуту, мы находились на поверхности подводного сооружения, контактируя с ней любыми частями своих механических тел. Дальнейшее изучение которых выявило любопытный механизм, задачей которого было обеспечить явление "гравитации". Крошечные стальные диски, словно юношеские прыщи, густой сетью покрывают чудесное оригами. Легкое движение, — манипулятор выдергивает паршивца, и тот пулей устремляется вниз. Вот и ответ, как обеспечить в сверхплотной среде видимость "нормальной" гравитации. Под рабочей платформой и островом нет экранирующих панелей. Нас постоянно притягивает гигантское магнитное поле ядра, и мощности приводов робота хватает на преодоление вязкого трения водяного столба.

Оказывается — совсем нетрудно убедить человеческий мозг в нарисованной реальности, если заключить страдальца в механизм, движения которого синхронизированы с транслируемой на экран картинкой. Любой интерьер на выбор. Хотите бунгало на тропическом острове — пожалуйста. Семейный блок на орбитальной станции — только попросите и дано вам будет. Перед глазами нет картинки видеовизуализации, но все остальное при нас. Очень хочется есть. Во рту пересохло от жажды. Где-то там, в запаянной банке, находится механизм, который "покормит" изголодавшийся мозг, если его обладатель найдет нарисованную краюшку хлеба. На остров. Нам нужно подняться на остров, чтобы ощупью, по памяти найти наш замечательный десятикамерный холодильник. Беда в том, что едва мы выйдем из программы синхронизации с Джеками-Потрошителями, погаснет свет и станет темно. Никакой луч сверху не пробьет эту толщу воды. Конечно, мы и со светом ничего не увидим, но по форме фундамента бунгало сумеем понять направление поиска.

Десяток проб и ошибок, и аккумулятор соединен с прожекторами напрямую.

Не понимаю, откуда берутся серые зайчики при сдохшей программе визуализации? В мозгу они у меня, что ли? Плодятся, размножаются, затаскивают в Джека, извлекают из него...

Сливочное масло тает во рту, замороженный насмерть стейк едва не ломает передние зубы, выловленная вчера рыба съедается с потрохами сырой. В глотку льются галлоны холодной воды. Энергии убойного компота нам хватит для задуманного.

Нет сомнения в том, что точное расположение Джеков определяется по маячкам. Вряд ли компания станет шпиговать датчиками каждый дюйм нашего острова, когда существует старая добрая триангуляция. На второй день мы отыскали цензоров и учинили над ними короткую расправу. Разумеется, наша программа не позволила покрошить гадов в труху. Каждый раз манипуляторы натыкались на невидимую преграду, отказываясь причинять этой сволочи повреждения, несовместимые с нормальным функционированием. Проблему решило экранирование датчиков цельнотянутыми с платформы ламелями.

Свобода. Мы могли делать все. Ходить туда и обратно без боязни приложиться о нарисованный косяк, прыгать с острова на платформу без программы синхронизации с Джеками. И, конечно же, забраться в транспортную капсулу. Где-то за час до старта по протоколу экстренного спасения груза в случае выхода системы из строя. Вы спросите – КАК догадались? Не поверите! Комиксы! Вторая серия — Побег из плена!

Едва капсула тронулась вверх, я издал радостный вопль, и Марго бросилась в мои объятья. Не подумайте ничего такого. Только рукопожатие. Удивительно, как ничего себе не сломали.

Я не знаю, откуда в запаянной банке берется кислород, азот и далее по формуле, но, наверное, там организован сложный круговорот веществ в отдельно взятом человеческом мозге. И это хорошо, потому что теперь о жизнедеятельности можно не беспокоиться. Едва мы потеряли связь с датчиками острова, запустилась резервная программа самосохранения. Нам не нужно есть, пить и писать — все это происходит само собой и без нашего участия. Мы оборвали с себя все датчики, до которых смогли добраться, изъяли стальные диски, восстановили ламельное покрытие. И стали ждать приземления. А также ответов на поставленные ребром вопросы.

Неприятности начались сразу же после стыковки с грузовым монстром. Лишенные датчиков осязания, с трудом контролируя действия безумно мощных тел, предназначенных для работы под давлением семи с половиной тысяч атмосфер, мы поубивали целую армию дроидов, всего лишь попытавшись миновать ряды почетного караула. Армированная сталь боевых дроидов клочьями летела во все стороны от самого легкого прикосновения. Нас было не остановить. Бластеры, лазеры, мазеры, глазеры, бессильно опускали дула после первого же залпа. Бронебойные пули крупнокалиберных пулеметов рикошетом косили тех, кто еще оставался в живых, без всякого ущерба для нас. Это мы способны гнуть ламель между пальцами, но никак не подкалиберные снаряды.

Целых пять месяцев мы провели в бегах. За нас обещали такие гонорары, что в первую же неделю полегло больше половины галактических охотников за головами. Мы тут не виноваты — это они сами разборки между собой устроили. Ну, хорошо, хорошо. Сознаюсь. Именно мы вытрясли душу из оставшихся в живых. Но исключительно в целях самообороны.

К концу пятого месяца нашего задора, присутствовавшего после побега с Аккорда, стало уже не хватать. Мы были объявлены вне закона, никто не хотел с нами разговаривать, а если и хотел, то только на тему — "Где, блин, у них эта чертова кнопка?". И вели они эту беседу исключительно артиллерией ближнего и дальнего радиуса действия, причиняя беспокойство лишь тем, кто был в этот момент рядом с нами.

Чтобы не стать причиной гибели сотен людей, мы останавливались исключительно на мусорных планетах. Почему, спросите вы? Потому что последние пять месяцев разворачивались строго по сценарию созданных нами комиксов. Заведомо осведомленные, мы легко уворачивались от ракет и снарядов. Нам было жутко интересно — узнать, что будет после встречи с безобразным стариком и его спутницей, так как на этом повествование заканчивалось.

Лысый старик с ведьмой появился в шестой, заключительной серии. Как и было предсказано — их суперяхта опустилась на нашу свалку, после очередного ракетно-ядерного удара, перевернувшего вверх дном единственный материк.

Старик был лыс. Его спутница носила белоснежный парик. И это все, что можно было сказать, едва они появились у нашей норы.

Точнее — все, что мы успели подумать про них, прежде чем стало очень темно.

Отходняк на этот раз был отвратителен до такой степени, что я сразу поверил в реальность происходящего. Мое тело закреплено в каком-то станке. Рядом в подвешенном состоянии — тело моей возлюбленной. А еще ближе — тот самый старик.

— Очнулся? — проникает в левое ухо ветхое дребезжание.

— Очнулся, очнулся! Смотри, как линзами зашевелил! — раздается глухой скрип справа. Это та самая белокурая ведьма. Настоящая. Из комиксов...

— Красавчик! Семьдесят лет не виделись! — усиливается дребезг слева.

Я прихожу в себя. Пытаюсь освободиться из зажимов.

— Не дергайся, мальчик, — предупреждает старик. — Ты слаб и еще долго не сможешь ничего сделать! Семьдесят лет прошло, но я все помню!

— Что вы помните? — кашлем вырывается у меня.

— Ты меня не узнаешь? — радостно интересуется старик, поворачивая голову то в профиль, то в анфас. Мелкие хирургические стежки кольцом опоясывают лысый череп.

Лицо кажется мне знакомым. Едва уловимые черточки сходства...

— Вы… вы… вы..., — мой голос обрывается. Догадка настолько нелепа, что я не в силах ее принять.

— Да, мой мальчик, я — это ты! Вернее сказать — ты, на семьдесят лет старше! — голос старика пронизан глумлением. — Познакомься и с "настоящей" Марго!

Я смотрю на старуху. Выцветшие глаза, морщинистая, в старческих узелках, кожа...

Это Марго. У меня нет никакого сомнения, что это она. Я узнал ее там, в обличье робота-повторителя, и конечно узнаю ее сейчас. Ум заходит за разум.

— У нас есть минутка-другая, до начала пересадки, — мерзко хихикает старик, — и я буду счастлив восполнить твои пробелы!

Его рассказ не занял много времени. И к концу повествования меня трясло от отвращения.

Нет никакой возможности синхронизировать по сорокамильному оптоволоконному кабелю оператора с роботом-повторителем. Физику не обманешь. Молодых Карла и Марго приговорили вместе с остальными участниками программы разработки Аккорда, сразу, как только контракт был подписан. Анабиоз… Не смешите мои тапочки… Зачем нужен какой-то там анабиоз, если до Аккорда десять часов лета? Извлеченные из тел мозги поместили в сверхпрочные банки с системой замкнутого жизнеобеспечения и, засунув в Джеков-Потрошителей, отправили на ядро планеты. Когда через три года в живых остались лишь Карл с Марго, их роботов подняли на поверхность, извлекли серое вещество и вправили обратно, ничего не перепутав. Карл и Марго очнулись в собственных телах раньше оговоренного срока, но их уверили в том, что Компания, осознав условия работы на Аккорде, изменила контракт, урезав срок до трех лет. Пенсия была выплачена, яхта куплена, и что еще нужно для счастья? Пенсионерам так и не сказали, что их мозг прошел процедуру клонирования… Да, да… Для современной науки ничего невозможного нет. А если и есть, то это легко исправить. Вот, например, невозможно пересадить память из одного мозга в другой. Ложные воспоминания — удел далекой фантастики. Искусственные имплантаты — остались в двадцать первом веке до нашей эры. Однако вполне возможно наклепать бесчисленное количество копий удачного, прошедшего огонь, воду, и медные трубы серого вещества и наплодить армию Джеков-Потрошителей. Необходимые воспоминания при копировании входят в комплект. Остается спустить челороботов на океанское дно и запустить программу виртуальной реальности. Маленькая каверна в сложном хитросплетении защитных ламелей, и магнитный всплеск каждые полгода стирает приобретенные на дне воспоминания, оставляя игроков в полной уверенности, что прошло только три года каторги. Завтра не наступит для них никогда. В нашем с "Марго" случае прошло семьдесят лет, прежде, чем по какой-то неясной причине импульс, вместо того, чтобы стереть предыдущие полгода, наполнил нас образами будущего. И еще месяц, прежде чем программа видеовизуализации прекратила свое существование.

Я слушал брызгающего слюной старика, с трудом понимая его рассуждения.

— Тело! Мне нужно твое тело! — неистовствовал престарелый Карл, — Я три года гнил на дне!

— А мне — мое! — в унисон визжала Марго. Ее парик валялся на полу. Тонкий обруч стежков вокруг лысого черепа.

— Ты думаешь, почему нас держали на "орбиталке"? — ввинчивались в уши дребезжания Карла. – Стимул! Им нужен был стимул, который заставит операторов наплевать на спартанские условия острова. Чем меньше роскоши, тем проще ее воссоздать! Компания экономила на всем, включая построение виртуального мира! Да после вонючего барака, что скармливает в мозг программа, этот остров кажется раем!

— И мне! И мне! — подвывала старушка.

Наконец они успокаиваются. Карл подходит ближе и торжественно опускает руку на мой плечевой сустав.

— Я выправил документ, согласно которому мы с Марго станем полноценными гражданами общества в обличье роботов. Это нормальная практика — когда человеческое тело приходит в негодность, очень состоятельные люди заказывают себе механические тела. А ты знаешь, сколько стоит робот, полностью подогнанный под тебя? Мы уже совсем было отчаялись продлить свои дни, но тут узнали о вашем побеге! Разумеется, мы выждали время, когда внутренняя программа запустит "анабиозную отключку". Процедура автономная – запускается раз в полгода. Не пугайся — опция уже стерта. Кстати. Хочу тебя напоследок порадовать.

С этими словами он протягивает руку к моим окулярам, и я слышу легкий щелчок.

Помещение медблока осталось прежним. Изменилось только изображение "Марго". Она вернулась. Я вижу прикованного к медицинскому подвесу человеческое тело, и мне больше ничего не нужно.

— И еще одно новшество, — продолжает Карл. — Тактильные, осязательные, обонятельные и прочие датчики позволят испытывать человеческие ощущения. Тебе же это, увы. Не светит.

Его улыбка кривит лицо. Жаль, что я не могу в него плюнуть.

Карл берет Марго под руку, и они направляются к медицинским креслам.

Аппаратура погружает их в последний сон. Визжат электропилы. Я смотрю на "Марго", не в силах оторвать от нее взгляда. Мне совсем не интересно пялиться на операцию извлечения человеческого мозга. Господи, какой же отвратительный у тебя мозг, Карл! А у Марго? Длинные кишки спинного мозга, удерживаемые нейрохирургическими манипуляторами, медленно выходят из распластанных тел… Где-то сзади включается мощный лазер. Мерзавцы. Они будут резать нас без наркоза...

Эх, Карл, Карл...

Тебе надо было помнить, что Марго ВСЕГДА ПРОСЫПАЕТСЯ ПЕРВОЙ! Моя хитрюга открывает прекрасные, цвета моря, глаза. Тонкие запястья разрывают толстые слоновьи зажимы, словно папиросную бумагу.

Программа кремации завершена. Два гроба беззвучно покидают шлюзовую камеру. Мы стоим, обнявшись, провожая взглядами их торжественный выход.

— Вот и все, — говорит Марго, поднимая ко мне свои губы.

— Куда отправимся? — спрашиваю ее долгой минутой спустя.

— Куда? — Марго задумчиво смотрит на безбрежную черноту космоса. — Предлагаю взять полугодовой отпуск. А потом, я так думаю, у нас будет небольшое дельце на Аккорде! С братиками-сестрами повидаться...

— Пипец Компании, — отвечаю я и возвращаюсь к прерванному занятию.

Спасатель

Качающаяся в такт шагам лампадка тусклыми отблесками разбавляла густую тоннельную мглу. Колесо, обмотанное тряпьем, тяжело подпрыгивало на неровностях. Груженая мицелием тачка слилась заскорузлым металлом рукояток с натруженными ладонями Чарли. Он взмок от усилий, соленый пот разъедал свежую ссадину на щеке. До грибной плантации осталось всего два коридора, когда огонек, чадивший под предохранительным колпачком лампадки, вспыхнул и потух с характерным хлопком.

"Дьявол", — выругался вполголоса Чарли, осторожно разворачивая тачку. Ему совсем не улыбалось ощупью пробираться в дальний конец коридора, где находилась воздушная заслонка вентиляционной системы тоннеля. В кромешной темноте можно налететь колесом на камень и опрокинуть тачку полную драгоценного груза. В атмосфере полной метана, было сродни самоубийству. Любая нечаянная искра могла подорвать газовую смесь.

"Погасла лампадка — возвращайся по следу" — говаривал ему наставник.

След — неровный, мерцающий в темноте пунктир, вел обратно к развилке и гарантировал сохранность груза. Светящиеся крупинки, высыпавшиеся из набедренного кармана, хрустели под ногами. Химик их клана пропитывал какой-то гадостью обыкновенные гранулы вермикулита, благодаря чему те слабо светились в течение нескольких суток. Нехитрая придумка, позволявшая найти обратную дорогу, спасала немало жизней и не единожды его — Чарли.

Выбравшись из коридора, он плотно закрыл за собой тяжелую дверь. Не стоило пренебрегать отличными ресурсами — инженеры смогут закачать легкий метан в баллоны. Чарли вытащил из поясной сумки газовый анализатор, поднял его над головой и нажал рычажок. Тот втянул в цилиндр порцию воздуха и полыхнул туда снопом ярких искр. Ничего. Концентрации метана недостаточно для возгорания. Чарли зажег фитиль лампадки и опустил на него защитный колпачок-сеточку. После кромешной тьмы тусклый свет слепил глаза.

Обходной путь казался вечностью. Чарли ничего так не хотелось, как дойти до плантации, отдать управляющему груз, приговорить котел бобов с грибной подливой и завалиться спать. Уже дважды он подсыпал в карман новые порции гранул, трижды обливал мицелий водой из жестянки, а бесконечные коридоры и не думали заканчиваться. Ноги подкашивались от напряжения, пот застилал глаза, бередил ссадину, мучительно ныли израненные ладони. Чарли знал, насколько важен его груз, мысль бросить тачку, приди она ему в голову, показалась бы верхом кощунства.

Причудливые тени раскачивали в такт шагам свод потолка, на краткое мгновение вдыхали жизнь в неподвижный камень стен. Лампадка освещала путь не далее чем на десять шагов, выхватывая из черной дыры тоннеля редкие кучи ржавого мусора — все ценные части горнодобывающей техники уже давно были перенесены на учебную базу клана. "Когда за нами придут", — говорили им учителя, — "ваши способности, усиленные знаниями, окажут неоценимую помощь новому миру. Учитесь хорошо и сможете стать спасателями".

Спасатели. Самые великие, самые отважные из людей. Они приходят на помощь, поминутно рискуя, а порой и жертвуя собой ради других. Чтобы стать спасателем, Чарли был готов отдать левую руку, а не то чтобы просто прилежно учиться.

Он не успел среагировать, когда впереди вспыхнула ослепительно яркая точка света, и в левое предплечье воткнулась тонкая игла дротика.

Холод привел его в чувство. Режущая боль наполнила глаза, едва он попытался открыть их. Чарли с криком рванул руками к лицу, но тугие петли удержали запястья.

— Ну-ну, парень, не дергайся, — миролюбиво прозвучало рядом.

Чьи-то пальцы силой разжали ему веки, и на слепнувшие глаза капнуло чем-то холодным и едким. Защипало, против воли полились слезы.

— Ты совсем отвык от нормального освещения, парень. Не бойся, это защитные линзы. Потерпи немного, сейчас жжение пройдет, — успокаивал его другой голос.

С трудом проморгавшись, Чарли отважился приоткрыть веки. Легкий туман в глазах, притуплял остроту взгляда, делая силуэты размытыми. Небольшая белая комната, трое в белых халатах вокруг него. Он сам, весь в путанице проводов, тянущихся от присосок к многочисленным приборам, совершенно голый, привязан к столу эластичными ремнями.

— Кто вы? — с трудом разлепляя губы, спросил Чарли, — Где я?

— Все в порядке, малыш. Теперь ты в безопасности...

"Неужели!", — сияющая догадка озарила притупленное лекарствами сознание, — "Они пришли! Я стану Спасателем!"

Неудержимым потоком хлынули слезы облегчения. Четыре года! Четыре года изо дня в день люди его клана пытались связаться с поверхностью — и вот они здесь!

— Э, парень, да глаза-то у тебя на мокром месте, — пошутил один из Спасателей, краснолицый и пузатый. Он весело улыбался Чарли, отмыкая замки удерживающих ремней.

— Зови меня - Дик. Я – механик, — толстяк протянул ему руку.

Тонкая кисть Чарли почти исчезла в могучей лапе, рукопожатие Дика было по-мужски серьезно и крепко.

Остальные двое тоже подошли к Чарли.

— Ландин, психолог, — представился высокий, откидывая защитный капюшон с прозрачным щитком. Это был рыжебородый детина с необыкновенно кротким и спокойным взглядом.

— Самюэль, координатор страхового центра, — глуховато прозвучало под капюшоном третьего. — Позвольте узнать, Вы всегда носите с собой именную страховую карточку?

Голос был требовательным, почти повелевающим.

— Да оставь ты его в покое, Самюэль! Пусть паренек в себя придет, — рыжебородый оттеснил координатора в сторону.

Чарли учили говорить правду. Только правду и ничего кроме правды.

— Нас заставляют брать с собой документы, на случай, если повстречаем Спасателей, — сказал он, — а ничего кроме карточки у меня нет.

— Это понятно, — рассмеялся Дик. — Какие у тебя могут быть документы кроме страховки, коли ты от горшка два вершка?

— Вас много здесь? — не дав успеть обидеться на слова Дика, спросил Ландин.

— Наш клан насчитывает две тысячи триста одиннадцать человек! — с гордостью ответил Чарли.

— Клан? — удивленно переспросил Ландин. — Это как же понимать?

— Две тысячи триста одиннадцать? — перебил его вопросом Самюэль.

Приглушенный капюшоном голос звучал глухо и неприятно. — И надо полагать, они все имеют карточки индивидуального страхования?

— Да очевидно же — из лаборатории парень, — раздалось сзади. — Самюэль, снимай свою нахлобучку, из центра пришли медицинские данные — он чист. Взгляни, Ланди....

Голос был наполнен такой внутренней силой, что Чарли невольно обернулся.

Передав психологу гибкую пластину монитора, высокий человек подошел к Чарли. Мешковатый комбинезон не мог скрыть могучего телосложения спасателя.

— Командир Кларк. Шеф бригады спасательной экспедиции. Добро пожаловать на борт "Тоннельной крысы", нашего подземного бронепоезда, — представился тот, протягивая мальчику пакет с термохалатом.

— Накинь, у нас тут довольно прохладно. По твоим меркам, разумеется.

Кларк внимательно посмотрел на кутающегося в халат Чарли и тихо добавил: — Понятия не имею, как вы вообще выжили в этом аду.

На то, чтобы выяснить, как люди смогли существовать на этой глубине в течение двенадцати лет, не потребовалось и четверти часа. Отчет отнял последние силы и когда был закончен, командир Кларк в изнеможении откинулся на жесткую спинку кресла.

Все оказалось проще, чем он думал. Ему предстояло оповестить экипаж, пусть знают, с чем им придется иметь дело. Кларк представил себе лицо страхового координатора, и с мрачным наслаждением затянулся ароматной сигаретой.

Ужин ему принес Дик.

— Извини, сынок, у тебя адаптационная диета, — сказал механик, ставя на прикроватный столик поднос с пятью чашками полными белесой желеобразной массы — Не слишком вкусно, зато питательно и полезно для твоего отвыкшего от нормальной еды желудка.

Воровато оглянувшись на входную дверь карантинного отсека, толстяк добавил вполголоса:

— Правда, старина Дик, не разделяет всех этих диет, и всегда готов припрятать для тебя лакомый кусочек домашнего пирога.

Он положил маленький сверток на кровать и потрепал мальчика по ноге. Затем выпрямился, ущипнул того за щеку, заговорщицки подмигнул и исчез за дверью.

Чарли вздохнул и принялся за студенистое содержимое мисок.

— Чего это у тебя так морда лоснится? — спросил механика командир Кларк, когда тот ужом вывернулся ему навстречу из карантинного модуля. В последнее время механик посещал Чарли так часто, что их встреча в узком проходе сочленения бронепоезда была лишь делом времени.

— Да, шеф, — улыбнулся ему Дик, — скучно, поди, малому-то одному. Вот и навещаю при случае.

— Не слишком ли часто стал выпадать тебе такой случай? — Кларк не разделял веселости своего подчиненного и вполголоса добавил: — Храни тебя Бог, если узнаю, что ты к мальчику хотя бы пальцем прикоснулся. Поотрываю с корнем. Все!

— Обижаешь, командир! Да чтобы я, Спасатель, чего такого удумал...

Кларк придвинулся к нему вплотную и прошипел прямо в лицо. — Все!

Бронепоезд, по сути это были шесть тоннельных гусеничных транспортеров соединенных герметичными переходами, ведомый автопилотом полз на низшей скорости.

Внутри карантинного блока свирепствовала стужа. Укрытый двумя термопокрывалами Чарли посинел от холода. Экипаж в полном составе навытяжку стоял перед шефом.

— Кто это сделал? — голос Кларка звенел от бешенства. — Даю десять секунд на добровольную сдачу. Виновный уйдет под трибунал. Обещаю. В противном случае, начну копать сам и когда найду, суда уже не будет. Гарантирую.

Он прошел мимо строя, задерживаясь перед каждым и, отойдя к потерявшему сознание Чарли, повторил:

— Гарантирую!

Время вышло. Никто не проронил ни слова.

— Стало быть, по-хорошему не будет? Что же, тогда будет по-плохому.

В кожухе кондиционера зияла пробоина. Кларку не раз приходилось видеть такие дыры — похожие отметины оставляли после себя гидродинамические заряды, работающие бесшумно и мощно. Заряды входили в перечень обязательного спасательного снаряжения и предназначались для безопасного вскрытия люков бункеров, в которых могли находиться люди. Неровные края отверстия были загнуты внутрь. Чистая работа. Если они не исправят климатическую установку в ближайшее время, то шансов выжить у Чарли не будет.

— Шеф, я посмотрю? — механик дернулся было подойти, но замер в ожидании разрешения. Кларк мрачно оглядел его и молча кивнул.

Толстяк вытащил ключ, открыл замок и снял кожух.

На первый взгляд повреждений не было. Трубки не были смяты ни в зоне пробоины, ни где-нибудь еще, тяги, ведущие к заслонкам, не погнуты, блок электронного управления послушно сигнализирует о штатном режиме работы. Однако вместо установленных для адаптации сорока девяти градусов климатическая установка задувает в карантинный блок арктический холод.

Изобразив на лице вселенскую скорбь, Дик опустился на колени, выудил из объемистого кармана рабочей куртки инструкцию и принялся за пошаговую дефектацию механизмов.

На обнаружение неисправности ушло полчаса, и все это время никто из экипажа не покидал отсек климатической установки. Несмотря на раздельный климат для жилой части поезда и карантинного блока, выход из строя системы жизнеобеспечения представлял серьезную опасность для всех на борту.

— Нашел, командир, — в голосе механика звучало недоумение. — Кожух исковеркан для отвода глаз. Через дыру до аварийного переключателя не добраться — никакой руки не хватит.

— Что с переключателем? — нетерпеливо спросил Кларк.

— Похоже, поршень задвинули принудительно, и законтрили шпилькой. Не понятно только, почему сигнал на электронный блок не прошел. Сейчас я ее....

С этими словами Дик вытащил кусачки и полез внутрь.

Кларк не успел его остановить. Еле слышный щелчок оборвался свистом рассекаемого воздуха, и тело механика отбросило к противоположной стене. Царапая ногтями куртку, Дик пытался добраться до торчащего из груди стержня. Глаза несчастного обвели кинувшихся к нему людей тускнеющим взором и остановились.

— Вот черт! — первым пришел в себя Самюэль. — Как это могло случиться, Командир?

— Да заткнись, ты! — Ландин в бешенстве рванул с пояса аптечку экстренной помощи. — Зажимай рану!

— Оставь его, Ланди, — тронул его за плечо Кларк, — он мертв.

Психолог отбросил руку и вскочил на ноги. Ярость кривила черты его лица. Костяшки огромных кулаков побелели от напряжения.

— Это ты во всем виноват, Кларк! — заорал Ландин, подходя к командиру вплотную. — Тебе предлагали вернуться, оставить поиск!

Рыжебородый психолог по комплекции не уступал командиру и был на голову выше.

— Наша единственная миссия — спасать людей, если ты помнишь, — спокойно ответил Кларк. Он все еще надеялся остановить зарождающийся конфликт законными методами, но ситуация уже вышла из-под контроля.

— Довольно болтать, — перебил его Самюэль. — Как представитель страховой компании, я беру командование на себя. Совершенно очевидно, что мы не можем продолжать миссию....

Он не успел договорить. Командир сделал легкое движение, и координатора впечатало в стену отлетевшим телом психолога. Когда оба с трудом поднялись, на них в упор смотрело дуло импульсатора.

— Извини, Ланди, — голос Кларка звучал абсолютно спокойно, — но бунта я не допущу.

В этот момент климатическая установка вздрогнула и затихла.

Аварийная система жизнеобеспечения работала на пределе своих возможностей, но температура не падала ниже сорока трех градусов.

Истекая потом, они сидели в головном транспортере.

— Ну, что, — Кларк выпустил в лица своим подчиненным струю сигаретного дыма, — сознаваться не будем?

Координатор и психолог, закованные в наручники, избитые, хранили молчание.

— Я могу делать это бесконечно долго, — командир глотнул холодной воды из термоса, — так долго, сколько потребуется нашей "Тоннельной крысе" добраться до лаборатории и вернуться назад. Механика на борту нет, поэтому компьютер будет тащить нас туда еще неделю. Безопасность превыше всего, знаете ли.

Он помолчал, всматриваясь в хмурые лица, затем еще раз глотнул воды.

— Представляете, какая диковинная штука, — вытерев капли с губ, продолжил Кларк, — у всего моего экипажа есть или были причины испортить климатическую установку.

Он вывел на дисплей личное досье Самюэля.

— Конечно, я не могу сейчас обеспечить прямую связь с поверхностью: как вы знаете, радиосигнал не пробивает эту толщу, для отправки и получения донесений мы используем беспилотные флаеры. Но и того, что я про вас знаю, хватит для обоснованных подозрений.

Кларк выразительно погрозил Самюэлю пальцем.

— Итак, Самюэль Рейси. До апокалипсиса с медалью закончил Политехнический в дисциплине робототехники. После Великой Бойни и зачистки поверхности — остался без работы — на всех, увы, уцелевших промышленных предприятий не хватило. А посему наш Сэмми влился в ряды страховых координаторов, которых закон обязывает брать во все спасательные экспедиции. Думаю, что для выпускника Политеха не составит никакого труда подорвать кожух гидродинамическим зарядом, вскрыть изнутри его замок, отсоединить датчик аварийного переключателя чтобы на блок управления не шел сигнал, задвинуть приводом поршень, и зафиксировать его положение шпилькой. Я ничего не упускаю, а? Сэмми? Правда? Четыреста атмосфер под свободным поршнем, удерживаемым одной шпилькой, превратили его в орудие убийства. Ты все правильно рассчитал, Сэмми....

— Перестань называть меня Сэмми, — глухо пробормотал Самюэль. — Никакой суд не примет твои подозрения за доказательства. За каким дьяволом мне нужно было использовать заряд, крадя его из оружейки, если кожух можно вскрыть обыкновенной отверткой?

— Тебе не нравится быть Сэмми? — издевательски спросил Кларк, — ну хорошо, будешь Рейси. Правда не знаю, как это тебе поможет. Я уже сказал, что никакого суда для виновника не будет. Более того, я гарантировал это. Минутку терпения, сейчас я дойду и до необходимости заряда. Наш Рейси все правильно рассчитал. Климатическая установка замораживает Чарли до смерти, а без него нам никогда не найти лаборатории. Механик не тратит время на тестирование управляющей электроники, пробоина ясно говорит — "открой кожух и посмотри". Конечно, ты мог написать эти слова маркером, но вскрытый кожух выглядит более реалистичным указателем. Ты так не считаешь? Четырехсот атмосфер вполне достаточно, чтобы насадить беднягу на вертел. Дик погибает, пронзенный поршнем, и возникает проблема. Без механика я не имею права продолжать миссию, если хотя бы один из членов экипажа выскажется "против". Ты ведь уже высказался "против", Самюэль? Мотивы? Рэйси у нас страховой координатор! Тебе положена солидная, хотя и неофициальная премия, если мы вернемся с пустыми руками. В противном случае ты потеряешь работу. Шутка ли — две тысячи триста одиннадцать Чарли, не считая замороженных сотрудников лаборатории — и все, все с подлинными карточками индивидуального страхования. Сколько там за двенадцать лет жизни под землей выплат набежало? Миллиарды! По всем законам вероятности, мы должны были найти только кучу скелетов. А они, ученые, выжили. И не только выжили, но еще и клонов наплодили. Новая конституция дала существующим клонам гражданские права и прочие привилегии. Численность населения настолько мала, что правительства Земли вынуждены пойти на этот шаг. Все верно, Самюэль?

Самюэль Рейси вяло смотрел в пол. Он не делал никаких попыток оспорить сказанное. Кларк удовлетворенно хмыкнул и вывел на дисплей дело Ландина.

— Ладно, страховые агенты, они такие — упертые. Двенадцать лет ждать, пока клиент окачурится, чтобы премию не выплачивать, это еще понять можно. А вот как ты, святой отец, Ландин Кро, смог до греха опуститься? — Кларк отпил холодной воды и продолжил:

— Итак, смотрим: до апокалипсиса — настоятель церкви святой Антуанетты, после Вселенской резни и зачистки — дипломированный психолог. Спасатель. Девяносто восемь рейдов с начала работы спасательной службы. Я не знаю, чем ты занимался последние тридцать лет, но уверен — за девяносто восемь рейдов тебя худо-бедно научили разбираться в технике. И знаю также, что ты совал свой длинный нос во все наши досье. Тут ничего не поделаешь, тебе по должности положено знать ху-из-ху. Но я не согласен с тем, что старину Дика, дважды обвиненного в педофилии, следует убивать сразу после прочтения его досье. Святой отец, не хочу тебя расстраивать, но я против того, чтобы лишать жизни несчастных клонов. Судя по твоей реакции, когда я поведал всем, кто такой Чарли и как сотрудникам лаборатории удалось выжить, ты полностью готов нарушить заповедь "не убий".

— Они порождение сатаны, — не глядя на командира, сказал Ландин. — Клон не имеет права на жизнь.

— Человека, созданного для существования при температуре пятьдесят пять градусов, выкидывают на десяти градусный холод, — вздохнул Кларк. — Одним махом можно избавить мир и от педофила и от Чарли и от пары тысяч его братьев. Практически одним выстрелом.

Кларк помолчал, переводя дух. Он выудил из пачки еще одну сигарету, прикурил и выпустил кольцо ароматного дыма.

— Нашего механика, любителя малолетних клонов, оставим в покое. Он был на подозрении, но его смерть свидетельствует о невиновности в этом деле. Дик был хорошим механиком и никогда бы не стал разъединять привод аварийного переключателя с нагнетательным поршнем.

Что касается Чарли, то с вашего разрешения, в анализ я его не включу. Согласно директивам, найденные объекты помещаются в карантин, где содержатся прикованными к койкам. Я осматривал его браслеты, чтобы убедится, что внутри Чарли не спрятан скрывшийся от сканеров гидравлический домкрат способный развивать разрывное усилие до тонны – целехонькие.

Кларк закашлялся, посмотрел на дымящуюся сигарету и продолжил слегка дрожащим голосом:

— Мною задействованы все десять флаеров. Три из них я отправил разведгруппе, что, как вы помните, идет впереди нас. И еще семь, с радиоретрансляторами послал в арьергард — группе зачистки. Той, что идет за нами, собирая и изучая все, что только может указывать на присутствие человека. Разведчикам приказано остановиться и ждать нас. Как только группа зачистки обнаружит следы Чарли, они свяжутся с нами через радиоретрансляторы в прямом эфире. Поскольку после "зимы" наш Чарли утратил способность внятно говорить, мне хочется знать, откуда он пришел. Вам ясно, что будет дальше? Мне все равно, жарко здесь или холодно. Я спасатель. Я в любом случае доберусь до лаборатории и вытащу на поверхность всех, кого смогу. Что касается вас....

Неожиданно командир смолк. Сигарета выскользнула из судорожно дрогнувших пальцев, и Кларк замертво рухнул на пол.

— Никогда не думал, что курение убивает так быстро, — Самюэль Рейси опустился на пол и скованными руками попытался перевернуть упавшее тело. — Святой отец, помогите же мне, он весит целую тонну.

— Курение убивает медленно, — согласился Ландин Кро, последовав примеру координатора.

Вдвоем они перевернули командира и Самюэль нащупал в кармане его куртки ключи от наручников.

— Правда, если увеличить дозу бензодиазепина, — освободившись от браслетов, Ландин быстро защелкнул их на безжизненных запястьях Кларка, — курение убьет быстро. Но ему повезло — мерзавец в коме.

Самюэль в изумление посмотрел на психолога.

— Так значит, святой отец, это ваших рук дело? — воскликнул координатор.

— Я уже думал, что не дождусь этой сигареты, — равнодушно пожал плечами Ландин. Он подошел к столу, заглянул в сигаретную пачку и присвистнул:

— Господние пути неисповедимы, Сэмми — она была последней.

Психолог поднял лежащий на столе импульсатор и направил его на застывшего в ужасе координатора.

— Тут адова жара, сын мой, — Ландин взмахнул оружием:

— Исправь систему охлаждения, и я отпущу тебе твои грехи.

Трак заднего транспортера был вдребезги разбит. Не нужно было быть специалистом, чтобы понять — дороги назад не будет. Одетый в защитный комбинезон Самюэль еще раз ударил сапогом в поврежденное шасси и вызвал по рации Ландина.

— Это безнадежно, — проговорил он, — Мы не сможем толкать перед собой транспортер.

— Сын мой, — голос психолога был полон глубокой скорби, — а ты уверен, что ничего, совсем ничего нельзя сделать? Может быть, я смогу найти для твоих стухших мозгов какой-нибудь стимул? Например, накажу тебя плетью? Или отправлю в карантинный блок к замерзшему Чарли?

— Ты с ума сошел, — обиженно отозвался Самюэль, — у нас нет ни малейшего шанса отправиться на поверхность той же дорогой. Задний транспортер полностью блокировал тоннель. Его невозможно не спихнуть в сторону, не объехать, ни разрезать на части. Мы даже не можем подать никому никакого сигнала — наш командир лишил нас всех флаеров.

— Хорошо, — устало решил Ландин, — отцепляй вагон. Поедем вперед. Будем искать объездной путь.

Они отцепили поврежденный транспортер, загерметизировали сочленение, и поезд снова пополз вперед. Ведомый компьютером, он шел по следу, оставленному группой спецназа.

Климатическая установка работала исправно. Оба, Ландин и Самюэль находились в холодном карантинном блоке и смотрели на мальчика. Синева его тела уже переходила в черноту, но Чарли не умирал.

— Может помочь ему? — спросил координатор.

— Ты опять в плену своих греховных мыслей, — ответил психолог. — Зачем прикасаться к порождению дьявола, обрекая себя на муки вечные? Природа милостива — она сама уничтожит то, что не принадлежит ей.

На исходе третьих суток они нашли группу.

На панцирной защите спецназовцев не было следов огнестрельных или импульсных ранений.

Тела солдат были изуродованы, словно их пропустили через камнедробилку.

Гниения не было — высокая температура почти изжарила человеческие останки. Ужасное зрелище бойни вызвало у Самюэля обильную рвоту. Вернувшись на борт бронепоезда, он едва нашел в себе силы снять вымазанный шлем защитного костюма, после чего потерял сознание.

Грубые руки вырвали трубку из дыхательного горла, и тело Кларка спазматически изогнулось в приступе разрывающего грудь кашля.

Сознание вернулось. Он лежал на спине с руками, пристегнутыми нейлоновыми стяжками к боковым поручням операционного стола и торчащими из грудной клетки электродами.

— С возвращением, командир Кларк, — приветствовал его экс-священник. — Мне совершенно не хочется этого делать, сын мой, но у меня нет никакого выбора.

Кларк медленно оглядел операционную карантинного блока. Координатор Самюэль, вооруженный импульсатором стоял рядом с лежащим на кушетке Чарли. Кожа мальчика была матово-черной. Он еле дышал, скованный холодом.

— Выродки, — выдавил из себя Кларк, — Вы настоящие выродки!

— Можешь думать, что хочешь, — склонился к нему Ландин, — мне на это плевать. Все что я хочу от тебя — так это свою долю.

— Какую еще долю? — на секунду смутился Кларк.

Ответом ему послужил мощный электрический разряд, одним рывком связавший все мышцы тела в единый узел.

— Не прикидывайся идиотом, Кларк, — брызгая слюной в лицо, заорал Ландин Кро. — Что они тебе пообещали? Что?

Когда к нему вернулась способность говорить, он медленно, почти по слогам прошептал:

— Катись ты к черту, святой отец!

Новая волна боли скрутила его. Из прокушенной губы закапала кровь.

— Ты так убьешь его,- предупредил Самюэль. — Дай парню выговориться.

— Ничего, не сдохнет, — процедил в ответ Ландин.

Сжимая в руке пульт шокера, он ждал, когда судороги перестанут сотрясать лежащее тело.

Кларк с трудом открыл помутневшие глаза.

— Я же говорил, что ничего с ним не будет, — Ландин поднял руку с пультом и помахал им перед лицом командира. — Если хочешь, я освежу твою память, Кларк. Помогу вспомнить, если не возражаешь.

Он присел на краешек стола и продолжил: — Как ты упомянул, я действительно ознакомился с досье каждого члена экипажа, включая тебя. И знаешь, что я вижу в твоем? Ты — параноик. Жертва рвущей тебя идеи. Можно сказать, ты абсолютный психопат склонный к насилию. Не делай такой изумленной рожи. Конечно, все эти записи появятся после моего вмешательства.

Ландин внимательно посмотрел командиру в глаза.

— Я не знаю, откуда ты узнал о подземной лаборатории. Могу только гадать, каким образом ты связался с ее обитателями, двенадцать лет пребывающими в гибернации и что они тебе пообещали за спасение. Однако я осведомлен о том, что идущий впереди нас отряд спецназовцев, имел приказ уничтожить все живое, включая саму лабораторию. Ты был прав — страховая компания не заинтересована в миллиардных выплатах кучке замороженной плоти и крупной партии клонов. Причем настолько не заинтересована, что готова на любые меры. Конечно, узнал я это от Сэмми — пришлось немного поработать с ним, но он, в итоге, сознался во всем. В принципе, я с ними согласен. И гибернация, и клонирование — суть дела богомерзкие. Вот мне интересно — как ты об этом пронюхал? Как понял, что идущий впереди отряд, профинансированный страховой компанией, должен прикончить порождение зла, которое ты так стремишься спасти?

Ландин Кро глубокомысленно вздохнул.

— А ведь я почти поверил, когда ты распинал нашего Сэмми. У меня до последнего лапша с ушей свисала. Но теперь, когда я увидел вот это, — он развернул один из мониторов, — все встало на свои места.

— Это твоих рук дело, Иуда, — выдохнул Кро, вытаскивая импульсатор. — И ты ответишь за свое злодеяние.

Кларк смотрел на монитор, и его трясло от отвращения.

— Смотри, Сэмми, это душевные корчи богохульника! — неистовствовал бывший священник. — Он запрограммировал флаеры так, что бы те приняли группу спецназа за бетонную стену! Мразь! Ты знаешь, что происходит, когда в броню скафандра влетает флаер на скорости близкой к звуковой? Тупой автопилот считает, что перед ним препятствие, которое он должен пробить и доставить приказ. Смотри, во что превращается человеческое тело при таком ударе!

Видеозапись была сделана регистратором одного из спецназовцев. Изображение было дерганным и смазанным. Самих флаеров не было видно — только черная тень, одним молниеносным прикосновением разваливающая закованные в броню тела на куски.

Кларк отвернулся от экрана, но Ландин схватил его за подбородок и заставил смотреть дальше.

— План был хорош, командир! Сначала ты убиваешь Дика, описанным тобой способом и компьютер, согласно директивам безопасности, снижает скорость поезда до минимума. Нам ты предъявляешь обвинения, избиваешь, лишаешь воды и сна. По расчетам, пока поезд доберется до группы спецназа, или я или Сэмми не выдержав пытки, сами поверим в то, чего не совершали. Признание сдавшегося будет загружено в компьютер и узаконено — обычная практика современной судейской системы. Ты — чист, у тебя, поскольку на борту была устроена диверсия, а виновный пойман, — развязаны руки. Директива номер шестьдесят шесть — ты вправе ввести военное положение во вверенной тебе миссии. Под войну списывается и уничтоженный тобою спецназ. Думаю, нетрудно будет обрисовать следственному комитету необходимость принятых тобою мер.

Ландин Кро выпустил Кларка и плюнул тому в лицо.

— Ты все предусмотрел, мерзавец, даже заминировал шасси заднего транспортера, чтобы можно было заблокировать тоннель. Подстраховка дело не лишнее — если спецназу было приказано никого не брать живым, то почему бы и группе зачистки не быть на содержании страховой компании? И знаешь, что, Кларк, — Ландин поднял импульсатор и прижал его ствол к виску командира, — тебе почти удалось задуманное. К счастью, я действительно хотел убить найденного нами выродка. Тут ты прав. Как мы узнали, что сотрудники лаборатории, перед тем как уйти в гибернацию, настрогали пару тысяч клонов, мне пришлось подсыпать в твои сигареты снотворное. Так, на всякий случай....

Кларк закашлялся и процедил сквозь зубы:

— Посмотри запись оружейной комнаты. Я не мог взорвать шасси.

— Не крути нам мозги, Кларк! Твоя вина полностью доказана!

— Посмотри запись, — повторил Командир. — У нас был только один заряд, который использован для пробоя кожуха кондиционера. Все остальные забрали с собой спецназовцы.

Ландин улыбнулся.

— Ну если ты так настаиваешь, — он вывел на экран отчет оружейного компьютера и почти минуту подслеповато щурясь смотрел на колонки цифр.

— Да, заряд был только один, но это ничего не доказывает, Кларк. Для специалиста твоего уровня отсутствие заряда не представляет затруднения.

Бывший священник кивнул Самюэлю.

— Сначала я хотел заморозить нашего найденыша, полагаясь на божью природу. Но выродок на редкость живуч. Почти как ты. Поэтому, чтобы доставить тебе большее удовольствие, Сэмми пристрелит этого нелюдя у тебя на глазах. Мне все равно, какие цели преследует Рэйси, главное они не расходятся с моими: клонов следует уничтожить.

Самюэль уже поднял оружие, но в этот момент раздался мелодичный сигнал, свидетельствующий о прибытие почтового флаера.

— А… Это наверное обещанная тобой радиосвязь с группой зачистки, — в голосе Ландина впервые послышались нотки сомнения. А я то думал, что ты ВСЕ флаеры запустил на разбор со спецназом.

— Только три, — Кларк пытался говорить ровно. — С приказом ждать нас. Их было четырнадцать человек — трех было бы недостаточно для такой бойни.

Из динамика донесся сигнал вызова.

— Ты ответишь, — спросил Кларк, — или это сделаю я?

Ландин схватил микрофон.

"Говорит Говард! Командир группы зачистки — лейтенант Говард! Вызываю "Тоннельную крысу"! Как слышите, ребята? Прием!"

"Говорит психолог первого класса Ландин Кро. Слышим вас хорошо. Прием!"

"Мы сейчас возле оставленной тачки с пересохшим грибным мицелием. Очень тяжелая тачка, скажу я вам. Сделана из старых бронелистов. Но на них совсем свежие отметины импульсаторов. Как поняли? Прием!"

В помещении на миг повисла вопросительная тишина.

Кларк, Ландин и Самюэль в недоумении переглянулись.

— Не может быть, — первым опомнился Кларк, — До того места, где мы нашли Чарли, отсюда тридцать четыре мили. Он никак не мог пройти это расстояние за шесть часов!

— Может быть повреждения сделаны не нашим спецназом? — Самюэль на всякий случай отодвинулся от лежащего неподвижно Чарли.

— Насколько мне известно, — вставил Ландин, — мы единственная бригада спасателей в этом районе.

Динамик вновь ожил. Голос говорившего дрожал от волнения:

"Сейчас мы провели предварительное взвешивание — одного мицелия свыше тысячи двухсот килограмм плюс сама тачка — около полутонны. Не знаю, какие монстры тут водятся, но рекомендую быть осторожнее...."

Броска Чарли никто не заметил. Только что он лежал при смерти на кушетке, как через неуловимое мгновение уже поигрывал импульсатором, возле лежащего бесформенной кучей Самюэля. Голова координатора была почти оторвана от тела.

— Мне повезло, что среди вас не оказалось нормального врача, — голос Чарли разительно изменился. Это уже не было говорком недоразвитого, делающего первые шаги по жизни, клона. Это был густой, почти рокочущий, проникающий в сознание тон обладателя абсолютной силы. — Он бы сразу заметил, что питание, назначенное медицинским компьютером, говорит об аномальном метаболизме моего организма. Вы хоть представляете, сколько в вашем "студне" калорий? Нормальному человеку хватит пары ложек в неделю — я же поглощал его по пятнадцать мисок в день.

— Как, — спросил, не веря своим глазам Кларк,- как же ты смог открыть замок наручников, когда устроил ловушку Дику? Замки одноразовые — с пломбами… И цепи и замки были в полном порядке… Я, я проверял....

В ответ Чарли показал свою левую руку. Тонкое запястье плотно охватывала дужка наручников с болтающимся обрывком цепи. Чарли слегка наклонил голову и его рука стала неестественным образом удлиняться. Когда кисть достигла пола, дужка наручников соскользнула с нее и звякнула о рифленый металл покрытия.

— Умри, сатана! — крикнул Ландин Кро стреляя в упор. Очередь вышибла дверь блока.

Кларк подумал, что стрелял в Чарли священник уже мертвым. Ему показалось, как мальчик расплылся дымным пятном и материализовался в трех метрах позади падающего тела.

— Так вот, значит, как ты добрался до аварийного распределителя, — проворчал Кларк. — Тебе не потребовалось переключать контакты привода поршня. Думаю, что ты пробил кулаком дыру в кожухе, засунул туда свою сверхдлинную руку, уперся в шток поршня, и оторвав его от привода… А заряд ты заложил в шасси заднего вагона, чтобы заблокировать тоннель. Кстати, зачем тебе понадобилось убивать бедного Дика таким изощренным способом?

Чарли удивленно посмотрел на него.

— Он был очень плохим человеком, командир Кларк. Плохим и грязным душой.

— Я так и понял, — буркнул Кларк, — горбатого могила исправит. Но к чему такие сложности? Ты мог прикончить его тысячью других способов, гораздо менее затратных!

— Я спасатель, — гордо заявил Чарли. — Я спасаю людей, а не уничтожаю их!

— Что? — поперхнулся Кларк. — Спасатель?

— Да, спасатель, — повторил мальчик. — Нас создали спасать и защищать жизнь. Достойную жизнь. Только в суровых условиях можно определить, кто будет достоин спасения. Я не знал, что можно будет восстановить климатическую установку.

— О чем ты говоришь, о каком спасении? — с вызовом бросил Кларк. — Среди спецназовцев были хорошие люди! Понимаешь, тварь! Это ведь ты их всех положил? Да?

— Они начали стрелять, — Чарли потер заживающую ссадину. — Все. Сразу. Я не думаю, что хорошие люди должны поступать так, при виде маленького мальчика везущего тачку.

— И как выглядит спасение в твоем понимании?

— Я унесу тебя в лабораторию. И погружу твое тело в сон, выпустив сознание в мир виртуальных наставников. Я очень хочу, что бы ты стал моим наставником, командир Кларк. Я освобожу тебя от боли и несправедливости. Я спасу тебя для того, что бы ты смог вернуться, когда хаос закончится. Придет время и мои братья выведут на поверхность Земли своих наставников, а те — начнут новую цивилизацию. В ней не будет войн и несчастий. Мир и процветание снизойдут на планету.

— Лучше вырви мне позвоночник, как вырвал его у Кро, чем я соглашусь стать наставником монстра.

Вместо ответа, мальчик извлек из настенного шкафа термоткань и стал увязывать в нее прикованного к столу Кларка.

— Пусти меня, — бессильно вырывался тот, прекрасно осознавая бесплотность таких попыток.

— Подожди, — сдался Кларк, когда тюк был уже полностью увязан, и из плотной ткани торчала только его голова. — Последний вопрос, перед тем, как ты унесешь меня в преисподнюю!

— Спрашивай, — разрешил Чарли.

— Зачем вам карточки страхования?

— Я должен иметь документы, ведь я собираюсь стать гражданином. Правда, это будет еще не скоро. Примерно сто или двести перерождений.

— Каких перерождений? — насторожился Кларк.

— Наши тела слишком быстро изнашиваются, Особенно если использовать боевой режим. В этом состоянии тело сжигает умопомрачительное количество энергии. Можно сказать, — мы обугливаемся до черноты, — еле заметная улыбка тронула губы мальчика. – Раз в четыре года мы проходим процедуру перерождения — получаем новые тела, обмениваемся генетической информацией, навыками, памятью. Представляешь, как много я узнаю и буду уметь, если при каждом перерождение в меня будет вливаться знание, опыт, навыки, накопленные моими братьями? Каждым из них! Единственное, что останется прежним – наши карточки. Через сто перерождений мы будем самыми совершенными созданиями на Земле. ….

Внезапно Кларку стало все ясно.

— Стой! Вас обманывают! — заорал он, когда Чарли накрыл его голову капюшоном. — Никакого перерождения не существует! Вы просто умираете, понимаешь, тупица! Вас выпустят на поверхность незадолго до «перерождения». Я видел твою карточку – выплата в золотом эквиваленте. Никакая инфляция не страшна…. И когда вы погибните, все вознаграждение по страховкам уйдет вашим создателям на законных основаниях! Вам дурят мозги!

-Я знаю это, — спокойно ответил ему мальчик, закидывая операционный стол с Кларком себе на плечо, — Поэтому и выбрал тебя. Ты, спасатель, заставишь виртуальных наставников изменить наше генетическое строение. Я уверен, что можно вдвое увеличить срок нашей жизни.

Давно потухшие гранулы нежно хрустели в такт шагам Чарли. В густой темноте тоннеля не было звука приятнее, чем тот, что вел к дому. К дому, где могла зародиться надежда.

Все будет хорошо

— Вектор темпорального гиперполя?

— Зафиксирован!

— Буферная зона?

— Двенадцать процентов заполнения!

— Начинаю отсчет. Пять...

Юрия Кузьмича пробила потом.

— Три...

Застывшее в горле сердце подернуло инеем, вымораживая гланды.

— Один...

Юрий Кузьмич хрюкнул от напряжения...

— Ноль!

Бригадир лихо отбарабанил десятизначный код выхода.

— Вот и все! А вы волновались!

Юрий Кузьмич натужно перевел дыхание и носовым платочком оттер вспотевшую лысину.

— Так это, как там? Думаете, получилось?

Вопрос утонул в лязге отпираемых засовов. Створки Конфигуратора, отгораживающие зону реконструкции, медленно разошлись, и Юрий Кузьмич тут же задохнулся от счастья. Потемневшие от времени бревенчатые стены, здоровенная русская печь, широкие лавки, пучки травы, свешивающиеся с потолка… Грубая, но чарующая простота убранства старинной избы растворяла, баюкала в уютных объятьях.

— Ну и фантазия у вас, Юрий Кузьмич! Двенадцать объектов сдали. На любой вкус. От китайских пагод, до фрагментов Собора Парижской Богоматери. Одному клиенту даже спальню Клеопатры установили, но такого! Зачем это вам?

— А...? — не сразу пришел в себя Юрий Кузьмич. — Что?

Оторвать его от созерцания русской печи можно было только бульдозером.

— Зачем это вам? — уже безо всякой надежды спросил бригадир, протягивая журнал приемки и самопишущие перо. — Вот здесь подпишите, пожалуйста… ага… и здесь… и вот тут...

Вряд ли Юрий Кузьмич сумел бы объяснить поглотившую его страсть. Да он и сам толком не понимал, зачем понадобился ему кусок старинной избы, воссозданный темпоральным Конфигуратором в обыкновенной квартире. Может быть, просто захотелось разбавить надоевший до одури пластик? Или для чего то большего? Он не знал.

— Крыс нет? — неожиданно очнулся Юрий Кузьмич. — Тараканов там, клопов?

— Да что, Вы? — обиделся бригадир. — Мимо нашей технологии никакой вредный микроб не проскочит, не то, что мышь! Фильтрация стопроцентная!

— Это хорошо, — заключил Юрий Кузьмич. — А то меня благоверная со свету сживет, когда с курорта вернется.

— Кстати, — бригадир вытащил из портфеля очередной бланк, — Вам надлежит подписать отказ от претензий к нашей фирме, в случае сознательного отключения гибернационного поля.

— Чего, чего? — озадачился Юрий Кузьмич. — Какого такого поля?

Брови Юрия Кузьмича замерли в верхней мертвой точке, собрав на затылке могучую складку, и бригадир поспешил разъяснить:

— Механизм воссоздания работает так: с объекта в прошлом снимается темпоральный слепок и переносится в настоящее время, где с него воспроизводится физико-волновая копия. Пока включено гибернационное поле, копия пребывает в антивременнОм измерение. В таком виде объект может храниться вечно. По крайней мере, пока оплачиваются счета за электричество. Вы можете ходить по комнате, садится на лавки, брать в руки предметы. Однако если возжелаете полного контакта со «стариной» и отключите поле, то наша компания за последствия ответственности не несет.

— А какие могут быть последствия? Крыс и тараканов же нет? — удивился Юрий Кузьмич…

— И не будет, даже если отключить поле. Но, мы ведь не знаем, что происходило в этой комнате в момент снятия отпечатка? Может быть, печь топилась или потолок начал обваливаться? Лично я не рекомендовал бы отключать гибернацию. Спасибо, что обратились в нашу компанию. Всего хорошего.

Отправив робо-дворецкого проводить бригаду на выход, Юрий Кузьмич вернулся к «избушке».

Он походил по комнате, основательно посидел на лавках, задумчиво полежал на печи. Половицы не скрипели, грубое дерево лавок не впивалось занозами в седалище, а холодная печь ощущалась грудой умершего кирпича. Коварное гибернационное поле убило всякую романтику в зародыше. Юрий Кузьмич и сам не заметил, как в его руках оказались наполненная с плечами стопка и огурец, засоленный по старинному рецепту с хреном и смородиновым листом. Содержимое стопки холодным комком обожгло горло, крепенький, ядреный огурчик весело захрустел, поднимая упавшее к плинтусу настроение.

После третьего, употребленного по назначению, огурца было принято изумляющее своей простотой решение. «Крыс нет? Нет! Тараканов, клопов и прочих бацилл нет? Нет! Ты мужик или где?» — уверенно перло из Юрия Кузьмича.

Он приосанился, готовясь сроднится с преданиями старины глубокой, и уверенно нажал кнопку...

В то же мгновение невообразимая смесь крепчайшего духа, с преобладающими нотками смоляного вара, овчины и кислых щей, ураганом вырвалась из заточения безвременнОго пространства, несильно впечатав хозяина в стену. Оттаявшее сердце радостно екнуло, но Юрию Кузьмичу не дали насладиться торжеством момента. Горяченная печь, разом лишившаяся тяги, прав видно был бригадир, пыхнула дымом, сбросив железную заслонку на пол.

Дымовая завеса, накрывшая с головой, принудила срочно капитулировать и на ощупь жать кнопку вызова робо-утилизатора. Юрий Кузьмич не разглядел подмену, равно, как и прикативший робо-визажист супруги не признал хозяина дома. Система распознавания лиц работала в дыму так же хорошо, как и человеческий глаз, однако кашлем вырвавшееся «убери это», было воспринято со всей электронной суровостью. Мягкие подушечки добросовестно размазали сажу по физиономии, стирая отсутствующий макияж. «Вы очаровательны, дорогуша», — ворковал кибернетический подхалим, — «А какой пикантный аромат! Наверное, опять ходили к Владимиру Филипповичу на барбекю? Ах вы, шалунья...! Шанель номер пять, думаю, подойдет». На обалдевшего Юрия Кузьмича попрыскали духами и подули теплым воздухом. Струя фена на миг разогнала клубы дыма, позволив системе распознавания лиц сработать как надо. Катастрофа была налицо, вернее сказать — на лице. Скорострельность электронных мозгов, надо отдать им должное, превосходила человеческие возможности. Визажист испуганно пискнул и стремительно исчез в густом дыму, прежде чем Юрий Кузьмич догадался поинтересоваться насчет личности Владимира Филипповича. «Черт с ними, вернется с курорта, тогда разъясню», — решил муж любительницы барбекю, вызывая нужного робота.

Подъехавший утилизатор, не раздумывая, в упор бабахнул водяным пузырем в самую глубину печного зева. Юрий Кузьмич едва успел кинуться на пол, счастливо разминувшись с осколками глиняного горшка. Когда он поднялся, все было кончено. Робо-утилизатор залитый щами, валялся грудой мертвого пластика, наглядно доказывая всякому, что электроны в кислой среде не живут.

Когда оставшиеся роботы навели маломальский порядок, и проветрили комнату, Юрий Кузьмич вторично явился на церемонию единения с преданиями. На этот раз в торжественном шествии его сопровождал кот Барсик. И раньше, чем на Юрия Кузьмича накатило вселенское счастье единения, древнее зодчество накатило на кота. Шерсть вздыбилась, и Барсик с воем рванул по штанам вверх, ища укрытие за кустистыми бровями хозяина.

— А-а-а-а! — ответно заорал Юрий Кузьмич, пускаясь в пляску с котом, что визжал ирокезом сдирающим скальп. На потолке замигали красные лампочки, изо всех щелей понаехали робо- дворецкие, кухарки, няни, полотеры… Одним словом, начался дурдом и форменное безобразие.

В третий раз, покрытый до бровей зеленкой и бинтами пополам с ватой, Юрий Кузьмич появился в горнице ближе к вечеру. И дело не только в том, что последние три часа он провел на кушетке домашнего робо-психиатра, в термоизолированном боксе, но еще и в том, что пятитонная мощь не остывшей русской печи в этот жаркий августовский день вывела из строя системы кондиционирования воздуха. Основную и три резервных. Температура перевалила за сорок градусов и продолжала расти. Потный, задыхающийся под бинтами хозяин пытался активировать кнопку гибернационного поля, но та стояла на своей одноразовости, не поддаваясь ни на миллиметр. Это было ужасно. Юрий Кузьмич, не в силах противостоять обрушившимся на него бедам, кулем повалился на нестроганые доски пола. Те на удивление оказались прохладными. Юрий Кузьмич с удовольствием растекся полным телом своим по нежданной благодати божией и забылся тревожным сном.

Всю ночь снился ему кот Барсик, примеривающийся громадным лаптем к высокому лбу своего хозяина под частую барабанную дробь. Всю ночь Юрий Кузьмич втягивал голову в плечи, ожидая сокрушительного удара, но так и не дождался до самого утра. Однако на рассвете, стоило ему на миг расслабить затекшую шею, что-то крепко, с оттягом, хлопнуло его по лбу. Юрий Кузьмич вскочил, хорошо приложившись головой о лавку, и тут же упал обратно под стол, где и затих до полудня.

Разбудило его надсадное мяуканье. Над ним, деря горло, словно его три дня не кормили, возвышался Барсик. Рядышком валялся громадный, минимум сорок седьмого размера, лапоть. Приходя в себя, Юрий Кузьмич потер нывший лоб и обнаружил на нем здоровенный шишак.

— Ты...! — начал было заводиться хозяин на орущего кота, но тут же припомнил, что самолично треснулся о лавку.

Расплывчатое внимание привлекла Барсикова миска. Пустая фарфоровая посудина стояла под надписью, криво выведенной углем на белой печной стене: «Дурында! Я пастеризованное не пью!»

Юрий Кузьмич прощупал себе пульс, убедился в его отсутствии, и ему сразу же полегчало. «Я сплю. Мне все это снится… Скоро вернется жена, надо будет спросить у нее, про Владимира Филипповича, который не любит пастеризованное молоко...» Мысли, не имеющие ни начала, ни конца, текли, переплетаясь, раздваиваясь и расстраиваясь. Вот большая серая мышь пробежала мимо сидящего на хвосте Барсика. Кошак прежде видящий живых мышей только по телику, страдальчески закатил глаза и хлопнулся в обморок, вытянув к потолку белые лапы. Конечно же, это сон. Мышей быть не может по определению — фильтрация стопроцентная… Тут мысли остановили дурацкую свою карусель, так как его ощутимо укусили за ягодицу. Юрий Кузьмич подпрыгнул и обернулся. На него с усмешкой смотрел здоровенный таракан. Гад ехидно поводил усиками, наводя ужас на Юрия Кузьмича. «Супруга меня точно убьет!» — свербела мозг единственно разумная мысль. Уезжая с дитем на юга, жена взяла с него честное благородное слово, что кроме выторгованной за шубу и три курорта избы, в их квартире не будет посторонних организмов. Нога сама собой нависла над кровожадной сволочью, и тут же замерла, парализованная строгим окриком из-за спины.

-Не замай усатого! — хрипло пробасили откуда-то снизу. Юрий Кузьмич с воплем отпрянул от таракана и вжался спиной в бревенчатую стену.

Под печью зашуршало, и из-под нее вылез махонький мужичок в длинной до колен рубахе, сшитой из пестрых лоскутков. Мужичок, выбивая босыми пятками об пол барабанную дробь, опрометью кинулся к усатому и бережно посадил того в берестяную коробочку.

-Чего варежку раззявил? — обернулся мужичок к Юрию Кузьмичу. — Закрой, а не то надует!

Юрий Кузьмич послушно лязгнул отвисшей челюстью и потянулся к кнопке вызова робо-психиатра.

— И спать всю ночь не давал, — продолжил мужичок укоризненно, — Храпел… Да еще пакостно так. Только я подскачу, как ты сразу губами почмокаешь и утихнешь. А там снова меня храпом будишь. Раз десять к тебе с лаптем бегал, пока не догнал...

— Это что? — прервал монолог хозяин, обращаясь к прикатившему доктору, и строго указывая на мужичка.

Ответ заставил съехать по стене и расположиться на полу со всеми удобствами.

Робот авторитетно и непререкаемо объяснил, что «это» Кузя, записанный в реестр постоянных обитателей квартиры в качестве домового вместе с мышкой Маруськой и тараканом Степкой сразу после отключения гибернационного поля.

Юрий Кузьмич обвел всех страдальческим взглядом и потерял сознание.

***

— Где мой шампунь! — стенала супруга из ванной, куда убежала, едва к ней на колени забрался Степка.

— Дорогая, успокойся! Мы с Кузьмой тебе травки напарили. Сбоку ведерко стоит..., - через запертую дверь тянул Юрий Кузьмич.

Встреча удалась плохо. Сначала выполз знакомиться Степка, а вслед за ним выскочила Маруська. Древний инстинкт загнал благоверную на стол, чего не сказать о дочери.

— Мама! Ты посмотри, какая лапочка! Можно я ее себе оставлю? — взвизгнула ошалевшая от восторга Светка. В отличие от старшего поколения, дите сразу поверила и в домового, которого не признал за живой организм сканер Конфигуратора, и в таракана с мышью контрабандой пронесенных в заговоренном берестяном туеске. И в то, что возвращаться им некуда. Они же копии Кузи, Степки и Маруськи, что остались в прошлом. Домовой свое жилище не бросает. Как понял, что избе грозит, сгреб всех в охапку, да в луч и вступил...

— С легким паром, хозяйка! Садись, почаевничаем! — сидевший напротив Кузя, с упоением сербал из блюдечка ароматный чай, угощаясь свежей баранкой. Он еще вчера привел себя в полный порядок: вычесал, откуда возможно соломенную труху, и основательно поскреб пемзой мозолистые пятки.

— Меня Кузей звать, — представился домовой, наливая хозяйке чаю. Та, распушила чисто вымытые волосы, и взяла протянутую чашку.

— И что мы с вами будем делать? — загадочно спросила она. Ей вдруг стало необыкновенно уютно и хорошо. И совершенно расхотелось ругаться…

***

— Где Светка? — спросил Юрий Кузьмич, входя в квартиру. — Я ей подарок принес...

— С Маруськой играет, — супруга чмокнула его в щеку и занялась принесенным свертком. — Что ты еще придумал?

— Колесо! — гордо заявил Юрий Кузьмич. — Беличье! Для Маруськи… Она уроки сделала, играть-то? Светка-то?

— Ага. Кузька историю с географией, как проверил, еще днем мне звонил… Какое здоровое! Думаешь, Маруська с таким управится?

— Куда денется! — уверенно заявил Юрий Кузьмич, одевая мягкие домашние тапочки. — А где Барсик? Чего хозяина не встречает? Опять Степку гипнотизирует?

— С утра друг на друга пялятся. Счет три — ноль в пользу Степки!

— Да, мать, подругу внизу твою встретил, — вспомнил Юрий Кузьмич, проходя в комнату, — Спрашивала, может ли твоего визажиста еще у себя подержать?

— Господи, да пускай насовсем забирает! — захохотала жена. — Ей этот Владимир Филиппович, видно до зарезу нужОн! А у робота и так с того случая психокибернетическая травма. Пока тест ДНК не сделает — к работе не приступает. Ну его!

— А ты как же? — спросил Юрий Кузьмич, присаживаясь за стол с шипящим самоваром и свежими, только что из печи, шанежками.

— А что же я? — задорно спросила жена, ласково смотря на мужа. — Неужели не пригожа?

Юрий Кузьмич не мог отвести от нее счастливого взора. Чистая, забывшая химию, кожа светилась здоровьем и красотой, длинные волосы, в трех травяных настоях выполосканные, шелковым водопадом разметались по округлым плечам, но самое главное глаза. Горячие, влажные, любящие, пронзительно васильковые...

***

« Надо бы им про баньку намекнуть», — укладываясь в лапоть, думал Кузя на сон грядущий. — «А то, что это — джакузю себе придумали. Курям на смех, бесстыдство одно. Ничего, примут и Гаврюшку-Банника, никуда не денутся. Какой же Банник свою баню оставит?»

Багаж

-И-и-и-и-и-и! - зуммер будильника рывком пробуждает сознание.

- И-и-и-и, - жалобно стенаю в ответ, инстинктивно зажимая уши. С трудом открываю глаза. Окружающий мир плещется всеми оттенками серого, наполняя унынием каждую клеточку моего тела. Внутричерепной будильник смолкает, но тишина в студии не приносит облегчения. Дрожащие пальцы безнадежно проигрывают неуловимым пуговицам, и пижама, единым порывом стащенная через голову, намертво защемляет уши тугим воротником. Обманчиво мягкий шелк пленит застегнутыми манжетами запястья, издеваясь надо мною всеми доступными способами. Я ненавижу пуговицы, это утро, мою жизнь, но больше всего дебилов из сервисной службы, задерживающих Ай-бох на техническом обслуживании. Если его сейчас же не вернут, я сойду с ума и попросту умру, задохнувшись в этой чертовой прорве шелка. Но тут божественный, ни с чем не сравнимый гонг за окном возвещает о том, что я спасена. Он пришел!

В этом не может быть никакого сомнения. Головная боль исчезает, словно по мановению волшебной палочки. Ловкое движение и пижама отлетает в сторону. О, боже, какая чудесная перемена. Я в восхищении от окружающего мира. Безнадежная серость исчезла, поглощенная теплыми красками утра. Веселые блики света озаряют просторную спальню, наполняя меня силой встающего над горизонтом Солнца. Проворной ланью бросаюсь к широкому окну, за которым висит мой Ай-бох. Его сияющий корпус, поддерживаемый в воздухе двумя антигравами, слегка покачивается перед мембранным порталом. Ладонь прижимает клавишу входа, Ай-бох медленно вплывает в комнату. Я едва сдерживаю себя, чтобы не кинуться к нему с объятиями и поцелуями. Этому бесчувственному чемодану, что наполняет вас счастьем, нельзя поведать о своих эмоциях. Гладкий золоченый корпус лишен индикаторов, кнопок и микрофонов.

И все же я ласково поглаживаю его полированный бок, уверяя себя, что где-то там, внутри сложнейших микросхем, какой-нибудь датчик будет согрет теплом моей ладони.

Горячие струи душа заставляют млеть от восторга. Обнаженное тело смакует каждую каплю восхитительного водопада, погружаясь в первозданное наслаждение и взлетая к облакам рая. Кажется, еще немного и я умру от вселенского счастья, но тут будильник в очередной раз сообщает, что пора бы уже заканчивать утренний туалет и собираться к завтраку.

Махровое полотенце ласкает разгоряченную кожу. Руки сами задерживаются на упругой груди, с губ срывается приглушенный стон...

-И-и-и-и! - истошно воет бдительный зуммер.

- Сам дурак! - мысленно показываю ему язык и наскоро закончив обтирание, облачаюсь в легкий халатик и мягкие, заранее подогретые тапочки - чудесное сочетание.

Я готовлю себе завтрак. Какое это наслаждение делать что-то самой! Четыре куриных яйца взбиваются с сушеной петрушкой, молоком и ложкой шипучки до появления густой пены. Соль, перец, мускатный орех - по вкусу. Прижаренные с одной стороны половинки черри заливаются яично-молочной пеной. Три минуты и в полужидкий омлет уходит щедрая горсть тертого пармезана, еще тридцать секунд и свернутый полумесяцем блин отправляется дозревать в духовой шкаф.

Свежевыжатый апельсиновый сок, овсяная каша с малиновым вареньем, роскошный омлет с сыром, десять ломтиков поджаренного бекона, шесть тостов с джемом, солидный кусок шоколадного торта, кофе со сливками...

Если кто-нибудь скажет, что такая трапеза не причинит значимого вреда только здоровенному лесорубу, то этим заявит, что ничего не знает о проекте Ай-бох. Любая еда в любых количествах с полным презрением к валке леса и прочему фитнесу. Подтянутость фигуры и тонус гарантированы.

- Боже, как вкусно!

Ай-бох настолько усиливает мои ощущения, что даже яичница способна довести до экстаза. Как жаль, что мой чемоданный бог доступен всего день в неделю. Без него любая еда по вкусу неотличима от пропущенного через мясорубку табурета.

Выбор белья и платья занимают верные десять минут. Сегодня на мне будут темно-пурпурные трусики и такого же цвета лифчик - гарантия убойного впечатления. Легчайшая эйфория от соприкосновения с нежной тканью... еще один зуммер, и выбор платья. Никаких чулок или колготок. Изумительно чистая, без малейшего намека на дряблость кожа и стройные ножки - какие могут быть колготки? Простое сиреневое платье, скрывающее массу всего интересного, но в то же время, оставляющее достаточно простора для воображения. Шикарные, в тон платью туфли-лодочки. Чуть-чуть губной помады, легкий взмах кисточки туши, один единственный, полный уверенности взгляд в зеркало и я бегу на выход. Ай-бох услужливо втягивает в себя антигравы и встает на колесики. Я хватаю его ребристую ручку, и мы вприпрыжку покидаем уютное гнездышко. День. У меня всего один день. Яркий, до предела насыщенный праздник перед очередной шестидневкой сумеречного ожидания. Сверхскоростной лифт камнем падает с трехсотого этажа. Робо-швейцар едва успевает распахнуть передо мной дверь, я выбегаю на улицу и замираю в немом восхищение. Стекло и полированная сталь зданий уносят нескончаемые этажи к далекому небу. Десятки, сотни, тысячи Ай-бох курсируют между окнами зданий и громадными блюдцами станций технического обслуживания, зависшими над городом. Секунду-другую позволяю себе насладиться этим золотистым фейерверком, прежде чем вытянуть руку.

- Желаете взять багаж в салон, мэм? - водитель такси сверкает белозубой улыбкой

- Нет, нет, лучше устройте его сзади, - улыбаюсь в ответ и отступаю в сторону. Таксист с готовностью открывает багажник. Он аккуратно ставит мой драгоценный Ай-бох рядом со своим и понимающе кивает мне.

- Подозреваю, им будет, о чем посплетничать, мэм!

Мне все, абсолютно все кажется бесконечно прекрасным и милым. Даже эта изъеденная молью шутка. Мягкий рокот восьмицилиндрового двигателя звучит райской музыкой. Его низкочастотные вибрации проникают сквозь кожаные кресла, заставляя чувственно трепетать мое тело. Я с удовольствием вдыхаю запах мужчины, пытаясь послать ко всем чертям гудящий в голове зуммер. Надолго меня не хватает, и я пытаюсь отвлечься, разглядывая плотный поток машин за окном. "Господи! Что было бы с этим городом, если бы не Ай-бох?" Шесть дней домашнего ареста и всего один день на свободе! Да, это выглядит несправедливым, но с другой стороны - мы же перетопчем друг друга, разом выйдя на улицы! Машина останавливается. На часах без десяти восемь. Впереди целых четыре часа рабочего дня в машинописном бюро. Я сдаю Ай-бох в гардероб и прохожу к столу. Нетерпеливо сдираю чехол с моего Ремингтона. О, мое механическое чудо, как же соскучились мои пальчики по твоим клавишам!

Душа улетает в небо с первым же увесистым и сочным "Цок!". "Цок-цок-цок...."

Тактильные ощущения непередаваемы. Ласковый стрекот каретки соединяется с запахом крепчайших духов, сигар и кофе - райское наслаждение!

Четыре часа счастья, еще одно такси, два часа превосходного шопинга, вечер в уютном кафе...

Порция Кровавой Мэри...еще одна.... И еще... Страх и не желание отпустить этот день, что по сценарию заканчивается одним и тем же аккордом...

- Свобода? - мужчина напротив меня прикуривает две сигареты, предлагает одну из них мне.

- В каком смысле?

Беру ее, затягиваюсь ароматным дымом, с интересом рассматриваю собеседника.

- Вы так ушли в себя, что стали думать вслух.

Серые глаза, жесткие черты лица...

- Например?

- Вы произнесли слово "Свобода".

Внимательный взгляд, чувственный рот, широкие плечи...

- Шесть дней! Я согласна сидеть дома и не высовываться на улицу, но к чему этот туман уныния?

- Наверное, для того, чтобы подстегнуть и усилить Ваши ощущения на седьмой день. Вода наиболее сладка и приятна после хорошей засухи.

Чарующий тембр голоса... Зуммер молчанием выражает согласие...

Смятые простыни, задыхающиеся тела, острый, сводящий с ума запах... Я больше не могу себя сдерживать под требовательным натиском, но не хочу! Сейчас не хочу! Продлить, оттянуть момент большого взрыва, после которого стоящие в углу Ай-бохи выпорхнут из номера и улетят на свое дурацкое ТО!!!

- Ты сказала "Свобода"? Да?

Его хриплое дыхание обжигает шею, и я уже не могу сдержать себя...

- Да! Да! Да!

- Я освобожу тебя, крошка!

Момент взрыва. Сладость и разочарование. Облегчение и...

Жесткая ладонь ложиться на горло, перекрывая дыхание...Отблеск света на занесенном лезвие...

Вспышка. Еще одна и еще и еще... Судорога последнего наслаждения...

Слепящий белый свет сменяется непроглядной тьмой. Ощущаю себя сгорбленным эмбрионом. В панике выбрасываю руки, и те упираются в невидимую преграду. Резкий щелчок и я падаю на пол... Липкая гадость, облепляющее мое лицо, безжизненным комком сползает вниз. Надо мной зияет распахнутым зевом Ай-бох. Рядом, испуская мерзкое зловоние, валяется комок подергивающейся слизи. На измятой постели двое. Мужчина заклеивает девушке ранку за левым ухом. У этой девушки мое тело. Стройное, изящное... Пытаюсь встать на ноги. Они разъезжаются на скользком от слизи полу. Толстые ноги, едва видны из-под обвисшего живота... Я всегда любила хорошо покушать...

- Это тебе даром не пройдет! - сиплю я, с огромным трудом вставая на четвереньки. - Это мой биомех! Ты не имеешь права...

В ответ мужчина кидает мне окровавленный ошметок плоти, и я понимаю, что проиграла эту партию. Личинка-зуммер, контролирующая поведение моего биомеха, абсолютно мертва. Кто будет подавлять его эмоциональное восприятие шесть дней в неделю, пока я нахожусь в бессознательном состоянии? Благодаря технологиям охочих до земных ощущений инопланетян для меня каждый день - наслаждение. Я смотрю на серый комок, что еще не пришел в себя от человеческого оргазма. Сколько было у меня этих туристок, жадно присасывающихся к связанным воедино разумам - человека и биомеха? Эмоционально-физиологический туризм очень прибыльная штука. В него вовлечена большая часть населения Земли. Пора забираться обратно в Ай-бох, прихватив с собой склизкую тварь и надеяться, что там, на чертовых летающих тарелках новую "девушку" вырастят достаточно быстро.

Глаза девушки - округлившиеся от ужаса, это последнее, что я вижу перед тем, как захлопывается мой чемодан.

-Мэм! - монитор робо-швейцара выражает максимальную озабоченность. - Вы забыли свой багаж, мэм!

- Багаж? - молодая красивая девушка удивленно смотрит на робота. - Какой еще багаж?

- Примерно такой, - швейцар строгим жестом указывает на парящие в воздухи Ай-бохи.

- Ах, этот! - ослепительно улыбается девушка. - Он мне больше не нужен.

И не глядя на исказившийся от недоумения монитор, уверенно проходит в открытую дверь.

Олюшка

Вечереет. Сгущаются за окном тени. Холодно в избе ветхой нетопленной, зябко. Кутается Олюшка в платок рваный, молью травленый, ножкой босой дощечку качает. Вертится колесо прялки, из сумрака нить вытягивая. Из сумрака, из морозного, тепло с собой забирая. Плачет Олюшка слезами горькими, да только не помочь горю слезами-то. Нечем печь протопить, тепла в избу нагнать. Да и времени на то судьба не дала. В уголку братик Ванечка в бреду мечется. Добралась до него хворь нелегкая, такая, что нет супротив ни настоев, ни заговоров. Смотрит на него Олюшка, видит, как на глазах тает Ванечка, во тьму уходя, искру последнюю сестре обращая. Криком кричит Олюшка, силы братика под свою защиту беря. Нет у нее другого пути-выбора, как волю рода исполнить. Останавливает колесо Олюшка, довольно пряжи, хватит платок исправить. Мелькает крючок деревянный в пальчиках быстрых, тянется нить сумрака мира проклятого. Исчезают прорехи в платке одна за другой. Кабы не моль, ни сна, ни сроку не ведающая, то седьмицу назад, последний узелок в узор вплела. Моль эта нездешняя. Не мира сего. Механическая. Злые люди ее впустили. Пришлые. Исполнители Правителей Верховных, что над всеми людьми власть взяли. Шестнадцать весен и успела только повидать Олюшка, на веку своем, как явились к ним Исполнители Указа Верховного. Указа лютого, человека без души оставляющего. Весь их род, от мала, до велика в центр поселения согнали, да стеной обнесли. Охрану выставили. А затем похищать людей начали. По двое, по трое, семьями целыми.

Вплетает, вплетает крючок узелки в прорехи платка, свежие заплаты поверх дыр кладя, теплее становится Олюшке. С улицы гул доносится. Только знает Олюшка, что не гул это, а скрежет зубовный. Тысячи-тысяч жуков-короедов стены старые в труху обращают. Все ближе и ближе голоса доносятся. Плохие голоса, недобрые.

- У вас оборудования на миллиарды, а с одной девчонкой не можете справиться? Сколько вам еще потребуется времени, чтобы завершить процедуру?

- Господин Генерал, мы пытаемся пробить ее защиту микродронами, она из резервации К-119 …

- Что??? Из сто девятнадцатой? Вы, вообще, приказы читаете? Приказ был – уничтожить! Уничтожить, а не оцифровывать! Всех из К-119 – немедленно уничтожать! Мы истратили на этих выродков столько нанитов, что можно замостить целый аэродром! А толку – ноль! Ноль!

- Господин Генерал, но мы не можем…

- Что вы сказали? Я не слышу, повторите, чего вы не можете?

- Мы не можем уничтожить ее, Господин Генерал. Тело уплотнилось настолько, что его не берет даже субатомный инъектор. Температура бокса снижена до минус семидесяти, это предел для наших приборов, но девочка еще не потеряла сознание. Мы не можем переписать ее личность, пока она бодрствует. Это, какая-то неизвестная науке мутация…

- Тогда пристрелите эту сучку! Это приказ! Вот – смотрите…. По нашим данным она последняя в своем кластере. Хватит и тех, что удалось переписать. Исполнять немедленно.

- Слушаюсь, Господин Генерал!

- Аннигилируйте дронов в ее теле. Если это не поможет – пристрелите ее.

Три. Еще три заплаточки остались, последних, как рухнули бревна, в тлен обратясь. Открыла глаза Олюшка, смотрит - стоят над кроватью двое, в латах железных. Присоски разные от тела ее замерзшего открепляют, зонды изо рта вытягивают. Быстрей. Быстрей закончить работу надобно. Пуще прежнего мелькает крючок быстрый, по узелку печать мира родного восстанавливая.

- Красивая. Тебе ее не жалко?

- Жалко у пчелки. Была бы поумнее, дала себя оцифровать. Пустяковая ведь операция. Три минуты, и ты полноправный гражданин общества. Что они такие упертые, резерванты эти? А, Карл?

- Что, Карл? Монетку кинем?

- Кидай. Решка – моя.

- О! Твоя! Держи пульт. Только отойди подальше, а то после скафандр до утра чистить.

- Ну, прощай, крошка…

- Нажал?

- Не понял… Почему не взрывается?

- Датчики показывают, что в ее крови нет нанитов-оцифраторов…

- Как это нет? Куда же они делись? Проверь еще раз!

- Что? Что она делает? Карл… Черт…

Вот и все. Закончен платок. Тепло стало Олюшке. Радостно. Сможет теперь волю рода исполнить. Чужой земля стала. Надобно другую искать. Силу рода туда перенести. Жизнь новую миру дать. Открыла глаза Олюшка, посмотрела на палату белую, безмолвную, потянулась на кровати, ремни графеновые разрывая. Кинулись к ней стражники, в латах железных, да куда там, теперь то? Повернулась, руками движение сделала, словно волну пред собой разгоняя, полетели стражники в стороны, на части разваливаясь, кровью, на лету замерзающей, как градом пол засыпая. «Бедные, вы бедные» - подумала Олюшка, - «Что же вы с собой сделали то? Пальцем тронешь – в прах обращаетесь…» Плохо. Плохо среди людей в железо одетых, слуг их механических, света яркого, неживого. Закрыла глаза Олюшка, перекинулась воображением в избу разрушенную. Все ж, привычнее здесь, надежнее.

- Перекройте уровень «Д»! Не выпускайте… Держать позицию! Куда? Стоять!

- Да что мы можем сделать? Она же не оцифрована, не подключена к системе! Ее даже бронебойным не взять…

- Дезентитеграторами – залп!

Успел змей шестиглавый огнем дыхнуть. Отшатнулась Олюшка. Жаркое пламя только-только платок не сожгло. Тяжело напрямки змея пройти будет. Ушла Олюшка в пещерку, что в межмирье вела, закрутило, затащило в омут, едва направление угадать сумела. Вышвырнуло ее позади змея шестиглавого, смахнула небрежно ладошкой головы огнедышащие, и к цели последней поспешила. За род отомстить.

- Это что сейчас было? Как она прошла заслон? Кто-нибудь понял?

- Она просто исчезла и появилась позади орудийной батареи, Господин Генерал.

- Как это вообще возможно?

- Это невозможно, Господин Генерал. Как и оставаться в живых в течение трех месяцев при температуре минус семьдесят. Как и уничтожить нанитов-оцифраторов в кровеносных сосудах.

- Ничего. Ей все-равно не уйти на поверхность. Мы на трехкилометровой глубине, над нами четырнадцать уровней защиты. Оповестить все посты…

- Господин Генерал… Она… она… только что вывела из строя реактор… Нам конец…

- Срочная эвакуа…

Хорошо в весеннем лесу. Весело. Оживают деревья, тянется к солнышку подснежник первый, щебечут птахи ранние, воздух легкий, чистый, вкусный, что вода родниковая. Туман босые ноги укутывает, хвоя мягкая пятки щекочет. Хорошо то как! Радостно на сердце Олюшкином. Смогла волю рода исполнить. Хоть и погрузили тело ее вороги в холод вечный, а сумела во тьме нить отыскать, клубок сплести, платок выправить.

- Потери?

- Девяносто процентов состава. Лаборатория полностью разрушена. Мы не рассчитывали на такие возможности резерванта. Похоже, кто-то наверху сильно просчитался.

- Объект?

- След утерян. Вероятно, погибла при взрыве реактора.

- Ну, что же, следовательно, человечество полностью оцифровано. Закрывайте дело.

Упал платок на траву, силу рода земле отдавая. За малым дело стало, жизнь роду вернуть. Вздохнула Олюшка, ступила на платок. Закружился мир хороводом, свет в ясных очах туманя. Вздрогнула Олюшка, стукнуло сердце. И замерло.

- Сэм, я думаю это глупость.

- Что – глупость?

- Идея оцифровки человечества.

- Отвянь, Бэт. Нас просто сделали лучше. Природа не учла многие факторы, создавая людей. Оцифровка, это как молекулярная кухня – разбиваешь составляющие на мелкие частицы и собираешь заново. Так, как тебе нужно.

- Вот именно. Нас собрали так, как кому-то нужно. И я не поверю, что по образу и подобию чьему-то.

- Тебе грех жаловаться. У нас идеальное общество. Нет войн, преступлений, болезней. Сбалансированная пища, очищенный воздух, структурированная вода, и трехкилометровая крыша над головой. Никаких бактерий, излучений и прочего негатива. Живи и радуйся. У нас одинаковый уровень эмоционального восприятия, похожий мышечный тонус, нет сильных и слабых… Нет, что не говори, а оцифровка – венец человеческой эволюции.

- Так уж и венец. Я слышал, во время окончания процедуры последняя из резервантов сбежала из лаборатории. Она смела вооруженную до зубов охрану и прошла все уровни защиты, как горячий нож сквозь масло. И вот теперь поверхность Земли опять заселяется. Что ты на это скажешь, Сэм?

- Слышал об этом. Еще говорят она забрала с собой свой род, запечатлев его код на воображаемом вязанном платке. Что всех в ее кластере не оцифровывали, а полностью переписывали, и что каждый перед уничтожением отдал ей свои силы. Поэтому и была она бронированным монстром, которому и залп аннигиляторов не почем. Когда я служил в Академии, то мне показывали якобы ее мнемозаписи. Смех, да и только. Пока она лежала в отключке, то представляла себе, что сидит в древней избе и прядет пряжу, вытягивая нить из пространства. А когда той набралось достаточно, принялась штопать дырявый платок. Она даже нанитов-оцифраторов представляла в виде моли и жуков-короедов. Если верить записям, то она несколько месяцев прожила при минус семидесяти. Без еды и питья. Так, что бред это все и сказки. Чей-то дурацкий розыгрыш.

- А если нет? Что, если все это правда?

- Я скажу тебе, Бэт, в чем правда. Ты безнадежная дура, не умеющая сложить два и два. Если все это правда, то люди, заселяющие по твоим словам Землю, появлением обязаны коду. Пусть и вязаному на платке. Значит, по любому выходит, что оцифровка – венец эволюции!

- Сам ты дурак, Сэм. Нет в тебе и капли романтики.

Молодые люди обиженно поджали бескровные губы и по-крабьи уползли по тесному коридору, каждый в свою сторону. Высоко над ними пели птицы, набирали силу могучие леса, свежий ветер гнал волны по полям ржи, разносились удары мотыг и перестук молотков.

Вездесущий

неожиданно, что дремавший Лестрайт едва не выпал из остановившегося таксомотора.

- Приехали, Сэр! - голос шофера и тугой порыв ледяного ветра, окончательно вырвали пассажира из объятий Морфея.

- Хэмилтон-рок? Уже? - спросил Лестрайт, с трудом поднимаясь с сиденья.

- Не совсем, Сэр! - водитель такси услужливо поддержал старика под локоток. - Хэмилтон-рок в полумиле отсюда. Вверх по этой тропе. Я не смогу проехать, сэр, дорога размыта.

- Ничего страшного. Дальше я сам.

- Сэр, вы уверены, что сумеете добраться в сумерках? - водитель с сомнением окинул взглядом узенькую тропинку, круто забирающую вверх. - Может быть, проводить вас?

- Спасибо, но я еще не настолько стар, чтобы не одолеть восемьсот ярдов, - поспешил успокоить его Лестрайт. - К тому же я захватил с собой электрический фонарь.

До самого своего ухода на пенсию в чине старшего инспектора полиции он посещал спортивные залы, благодаря чему и в семьдесят семь лет сохранил подтянутость фигуры и бодрость духа. Расплатившись, Лестрайт дождался, пока огни таксомотора исчезнут за поворотом, и решительно зашагал к тропе

Сумерки быстро поглотили тропинку, луч фонаря пропадал в нагромождении каменных отвалов, кустов и торчащих корней, и когда усталый, в изодранной одежде, Лестрайт добрел, наконец, до трактира, ему показалось, что он прошел не восемьсот ярдов, а пятьдесят миль. Дрожащей рукой старик нащупал дверь и потянул ее скрипучую створку.

Трактир «Хэмилтон-рок» относился к породе тех заведений где живое слово ценится куда больше радио, газет и прочих достижений цивилизации. Что может быть ценнее путника со свежими новостями? Лестрайт не разочаровал гостеприимных хозяев. Согреваясь горячим вином и жарким из кролика, он сполна удовлетворил жажду по новостям из большого мира. Когда старик, насытившись и поблагодарив за ужин, попросил себе стаканчик вина, ему задали вопрос, которому в кругах нетерпеливых и деловых полагается звучать одним из первых.

- Сэр! А что за дело привело вас в наши края?

- Дело? - переспросил Лестрайт.

Он выдержал паузу и добавил.

- У меня здесь назначена встреча с Роджерсом. Роджерсом Пауэром.

Царившее вокруг оживление мгновенно оборвалось, едва было произнесено это имя.

Мрачная, не предвещающая ничего хорошего тишина наполнила обширную залу. Чья-то рука мягко, почти вкрадчиво, опустилась на плечо старика.

- А зачем, уважаемый, тебе потребовался Роджерс?

- Три дня назад я получил от него письмо с приглашением на встречу сегодня в этом самом трактире…

Ему не дали договорить

Сильные пальцы вдруг перекрутили воротник его куртки и рванули Лестрайта вверх.

Стул за ним опрокинулся и с грохотом отлетел в сторону.

- Письмо? Не от того ли, гаденыша, что двадцать лет тому назад ограбил музей в Лондоне?

- Да, что с ним говорить! По лицу видно, что одного поля ягода!

- Встречу с подельником решил здесь устроить!

- Ребра ему пересчитать, да вздернуть!

Держащий его молодчик в поварском колпаке приблизил свое перекошенное от гнева лицо.

- Что, задохлик? И сказать нечего?

- Сэр! - прохрипел старик.

Неожиданно с непостижимой быстротой он перехватил душившую его руку и вывернул ее так, что верзила завопил от боли.

- Вы забыли добавить - Сэр! - процедил Лестрайт, переведя дыхание. Его рука продолжила выкручивающее движение, заставив обидчика рухнуть лицом в тарелку с подливкой. Одновременно с этим другая рука старика скользнула по бедру, отбрасывая длинную полу куртки. Через мгновение на подступивших к нему с определенными намерениями людей смотрело черное дуло автоматического пистолета.

- Браунинг, двенадцать с половиной миллиметров, особая серия, - отрекомендовал оружие Лестрайт. - Два месяца назад в африканской саванне из этой пушки я прострелил насквозь льва. Дыра на выходе была с кокосовый орех. Так, что не извольте шутить, джентльмены. Я старый человек и меня не трудно спровоцировать излишне резким движением.

Толпа тут же отпрянула на почтительное расстояние.

- Зачем нам ссориться? - продолжил он, видя, что его хорошо поняли. - Меня на славу угостили, а ваш повар так замечательно готовит крольчатину, что с моей стороны было бы свинством, ломать ему руку. Роджерс! Где он? - неожиданно рявкнул старик.

Он сжал запястье сильнее, тело удерживаемого им человека выгнулось от нестерпимой боли.

- Отпустите его, - раздался спокойный хрипловатый голос и Лестрайт вздрогнул.

Он хорошо помнил этот голос. Черт побери, даже слишком хорошо!

Толпа расступилась, пропуская вперед невысокого, средних лет господина с невыразительными чертами лица, одетого в серый длиннополый сюртук и брюки из черной фланели. Инспектор мог бы поклясться, что не видел этого человека в зале прежде. Вглядевшись в его лицо, Лестрайт отшатнулся, как от удара. «Этого не может быть!», - мысленно воскликнул старик.

- Отпустите его, Сэр! - повторил господин, направляясь к столу. Лестрайт едва заметно кивнул и разжал руку. Лишившись опоры, детина упал на колени, застонав от боли.

- Вон! - брезгливо скривив губы, процедил Лестрайт. Повара не пришлось просить дважды. Осторожно придерживая едва не искалеченную руку, он кинулся прочь.

- Это касается всех, - инспектор сделал ударение на последнем слове. - Скажите им!

- Уважаемые, оставьте нас! - господин повернулся к толпе, приветливо улыбаясь. - Я все улажу и оплачу ваше вечернее угощение.

- Да, но кто Вы, Сэр? И откуда? - взволнованно раздавалось со всех сторон.

- Кто и откуда - не столь важно. Гораздо важнее то, что я смогу разрешить проблему между вами, - он выдержал паузу, - и этим почтенным старцем.

Спокойствие и уверенность его голоса, а может быть и огромный пистолет в руке старика, оказали нужное воздействие, и мрачные жители «Хэмптол-рока», помедлив, все же выполнили просьбу.

- Не может этого быть, - медленно проговорил инспектор, когда за последним посетителем закрылась входная дверь. Его пальцы крепко сжимали рукоять пистолета, направленного теперь на господина в сюртуке. - Не знай, что Рождерсу сейчас без малого семьдесят лет, решил бы, что перенесся на двадцать лет в прошлое.

- Я не узнаю вас, инспектор, - ответил господин, щедро наполняя стаканы из оплетенной бутыли.

С пистолетом в руке, Лестрай присел на скамью.

- Прежде вы не были таким нетерпеливым, - заметил его собеседник, устраиваясь напротив. - Неужели Вы собираетесь убить меня прямо здесь и сейчас, не удовлетворив свое любопытство?

- Где настоящий Роджерс Пауэр? - хрипло поинтересовался Лестрайт, опуская пистолет на стол. - Вы не можете ни быть им самим, ни сойти за его сына.

- Инспектор, хочется вам этого или нет, но я и есть тот, кто вам нужен, - начал терять терпение господин в сюртуке.

- Двадцать лет я гонялся за Роджерсом по всему миру! - рявкнул Лестрайт. - Меня дважды понижали в должности по его милости, и за сорок лет работы венцом моей карьеры стало звание старшего инспектора! А вы, Сэр, хотите убедить меня в том, что Роджерс Пауэр не постарел ни на год с нашего первого знакомства? Даже с точки зрения обыкновенной справедливости это немыслимо!

Лестрайт залпом осушил стакан. Пламя очага плясало в серых, наполненных яростью глазах.

- Знаете, что? - спросил инспектор, отдышавшись и несколько успокоившись. - Вам придется исчезнуть.

- Исчезнуть?

- Да, да. Я был тому свидетелем двадцать лет назад. Вы в полицейском участке по подозрению в ограблении выставки. В ручных кандалах. Один в закрытой камере. Вы исчезли вместе с уликами своего преступления. Чтобы развеять мои сомнения, исчезните, сэр. Прямо здесь и сейчас!

В высшей степени необыкновенная просьба, не вызвала у господина, ни малейшего недоумения.

- Я мог бы догадаться, что вам потребуется более солидное доказательство, чем честное слово. Что же, извольте.

Он встал из-за стола, и отошел в центр зала. Лестрайт впился в демонстратора взглядом, готовясь к любым неожиданностям.

Что-то щелкнуло, силуэт предполагаемого Роджерса расплылся бесформенной кляксой и через неуловимое мгновение из нее соткался… Другой! Другой Роджерс! Вместо длиннополого сюртука и брюк, на нем теперь было гимнастическое трико, в волосах прибавилось седины, лицо украшала небольшая бородка, высокий с залысинами лоб покрывали крохотные капельки пота. Но Лестрайт отдал бы голову на отсечение, что это был он - Роджерс!

Последние сомнения исчезли. Лестрайт был готов к этому. Он никогда не считал себя слишком религиозным, но сейчас перед ним был лишь один факт, способный все разъяснить. И этот факт только что перевернул его мир с ног на голову. И черт с ней, с пенсией.

- Дьявол! - выругался Лестрайт, вскидывая оружие и прицеливаясь. - Двадцать лет охоты за Роджерсом Пауэром убедили меня в том, что он дьявол!

Грохот выстрела прозвучал пушечным залпом. Роджерса развернуло и словно пушинку отбросило в сторону.

- Двадцать лет кое-чему меня научили, Роджерс, - тихо сказал инспектор. - Как тебе мои разрывные пули с нитритом серебра и серебряной же оболочкой?

Ответа Лестрайт не получил. Из развороченной груди застреленного им человека упругими толчками струилась черная кровь.

Инспектор опустил пистолет, но тут снова что-то щелкнуло. Тело погибшего расплылось давешней кляксой и материализовалось в живого и невредимого Роджерса.

- Не будьте болваном, инспектор, во мне нет ничего дьявольского! - вскричал тот, видя, как поднимается ствол тяжелого пистолета.

Лестрайт не дал ему договорить. На этот раз он опустошил магазин до конца. Крупнокалиберные пули разорвали тело в клочья, однако спустя короткое время послышался еще один щелчок и перед инспектором снова возник Роджерс.

- Между прочим, это дьявольски больно! - констатировал он. - Наше счастье, что констебля нет в городке, а телеграфная линия повреждена недавним ураганом.

Лестрайт отбросил бесполезное оружие и сорвал с груди маленький крестик.

- Именем Господа, заклинаю тебя…

- Болван. Какой же вы болван, Лестрайт! - всплеснул руками Роджерс.

Лестрайт недоуменно созерцал происходящее. Щелчок, клякса, Роджерс Пауэр. Тот. Предыдущий. В сюртуке и брюках. Вот он проходит к столу, присаживается, с удовольствием смакует вино. Живой и невредимый, никак не реагирующий на силу заклятья святого креста и прямое попадание серебряных пуль ….

У Лестрайта подкосились ноги, и он упал на скамью. Дрожащая рука против воли сама пододвинула стакан к Роджерсу, и тот ни слова не говоря, наполнил сосуд до краев. Грубое и терпкое, вино для крестьян и солдат, легко и быстро согрело дрожащее от пережитого тело.

- Я двадцать лет гонялся за призраком, - тихо произнес инспектор. - Только что вы были в Австрии, вас ловят, предъявляют обвинения, вы исчезаете и тут же приходит телеграмма, что вы замечены в Гонконге. А спустя еще шесть часов - в Швеции. Двадцать лет вы поочередно объявлялись на всех континентах. Один лишь Бог вездесущ. Но вы не Бог, Роджерс. Но и не порождение дьявола, в противном случае я мог бы убить вас. Так кто же вы?

Вместо ответа Роджерс наполнил опустевший стакан и внимательно посмотрел на Лестрайта. Тот не отвел глаз.

- Я имею желание доказать вам, инспектор, - торжественно заявил Роджерс, - что в моих сверхбыстрых перемещениях нет ничего дьявольского.

Он полез в карман, выудил кисет с табаком, и принялся набивать свою трубку.

- Вы знаете, что есть вид моллюсков, способных вырастить себе раковину в дистиллированной воде, не тратя при этом ни грамма собственного веса? Знаете?

- Не знаю. И, честно говоря, понятия не имею, каким образом моллюски относятся к тому, свидетелем чего я был минуту назад.

- Немного терпения, мой друг, - улыбнулся Роджерс, раскуривая трубку. - Сейчас вы все поймете. Как, по-вашему - где моллюск добывает строительный материал в дистиллированной, повторю, воде?

- Может быть там же, где вы обрели способность к перевоплощению? - пожал плечами старик. - Я сыщик, а не ученый, откуда мне знать такие вещи?

- И, тем не менее, вы попали в точку, дорогой Лестрайт! - весело захохотал Роджерс. - Невероятно близко к истине! Тридцать лет назад, в восьмидесятые я занимался увлекательными экспериментами, целью которых было изучение органов чувств. Я хотел выяснить, ограничивается ли человеческое восприятие мира зрением, обонянием, слухом и осязанием. Это были времена триумфа Максвелла. Он только-только измерил скорость поперечной электромагнитной волны в вакууме. Так вот, хотел я ни много, ни мало определить - есть ли у человека орган, способный улавливать электромагнитные колебания! Можете себе вообразить? Я подыскал добровольца, закупорил восковыми пробками его уши и ноздри, связал руки, надел повязку на глаза и отвел в комнату-лабиринт. В фальшивый потолок комнаты были встроены электрические обмотки, располагавшиеся точно по линии маршрута, ведущего из центра нашего лабиринта на выход. По замыслу, подопытный должен был найти выход, следуя за электромагнитным излучением, не используя привычные органы чувств. Однако мой доброволец не смог найти выход. Значило ли это, что человек не может улавливать проходящие сквозь него электромагнитные волны? Или доброволец не чувствовал электромагнитных колебаний, так как с рождения ориентировался исключительно с помощью зрения, слуха, осязания и обоняния? В одном из домов скорби я нашел слепо-глухо-немого, контакт с которым осуществлялся посредством азбуки Морзе. Для того чтобы поговорить с таким человеком, нужно простучать ему по лбу необходимую комбинацию точек и тире. Я объяснил слепо-глухо-немому, что от него требуется, связал ему руки и спустил в старую шахту, где был подготовлен еще один лабиринт с электрическими обмотками. И знаете, что сделал этот негодник? Он вышел! Слепо-глухо-немой вышел из лабиринта, устроенного на глубине сто ярдов, используя нить Ариадны электромагнитной волны! Не могу выразить охватившей меня радости! Человек способен улавливать электромагнитные колебания! Какие перспективы сулило это открытие! Мне уже виделись почетные звания, собственные кафедры, обширные исследовательские лаборатории. Мечты рассыпались в прах, когда выяснилось, что во время эксперимента в проводке случился обрыв, и на обмотки не поступал электрический ток. Позже я пробовал менять лабиринт, но мой подопытный всегда безошибочно находил дорогу, вне зависимости от тока в обмотках. Я без конца задавал себе один и тот же вопрос - где слепо-глухо-немой черпал информацию для поиска выхода из лабиринта? Мое открытие было сродни тем модным опытам, где добровольцев со свето-звуконепроницаемыми капюшонами на головах часами возят в телегах, поворачивая налево, направо, выписывая восьмерки, и бог еще знает какие фигуры, с целью выяснить, обладает ли человек чувством направления. Как вы, должно быть, знаете, Лестрайт, большинство людей в той или иной мере обладают чувством направления. Но, все-таки, откуда люди берут направление, и как подопытный вышел из лабиринта? Три недели я терзался раздумьями, пока не свел их с вопросом - «откуда моллюск берет для раковины строительный материал в дистиллированной воде?» и учением Максвелла об эфирном распространение волн. «Колебания!» - вскричал я, пораженный наитием. - «Они свободно проходят через твердые тела! Однако для того, чтобы объяснить скорость их распространения придумали гипотетическую среду - эфир, которая с одной стороны обладает легкостью вакуума, а с другой - невероятной упругостью! Но верно ли это? Что если? Что если мы до смешного мало знаем не только о природе электромагнитных волн, но и о природе, так называемых твердых тел? Что если все, что нас окружает, не наборы молекул и атомов, а различного рода колебания, природу которых мы познаем столетиями позже?»

- Пока что я до смешного мало чего понял в вашем рассказе, - нахмурился Лестрайт.

- Немного терпения, - успокоил его Роджерс. - Опираясь на гипотезу о волновом строении мира, я пришел к выводу, что нас окружает некое пространство, в любой точке которого может находиться любой объект, заданный набором неких колебаний. Кто и зачем создал это пространство, не беспокоило меня. Еще не хватало мне опускаться в сферу религий! Для рассуждений хватило и того, что все это пространство - насквозь пронизано колебаниями, и что эти колебания можно читать, как открытую книгу! Слепо-глухо-немой вышел из лабиринта потому, что с рождения не пользовался органами чувств. Как у слепца развивается слух, у него развилось некое внутреннее зрение, позволяющее попросту «читать» окружающее пространство. Индийские йоги, по их мнению, способны выходить в среду, называемую астральной, но могу поклясться, они никуда не выходят, а попросту отключают чувства, и развитым внутренним зрением созерцают мир таким, какой он есть на самом деле. Ни химические элементы, ни атомы, материал для раковины моллюска - а исключительно колебания! Этот примитивный организм научился генерировать колебания так, чтобы вырастить себе раковину. Разумеется, у меня и в мыслях не было заниматься поиском природы этих колебаний. Вместо того чтобы искать неизвестно что и неизвестно где, я попытался скопировать уже созданное природой.

- Скопировать? - удивился инспектор. - Уж не хотите ли вы сказать, что проделали эту штуку с самим собой?

- Вы поразительно догадливы, Лестрайт! - воскликнул Роджерс. - Я возложил на алтарь науки последнее, чем обладал - себя самого! Это был долгий путь, по большей части состоящий из разочарований, проб и ошибок. Я пытался развить в себе внутренне зрение, для чего проводил очищение организма, часами предавался медитации, но не достиг результатов. Если первое организм еще худо-бедно переносил, то упражнение в сосредоточении давались из рук вон плохо. Мой нетерпеливый разум буквально вскипал от насилия над собой. Попробуйте ни о чем, совсем ни о чем не думать и через пять минут поймете, что нет большей пытки для человеческого существа! Особенно для ученого, чей разум постоянно находится в поиске. В конечном итоге, я отказался от мысли читать пространство самостоятельно и обратился к камню.

- К камню? - переспросил инспектор.

В ответ Роджерс вытащил из кармана небольшой цилиндр из полированного черного минерала и показал его Лестрайту. Глаза инспектора вспыхнули.

- Узнаете? - коротко спросил Роджерс.

- Еще бы! - буркнул инспектор. - Это ваша визитная карточка, кою вы оставляли на месте своих краткосрочных визитов.

- Это цилиндр из обсидиана, - продолжил Роджерс. - Бьюсь об заклад, за двадцать лет Скотланд-Ярд собрал целую коллекцию подобных минералов!

- Собрал, - согласился инспектор. - Точное их число - тысяча двести. В отделе вещественных доказательств они заняли собою целых три шкафа. Никто так и не понял, для чего вы оставляете их.

- Эти, с вашего позволения, вещественные доказательства, - Роджерс многозначительно покатал в ладонях черный цилиндр, - ни что иное, как механизм записи и воспроизводства. Дело в том, что я сумел подобрать к этому минералу ключ. Рассуждения о волновой теории мироустройства, вылились в гипотезу, утверждающую, что предметы, находящиеся в непосредственной близости, должны пропускать сквозь себя чужие вибрации. Как ощущает внутренним взором слепо-глухо-немой проходящие через него колебания окружающего пространства, так и стены лабиринта обязаны пропускать сквозь себя набор колебаний, формирующих человека в определенном месте пространства. Понимаете?

- Вполне, - кивнул головой инспектор.

- Так вот, - восторженно продолжил Роджерс, ободренный понятливостью собеседника, - мне удалось записать собственные колебания внутри волновой структуры, создавшей этот минерал. Я вычислил код! В буквальном смысле - достучался до камня, уговорив его «записать» колебания из заданного объема и направления.

- И как вам это удалось? - спросил инспектор. Он привстал и, взяв черный цилиндр, с интересом принялся его рассматривать, точно видел впервые.

- С помощью ключа, - ответил Роджерс, демонстрируя Лестрайту массивный перстень, украшавший безымянный палец на правой руке. К тыльной стороне кольца был припаян диск из серебристого металла.

- В перстне спрятано устройство, генерирующее серию механических импульсов. С их помощью минералу дается команда на запись или воспроизведение записанных колебаний. И не спрашивайте, как мне удалось подобрать ключ. Скажу лишь, что достучаться до камня несоизмеримо труднее, чем до слепо-глухо-немого. Помните сказку «Али-Баба и сорок разбойников»? И знаменитое - «Сим-Сим, откройся»? Первая удачная попытка, едва не обернулась трагедией. Я постоянно комбинировал серии вибраций на резонансных частотах, пытаясь открыть «свой» Сим-Сим и «это» случилось во время приема ванны. Щелчок, вспышка, ледяной холод, полная потеря ориентации. Я с огромным трудом превозмог сковавшую тело судорогу и выбрался из холодной купели. Представьте мое удивление, когда я выяснил, что с момента начала записи, как было определено по хронометру, прошло шесть часов. В течение этого времени я был полностью обездвижен и только чудом я не погиб от переохлаждения.

Следующий опыт был проведен уже в кровати. Забравшись под одеяло, я повторил последнюю серию колебаний на новом цилиндре. Благополучно очнувшись там же, я приступил к следующему этапу своих исследований. Мной был приобретен автоматический фотографический аппарат, из тех, что использовали, наблюдая за ростом растений. В таких аппаратах смена фотопластинок и взвод затвора осуществлялась пружинным механизмом через определенные промежутки времени. Имея на руках две свои копии, я решил воссоздать самого себя в произвольной точке пространства. Установив фотокамеру и направив ее на цилиндр, размещенный в центре комнаты, ведь неизвестно где именно должен появиться двойник, я дистанционно активировал ключ. Через мгновение, голый, я уже барахтался на полу, упав с высоты нескольких дюймов вместе с десятком галлонов горячей воды. Поднявшись на ноги, я с ужасом обнаружил, что в комнате нахожусь совершенно один. Тот, предыдущий я бесследно исчез вместе с цилиндром.

Роджерс налил себе еще вина, и, промочив горло, укоризненно погрозил инспектору пальцем.

- Вы не представляете, себе, Лестрайт, что было со мною, на протяжении следующих шести часов! Ведь известно, что ария не может продолжаться дольше самой записи на валике фонографа! Мое душевное отчаяние было столь велико, что впору сойти с ума. Наскоро одевшись, я покинул дом и побежал по улицам ночного города, сам не зная куда. Рассвет застал меня в грязном кабаке на окраине Лондона. Помню, как я пил дрянной виски, как какие-то люди пытались затеять ссору, как очутился в своей комнате … Я очнулся в том самом углу, где дистанционно активировал ключ. Когда были проявлены фотопластинки, выяснилось, что, очутившись голым в центре комнаты, я одновременно исчез из угла вместе с самим цилиндром, который остался там - на окраине города. Вы понимаете, Лестрайт? Я вырезал из своей жизни кусок, продолжительностью шесть часов и законсервировал его. А потом, в произвольной точке пространства воспроизвел самого себя, на те же самые шесть часов, по завершению которых вернулся в отправную точку! Понимаете? Время! Только время имеет постоянную величину! Время и душа! В один и тот же промежуток времени на свете может быть только один Роджерс Пауэр, вне зависимости от того, сколько было сделано записей!

- Поэтому я не смог убить вас? - поинтересовался Лестрайт. - Роджерс Пауэр возвращался к жизни потому, что был…э-э-э… Записью?

- Все верно, инспектор, - кивнул Роджерс. - Вы не могли убить меня, ведь тот - я, на протяжении записи был цел и невредим! Меня попросту переписывало всякий раз, когда я получал пулю. Время, повторю, постоянно. Как душа. И, если угодно, сознание. Я помню все, что проделывали мои записи, так как проделывал это лично.

- Вот как? - удивился инспектор. - Нет ли здесь противоречия? Вы хотите сказать, что запись вас - сорокасемилетнего, обладает памятью Роджерса за все его шестьдесят семь лет по сию минуту включительно?

- Конечно! - подтвердил Роджерс. - Ведь меняется только оболочка - а сознание продолжает жить в том же течении времени! Однако продолжу. Я изготовил таймер отложенной активации, установил его на цилиндр с записью и отправил их почтой в Ливерпуль, распорядившись доставить посылку в номер гостиницы, которую забронировал по телеграфу из Лондона. К посылке прилагались щедрые чаевые и просьба оставить ее на кровати. Я оправдался тем, что это подарок для моей возлюбленной. В назначенный час я сидел дома, ожидая момента, когда сработает таймер в посылке, находящейся за пару сотен миль от меня. Опыт удался прекрасно. Вспышка - и я поднимаюсь с постели в другом городе, шесть часов прогулок по его набережным - вспышка, и снова оказываюсь в Лондоне. Веселое путешествие, не правда ли? К тому же очень дешевое!

Со временем я научился прерывать воспроизведение. Достаточно запустить новое с другого цилиндра и предыдущее тут же будет остановлено. Понимаете? Одно время, одна душа, одно сознание. Всегда и везде. Я не мог исполнить вашу просьбу, Лестрайт. Я исчезну лишь тогда, когда закончится запись. Поэтому вместо того, чтобы исчезать, я воспользовался вторым цилиндром, что захватил с собой. Сожалею, что мое перевоплощение испугало вас. Настолько, что побудило остановить во мне дьявола, нашпиговав бренную плоть серебряными пулями.

- Хорошо, - медленно произнес инспектор. - Допустим сказанное вами, открывает глаза на быстроту ваших перемещений по свету. Вы заранее отправляли свои записи почтой и устанавливали таймеры так, чтобы они срабатывали один за другим. Но как быть с алмазом, что вы похитили с выставки? Служитель музея запомнил подозрительную личность, что крутилась возле ценного экспоната. А так же именную пригласительную карточку искомого субъекта. Вас взяли на квартире с поличным и доставили в участок. А спустя три часа вы исчезаете из камеры. И черт бы с вами с одним! Но вы исчезаете вместе с вещественным доказательством своего преступления - с алмазом! Как понимаю, тогда, двадцать лет назад я арестовал… э-э-э…. записи вас и алмаза, которые через положенное время исчезли. Но как это было воспринято окружающими? Преступник с украденной им драгоценностью сбегает из Скотланд-Ярда! Уже тогда, двадцать лет назад я был старшим инспектором! Понижение в звании и перевод к черту на рога, это самое легкое, что сделали со мной по вашей милости!

- Я очень сожалею, Лестрайт! - произнес Роджерс. - Однако теперь то вы понимаете, что на самом деле никакого алмаза я не крал, а просто сделал его запись. Алмаз исчез с постамента ночью, когда музей уже закрыт. Я и понятия не имел, что кто-нибудь пострадает.

- И за каким дьяволом, смею спросить, вам это понадобилось? - вскинулся Лестрайт. - И потом, где же он? Куда вы его подевали?

- Вы представляете, сколько он стоит? - невинно ответил Роджерс. - Как еще я мог позаимствовать алмаз такой величины? Все шесть часов, что были в моем распоряжении, я намеревался подобрать к нему ключ, однако потерпел неудачу, так как был арестован вами, Лестрайт. Мое счастье, что я догадался подстраховаться и не засовывать голову в пасть льва. В то время я был в Гонконге. В операции же было задействовано целых три моих записи. Одна скрытно установила цилиндр возле алмаза. Вторая забрала цилиндр, а уже третья активировалась по таймеру одновременно с записью алмаза и приступила к работе. После того, как в стенах участка записи подошли к концу, я материализовался в Гонконге, а ваша драгоценность - на своем постаменте, в музее.

- В музее? - воскликнул Лестрайт, - В музее? Роджерс, вам известна сумма, что была выплачена владельцу алмаза страховой компанией Ллойд?

Инспектор осекся. Его бледные губы сжались в тонкую линию. Он хмуро взглянул на Роджерса и тот понимающе отсалютовал ему стаканом вина.

- Черт побери, Роджерс! Вы понимаете, что произошло?

- Ну, разумеется! - улыбнулся Роджерс. - Двадцать лет вы искали не того парня. Только и всего!

- Какой же я болван! - произнес Лестрайт. - Выходит, что после того, как алмаз обнаружился на своем месте, владелец попросту спрятал его с целью получить выплату по страховке. Ведь вызванный эксперт Ллойда официально подтвердил подлинность алмаза, когда тот вместе с вами находился в участке! Идеальное преступление!

Инспектор сурово посмотрел на Роджерса.

- Вы можете мне поклясться, что не вступали в сговор с владельцем с целью поделить означенную страховую выплату? Чем вообще вы зарабатываете себе на жизнь?

- Вся моя жизнь - это шестичасовые путешествия, а такое времяпрепровождение требует определенных сумм, - ответил ему Роджерс. - Не стану скрывать, несколько записей драгоценных камней, которые я позаимствовал в разные годы, были проданы нескольким презренным ростовщикам на Востоке. При моих скромных тратах полученных средств вполне хватает на жизнь. Однако в сговоре с владельцем алмаза я не состоял. Даю вам, Лестрайт, в том мое слово.

- Жаль, что я не смогу прижать к стене этого прохвоста, - Лестрайт отпил глоток вина, собираясь с мыслями. - Читал я, через три дня он выставляет на торг два крупных брильянта. Бьюсь об заклад, прежде они вместе составляли пропавший алмаз!

Роджерс с улыбкой снял перстень и протянул инспектору.

- Возьмите. Уверяю, это настоящий активатор, не запись

- Зачем он мне? - поинтересовался Лестрайт.

- Я тоже читал об этом деле, - ответил Роджерс, - И именно поэтому захотел увидеться с вами. Воспроизведение записи неживого объекта может быть активирована бесконечное число раз. Сумеете отыскать тот, первый цилиндр в хранилище вещественных доказательств.?

- И что это даст? - спросил Лестрайт, озадаченно рассматривая перстень.

- По сути, не важно, был ли алмаз распилен или нет. Воспроизведен он будет в том же, первоначальном виде. Полагаю, вам не трудно будет явиться на торг вместе с представителем компании Ллойд, и активировать изъятый цилиндр, подложив его в ящик с брильянтами? Толпа репортеров, полный зал свидетелей, заключение эксперта. Что еще надо, чтобы восстановить репутацию?

Лестрайт спрятал перстень в карман, вскочил и порывисто обнял Роджерса.

- Это немедленно снимет с вас все обвинения! Но что мне делать с этим перстнем дальше?

- Что хотите, дорогой Лестрайт. Можете поступить так же, как я - сделать записи, и отправиться почтой в разные страны. А хотите, установите таймер на, скажем, двухтысячный год. Вам же любопытно будет увидеть мир будущего? Не известно, сработает ли воспроизведение, когда человек уже заведомо мертв, но лично я установил себе даты вплоть до третьего тысячелетия. Вон в том сундучке у двери, я сложил для вас несколько дюжин пустых цилиндров с таймерами. Возьмите, он ваш.

Инспектор посмотрел в указанном направление, а когда повернулся к Роджерсу, того уже не было. По столу медленно катился черный цилиндр.

Утро застало Лестрайта на берегу озера. Старик еще раз осмотрел подаренный ему сундучок, а затем вздохнул и со всей силы забросил его подальше в воду.

- Один лишь Бог вездесущ.

Разогнутый сгиб

- Сделайте что-нибудь! Она задушит его! - орала номер Четыре.

Тембр паники дрелью высверливал мозг, и я утроил усилия. Тщетно. Хищный зев бумажной орхидеи все глубже заглатывал стебель, захлестнувший горло Второго номера.

Минута, максимум две и чемпион первого тура уйдет в никуда с шарфом-орхидеей цвета разливного шампанского.

- Вы делаете только хуже! - визг Четвертой мелом проскрипел по стеклу моих нервов, и они не выдержали.

- Где этот Чертов фрик! Мухой за ним!!!- заорал я так страшно, что номер два на миг перестал хрипеть.

Гостей сорвало с места. Дощатый настил палубы дробно прогрохотал туда и обратно. Уже через полминуты номер Один разъединил дьявольское творение и снял орхидею.

- Убью! - прохрипел освобожденный, но ему никто не поверил.

Я отыскал в баре фляжку доброго скотча и плеснул в стаканчик универсальной микстуры.

Оставив номер Два откашливаться угощением, я с орхидеей в руках отправился на нос яхты. Мне хотелось повнимательнее рассмотреть незнакомое доселе орудие убийства. Оно было удивительным и прекрасным одновременно. Длинный чешуйчатый стебель плавно переходил в зубастый бутон, геометрия сгибов поражала воображение, как-то сразу не верилось, что человеческие руки способны сотворить такое с бумажным листом. Я ещё раз попробовал оригами на разрыв - с тем же успехом.

- Это "Васи", японская бумага из волокон древесной коры, - нарушила мое одиночество номер Четыре, кошкой проскользнувшая следом.

Миниатюрная, с точеными чертами лица брюнетка, изгоняла недавнюю свою экспрессию пузырьками шампанского.

- Ее трудно разорвать руками, - продолжила номер Четыре, клубком сворачиваясь на ближайшем шезлонге. - Даже таким лбам, что рвут телефонные справочники. Вы ведь сможете разорвать справочник?

Обернувшись в мою сторону, девчонка бесцеремонно оценила бугрящийся мышцами торс.

- Так я и думала, - нахально прищурилась пигалица. - Максимум одного и минимум другого.

- О чем это вы? - насупился я. Обожаю эту игру.

- Этой компьютеризированной яхте если и нужен капитан, то лишь такой кто сумеет развлечь гостей, разорвав телефонный справочник.

- У нас на борту нет телефонных справочников, - обиженно буркнул я, внутренне потирая лапки. - Яхту ведет автопилот, я же отвечаю за швартовку, комфорт гостей, уборку помещений...

- Я вас услышала...

От натурального льда в ее голосе бокал едва не покрылся свежей изморозью.

- Ну, а вы? - приподнял я самый краешек бубнового туза. - Вы сами, какими судьбами здесь?

- Не поняла, где? - с ногами обернулась ко мне номер Четыре.

- На беспилотной яхте в окружение фриков от оригами. Неужели не скучно среди фантиков?

- Вы ничего не понимаете! - с жаром выскочила она из шезлонга, вытянувшись так, что почти достала макушкой до моего плеча. - Оригами это никакие вам не фантики! Это математические алгоритмы! Уникальные приемы шифрования данных! Вы понимаете, что это может значить для математика??? Вы вообще, что-нибудь понимаете?

Скажите на милость, куда ее занесло! Пора переходить к водным процедурам. Палец нажимает кнопку брелока радиоуправления. Днище моего дредноута тут же расходится широкими створками кингстонов, палуба стремительно падает вниз и замирает в нескольких дюймах от моря. Тонкие пальчики судорожно цепляются за разрывателя телефонных справочников.

- Что это? - шепчут похолодевшие губы. - Я..., я не знаю, - отвечаю максимально отчаянным шепотом. - Вы разбираетесь в компьютерном управлении???

Она заходится в немом вскрике, но я успеваю первым. Предельно мягко держа ее за руки, улыбаюсь во все тридцать два зуба.

- Ради Бога, простите меня! Но вы настолько желали видеть во мне уборщика помещений, что я не сдержался...

Вынимаю брелок, включаю громкую связь.

- Дамы и Господа! Говорит Капитан. Прошу извинить за аттракцион с погружением! Сейчас мы проходим рядом с уникальной коралловой отмелью, и яхта погрузилась с тем, чтобы предоставить гостям возможность полюбоваться редчайшим зрелищем из панорамного зала. Вы можете проследовать к нему по светящимся указателям. К вашим услугам бар с прохладительными напитками.

Ее взгляд полон немого отчаяния. Только что происходило нечто, способное пробудить жизнь, как снова обыденность стучится в двери. Такой она мне и нужна. На грани отчаяния. Проще всего добывать информацию на грани.

-Объясните, почему никто из знатоков оригами, не смог распутать гордиев узел и спасти чемпиона? - вернул я пигалицу на грешную палубу. - Никто, кроме номера Раз.

Взгляд предельно жесткий, требовательный, властный. На моем корабле едва не произошло убийство, имею полное право быть властным. Номер Четыре смущенно моргает длинными ресницами. Строгие черты ее лица слегка разглаживаются. Ну вот, другое дело, почти человек.

- И почему намокнув, орхидея начала заглатывать собственный стебель? - продолжил я.

Она молчит. Я терпеливо жду. Где-то под нами в панорамном зале гудят восхищенные участники турнира. Прекраснейшее зрелище эта коралловая отмель. Никого не оставляет равнодушным. Даже повернутых на оригами фриков.

Нет, в полном смысле фриками назвать их нельзя. Обыкновенные великовозрастные парни с девчонками, арендовавшие мою посудину для проведения закрытого конкурса по оригами.

Мы с моей яхтой созданы для приватных мероприятий. На борту глушится любая радио-цифро-мобильно-спутниково-акустико-лазерная связь и сканирование. А меня почти невозможно расколоть, арестовать, привлечь, оказать давление на близких. Знаете, почему? С одной стороны, очень, ну просто очень серьезные покровители, а с другой - отсутствие близких. Хотите организовать закрытый конкурс мастеров оригами? Никаких проблем. Вот визитка. Пишите письма.

Списались. Договорились о маршруте. Заключили контракт на пятидневный круиз. Никакого оружия, сотовых, любого рода электроники. Профессиональный досмотр. Погрузились. Отплыли. Тихие милые дяди и тети с чрезмерно нервными пальцами. Недельный запас салфеток ушел за первый обед. В награду получил несколько десятков прекрасных слоников, хомячков, носорогов и пару сотен цветов бонусом.

Никогда прежде не был на состязаниях по оригами. Скучно, невыразительно, буднично. Никаких имен. Одни номера. Игроки с Первого по Четвертый и Судьи с Пятого по Седьмой.

Первый тур проходил так. Судья номер Семь открыл книжечку полную засушенных насекомых, выдернул на свет Божий каких-то чешуйчатокрылых крокодилов, игроки внимательно их рассмотрели, поднялись и ушли в каюты. Через день вышли каждый со своим крокодилом и представили Судьям. Те оценили. Победил номер Два. За ним - Один. А потом Третья с Четвертой. У Четвертой какой-то неудачный крокодил получился. Господи, какая скукота! Лучше бы я на мель сразу сел. Или двигатель запорол. Или пираты встретились. В жизни ничего отстойнее конкурса оригамистов не видел.

С тоской вспоминал времена, когда на борту собирались карточные короли. Напряжение зашкаливает. Суммы на кону астрономические, едва до ядерной войны не хватает. Куражу, эмоций... а здесь, что? Показали, разошлись, вернулись с крокодилами. И все.

Зря расстраивался, как выяснилось. Три бокала шампанского и чемпион уже лежит поперек стола, душимый бумажной орхидеей. Поспорили с номером Раз. Кто кого мятой бумагой переплюнет. Номер Два Первому какую-то кракозябру изобразил, тот подумал немного и свернул точно такую же. Затем вытащил орхидею, обвил ею горло Второго, "хвост" в зев вставил и заявил, что тот не снимет ее до конца вечера. И ушел. Второго тотчас же окружили морем советов, а судья номер Пять - явно тремя бокалами не ограничился, случайно облил орхидею шампанским.

И вот тут началось. Десяти минут не прошло, как чертово оригами принялось душить чемпиона. На смерть. И поскольку еда у меня микроволновая, читай - порционно-замороженная, и из режущего на борту лишь тупая нержавейка столовых ножей, то пришлось звать игрока номер Раз.

Спрашивается: "Почему никто другой головоломку решить не смог"?

Четвертая вздрогнула, смущенно повела узким плечом.

- Знаете, мир оригами слишком многообразен и таинственен. Некоторые секреты и вовсе передаются по наследству, - она немного помолчала и добавила, - например те, которые победитель турнира прочитает, когда получит приз.

- Приз? Вот как? - невинно прищурился я. - Эти секреты, стало быть, прямо на кубке выгравированы?

- Рехнулись? - возмутилась Четвертая и пригвоздила меня дуплетом вспыхнувших глаз. - Какой еще кубок?

- Но, вы же сами сказали, что секреты написаны на призе? - испуганно спросил я.

Оказывается, призом был набор фигурок Акиры Йосидзавы*, которыми тот украшал больничные койки Гонконгского военного госпиталя, где работал в годы Второй Мировой Войны. Самой важной в коллекции, считалась хризантема, изготовленная 9 августа 1945 года, в которой, по легенде, заключено некое тайное послание.

- Кстати сказать, - продолжила Четвертая, - Акира Йосидзава был одним из первых, кто применил технику, так называемого, мокрого оригами. Это когда бумага смачивалась водой для структурного изменения поверхности. Он же привел в мир оригами обработку специальными лаками, наделяющими фигурки эффектом памяти. Если изделие смочить водой, то она примет именно ту форму, в которой была покрыта лаком.

- Вы хотите сказать, что зацепы удушливой орхидеи изначально располагались так, чтобы... чтобы придушить свою жертву? - перебил я рассказчицу.

Она не ответила. Да мне и не нужен был ответ. Ведь ясно же, что никакого злого умысла в действиях Первого не было. Случайность. Чистая случайность.

Отправив гостью любоваться коралловой отмелью, я решил прибраться в салоне. Минуя служебный коридор, мимоходом захлопнул дверцу распределительного щитка. Та попыталась дать сдачи, прилетев обратно. Заглянув в царство рубильников, обнаружил торчащий пакет нейлоновых стяжек. У моего электрика явные признаки раннего Альцгеймера. Заперев щиток с пакетом на ключ, добрался в салон и первым же делом проинспектировал бар.

Я всегда начинаю с бара. Напитки на борту бесплатны, но капитализм, это учет! Инспекция дала удручающие результаты. Судя по количеству выпитого, ребятки оттягивались по-взрослому. Больше всего досталось шестидесятиградусной Граппе. Канистра пахла граппой, но не более того. Пять литров высокооктанового зелья на семь человек за двое суток, не считая шампанского! Однако...

Уборка салона заняла десять минут. Сплошной пластик, винил и хром. На борту невозможно что-нибудь разбить или безнадежно испачкать. Дешево, сердито, практично. К тому же красоты наших морей только выигрывают на фоне невзрачного интерьера.

В чем я не преминул убедиться, спустившись к гостям в панорамный зал. Так и есть - взволнованной кучкой застыли у огромного, едва не в половину борта иллюминатора. Овальный, вмонтированный над ватерлинией в борт, он обошелся дороже куска плавучего дока, послужившего корпусом моей яхте. Отягощенная водоналивными цистернами, ушедшая по самую палубу в глубину, она канонерской лодкой скользила вдоль коралловой отмели. Мощные прожектора выхватывали из темноты ночную забортную жизнь. Посмотреть было на что. Кораллы поражали воображение фантастической расцветкой и формами, не уступал им и подводный народ. Яркие рыбы-клоуны весело скользили в лучах прожекторного солнца, императорская рыба-ангел величественно переливалась дивным муаром, мурена зубасто выглядывала из норы.

Разнообразие живности заставляла разбегаться глаза. Кого здесь только не было! Рыбы-собаки, рыбы-бабочки, рыбы-единороги. Обычно клиенты упиваются зрелищем подводного мира, но сегодня здесь собрались мастера оригами. Им было фиолетово на красоту. Одна лишь номер Четыре созерцала потустороннюю живность. Остальные вели спор на предмет повторения геометрии в природе. Бабочка Гретта Отто и рабы-попугай. Найдите десять отличий! Ха-ха-ха! Великовозрастные балбесы крутили фантики, запечатлевая в целлюлозе ускользающего пескаря!

Толстомясый хряк номер Один, высохшая анорексичка номер Три, рыжеволосый клетчатый пиджак номер Пять в упоении шинковали окружающий мир прямыми и обратными сгибами, а номер Семь потрясал над картиной мироздания склепом засушенных насекомых.

Неожиданно до меня дошло, что в зал спустилась даже не вся группа! Не хватало Второго с Шестым номеров. Хотя это вполне ожидаемо. Второй - ярко выраженный сноб, которому претит общество низших существ, наверняка бродит по верхней палубе, а шестой - побитый годами и молью старик, завалился на боковую еще до веселья с задушенным чемпионом.

От вечных раздумий на тему "Куда катится мир?", меня отвлекла едва уловимая вибрация. Улыбнувшись затылкам, я поспешил к ближайшему терминалу. Повинуясь команде моего брелока, единственного радиоустройства, работающего на яхте, из-под вмонтированного в переборку дисплея выехала клавиатура. Ввод пароля сменил интерактивную картинку гостевого терминала на строчки древнего MS-DOS. Вторичный пароль - и я в системе корабельного управления. Удивляться здесь нечему - хакеров способных взломать однозадачную систему больше не делают, ибо мало у кого достанет терпения подбирать ключи к столь медленно соображающему динозавру. Что до управления кораблем, то на Луну и Венеру успешно отправляли зонды с куда меньшим объемом электронных извилин.

Окинув взглядом стройные ряды цифр, я вздрогнул, заметив изменение литража водоналивных цистерн. Теперь понятно, откуда вибрация. Это компьютер запустил насос, перекачивая балласт из носовых танков в кормовые. С чего бы это? Нет, конечно же, автоматика следит по гироскопу за креном, особенно когда иллюминатор панорамного зала уходит под воду, перевернуться в таком состоянии легче легкого, но при чем здесь тангаж? Судя по перекаченным литрам, мы носом зарылись в воду. Пусть совсем немного, пусть на несколько долей градуса, но все же? У нас пробоина? Часть кормы оторвало? Я еще раз уточнил цифры. Почти две тонны воды... две тонны... примерно столько весит спасательный шлюп.

Дурацкая мысль пинком отправила на верхнюю палубу. Конечно же, я опоздал. Приглушенное чихание подвесного мотора быстро стихало в ночи.

"Пять литров граппы", бубнил я под нос, грохоча палубой на пути в рубку. Шлюпка не входила в бесплатное меню, и я намеревался вернуть имущество. Однако быстрый расчет показал, что времени, необходимого насосам на опорожнение цистерн, и пяти литров граппы моторчику вполне хватит, чтобы дотащить шлюпку до береговой линии.

Личность похитителя я установил в момент. Зайцев на борту не было, народ самозабвенно изготовляет барабулек и пескарей, старика-судью в расчет можно не принимать. Остается душитель. Игрок номер Раз. Хитрюга. Убедился, что я ушёл к гостям, перелил граппу в бачок подвесного моторчика, залез в шлюп, спокойно отцепил троса, благо шлюп над самой водой, и тихо уплыл. Изобретательного человека, как выяснилось, пустым бачком подвесного моторчика смутить невозможно. Я в жизни его не заправлял, рассчитывая закинуть канистру в шлюп, если возникнет необходимость эвакуации. С моего судна по определению невозможно было сбежать до истечения контракта. Иначе, какая же это приватность, если клиенты станут прерывать круиз по своему усмотрению?

Ключевое слово "было". В системе безопасности выявилась огромная дыра. Запишем в минус. Тот самый минус, что ставит жирный крест на бизнесе. Слух о том, что "Лунная соната" дала течь, мгновенно снизит интерес к сохранению тайн у нее на борту.

В подобном бизнесе выражение "меньше знаешь, дольше живешь" не прокатывает. Покровители тут же отвернуться в другую сторону, а бывший клиент не станет разбираться, насколько много знает ушедший на покой единственный свидетель приватных бесед. Не станет. Даже твердо зная, что на борту нет прослушивающей аппаратуры. Пришьют не задумываясь, на всякий случай. Выход только один - менять внешность и сматывать удочки в сторону бананового рая Жизнь сразу сделалась интересной.

Появились неотложные дела.

Например, для начала, мне придется вытрясти душу из своих гостей. Мир оригами может быть и таинственный, но не настолько, чтобы игроки не знали друг друга. Уж хоть одно имя, да получу.

- Минутку внимания, Дамы и Господа! - обратился я к группе. - У нас на борту чрезвычайное происшествие.

- Что случилось? - взволновалась игрок номер Три. - Ничего страшного, не волнуйтесь, пожалуйста!

Я выждал театральную паузу, и сбросил на них атомную бомбу.

- Один из вашей группы только что угнал мой спасательный шлюп! Бомба рванула. И началось! Целых пять минут с непокрытой головой я стоял под градом проклятий, упреков, обещаниями засудить, четвертовать и повесить.

Дав гостям вволю проштудировать словари табуированной лексики, я попросил их переместиться в гостиную.

- Мы никуда не пойдем! - щетиня загривок, уперся номер Один. Ласково улыбнувшись, я отвесил ему легонькую затрещину. Хряка смело на пол и толпа разом притихла.

- Кажется, никто из вас, умников, не понял, - прорычал я в оторопелые лица. - Только что один из вас медным тазом накрыл мое предприятие! И я намереваюсь узнать, как его зовут! А теперь марш в гостиную, сучьи дети!

В гостевом салоне номер Четыре сразу же поинтересовалась личностью угонщика. Действительно, поддержали ее остальные, если страдать за чей-то поступок, то хорошо бы знать именинника.

- Как вы видите, среди нас не хватает двоих, - не стал возражать я. - Игрока номер Два и судьи номер Шесть. Последний спит в своей каюте.

- А откуда вы знаете, что он в каюте? - живо поинтересовалась Третья.

- Оттуда, что на двери табличка "Не беспокоить", - я указал на выходящие в салон двери и осекся.

Очередная догадка поразила воображение. Я прыгнул к двери с табличкой и ударил в нее своим телом. Замки были подобраны так, чтобы тяжелого удара хватало выломать их. Не раз и не два, получив срочный вызов на радио брелок, мне доводилось врываться в каюты для предотвращения коллизий между гостями.

Косяк ожидаемо треснул, и дверь ухнула внутрь. И я замер. И все мы замерли. Автоматически вспыхнувший свет во всех подробностях осветил труп номера Шесть. Тот лежал на кровати, крючковато вцепившись в удавку нейлоновой стяжки.

- О, Господи! - вскрикнули сзади, и в ту же секунду в каюту ворвался судья номер Пять. - Быстрее, сделайте что-нибудь! - взмолился судья, припадая ухом к груди старика. - Он еще дышит!

Решив для себя задушить электрика, если судья номер Шесть откинет коньки на борту моей яхты, я склонился над стяжкой. Горло под ней вспухло, и порвать нейлон голыми руками не было никакой возможности.

- Иглу! - потребовал я у Седьмого. Тот пронзил меня сумасшедшим взглядом профессионального психиатра.

- Иглу! - повторил я, протягивая руку к моргу замученных насекомых.

Судья раскрыл папку, не без трепета отсоединил махаона и протянул мне булавку, испачканную в засохших махаоновых внутренностях. Всадив острие под язычок замка, я осторожно ослабил нейлоновую стяжку и снял ее с шеи. В центре красной полосы на коже остался след точечного кровоизлияния.

Резюме, чтобы можно было потом сказать: "Я сделал все, что мог" - нужна искусственная вентиляция легких. Рот в рот. Достаточно мерзкая процедура, если с другой стороны не губы роскошной блондинки, но у меня не было выбора. Могучий выдох мехов тренированных легких заставил старика вспучиться.

-Аааа! - заорал бывший усопший, вскакивая на ноги с легкостью молодой серны.

- Слава тебе, Господи! Живой! - с чувством оттер я губы.

- Итак, - обвел я притихшее собрание нехорошим взглядом, - есть желающие разъяснить, какого черта происходит на борту моей яхты?

Собрание молча переваривало мой взгляд. Из путаных объяснений пришедшего в себя старика я уже выяснил, что Йоширо, так звали игрока-душителя, ворвался к нему в каюту и, не давая опомниться, набросил и затянул на шее стяжку. Следующим образом в судейской памяти была страшная боль, разорвавшая легкие. На вопрос, не знает ли кто причину попытки смертоубийства, ответила группа. Вся. Сразу.

Йоширо был помешан на творчестве Йосидзавы и всенепременно желал получить коллекцию в собственность. Что и подтвердилось в ту же минуту, как номер Три указала на распахнутую дверцу сейфа в каюте судьи. Сейф был выметен в ноль, и его содержимое, в этом больше не оставалось сомнений, уже вплотную приблизилось к береговой линии.

Пострадавший судья принялся выпрыгивать из кимоно с требованием сию же секунду всплывать и пускаться в погоню, его не останавливали ни логика моих расчетов, ни вообще какая-то логика. Мы должны держать курс на берег, связаться с представителями власти, объявить международный розыск и так далее. Старик елозил коленками по полу, собирая листы мятой бумаги, служившей упаковкой бесценной коллекции, и заливался воем. Я пригрозил запереть его в трюме, если он не перестанет докучать своими воплями, но и это не помогло. Старик вдруг отбросил бумаги и, выпрямившись, заявил, что на последней фигурке Акиры Йошизавы написан код доступа к номеру счета в швейцарском банке, куда один из пациентов Гонконгского госпиталя перевел средства за день до атомной бомбардировки Хиросимы. После чего хризантема была пересложена так, что надпись превратилась в набор бессмысленных чёрточек.

Бомба судьи номер Шесть убила меня наповал. Мне сразу стало понятно, чего ради он выпрыгивал из штанов.

- А кто из вас ещё был в курсе относительно гипотетического номера счета? - поинтересовался я, заметив, что челюсть отвисла у меня одного. Народ потупился взором, и я понял смысл приватности конкурса.

- Никогда не верил в чистую любовь в искусстве, - кивнул я. - Полагаю, Йошира был единственным, кто мог бы сложить хризантему. Странно, что вы присудили победу номеру Два.

- Мы предлагали Йошире разделить деньги поровну, но этот сукин сын заявил, что мы не достойны наследия Акиры Йосидзавы. - насупился номер Два. - Все ясно. Вы повели нечестную игру, у парня не было другого выхода кроме, как умыкнуть приз и свалить на моем шлюпе, - заключил я. - Напомните, о какой сумме шла речь?

- Примерно тринадцать миллионов долларов США, - ответил судья номер Пять.

- И какого ананаса судьбу миллионов доверили мятой бумаге? - изумился я.

- Вы ничего не смыслите в оригами, - брызнула слюной анорексичка номер Три.

- Древние мастера именно таким образом передавали секретные послания. Не зная техники построения фигуры расшифровать послание невозможно.

- Вы совершенно правы, я ничего не смыслю в оригами, - признал я превосходство номера Три, - Но кроме меня, здесь еще как минимум двое ничего в нем не смыслят. Номер Семь и номер Четыре. Энтомолог и Математик. Присутствие данного балласта вполне объяснимо. Первый заваливает игрока в области своего авторитета, а вторая прибегает к математическому анализу и расшифровывает выигранный приз. Ничего не упустил?

- Ну, раз вы все знаете, может быть, отвезете нас в порт? - нарушил общее молчание номер Два. - Нам жаль, что у вас угнали шлюпку, но не пора ли завершить этот круиз?

- Нет, не пора, совсем даже не пора, - бесцветно возразил я. - По вашей милости мне придется до конца дней прозябать на краю света и, в связи с такой перспективой, хотелось бы уточнить некоторые аспекты. Например, интерес вызывает мотив, заставивший доверить миллионное состояние бумажной фигурке.

- Нам достоверно известно, что пациентом был некий японской чиновник, по воле случая осведомлённый о предстоящей атомной бомбардировке Хиросимы, - ответил судья номер Шесть. - Заблаговременный вывод денег из префектуры в такой момент - шанс, который случается раз в тысячу лет. Никто и никогда не узнает о похищение средств из банка, смешанного с землёй утром следующего дня. Чиновник предусмотрел все, но его подвёл собственный желчный пузырь. Не рискуя полагаться на память, готовясь к операции, пациент записал номера на цветке хризантемы, что смастерил Акира Йосидзава, после чего развернул бумагу, полагая, что позже попросит мастера сложить, как было. Однако тот, заподозрив неладное, сложил фигурку иначе, лишив чиновника состояния. После выписки, тот в буквальном смысле скупил все оригами сделанные Акирой в госпитале, надеясь с их помощью разгадать секрет мастера, но в этом не преуспел. По смерти чиновника коллекция попала на аукцион, где была выкуплена клубом памяти Акиры Йосидзавы. Члены клуба решили, что владеть ею может лишь достойный искусства старого мастера. Во многих странах проходили конкурсы, где отбирались лучшие, и наш был финальным.

Длинная тирада утомила старика, и тот замолчал.

- Очень интересно, - задумался я над словами. - И, что игрок номер Четыре тоже была лучшей?

- По условиям конкурса судьи могли пригласить любого независимого наблюдателя, - впервые за весь банкет улыбнулась брюнетка.

- С этим понятно. - кивнул я. - Ну, а кто из вас потомок того самого чиновника?

- Как догадались? - спросил судья номер Шесть. - Да, я его внук. На этом все? Мы можем всплыть?

- Кто-то из вас должен был знать о номере, записанном на хризантеме, - лениво ответил я. - И кто-то был в сговоре с номером Раз.

- Вы обвиняете..., - гневно затрепетали ноздри Пятого номера.

- Кто-то вернул канистру в бар, после того, как ее содержимое перекочевало в бак подвесного мотора, - остановил я его. - Я в жизни не поверю, что это дело рук самого Йоширы. Он уже в шлюпе, бачок почти полон, какой смысл рисковать, возвращая канистру? - Мне не интересны насилие и прочие смертоубийства, - продолжил я. - Поэтому ничего стреляющего, режущего, бьющегося вы не найдете на борту моей яхты. Окружённые тайной клиенты порой не выдерживают стресса и пытаються друг друга убить. И чтобы наутро не обнаружить искромсанных розочкой тел, спиртные напитки хранятся в пластике. Темном, не отражающем сути. Вот только я всегда проверяю бар. Бесплатные напитки требуют строжайшего учета. Знаете, для чего канистру вернули на место? Для того, чтобы я, сломав голову, рассуждая, где похититель достал топливо, проверил компьютер на взлом. Весь корабль управляется автоматикой, и чтобы добраться до хранилища топлива, вам придется взломать компьютер. Вы знаете, как происходит проверка компьютеров на беспилотных яхтах? Только при полной эвакуации. Сообщник уплывает с гостями на втором шлюпе, а я остаюсь наедине с проблемой.

- И пока я не выясню, кто из вас угробил мой бизнес, вы почетные гости в пределах данного помещения.

Не слушая воплей, я вышел и запер за собою дверь. Все двери.

Ведомая автопилотом, яхта шла вокруг коралловой отмели на малом ходу. С бокалом охлаждённого шабли я устроился в панорамном зале, наблюдая проплывающую мимо жизнь. Затуманенные алкоголем синапсы лениво шевелили коралловыми отростками. Спешить было некуда. Мне следовало найти сообщника, через него добраться до Четвертого и вытрясти душу вместе с деньгами. И лучше всего в этом помогут жажда, голод, отчаяние. Нет, я не монстр, если через два дня сообщник не объявится, придется возобновить подачу воды в бачок унитаза, что стоит в крошечном туалете салона.

Мимо проплывали кораллы, цепкими ветвями по кусочку отламывая мою злость. Злость на самого себя за то, что не предусмотрел такого исхода. "Если меня убьют, то так мне и надо", терзал я себя. Мимо проплывали кораллы. На их фоне весело резвились рыбки. Особенно много их суетилось возле утопленника, мелькнувшего в овале иллюминатора с якорной цепью в ногах.

Шабли полетел в один угол зала, сломанный стул в другой, а я в тот, где был выход.

"Очень интересно", отметил я про себя, пятью минутами позже разглядывая тело похитителя шлюпок. Удивительно распухший, с удивительно целой кожей, в лучах восходящего солнца, он лежал на тиковых досках палубы.

Я допускаю, что сорвавшийся якорь шлюпа мог утащить за собой запутавшегося в цепи Йоширу, но тело последнего выглядело возмутительно неподобающе. Во-первых, оно не имело права настолько распухнуть за столь малое время, а во-вторых, им уже должны были лакомиться обитатели коралловой отмели.

Содержимое карманов куртки лежало здесь же. Полиэтиленовый пакет с фигурками старого мастера, паспорт, билет на внутренний авиарейс. Я ещё раз осмотрел тело покойного, и моя внимательность была вознаграждена. Следующие полчаса я провел в библиотеке.

Небольшой, но тщательно подобранной и отлично каталогизированной. Настоящий информационный оазис в отсутствии Интернета.

А ещё через десять минут, с пучком нейлоновых стяжек, турнирным призом и упаковкой минеральной воды я уже открывал двери салона.

- Дело оказалось сложнее, чем ожидалось, - приступил я, когда мои подопечные утолили первую жажду. - Оригами, приз, атомная бомбардировка... Но главным, конечно, были деньги. Они всегда главные.

Я кивнул на судей. Шестого и Седьмого притянутых стяжками к подлокотникам стульев.

- Перед вами убийцы моего бизнеса и Йоширо Садзуки. Я ожег парочку взглядом.

- Номер Семь, вы такой же энтомолог, как я балерина. Ни один уважающий себя энтомолог не станет насаживать на булавки живых насекомых. Именно поэтому иглы в следах внутренностей. При чем здесь следы? Всему есть объяснение. Я только что прочитал статью о бабочках Гретта Отто. Эти полупрозрачные существа питаются нектаром ядовитых цветов, их животы отличный склад концентрированных токсинов. Знаете, что я обнаружил на шее несчастного Йоширы? След укола булавки.

Я шагнул к судье номер Шесть и оттянул ворот его кимоно.

- Точно такой же булавки, что отправила старичка в страну грез, - пояснил я, указывая на пятнышко кровоподтёка.

- Хотите, расскажу, как было дело? - спросил я аудиторию. - Судьи не было на вечеринке, помните? Сославшись на усталость, он якобы отправился спать. В то время, пока мы переживали за душимого чемпиона, судья номер Шесть заливал граппу в бак и возвращал канистру на место. После погружения яхты, Судья под каким-то предлогом вызвал Йоширу на корму где, обездвижив уколом ядовитой булавки, отправил за борт с пакетом фигурок в кармане и якорной цепью в ногах. Через пару суток токсины вымылись бы из организма, сделав тело съедобным для рыб, никакая экспертиза не обнаружила бы следов укола. Вот для чего старик упрашивал меня всплыть. Задай "Лунная соната" кружок другой вокруг отмели, кто знает, не повстречает ли беглеца на дне морском? Какая экспертиза, спросите вы? Такая, которую назначил бы следователь. Ведь пустой шлюп, будучи пустым, обязательно привлечет внимание органов, когда Йоширо будет объявлен в розыск? Вот он - болезный, с украденной коллекций, запутался в цепи, угоняя баркас. Вы все предусмотрели, судья. Вот только я нашел тело раньше.

- Что было дальше? - продолжил я. - Судья номер Шесть дожидается, пока я спущусь к ведрам и тряпкам. Он отцепляет тросы и запускает шлюпку в сторону берега. Придя в каюту, ложится в постель, затягивает на шее нейлоновую стяжку, найденную в щитке ротозея электрика, и вкалывает под нее булавку с ядовитым приветом от бабочки Гретта Отто. Спросите, зачем? Ну, не душить же себя по настоящему? Коматозное состояние и припухлое от токсинов горло рисуют картину маслом "Йоширо пытался меня задушить". Несколько рискованно, согласен, всади булавку поглубже и горло разнесет так, что и задохнуться недолго. Но за тринадцать миллионов долларов рискнуть стоило. Итак, подлец Номер Раз "украл шлюп, коллекцию и чуть не убил почтенного старца". Вы не находите, что вас кинули дамы и господа? Пошло, банально, кинули. Ведь ты самая хризантема осталась у нашего судьи!

- Но, где же она? - удивилась номер Четыре. - Неужели все-таки спрятана шлюпе? Ведь наверняка на борту ее нет!

Дитя. Любопытства в ее голосе больше чем негодования.

- Почему это нет? - улыбнулся я. - То самое оригами никогда и не покидала этого судна.

Я вынес из каюты судьи измятые листки упаковки.

- Вот оно, - провозгласил я, раскладывая листки на столе. Четвертая посмотрела на меня, как на чокнутого.

- Туфта, - пробасил номер Два. - Это обычная упаковочная бумага того времени.

- Может и обычная, а может и покрытая специальным лаком, наделяющим бумагу эффектом памяти, - улыбнулся я напряжённым лицам. - Мама всегда утверждала, что цветы нуждаются в хорошем поливе. У нас в свое время был чудесный садик.

С этими словами я щедро залил стол минералкой. Общий вздох удивления наполнил салон, когда один из листов, словно по волшебству свернулся в бутон хризантемы.

Он лежал между мной и Четвертой. Огромный бутон с тонкой линией цифр по экватору...

А в следующий миг в мое предплечье вонзилась игла. Болван. С чего решил, что в сговоре только двое? Пятый? Это он вытащил иголку из шеи судьи, когда "проверял" жив ли тот? Третья? Или может быть это всеяхтовый заговор против меня?

"Если умру, то так мне и надо", подумал я, заваливаясь на бок и раздавливая пальцами нежную электронику брелока. Оставлять врагу управление яхтой не входило в мои намерения.

- Очнитесь! Очнитесь, мы сгорим! - визжали мне прямо в мозг.

Я послушался и сразу вскочил. Удушливый запах спирта едва не вернул меня на пол. Рядом, привязанная стяжками к стулу билась в истерике номер Четыре. А чуть поодаль, по другую сторону стеклянной двери в алкогольной луже быстро догорал свечной огарок.

Моя одежда состояла из коньяка, пахла коньяком и выглядела как коньяк. Блузка и юбка Четвертого номера выглядели так же. В глазах владелицы плескался смертельный ужас.

Все понятно, нас решили фламбировать. Вместе с "Лунной сонатой" и математикой, ставшей лишний в тот самый момент, когда бумага свернулась в бутон.

- Да сделайте же, что-нибудь! - противно визжала Четвертая. Я подошёл к стулу и двумя пальцами разорвал нейлон на тонких запястьях.

- Господи, чем от тебя так разит? - изумился я, поднимая орущую математику на руки. - Тебе просто необходим хороший душ!

Если и был ответ, то я его не услышал. Рухнувшая стена воды буквально размыла нас по полу. Вы же не думали, что при таком запасе спиртного я позволю клиентам устраивать друг другу "фламбе"? Система пожаротушения у меня самая передовая и мощная.

Мне слабо улыбнулись, в ответ на спасение. Улыбка придала бодрости, и моя нога вышибла дверь.

- Быстрее, у нас очень мало времени, - скороговоркой выпалил я, закидывая Четвертую на плечо и устремляясь в ангар.

Я уже говорил, что яхта сделана из маленького плавучего дока? Пассажирам доступны обе секции, но середины, отведенной под ангар со скоростным катером, для них не существует. Я знал, что день моего бегства, лишь дело времени и был готов к нему со дня спуска на воду.

Шестнадцатизначный код на панели открыл ангар и запустил процедуру самоуничтожения "Лунной сонаты".

- Надеюсь, в твоей каюте нет багажа, ради которого стоило бы рискнуть жизнью? - спросил я Четвертую, перекидывая стройную фигурку в кокпит.

- Нет! - твердо ответили мне, приземлившись на мягкое.

Спустя пять минут, горизонт осветило пламенем вспыхнувших топливных баков. Замечательно. Процедура самоуничтожения навсегда похоронила нас для остального мира. Призрак банановой оперы уходил, обращаясь в дымные струи.

Я отсалютовал уходящей на дно "Сонате" и вернулся в каюту, где за ноутбуком устроилась номер Четыре. С мокрой челкой волос, она взволнованной канарейкой щебетала из недр моего халата.

- Загрузился, он загрузился! Быстрее вводи!

- Куда нам спешить? Пока они доберутся до берега, пока найдут компьютерный терминал, пока разберутся между собой с долями, счёт уже будет пуст.

Спросите, откуда на катере интернет? Ну, по условиям договора, ничего радиопередающего не должно быть на борту яхты, а катер это уже совсем другой борт.

Я неторопливо ввел свою порцию цифр. И нажал Ввод.

Когда долго работаешь с MS-DOS, или твоя специализация математика, приучаешься запоминать цифры. Нет ничего удивительного в том, что мы с Ниной, так звали Четвертую, запомнили каждый свою сторону хризантемы.

- Вот и все, - вздохнула Нина, когда тринадцать миллионов долларов поровну легли на наши счета.

На нее было жалко смотреть. Приключение окончилось, впереди наполненная скукой богатая жизнь.

- Что значит "все"? - возмутился я. - Ты была когда-нибудь на Бали?

- Нет, - оживилась Четвертая. И мы пошли на Бали.

* Акиро Йосидзава (1911-2005)- мировая известность среди оригамистов.

Сантехника вызывали?

- Ну, что, гражданин Ванин, поведаете нам, как дело было, или, простите за тавтологию, и дальше Ваньку валять станем? - прокуренный голос достучался наконец до сознания, заставив приоткрыть левый глаз. Максим с трудом пришел в себя и огляделся. В тусклом отсвете лампы сквозь клубы беломора угадывалось лицо капитана полиции.

Острая крысиная мордочка следователя белесо щурилась через заваленный фотографиями стол. Максим пошевелил скованными за спиной руками, пытаясь оценить безжизненную сосисочность пальцев, но суровые наручники щелкнули, глубже врезаясь в горящую кожу.

Капитан понятливо кивнул.

- Бо-бо? - с издевкой спросил он. - Ефремов, сними-ка с гражданина браслеты.

Сержант не заставил себя упрашивать. Заскрежетавшего зубами от боли в вывернутых к потолку руках, Максима впечатало фейсом об тэйбл. Лязгнув, наручники освободили запястье, и Ванин едва не взвыл, когда в затекшие пальцы брызнула горячая кровь. Из прокушенной губы закапало красным, делая фотографии еще более реалистичными.

- Животное, - брезгливо процедил следователь, швыряя ему одноразовую салфетку.

Максим с ненавистью, какую только мог нарисовать избитым лицом, уставился на капитана.

- Я - его - не - убивал! - по словам раздельно выговорил Максим. Он старался придать словам твердость, но те вырывались почему-то с шипением. Молодой, три года, как с дерева, вчерашний старлей прижал основательно, накрепко пригвоздив и испачканным в крови буром, и показаниями свидетелей, и заключением медэкспертизы, обнаружившей амфетамин в моче. С цветных фотографий на Максима с укором смотрел закатившимися белками глаз Илья Хотеев. Он стоял, обнажив зубы в зверином оскале. Стоял, привалившись затылком к стене, и не падал лишь потому, что был насажен на водопроводную трубу, проткнувшую ржавый щит... Изображения убитого рвали Максима застывшим оскалом со всех возможных ракурсов, медленно сводя его с ума.

- Так будем разговаривать? - зевнув, повторил крысомордый. - Не сознаешься, отдам майору Кравцову, а он у нас сам знаешь кто. И кем ему Хотеев приходился.

- Я-его-не-убивал, - упрямо прошепелявил Максим.

- Я ведь знаю откуда и 'как' ты здесь, - признался следователь. - Как родители девушки за сексуальные домогательства претензию выставили, и как ты родителю за это челюсть сломал. И как тебя из МЧС выгнали, потому как родитель тот - высоких полетов птиц оказался. Ты имбецил, Ванин. Имбецил-рецидивист. Насильник, урод, убийца. Но если в прошлый раз тебя отмазало МЧС, то теперь ты никто и звать тебя никак. У меня нет других подозреваемых с таким прицепом улик. А у тебя, Ванин, прицеп есть. И в прицепе тонна улик, подтверждающих, что ты в состоянии наркотического опьянения просверлил электрошкаф с живым человеком внутри, а до кучи проложил сквозь потерпевшего водную магистраль. Вот честно, будь моя воля, я бы тебя прямо здесь закопал. Живьем. Будешь говорить?

Голоса смешались в Максимовой голове. Перед глазами завертелся следователь, лампа, оскал Хотеева, и прочий Беломорканал.

- Я - его - не - убивал, - прошептал Максим. Из носа хлынула кровь, он дернулся и повалился грудью на стол.

- Твою мать! - выругался капитан. - Ефремов, вызывай санчасть!

- Слышь, падла, - склонился он над затихшим телом. - Только откинуться не вздумай! Ты мне живой пока нужен!

Да. В прошлый раз начальство отвоевало спасателя, нанесшего удар по самолюбию ретивого папаши и расколовшего челюсть последнего.

Обычная молодежная вечеринка, фейерверк, вызов пожарной части, голая девица с хахалем, которые, когда экстази сам распахивает лифчики и срывает трусики, решили сделать "это" на сиденье папиного драндулета в папином же гараже. Ребяткам невероятно повезло, что мерседесовские уплотнения выдержали натиск угарного газа. Когда Ванин сумел наконец отыскать их, то выглядел, как загнанный в корягу верблюд. В прожженой амуниции и кислородом чуть выше нуля. После акта спасения мальчик из хорошей семьи быстренько смылся, а девочка из хорошей семьи, чтобы не быть убитой на месте приехавшим тятенькой, начала заливать про домогательства со стороны жлоба-спасателя. В качестве вещдоков красна девица охотно демонстрировала отсутствие другой одежды кроме кислородной маски и огнеупорного одеяла. И этого хватило, чтобы перевести стрелки. Максим не стал ничего объяснять хватающемуся за травмат родителю. А просто влепил здоровенную пощечину. Чтоб в себя пришел. Кто ж знал, что у не старого еще мужика бабушкины зубные протезы? Нижняя челюсть выпала и раскололась вместе со службой. Последовал грандиозный скандал и Максиму пришлось переехать в Бирюлевскую глухомань и поступить в жилконтору сантехником. "Перекантуйся годик, другой, пока само не рассосется, и возвращайся", утешил его на прощанье командир.

"Не рассосется", подумал Максим. Он лежал в чем взяли, прикованный к поручню больничной койки и отказывающейся от диалога головой. Максим не знал, какой дрянью его накачали, но чем бы та ни была, отходняк был чудовищен.

Голова ныла, путая мысль и если не промыть организм от синтетики, то в себя он придет уже за решеткой. Максим вспомнил майора Кравцова. Нет. Не успеет в себя он прийти. Закопают живьем и скажут, что так и было.

За окном палаты царит непроглядная ночь. За дверью беспробудным сном труженика храпит полицейский. За щекой припрятана канцелярская скрепка, которую удалось слизнуть, когда его впечатало в стол. МЧС хорошая школа. Объема практических знаний, полученных за годы службы, хватит чтобы устроиться в секретную службу Ее Величества. Максим выплюнул скрепку в свободную ладонь, быстренько соорудил из мягкой проволоки замысловатый крючок, на автомате засунул под скобу, зацепил собачку, отжал и через секунду освободил запястье. Делов то. С трудом приподнявшись, попытался встать и его тотчас же повело в сторону. Скупо подсвеченная Луной палата крутанулась перед глазами, навалилась, сжала приступом клаустрофобии. Капельница. Срочно требуется капельница. Максим взглянул на диск застывшей в окне Луны. Плюс-минус полпервого ночи, а надо еще отыскать медикаменты, составить коктейль и полежать под капельницей часика два. Тяжело опустившись на койку, он прошелся сильными пальцами по точкам акупунктуры от шао-цзэ, до су-ляо. Максим нажимал хорошо, со знанием дела, стискивая зубы, чтобы не заорать в голос от боли и через минуту воздействия муть рассеялась, головокружение отступило. Максим знал, что эффект крайне непродолжителен, четверть часа не более и синтетика вновь отправит его в хоровод. Он встал, подошел к незапертой согласно инструкции двери, беззвучно приоткрыл и проскользнул в образовавшуюся щель. Замеченным быть Максим не опасался, ему еще ни разу не попадался человек, способный храпеть с открытыми глазами. Сержант Ефремов беззаботно дрых на диванчике, устремив в потолок необъятное пузо. Подозреваемый под наркотой, пристегнут наручниками, можно и вздремнуть часик другой-пятый.

Дежурная же сестра за стойкой пребывала в твердой уверенности, что в коридоре присутствует страж правопорядка. И эта уверенность давала неограниченные полномочия давить лицом журнал регистрации. Убаюканная храпом полиции девица спала таким сном праведницы, что Максим не осмелился будить и спрашивать, как пройти в библиотеку полпервого ночи. Тем более он и сам знал устройство всех стандартных больниц. Прокравшись мимо поста дежурной, Максим уверенно свернул в закуток и оказался перед запертой дверью. Боже храни стандартизацию, мысленно попросил Максим, набирая секретный код на панели электронного замка. Предназначенный для использования спасательными службами, код легко открывал большинство служебных дверей. Максим провел среди полок склада минимум времени. Наборы для инвазивных процедур и дьявольски мощные коктейли для ультрабыстрой детоксикации - обязательны для городских больниц.

Уже через пять минут, прикованный к койке, с иглой в вене и капельницей в изголовье, Максим спал мертвым сном убитого наповал человека.

Очнуться ему удалось лишь четыре часа спустя, и то лишь благодаря мочевому пузырю, заполнившему тело, палату и кусок регистратуры этажом ниже. Одно мгновение ушло на отпирание скобы наручников, и еще одно, на изъятие иглы и прыжок в туалет. И еще две минуты на Ниагарский водопад в миниатюре. Покинув санузел, Максим ощутил себя, как бы заново родившимся. Продетоксицированный, завитамизированный, отстимулированный, он проскользнул мимо дрыхнущих на боевых постах Ефремова с безымянной медсестрой и, накинув чей-то белый халат, ринулся по лестнице вниз. Когда утром забьют тревогу, больничный морг станет последним местом где станут искать. А там, среди бездыханных тел он хорошенько обдумает свою дальнейшую жизнь.

Последним человеком, которого Ванин мечтал увидеть стал бы Илья Хотеев, занеси его нелегкая в мертвецкую районной больницы. И занесла. Именно его долговязое тело было первым, что увидел Максим. Сердце слиплось и покрылось пупырышками, едва он понял, кто лежит на мраморе стола прозектора. Приподнятое настроение мгновенно замерзло и выпало кристалликами льда. Он вспомнил. Он все вспомнил. Весь тот день, когда бригаду послали на замену сгнившей трубы.

Трудности начались сразу, едва увидели с чем придется иметь дело. Замена была бы плевым делом, не проходи старая труба сквозь монолит стены. Монолит оказался знатным. Почти два метра бетона. В подвале брежневки. Следов разгильдяйства, когда "все кругом народное, все вокруг мое", за свою жизнь Максим повидал немало. Ничего сверхъестественного в появлении бетонной глыбы под домом конечно же не было. Чтобы не лишиться премии за неперевыполнение плана, строители прошлого тысячелетия нередко запрашивали лишний бетон. "Зато века простоит!" - успокаивали они себя потом, забычковав окурок о шершавый бок свежего параллелепипеда. И хорошо еще параллелепипеда, а не могилы неизвестного бетона. В большинстве случаев великий народ не заморачивался с опалубкой, а просто сливал невостребованный раствор в общий отвал.

С обеих сторон к бетонному борову примыкал огороженный сеткой склад разномастного компьютерного железа. "Сервер нашего микрорайона!" - гордо проинформировал Максима, спустившийся в подвал Хотеев. Слева-направо злополучное место выглядело так: стена фундамента, доходящий до потолка шкаф с тонкой кирпичной перегородкой за ним, монолитный блок, с двух сторон окруженный компьютерным хламом, и узкий проход вдоль противоположной стены. Полдня, под бдительным оком Хотеева, подбадриваемый сантехническими прибаутками со стороны бригады, Максим сексуально удовлетворял бетонную глыбу, прилаживая трубопровод на старое место. Бетон оказался однолюбом и не желал расставаться с трухлявыми останками старой трубы. Высверлить их не представлялось возможным, так как перфоратор можно было завести лишь с одной стороны, а складных буров, если такие и существуют в природе, в их захолустье забыли поставить. Единственным местом, где магистраль отделалась бы малой кровью, был ржавый электрошкаф, живые электроны в котором последний раз бегали еще в прошлом тысячелетии. О чем потерявший терпение Макс и заявил Хотееву. Вести через шкаф? В непосредственной близости от серверов? Илья оказался настоящим психом, когда дело коснулось его любимых железок. Он тыкал в лицо сантехникам бумагами. Он орал на них матом. Он даже попытался потрясти Ванина за грудки, хотя Ванин был здоровенным жлобом и не терпел истеричек. Однако бригаде не пришлось отскребать Хотеева со стены. Где-то случился прорыв, и группа поддержки ушла добывать медали на кусок хлеба.

"Фигачь сквозь шкаф!" - заключил бригадир, оставив Максима разбираться с трубой и Хотеевской истерикой самостоятельно. Разборка стоила Ванину кучи здоровья, ушедшей на дипломатию. Пообещав компьютерщику-параноику высочайшее качество работ, и упросив подождать, Максим сбегал в мастерскую, где раздобыл ступенчатое сверло для работ по листовому металлу. Когда он вернулся, то с удивлением обнаружил подвал без признаков Хотеева. Мысль о том, что Илья мог доверить работы сантехнику, казалась невероятной. Максим заглянул в каждую секцию серверной, он заглянул даже в шкаф, но нигде не обнаружил никаких следов. "Ушел и черт с ним. Если что, позвоню бригадиру, пришлют кого в помощь", думал Ванин, старательно размечая центра на ржавом железе.

Звонить бригадиру не пришлось. Помощь явилась сама в лице Сашки Краснова. Веселый бугай, не дурак выпить, Краснов был единственным в бригаде, кто сошелся с угрюмым Ваниным. И чего не сходиться? Максим в этом деле дураком себя не считал. Недели три, как выперли из МЧС. До этого - месяцами капли в рот не брал. Дикая боль от несовершенства долбанного мира, рвала его сердце. И глушил он боль эту. Крепко глушил. Потому, как знал - никто и никогда не возьмет Максима Ванина обратно, чтобы там не обещал Георгий Андреевич.

Краснов явился, как всегда. С увлажненными глазами, румяным лицом и валкой походкой уверенного в себе сантехника. Сашка не был законченным алкашом, но его алкогольное кунг-фу не знало себе равных во всем Бирюлево по самое Чертаново включительно. Он перепивал каждого встречного и поперечного и поутру обходился лишь полупустым стаканчиком водки, которую зажевывал таблеткой цитрамона. На в хлам лежащих такой "натощак' оказывал неизгладимое впечатление. Некоторые даже завязывали навсегда. Максим выгодно отличался неутихающей душевной болью, крепким здоровьем и тем, что никогда не отказывался раздавить. Он и тогда не отказался. Благо всего делов и осталось, как протащить трубу сквозь отверстие.

"Чего там на очистной?" - спросил Максим, морщась и занюхивая мануфактурой.

"Клапан насоса полетел. Савич побежал за уплотнителем, а я сюда. Все равно делать нечего, лучше тебе помогу" - благостно выдохнул Сашка.

Покурили. Потрепались.

"Ты Ильюху часом не в шкафу схоронил?" - заржал Краснов, традиционно не закусывая после третьей. - "Я-то уверен был, заставит через проход тащить!"

Хотеев действительно предлагал вести магистраль в обход блока, через и без того узкий проход, но Максим красноречиво помахал у него перед носом внушительного вида аргументом, чем и закончил прения. Хотеев сразу признал, что крутить фитинги жутких размеров шведками не вышло бы и у Гудини. Там и тощим шведкам не повернуться, чего уж говорить про разводной ключ?

"Мы с ним по-хорошему договорились", - икнул Ванин, закусив хрустким, Сашкина жена умеет, огурчиком, с прилипшим к нему смородиновым листом. "Шпарь на ту сторону, принимай, я трубень заведу", - попросил он, стряхивая крошки с колен.

И завел. Со всей дури. Труба, чвакнув, прошила шкаф, скрежеща одолела кирпич перегородки и замерла. "Во, мля, я снайпер" - удивился Максим своей меткости.

Он уже наматывал пеньку на резьбу, когда из-за блока вывернулся Сашка. Ванину хватило одного взгляда на напарника, чтобы протрезветь в мгновение ока. "Что это? Что?" - хватал ртом воздух Краснов, таращась на руки. Максим одним прыжком очутился возле угасающего, по локоть в крови Сашки. Бережно подхватил падающее тело, аккуратно пристроил на холодном полу. Все было ясно с первой секунды. Не рассчитав бычьей силы, он пробил трубой Сашкину грудь и жить тому оставалось минуту-другую.

"Все будет хорошо", - уговаривал он Краснова, придавливая его руки к груди, чтобы остановить кровь.

"Я ее схватил, а она липкая!" - сдавленно пожаловался Краснов. "Ничего не говори, я вот помощь сейчас...", - взмолился Максим, отчаянно понимая, что никакая помощь не успеет вытащить Сашку. "Я, говорю, трубу схватил, а она липкая!" - продолжал неугомонный Краснов. "Да слезь ты с меня!" - возмутился он наконец. Максим быстро откинул руки в стороны, ощупал грудь и облегченно перевел дыхание. Привидится же такое - трубой живого человека проткнуть. Надо завязывать с водкой. И побыстрее. Сказал он себе и очнулся, поняв, что кровь на Сашкиных руках все еще с ними. Он вяло поднялся, протиснулся сквозь узкий проход на обратную сторону бетонного привета от строителей коммунизма и увидел, как течет по стене густая вязкая кровь. Вернувшись к напарнику, он уже знал, что увидит в шкафу. Медленно растворилась ржавая дверь. Должно быть так скрипит наст под песцовыми лапами, когда тот приходит к вам навсегда... За створкой, оскалившись израильской металлокерамикой, насаженный печенью на трубу, тихо стоял пропавший Хотеев.

На этом месте воспоминания Максима обрывались. Что-то мягко тюкнуло его в голову, и он повалился опустевшим мешком. Таким его и нашла, вызванная Красновым полиция. Со следами наркотиков в крови, не в состоянии не только членораздельно говорить, но и членораздельно мыслить. Он не опротестовывал обвинения, не требовал адвоката. Его просто подобрали чуть тепленьким на месте преступления.

Максим стоял над телом Хотеева и задыхался от гнева. Трех недель спокойно не протянул и снова вляпался. Сашка Краснов - первым во всем признался. И как Хотеева на месте не обнаружил, и как трубу пропихивали. Сантехники поведали, как прыгал Хотеев на Ванина, и какой там мат-перемат стоял. Бригадир даже видео на телефоне предъявил. "Будни сантехников". Четыре тысячи просмотров за первые десять минут на Ютубе. И не видел Максима никто в мастерской, когда за сверлом ходил - бригада на прорыв уехала. На очистной станции чего-то разладилось. Что еще? Пакетик амфетаминовых вкусняшек в комнате Ванина. Ах, ему, видите ли, подбросили? Хорошо, так и запишем, прямо на фотографиях вен обеих рук. Как, говоришь, Хотеев в шкафу стоял, пока ты его сверлил и трубу пропихивал? Перестань, Ванин. Перестань. Ты четыре года в Китае акупунктуре обучался, тебе человека обездвижить, что пописать сходить. Вот и эксперт подтверждает, что есть такие точки, нажми и овечкой стоять будешь, покуда заживо волки едят. Попробуй опровергнуть.

В кратчайшие сроки раскопали жизнь целиком. От рождения и, считай уже до могилы. А вены, да. Со следами. Неудивительно - почетный донор. Странно, что не озвучили.

Максим еще раз взглянул на Хотеева. Вскрытие делали совсем недавно, заключение патологоанатома в папке, вместе с медицинской картой. Ну, да, регистратура ночью во сне. Максим быстро пробежал заключение. Смерть от поражения электрическим током?! Вот так. Не от разрывов печенки, не от истечения кровью, а от электричества. Он вторично пробежал корявые буквы. Как такое возможно? Если в шкафу и резвились электроны, то давно разбежались. Или не разбежались? Вы правда считаете, что человеческое тело под воздействием напряжения простоит столько времени, сколько потребуется на его сверление, неспешные три стаканчика под огурчики мадам Красновой, и прокладку трубы? Мда, господин следователь, шить вам придется белыми нитками. По живому. Если вызванный откуда-то гуру и может дать заключение по акупунктуре, то любой судмедэксперт пошлет вдоль забора надписи читать, если заикнетесь про возможности человеческого тела под напряжением.

Максим вытащил медкарту Хотеева, полистал, в надежде узнать домашний адрес. И узнал. Вот это коленкор. Да вы, батенька, оказывается у нас... шизофреник? Опекун - двоюродный дядя, господин Кравцов Федор Петрович. Телефон, адрес.

Под прицелом камер охраны, одетый во врачебный халат, Максим отыскал в регистратуре ксерокс, снял копии заключения.

Затем отправился к сержанту Ефремову добывать сотовый телефон. Добывать пришлось с боем. Полицейский успел проснуться и зайти в гости к капельнице. Табельное оружие он выхватил в тот самый момент, когда бритый затылок ощутил сквознячок из-за открытой двери. Максиму пришлось доставать здоровяка в жестком подкате. Сходу. Позже об этой короткой схватке напишут так. У колоса оказались глиняные ноги. Они подломились, и он рухнул. Максим едва успел рвануть его руку, уводя сержантский висок, от столкновения с тумбочкой. Еще одного убитого он бы не пережил.

- Потом верну, - сказал он бесчувственному Ефремову, забирая мобильник.

- Не будите его, - вручил он "макаров" дежурной, прибежавший на грохот землетрясения. - Пусть отдыхает.

Вводить номер майора Кравцова ему не пришлось, тот уже был на горячем наборе.

- Ты совсем охренел, Ефремов, который час знаешь? - хрипло со сна проговорила трубка.

- Доброе утро, Федор Петрович. Это не Ефремов. - проинформировал Ванин Кравцова.

- А кто это? - все еще не проснулась трубка.

- Максим Ванин.

Вот теперь трубка проснулась. Проснулась и замолчала. Максим чутьем ощущал, как набирают силу мурашки и подымаются волосы его собеседника.

- Я не убивал вашего племянника, Федор Петрович. - нарушил молчание Ванин. - И могу доказать свою невиновность. Мы можем встретится или мне отправляться в бега? Да, мне известен ваш адрес. Через четверть часа. Хорошо. Я знаю, что вы будете вооружены. Пистолет Ефремова я отдал на хранение медсестре. Когда придет в себя - заберет. Нет. Ничего с ним не случилось. Поспит и проснется с уже загипсованной ногой. До встречи.

Они сидели на кухне стандартной двушки. Майор Кравцов и Максим Ванин. Нетронутый кофе давно остыл в кружках, а они все говорили и говорили. Устало, опустошенно, скупо.

- Ильюха был хорошим программистом. Лучшим в своем выпуске. Первые симптомы болезни обнаружили после защиты диплома. Почти сразу лишился работы, а лишившись, впал... Врачи посоветовали какое-нибудь занятие, так появилась серверная в подвале. Сайт, конечно, неофициальный, но неплохой.

- Федор Петрович, а почему в подвале?

- Что?

- Почему компьютеры в подвале? Там же сырость и вообще...

- С деньгами у меня не густо. А подвал - единственное помещение, что можно было взять в аренду бесплатно. Да и Савич говорил, что сухо там.

- Савич? Мой бригадир?

- Он. Если бы не кредит за зубы Ильюхины, купил бы племяшу отдельную студию. Мне вон, тоже бюгель менять скоро.

- Я смотрю тут прямо эпидемия с зубами.

- Это от воды, говорят. Едва не каждый десятый на зубы работает. Станцию семь лет, как отстроили, а кариес никуда не делся. Ладно. Пора тебя на волю оформлять. До вечера в отделе перекантуешься, следственный эксперимент проведем и свободен. Под расписку о невыезде.

Они пожали друг другу руки.

- И осторожнее смотри...

К вечеру его отпустили. Следственный эксперимент показал, что шансов проткнуть трубой человеческое тело и одновременно попасть в дыру нет никаких. Следователи извели ящик пакетов с баллистическим гелем, изображавших тело в районе печени, но никто без посторонней помощи не сумел попасть во второе отверстие. А вот с помощью - другое дело. Фальшивую стенку ящика обнаружили, как только поняли, что ни Ванин, ни Краснов со своими габаритами не втиснулись бы в закуток, держа тело Хотеева со стороны распахнутой дверцы. Если Краснов держал тело, и дверь была нараспашку, то не помещался с трубой Ванин. А если Ванин заводил трубу, то Краснов уже не мог никого держать. Разгадка была в самом ящике. Он буквой 'Г' вдавался в параллелепипед, и был гораздо больших размеров, чем можно было представить. Лист гофрированного железа делил его на две неравные части и за ним скрывалась камера, способная вместить двоих взрослых. Ванина с Красновым опять выручили их габариты. Ни один из них не смог выбраться из шкафа, при наличии трубы с насаженным манекеном. В целом картина нарисовалась такая: Некто заманивает Хотеева в камеру, где умерщвляет электротоком неизвестного происхождения и скрывается с телом за гофролистом. Ванин проводит отверстия в железных стенках шкафа, устанавливает бур, протыкает кирпичную перегородку, затем Краснов-выпивка-закуска. В это время стенка убирается, тело Хотеева переносится в переднюю часть шкафа. Тот закрыт - иначе не помещается Ванин с трубой. Когда вводится труба, тело подставляется под него и проткнутым же телом направляется во второе отверстие, за которым начинается дыра в кирпиче. Могучий Максим, будучи хорошо нетрезв, не осознает, что продырявил чьи-то остывающие внутренности. После созерцания открытого шкафа, у Ванина сносит крышу, и он теряет сознание. Очухивается он в полиции с дозой синтетического наркотика в крови. Все верно? Да, распишитесь, пожалуйста здесь. И вот здесь. Вы свободны, гражданин Ванин. Никуда не уезжайте, вы еще потребуетесь следствию. Сержант Ефремов? Нет, заявлять ничего не стал. Карьера дороже, знаете ли. Всего хорошего, Максим Леонидович, поправляйте здоровье.

Поправить не получилось

Утром следующего дня его пыталась угробить злая Газель. На полном скаку вылетела на тротуар и загнала Максима на крышу чьей-то машины. Железяке конкретно не повезло, а Ванин отделался скрученными в жгут нервными окончаниями. Газель, прихрамывая на разбитые фары и оторванное зеркало, умчалась убивать кого-нибудь еще, а Максим долго смотрел ей вслед, разглядывая заляпанный номер.

Вечером того же дня группа горластых детей аулов, решила сыграть с ним в 'Твоя здесь не стояла'. А когда дело не выгорело, в дело пошли травматы. И вот тогда Максим озверел. По-настоящему. Бил в полную силу, не задумываясь о последствиях. Горластые дети, кто как сумел, заползли в черный джип и через больницу укатили обратно в кишлак. Максим отделался черным в половину груди синяком и раскрученной спиралью нервов. Вот и отдохнул, называется. Поправил здоровье. С него живого не слезут. Будут другие Газели, другие дети свободных гор, будут подброшенные наркотики, падающие с крыш кирпичи. Не слишком ли жирно за единственную пощечину и жалкие обвинения упоротой юности? Упечь в тюрьму и грохнуть, это ведь не одно и тоже? Или одно? И Хотеева из-за него убили? Единственного племяша майора Кравцова под это дело пустили, лишь бы Ванина упечь? За оплеуху? Совсем идиоты? Нет, дело еще не закончено. Дело будет закончено, когда он, Ванин его закончит.

На следующий день, мучимый терзаниями Максим, решил позвонить Кравцову.

- Слушаю, Максим.

- Федор Петрович, вы говорили, Илья сайт какой-то создал?

- Информационный по нашему району. Посетить хочешь?

- Есть такое желание. Не сходится что-то у меня. Я к вам подъеду?

- Лады, подъезжай. Расскажешь, чего там не сошлось.

В гостях у Кравцова Максим провел три часа. Два из которых - перед монитором компьютера. Когда он закончил, ему было известно практически все. Интересы, мотивы, заказчики. Здесь же, на стареньком принтере были распечатан фактический приговор заинтересованным лицам. В рамках подготовки к "Миссии невыполнима" Федор Петрович отправился за покупками по составленному Максимом списку. Отправился не возражая, а вернувшись, застал Ванина разбирающим хозяйский компьютер. Еще два часа ушло на отладку покупок и в полночь Максим объявил боевую готовность номер один.

- Только не опоздайте, - попросил он, набирая номер Краснова, зная, что время для того детское.

- Сашка, здорово! Твоя уехала? Уехала? Отлично. Денег срубить хочешь? По-быстрому! Как каких? Ильюха помер, а дело его живет... Серверная в подвале.... Да кому она теперь нужна? Ну и что, что опечатано? Кто там компы считать станет? Не? Не хочешь? Ну и дурак! Без тебя справлюсь. Отбой!

- Думаешь, клюнут? - спросил Петрович.

- А куда им деваться с подводной лодки? Не опоздайте!

- Смотри, осторожнее там!

Максим успел и вдоволь покопаться в утробе компьютеров серверной и выломать свежекупленной фомкой третью стенку шкафа, и очутившись внутри самого куба, внимательно рассмотреть идущие вниз ступеньки, прежде чем его наконец-то премировали мощным ударом в затылок. Нельзя сказать, что он был не готов к такому повороту событий. Тело послушно сложилось и замерло. Отсчитывая затылком ступени, его приволокли в преисподнюю и оставили на холодном полу. Максим сделал все возможное, чтобы прийти в себя прежде, чем ребра сведут знакомство с чужим сапогом, но не успел.

Поморщившись, он приоткрыл глаза и понял, что находится там, где и рассчитывал находиться. Небольшое, мест на сто пятьдесят бомбоубежище - дитя холодной войны. Лишний бетон? Привет от строителей коммунизма? Ну-ну. Сверкая никелем в углу гудела электричеством невнятная установка, напротив светился монитором компьютер, а прямо над Ваниным возвышался Савич. Геннадий Павлович. Невысок ростом, крепкий, жилистый, подвижный. Божьей милостью бригадир всея сантехническая часть. В руках, кроме размашистого газового ключа, тот держал пистолет. Хороший такой электрический инструмент, где-то на девяносто гвоздей в минуту.

- Краснов? - коротко спросил Ванин.

В ответ Геннадий Павлович засадил ему в предплечье гвоздь. Стопятидесятку.

Боль была адской, но Максим, пересилив, спросил еще раз.

- Краснов сдал?

Савич хотел засадить еще один гвоздь, но сдержался и улыбнулся.

- Крепкий орешек. Ты не торопись с вопросами, береги силы, шеф прибудет, там самое веселье наступит! А на Сашку ты зря обиду держишь. Хороший мужик. Веселый.

- Что же он, веселый, на друзей то стучит?

- А потому, что честный! Не хочет, чтобы гнида, вроде тебя, воровством промышляла!

- Понятно. Дозу амфетамина с транквилизатором этот честный мне вкалывал?

- Обижаешь, начальник! Я сам. Лично. Этими самыми руками. Когда Сашка на улицу выбежал. Но только амфетамин. Транквилизаторов ты, парень сам наглотался. Нельзя столько огурцов сразу.

- Огурцов? - опешип Максим вспомниная, что Краснов традиционно до пятой не закусывает, - А я думал, так одна Сашкина жена делает...

- Делает. По рецепту Катюхи моей. Все знают, какой ты у нас любитель соленых огурцов. Вот и пришлось заменить. Хотеева, конечно, никто убивать не планировал, Боже упаси. Тебя с наркотой подставить и только. Дозу вколоть, в комнате марафет навести. А дело то вон куда зашло. Жаль парня. Видно судьба такая.

- Умереть от шокера твоего? - напрягся Максим. Плечо ужасно саднило от торчащего едва не в половину гвоздя, но Ванин не спешил его вытаскивать.

- Почему моего? - обиделся Савич. - Сам сюда пришел, никто не звал. Расстроился за железки свои, вот и решил место будущих работ обследовать. Спустился, принялся ручонками в темноте шарить, а тут у нас высокое напряжение. Куда тело девать? Грех был тебя и с убийством не подставить.

- Это ты потому со станции прибежал, что вспомнил, как третью дверь не запер? Иначе, как бы Илья сюда добрался? Я ее фомкой пять минут уговаривал.

Бригадир не успел ничего ответить, как над головой зашаркало по ступеням. Так итальянская обувь брезгливо оттирает советский бетон.

- А вот и шеф, - обрадовался Савич.

Да. Это был он. Три недели не виделись. Депутат Заксобрания, родной брат владелицы сети стоматологических клиник, Лев Алексеевич Пронин. Савич покосился на ствол в руке своего босса и отложил гвоздезабивной пистолет в сторону.

- Вот мы и встретились, гаденыш! - вместо приветствия расставил точки над "и" Лев Алексеевич. - В Бога веруешь?

- Господин депутат, - оборвал его Ванин. - Прежде чем вы начнете меня убивать, ознакомьтесь пожалуйста с этими документами.

Под нервно подергивающемся дулом, он вытащил из кармана сложенные вчетверо листы.

- Что это? - отрывисто спросил Пронин.

- Ознакомьтесь.

Лев Алексеевич взял распечатки, и начал знакомиться. По мере прочтения его загривок наливался нехорошей краснотой. Депутат с ненавистью посмотрел на Максима.

- Липа, - кашлем вырвалось у него. - Ты не мог этого знать.

- За что же вы тогда хотели меня убить, Лев Алексеевич? Неужели за оплеуху?

- Идиот. Никто не хотел тебя убивать. Наказать, что поднял на меня руку, да. Посадить не получилось, так хоть припугнуть. Чтоб в бега подался. Чтобы сам себе жизнь испортил.

- Вот как? - изумленно приподнял брови Максим. - То есть вы не предполагали меня убивать из подозрения, что я мог с Хотеевым насчет станции фторирования воды пообщаться?

- С шизом этим? Да он и знать то ничего не мог!

- Там все написано, Лев Алексеевич. Статистика обращения населения в стоматологические клиники до и после вашего появления в этих краях, данные по расширению сети клиник вашей сестры, данные по забору воды на контрольных точках, и наконец, данные электросчетчика серверной. Вам она понадобилась лишь для того, чтобы скрыть потребление этого замечательного электрокоагулятора?

Максим кивнул на гудящую аппаратуру.

Лицо Пронина светилось багрянцем приближающегося апоплексического удара.

- К сожалению, вы ошиблись в Хотееве. Психологические заболевания - очень тонкая штука. В Илье, например, выявился, если можно так выразиться, параноидальный педантизм. Он до микроампера знал характеристики своего железа и, несмотря на то, что коагуляционному обесфториванию воды, которым вы тут занимаетесь, требуется не так уж и много энергии, перерасход ее был на лицо.

- Говори, что еще знаешь! - прорычал депутат, белея пальцем на спусковом крючке.

- Что станцию никак не могут наладить. Уж седьмой год, как. Сколько фтора в воду не вбухивают, все бестолку. Что дом этот стоит над центральной магистралью. Ровно посередине района. Одна часть населения страдает от недостатка фтора, вторая - от переизбытка. Вы преступник, Лев Алексеевич. Вы размахиваете на комиссиях своей вставной челюстью, как потерпевшая сторона, но именно вы гробите здоровье вверенного вам населения и зарабатываете на этом миллиарды!

- Никто тебе не поверит! - выпалил Пронин. - Никто! Твои кости найдут через пару лет обглоданными бродячими собаками!

- Не надо, чтобы верили мне. Важно, чтобы поверили вам.

- Ты никому не сумеешь рассказать!

- Зачем? Вы и сами прекрасный рассказчик.

Депутат вздрогнул.

- Что там у тебя? Телефон? Камера? Савич, обыщи его!

Максим не любил обысков. Он сам вытащил пуговицу объектива из пиджачной петлицы. За ней к остальным потрохам экшн камеры тянулся самодельный, полтора часа пайки, шлейф.

- Вай, какой фай камера! - улыбнулся Максим. - Вы в прямом эфире, господин депутат. Есть что сказать народу в свое оправдание?

Вздох облегчения вырвался из груди Пронина.

- Уф! Я-то думал, милицейская свистелка-перделка...Дебил ты, Ванин. Мы в бункере, а выход из него окружен металлической сеткой с компьютерным хламом. Здесь сигнал наружу не проходит!

- И не надо, - согласился Максим. - Достаточно, чтобы дошел до этого хлама. Да и не назвал бы я хламом, работающий сервер.

- Он не работает, - отмахнулся Пронин. - Проверяли. Никакого ресурса у Хотеева не было.

- Ой ли? - прищурился Ванин. - Уверены? А если он создавался для личных нужд, в зашифрованном виде? Не угодно взглянуть?

Максим продиктовал адрес.

- Савич, проверь! - приказал депутат бригадиру сантехников.

Тот довольно ловко ввел названное и через несколько секунд лицо его побледнело.

- Нас показывают, Алексеич, - дрожаще пролепетал бригадир.

Их и вправду показывали. Трансляция полным ходом шла прямо в эфир. Счет просмотров шел уже на сотни тысяч. Народ вопил и требовал четвертования через сожжение на колесе.

Где-то поблизости уже истошно надрывались сирены.

- Будь ты проклят! - зарычал депутат, прицеливаясь в лежащего, но его опередил бригадир.

- Алексеич, хватит, не бери греха на душу! - крикнул он, бросаясь вперед.

Прозвучавший в прямом эфире выстрел, отбросил Савича, как тряпичную куклу.

В то же мгновение, выдернутый из предплечья гвоздь просвистел в воздухе, вонзаясь в холеную щеку. Лев Алексеевич, депутат Заксобрания выронил пистолет, со стоном закрыл лицо руками и сел. Прямо в эфире.

Потом, на свежем воздухе, когда забрали убитого Савича, и проколотого гвоздем депутата, а на Максиме залатали дыру, майор Кравцов тихонько спросил:

- Ну чего ты не видел в своем МЧС? Может передумаешь? По тебе уголовный розыск плачет! - Нет уж, - испугался Максим. - Уж лучше вы к нам.

Серая гончая

Он конечно виноват. Но он - не виноват. Не виноват Димка в том, что кобель. С природой не поспоришь. Никитин и слабый пол испытывают друг к другу неразделенные чувства. Даже Клавка его, как с другой бабой застукает, то сперва по фейсу настучит, а через девять месяцев уже следующую девчонку рожает. Провал операции "поход налево", бросок через бедро об радиатор центрального отопления, чемодан перед закрытой дверью, неделя холостяцкого загула, цветы, слабое женское сердце, "Клавочка-Димочка", девять месяцев, дочь. Еще одна. Жена, три дочери, теща. Чем больше в доме женщин, тем сильнее толкает бес мозолистое ребро. Замкнутый круг.

Но я то здесь причем? Каким боком меня касаются страсти-мордасти четы Никитиных? Почему из-за лилового уха и присыпанного крахмалом фингала должен накрываться тазом чужой выходной?

- Хорош, нечего сказать, - начальник закончил разглядывать хохлому Димкиной физиономии, покачал головой и сочувственно поинтересовался: - Чем это она тебя так? Трактором переехала?

- Лучше бы трактором! - ввернул я. - Уборки меньше!

Все в автопарке знали, что Димкина Клавка мастер спорта по самбо, и что перед каждым секосом, в результате которого на свет появляется новая Таня, Маша, Вера, Никитин выкидывает на свалку разбитую мебель.

- Да, чего вы? - зашмыгал Димка разбитым носом. - Я в этот раз совсем не причем...

- Угу, - тут же согласился начальник, - и в прошлый раз был не причем. И в позапрошлый...

- И когда женился на Клавке, - напомнил я, - ты тоже был не причем!

Никитина я не жалел. Весь парк наблюдал за выражением Клавкиного лица, когда девица прилюдно повисла у Димки на шее. Сам то я не видел, но ребята рассказывали. Это, каким надо быть отморозком, чтобы изменять мастеру спорта по самбо у нее на глазах?

- Вот что я тебе скажу, Никитин! - с ударением на фамилию заключил начальник. - В рейс с нынешней рожей можешь пойти только одним путем!

- Каким, Виктор Семенович? - с надеждой посмотрел на него Димка поверх фингала.

- Через мой холодеющий труп! - взорвался Семеныч, грохнув кулаком по конторке. - Знал же, стервец, чем твои шуры-муры заканчиваются, так нет же - прямо перед женой лобызания устроил! И не ври мне! Сам видел!

- Да она сама..., - начал, было, Димка, но Семеныч махнул на него рукой.

- Да иди ты... Сама...

- Антонов, - усталым голосом обратился ко мне начальник. - Выручай, а? Ведь никто кроме вас двоих эту "Борзую" водить не умеет! А у нас заказ! Корпоративный выезд, чистый нал...

- Виктор Семенович, - подобрался я, услыхав волшебное слово, - ничего не получится! У меня театр завтра. Утренник. Дочери обещал!

- Ну, хочешь, я вам билеты в цирк организую? Вместо утренника...

- Да ты что, Семеныч? - испугался я. - Моя бывшая мне самому цирк устроит! На две недели ребенка лишит!

- А давай я ей позвоню, а? - не сдавался начальник.

- Не вопрос, звони! - подыграл я, вытаскивая мобильник. - Только помни, что Катьке мороженное и газировку нельзя. От первого у нее диатез, а от второго - газики могут образоваться. Мамаша тебе этого не простит.

- Что значит - не простит? - изумился Семеныч.

- То и значит, что раз я в рейс ухожу, то Катерину на утренник сам поведешь, - объяснил я и потянулся в боковой карман. - Я тебе сейчас контрамарочки выдам...Где-то они у меня тут были...

- Какая же ты сволочь, Антонов! - укорил меня Виктор Семенович. - Ведь знаешь, что по воскресеньям у нас с Колькой рыбалка!

- А ведь верно..., - вспомнила сволочь внутри меня, - у Вас же самого есть сын...

И тут же весело решила проблему:

- Тогда все отменяется! В смысле - корпоратив, чистый нал и все такое! Я дочери утренник обещал, ты - сыну рыбалку.

- Никитин, а ты чего здесь отсвечиваешь? - неожиданно развернулся Семеныч к понурому Димке. - Пшел вон! Чтобы я тебя неделю в автопарке не видел!

- Да, как же это, Семеныч? - плаксиво начал Димка. - Нет у меня денег неделю за свой счет болтаться!

- Черт с тобой! - сжалился начальник. - Пойдешь в ремзону гайки солидолом смазывать. Хоть какой прок с тебя выйдет. Запишем по среднему. Дуй, давай!

- Спасибо, Виктор Семенович! - крикнул обрадованный Димка и выскочил за дверь кабинета.

Начальник отсутствующим взором посмотрел в окно и сделал мне предложение.

- Десять процентов.

***

Спустя пять минут, выторговав себе пятнадцать процентов чистого, хотя и левого, нала, я покинул начальника. Забрал в конторе путевые листы и прочую волокиту и только собрался идти к гаражу, как наткнулся на Димку.

- Алексей, - загородил он мне дорогу, - Мне в этот рейс позарез нужно. Не хочу домой возвращаться...

- А чего тебе возвращаться, спи в ремонтной. Там и душ есть, и туалет. И даже топчан. Все удобства, живи - не хочу.

Я попытался пройти его напрямик, но Никитин словно прирос к асфальту.

- Не пущу! - завопил он, растопыривая руки. - Я этот заказ три месяца ждал! Понимаешь?

Чего это он так разволновался? Я выхватил из стопки заказ, пробежал глазами и, осознав ситуацию, треснул всей документацией по самому больному месту. В смысле - по Димкиной голове. Она у него точно больная.

- Да ты через три минуты коньки отбросишь с такими пассажирами! - заорал я, надвигаясь на него подобно карающей Немезиде. - От гидроудара. Который сразу после спермотоксикоза. А у тебя жена! Дети! Теща, наконец!

Листок заказа гласил: " ...корпоративный выезд на турбазу "Долгое" представителей чирлидерского клуба "Новые амазонки". Представляете? Фингал с ушами еще не прижились, а губу уже раскатал!

- Чем у тебя так воняет? - осведомился я, дотащив Димку до цели и открыв дверь автобуса. По тону моего голоса Никитин понял, что все кончено и "Серая гончая" уйдет без него.

- Воняет? - прогудел он убитым голосом.- Не знаю. Может конфетами? Представителей области на кондитерский комбинат возили.

- Чего не проветрил? - укорил я.

- Да проветривал. Наверное, кто-то подарки забыл.

Мы отправились бродить по салону, искать забытые "подарки". И вскоре нашли.

- Забирай! - милостиво уступил я, вытаскивая из-под сиденья 11В объемный пакет кило на шесть. - Клавке по одной будешь скармливать, глядишь, и простит через год-полтора!

- Сволочь, ты, Антонов! - устало, безо всякой злобы попрощался со мной выдохшийся Никитин, беря пакет. - Чтобы ты себе левое колено расшиб!

- Жене мое нижайшее! - крикнул я, закрывая рычагом входную дверь. Та с хрустом перерубила Димкин ответ пополам, и в уши попало только "Да пошел ты на..."

***

Умели, умели раньше делать технику! Два яруса, серебристо-серые борта с летящим барбосом породы гончих, автобус Дженерал Моторс образца девятьсот пятьдесят седьмого года имел официальное название "Сценикрузер", что в переводе означает "Театрал - бродяга".

Понятное дело, что никто из шоферюг не желал кататься на "Театрале", чтобы не выслушивать вечное "Куда уехал цирк? Он был еще вчера!", а потому на вопрос - "Что за пепелац?" мы отвечали небрежно: "Серая гончая!", чем вызывали определенное к себе уважение.

Наш пепелац долгие годы трудился на американских капиталистов, прежде чем попасть в Германию, а там быть выкупленным охочим до автоэкзотики руководством и начать свою Российскую автокарьеру. Я вам так скажу: "Бродягу", откатавшего без малого семь миллионов километров по скоростным автострадам, нисколько не смутили ни наши дороги, ни дураки. Ему было совершенно наплевать на обе национальные особенности. Два дизеля, лишенная синхронизаторов коробка, неубиваемая пневмоподвеска и межсервисный интервал в пятьдесят тысяч километров - Катькины внуки своих детей катать будут!

Конечно, за все хорошее надо платить. Димка не зря возжелал разбить мое левое колено. Знаете, что такое коробка без синхронизации? Это двойной выжим педали сцепления при каждом переключении и танец с бубнами для исполнения заднего хода. Могучая пружина сцепления так накачивает ногу, что к концу рейса можно смело перешивать левую штанину на два размера больше. Вот поэтому и пятнадцать процентов!

Ворота открылись, я прокачал дьявольски тугую педаль и величаво тронулся в путь.

***

"Парадную" клуба "Новые амазонки", делившего помещение краеведческого музея еще с пятком заведений, видно издалека. Мимо кучки девчонок, чьи стройные ножки росли прямо из-под коротеньких юбок, проехал бы только слепой. Я эффектно осадил "Серую гончую" возле самой рыжей красавицы и повернул рычаг двери.

И даже успел изобразить коронную улыбку и воскликнуть - "Эх-прокачу!", прежде чем вход перегородила еще одна дверь. Вся из себя квадратная, метр девяносто по диагонали, и весом под центнер.

- Я те "прокачу"! - гаркнула дверь басом Жоры Полунина. - Хорош скалится, документы показывай!

С Жоркой, охранником "Новых Амазонок", лучше не спорить. Это такой псих, что совершенно не понимает никаких шуток, а потому я молча протянул ему кипу бумаг.

- А где Димка? Я думал сегодня его смена.

- Клавка застукала. С бабой. Опять.

- От дурак! Чего ему не в семье не живется?

- Когда можно загружаться? - спросили сзади.

- Здравствуйте, Павел Васильевич! Вы уже пять минут назад могли загрузиться.

- Багажник откройте, пожалуйста, - попросил руководитель клуба. - Тот, который сзади.

- Как раз задний открыть не могу, - отрезал я, - У меня ключа нет, он у Никитина на шее висит. Вместо распятья.

- Послушайте, Алексей, ваши шутки совершенно не уместны. В прошлый раз, когда мы выезжали на пикник, мой баул был полностью забит пылью и...

- Не надо волноваться, вас здесь всего пятнадцать человек на сорок пять посадочных мест. Смело заносите вещи в салон!

- Алексей, видите ли, тут такое дело, - интимным полушепотом начал объяснять Павел Васильевич, - дорога не близкая и я опасаюсь, как бы девочки не начали злоупотреблять алкоголем...

- Во время поездки распитие спиртных напитков запрещено! - строго указал я на жестяную табличку с правилами пользования туалетной кабинкой. Ее привинтили туда еще в Германии, и крупно выведенное "Ахтунг" вполне могло запретить всякие дринки на борту.

В ответ Павел Васильевич страдальчески махнул рукой и крикнул забытым девчонкам:

- Заходим, барышни!

***

"Серая гончая" урча и мягко покачиваясь, вылетела на пригородное шоссе. И раньше, чем я добрался до четвертой передачи, за спиной началась грандиозная пьянка.

Виски мешалось с пивом и разбавлялось воплями пополам с эсэмэсками. "Вы где?" "Бухаем!" "И как?" "Ваще!". А-ха-ха-ха!

Рыжая девица, я украдкой подглядывал в салонное зеркало, так как очень неравнодушен к рыжей породе, бесстрашно присасывалась к пивной бутылке после каждой опрокинутой по назначению стопки. После пятого опрокидывания мне стало грустно, и я мысленно задернул зеркало траурной тканью. О времена. О нравы...

***

- Дышит? - спросил я Жору, который поднимал Рыжую, опрокинувшуюся на пол вместе с последней стопкой. Воистину, как говорил классик, на свете не известны только две вещи. Что будет после того, как мужчина выпьет в первый раз в жизни, и что будет после того, как женщина выпьет в последний...

Мы стояли на технической остановке, так как дам потянуло в соседний лесок припудрить носик. Всех. Сразу. А туалет на борту был только один. Уйти сумели все.

Не повезло только рыжей. Падала из верхнего салона уже в бессознательном состоянии. Бог миловал. Шею себе не свернула и то ладно.

- Знаете, Павел Васильевич, - решил я, - мне это все очень не нравится. Я ее в таком виде дальше не повезу. Хотите - стреляйте, хотите - жалуйтесь.

- Алексей, но что же делать? - отчаялся Павел Васильевич.

- Что делать, что делать.... Впереди мотель будет, там и оставим.

Руководитель клуба "Новые Амазонки" укоризненно покачал головой и согласился.

***

Когда над вами нависает квадратный шкаф с диагональю метр девяносто, трудно найти аргумент не давать ключ от номера для очень выпившей девушки. Мы с Жорой устроили Рыжую со всеми удобствами, то есть с пачкой аспирина, двумя литрами минералки и тазиком. С чувством выполненного долга вернулись в автобус, где я в ожидании Павла Васильевича, ушедшего на поиски своих подопечных, принялся убирать салон. Пивные бутылки, газетные клочки, раздавленные помидоры, семечки, чипсы. Я отпер туалет, и нашел там еще пару пустых бутылок. Одна из них со следами ярко-красной помады. Только у Рыжей была такая. Яркая, почти вызывающая. Украдкой обернулся на дверь, взял бутылку, принюхался. Странно. Ничем не пахнет. Даже пивом. Вымыла она ее что ли? Наверное, чистюля по жизни. В сосиску пьяная, а посуду за собой вымыть - святое дело. Жаль, что спивается. Хорошая жена получилась бы. Ответственная.

***

Заколдованное это место. После него в салоне всегда наступает тихий час до самой базы. Сколько уже этих выездов было, кого только не возили, а расписание всегда одно и то же. Сначала дым коромыслом, а потом хоть из гаубицы под ухом пали - никого не добудишься.

Хорошо идем. Размашисто. Как ладный корабль по морю. Фары выхватывают прячущийся в вечернем тумане проселок, гудят могучие дизеля, пищит где-то надоедливая морзянка.

- Да выключи ты эту хрень наконец, - недовольно бурчит проснувшийся Жора. - Только засыпать начал...

- А это не у меня, - говорю. - Это у кого-то телефон сзади пищит. Сходи, проверь - кому не спится в ночь глухую...

Жора человек военный. Пусть и бывший. Дай такому конкретную цель, укажи направление, он и пойдет. И сделает все, как надо.

Грохот упавшего тела лишний раз подтвердил, что чем больше шкаф, тем громче он падает. Я щелкнул тумблером ночного освещения и бросил взгляд в салонное зеркало. Скупо подсвеченный синими лампочками Жора выглядел таким одиноким в узком проходе, что я сразу ударил по тормозам. Инстинктивно, конечно, а вовсе не потому, что решил его пожалеть и уронить сверху пару-тройку девочек для компании. Серая гончая" остановилась на обочине гравийного полупроселка, что партизанскими тропами вел к базе отдыха. Возле павшего Жоры мы с аптечкой оказались первыми и единственными. Немного нашатыря приподняли бравого майора, позволив обойтись без домкрата.... Как сейчас помню: в призрачно-синей подсветке мертвеет широкое лицо, глаза выражают ужас, дрожащая рука показывает в направлении пикающей коробочки.

Опутанная проводами, мигая красными огоньками, она была прикручена снизу к сиденью номер 11В. Вместе с тремя прямоугольными брусками неопределенного цвета.

- Развлекаетесь, мальчики? - сонно раздалось сверху. В проход склонилась девичья головка.

- А чем это у нас так пахнет? М-м-м... Марципанчиком! Не буду мешать, проказники, только дайте пройти в туалет, а то я сейчас описаюсь...

И вот тут меня накрыло по-настоящему. Страх мощной волной сокрушил диафрагму, до краев наполнив гортань сухой отвратительной рвотой.

Марципан. Запах пластита. Запах смерти. Я никогда не видел его прежде, но знал, что взрывчатка на желатиновой основе должна пахнуть марципаном.

"Си-4?"

"Сэмтэкс. Это чешский", - выхватывает память давно прочитанные строки. Да, память. Обычно полусонная, задавленная бытом, в такие моменты она оборачивается библиотекой прожитых лет. Литр адреналина, и четкость воспоминаний может поспорить с телевидением высокого разрешения. Катенька, мама, отец, друзья, бывшая, подруга, подружки... Яркий хоровод образов кружит голову, затягивая стонущее горло тугой петлей ужаса.

Хлесткий удар по щеке проясняет сознание. Это Жора. На широкой ладони маленькая таблетка.

- А ну! Быстро!

Крошечная доза химикатов затягивает страх обратно в пупок.

Сознание начинает крутиться в деятельном поиске выхода.

- Что за дрянь? - спрашиваю Жору.

- Тебе лучше не знать, - отвечает Полунин.

Передо мной бывший майор вооруженных сил. Рассудительный. Деятельный. Успевший, по-видимому, принять на широкую грудь целую горсть волшебных таблеток.

***

У каждого свой порог. Собственный предел возможностей. Десять килограммов пластита оказались для Жоры его персональным рубежом, после которого организм сказал - "Ша!". Полунин прикрывал отход своей группы. Последнее, что он помнил, были чудовищной силы взрыв и куски человечины, хлещущие по спине. В живых не осталось никого. Грузовик, который предполагалось использовать для эвакуации, был заминирован. Госпиталь. Долгое психиатрическое обследование. Комиссия. Пачка таблеток во внутреннем кармане. С трудом полученное место охранника клуба "Новые Амазонки". И личный дьявол, три года ждавший своего выхода.

***

- Откуда? Можешь себе представить? - спрашивает Жора, внимательно изучая адскую машинку под сиденьем 11В. Я не успел ничего ответить, как где-то над нами зазвонил телефон. К нему присоединился еще один. А через десять секунд салон буквально утонул в рингтонах самого разнообразного стиля. Никакая гаубица не способна "так" разбудить мертвецки спящую девушку, как музыка входящего вызова.

- Алло? Говорите, я вас слушаю! Кто это? Танька? Ты? Алло? Чего ты молчишь? Дура, блин! - неслось по всему автобусу.

- Что у вас случилось? - строго поинтересовался Павел Васильевич, нажимая кнопку отбоя.

- Ничего не случилось, Павел Васильевич, - изобразил Жора улыбку висельника. - Главное - без паники!

Павел Васильевич нагнулся полюбопытствовать, осознал увиденное, икнул и замер.

Телефоны заголосили вновь. На этот раз входящими сообщениями.

- Не поняла? - поперхнулась самая проворная из девушек. - Это что шутка?

- "Умри, сука", - прочитала она вполголоса.

- И у меня такое же, - воскликнули в глубине салона.

- "Умри, сука", "Умри, сука", "Умри..", - нарастала волна недоумения. - Что это? Что?

- Это...это...бомба, - выдал военную тайну Павел Васильевич, и тут же кинулся к выходу. Немая сцена длилась мгновенье. Визжащий девичий поток рванул к спасительной двери, но Жора принял его на себя.

С таким же грохотом прибой разбивается о гранитный валун мола. Волна нахлынула, отпрянула и упала.

- А ну, тихо! - Полунин заорал так страшно, что на время заткнул даже морзянку. Но та скоро оправилась и зачастила уже с ускорением.

Мы с Жорой синхронно обернулись и увидели Павла Васильевича. Он несся по освещенной фарами дороге, и трель нарастала по мере его удаления от автобуса. Я никогда прежде не попадал под локомотив, но усвоил все быстро и сразу. Легко, словно пушинку меня смахнуло в сторону, когда Жора внезапно взял старт. Падая лицом в чьи-то роскошные коленки, я услышал его зычный, затихающий вдали рев.

- Никому не покидать автобус! Взорвемся!

Размышлять времени не было. Я мигом вскочил на ноги, прыгнул к своему сиденью и в мгновение ока сорвал гончую с места. Чем быстрее мы приближались к Павлу Васильевичу, тем медленнее пищала морзянка. Меня опередил Жора. Вернее чей-то баул, который он захватил с собой. Запущенная баллистой его могучей руки, тяжелая сумка пролетела шагов тридцать и, найдя затылок Павла Васильевича, отправила последнего в глубокий нокаут. В принципе сам руководитель был нам не нужен. Понятное дело, что пикающая коробочка не могла реагировать на отдельно взятое убегающее тело, если у этого тела не имелось при себе какого-нибудь специального датчика. Таковым оказался телефон. Появившись в салоне, он сразу снизил частоту морзянки до обычного метронома.

- Вопросы есть? - спросил Жора притихших девушек. Вопросов ни у кого не нашлось. Протрезвевший салон мгновенно усвоил, что покидать автобус с Айфоном Павла Васильевича на руках - смерти подобно. Эксперимента ради за дверь отправился я со своим телефоном, и тут же был возвращен общей командой: "Назад!!!!". Орали все. Даже очнувшийся Павел Васильевич.

***

Жора подробно разъяснил план эвакуации. Оставляем мобильники на местах, и быстро расходимся двумя группами. Первая идет обратно к шоссе, где перекрывает въезд на проселок и вызывает помощь, голосуя случайный транспорт, вторая перекрывает подъезд к автобусу со стороны базы. Никто и ничто не должно приближаться к заминированному пепелацу ближе чем на пятьсот метров.

- Так чего ждать, давайте сейчас позвоним и вызовем..., - нашлась одна недальновидная.

- Совсем рехнулась? - поинтересовался Жора. - Звонить рядом с взрывателем? Так, внимание, всем! Никому не звонить! Входящие сообщения и вызовы не принимать! И вообще, девушки, сдаем звонилки!

Никто из нас не спросил - "кто и зачем сделал "это". Уйти, бежать от готового взорваться в любой момент чудовища - было единственной мыслью. Одной на всех.

***

Я покидал автобус последним. Вздохнул, прощаясь с "Гончей", встал на ступеньку.... И тут за спиной зачастил метроном. Жора разбивал девчонок на партии в опасной близости от автобуса и если рванет.... Один или пятнадцать? Простая арифметика, не правда ли? Дизеля взревели сразу, едва я утопил кнопку запуска. "Только не подведи", - взмолился я, отпуская сцепление. Автобус не подвел, и Жоркин вопль быстро исчез в ночи. Едва стрелка спидометра дошла до тридцати миль в час, как бешеная трель за спиной успокоилась. Кино. Заминированный автобус, Сандра Баллок, крутящая баранку, минимальный порог скорости до взрыва - не вспомню сколько, и Киану Ривз приказывающий "Ехай прямо". Все как в фильме "Скорость". За одним исключением. В России не бывает прямых проселков, где можно "Ехай прямо" и это грустно. Не выпрыгнуть. Остается держать скорость и петлять насколько хватит этого самого проселка.

***

- "И что это было?" - начало задавать вопросы сознание, успокоенное баранкой с рычагами-педалями.

В коллекционный автобус, стоящий в охраняемом гараже, пронесли несколько килограммов пластита вместе с хитрой музыкальной шкатулкой. Кому это потребовалось? Конкурентам? Так у нас единственное автохозяйство в области. До ближайшего автобусного парка шестьсот верст. Маньяку, возненавидившему чирлидерский клуб "Новые амазонки?" Может быть. Но зачем такие сложности? Подорвать могли без шума и пыли, к чему пугать огоньками и трелями? Все получили эсэмэски. Кроме меня и Жоры. А коробочка реагировала на все трубки без исключения.

"Кому-то потребовалось, чтобы автобус оказался пустым", - осенило меня в тот момент, когда мы с "Серой гончей" ввинчивались в крутой поворот. - "Со всеми средствами связи на борту. Время позднее, никто в этот час, кроме бешеных собак ни с базы, ни на базу не ездит. До шоссе от места падения Жоры, километров тридцать. Пока вызовешь помощь, часов шесть пройдет. Рано или поздно дорога приведет нас на базу, и все будет кончено.... "Вот черт!" - мы с "Гончей" даже подпрыгнули на кочке, от перевозбуждения. - "База!"

Турбаза "Долгое". Расположена на берегу прекрасного озера. Природа, охота, рыбалка. А кроме этого корпоративы, праздники, свадьбы - все значимые гулянки населения нашего и трех соседних с ним городков, проводились именно там. Вот где может быть конкуренция. Значит, берем пластит, радиовзрыватель, реагирующий на сотовые сигналы, заставляем пассажиров покинуть автобус, и направляем последний с дураком водителем в это благословенное место. Бум! Я с хрустом переключил передачу. Какая чушь! С чего это затейники настолько уверены, что водитель больше дурак, чем трус? Вот взял бы я и кинулся куда подальше, с криком "Ложись! Рванет!" И потом, если я "угнал" автобус, спасая одних людей, то зачем же мчусь с "пламенным" приветом к другим? База то полная - сезон...

"Так, давай сосредоточимся", - приказал я себе, - "Еще раз. Берем пластит и далее по списку, а потом начинаем играть в фильму "Скорость" с одним единственным водилой". Говорят, есть такие чудаки. Любят все натуральное. Восстанавливают баталии, ходят с мечами согласно сюжетам прочитанных книг. А что? Одни продвинутые читатели, используя Форсайтовскую книгу "Псы войны", в африкании вооруженный переворот устроили. Эксперты потом утверждали, что еще чуть-чуть и это бы им удалось...

И вот тут я обеими ногами вжал педаль тормоза в пол. "Серая гончая" взбрыкнула, встала на дыбы, и остановилась поперек дороги. Задний ход, как я говорил, включается с бубнами, чутье нужно так педалью сыграть, чтобы.... Вот. Получилось. С первого раза. Автобус рванул назад и въехал подвесным багажником в сосну. Не сильно. Так, чтобы изнутри крышку нельзя было открыть.

Не обращая внимания на морзянку, я подошел к сиденью, отломил кусочек "пластита" и храбро сунул его за щеку. Полностью соглашусь с Куином из Форсайтовского же романа "Переговоры" - у марципана слишком приторный вкус.

***

Пластит.... Да откуда? Проще сервировать стол бруском-другим марципановой массы. Той же кондитерской фабрики, что и найденные конфеты. Я отвинтил адскую машинку, и основательно прощупал кресло. Автобус, где только не ездил. И кого только не возил. Помню, с ребятами мы долго искали контрабандную заначку. Все перерыли, но кроме насмерть засохшей жвачки, ничего путного не нашли. Вот только в кресла не заглядывали.

Что ж, злыдни. Если вам потребовалось кресло, то у нас их целых сорок пять штук. На любой вкус.

Я выволок кресло со свежепривернутым номером 11В и марципановой бомбой в ночь, сел за баранку и в два приема развернул автобус в обратном направлении. За ревом дизелей я не услышал, как хлопнула крышка багажника, но мне почудилось, как в призрачном свете взметнулась копна рыжих волос. "Моет после себя посуду", отметил я. Это из фильма одного. Название уже и не помню.... Там был один бар, где работали зазывалы-девчонки, которые обязаны были пить вместе с клиентами, и одна новенькая жаловалась на судьбу. Тогда ее опытная коллега поделилась своим секретом - "запивать" стопки пивом. Сплевывая высокооктановый алкоголь в темную пивную бутылку.

***

- Оксана, - ответили на мое "Кто там"?

Я открыл дверь и отступил в сторону, приглашая гостью войти.

- Где? - прямо с порога грозно спросила меня Оксана. Она же рыжеволосая пьянчуга-чирлидерша, она же сотрудница бывшего краеведческого музея, она же причина Димкиного фингала.

Я кивнул на стол. На нем, придавленная томиком сочинений Фредерика Форсайта, лежала картина. Ранний Левитан. Холст. Масло.

Оксана подошла к картине и остановилась, не смея коснуться холста.

- И что потом? - небрежно спросил я, рассматривая ладную фигурку гостьи. Ничего поделать с собой не могу. Люблю рыжих и все.

- А? - очнулась сотрудница бывшего краеведческого музея. - Дальше?

- Да, да, что мы будем делать дальше? Как ты намерена распорядиться этой картиной? Продать на аукционе? Тогда я в доле.

- Дурак ты, Антонов, - обиделась Оксана. - Эта картина была похищена из музея во время войны! А теперь возвращается обратно. Какой еще аукцион?

- Куда обратно? - поинтересовался я. - Ваш музей существует только на бумаге, а, по сути, там располагается спортивный комплекс, большая часть которого отведена клубу "Новые Амазонки".

- Клуб закрыт. Девчонки больше не хотят заниматься этой смертельно опасной дурью. Немного адреналина, два часа в глухом лесу и мысли начинают течь в правильном направлении. Арендованное помещение возвращается к нам.

Я выудил из холодильника пару бутылок пива, и предложил:

- Чувствуй себя как дома. И рассказывай.

Оксана вздохнула, присела на диван, взяла пиво. И начала рассказ.

- Левитан был в наших краях, много рисовал и на прощанье подарил одну из своих картин городу. Я пыталась найти ее, но холст нигде не всплывал. Аукционы, музеи, частные коллекции - нигде ничего. И вот тут, один мой корреспондент из Америки, прислал копию любопытного нотариального письма, в котором немецкий офицер завещал своим потомкам картину Левитана, спрятанную в подушке кресла под номером 11В автобуса принадлежащего компании "ГрейХаунд". Представляешь? Ни номера, ни рейса...

Нацист, вывезший картину из СССР, после войны бежал в Мексику. К счастью ему не удалось найти состоятельного покупателя в этой стране, и он вывез холст в Соединенные Штаты в подушке автобуса международного направления. Не знаю, как удалось ему вшить...

- Очень просто, - разъяснил я. - Когда я совершал подмену, то обратил внимание, что бирка 11В прикручена к креслу, отличающемуся цветом рамы от остальных. Ну, по крайней мере, от номера 12В, которое я "всучил" тебе, поменяв бирки. Думаю, что вшивали картину в демонтированное кресло на станции технического обслуживания, где, как я уверен, полковник и влачил свое существование. И там же, на станции произвели рокировку сиденьями, когда наша "Серая гончая" пришла туда на плановую замену масла, например. Продолжай.

- Когда я узнала, что в автопарк нашего городка занесло "Сценикрузер", то подумала, а почему бы и нет? Затесалась на пару выездов, прощупала кресла. Таких совпадений, конечно, не бывает, но, как выяснилось, иногда чудеса случаются.

Она показала на томик Форсайта.

- Мне тоже его детективы нравятся. Там можно найти кучу полезных сведений.

- О марципане, например, который пахнет так же, как и любой уважающий себя пластит, - уточнил я.

- Да, и о нем, тоже, - согласилась Оксана. - Не спрашивай, как я попала в состав комиссии, и как удалось стащить с кондитерской фабрики три бруска марципановой массы.

- Запах потрясающий, - кивнул я. - Засунуть под то же сиденье пакет конфет, чтобы оправдать аромат, гениальная идея! А, как ловко ты нас разыграла с мобильникам. Сначала устроила групповой вызов, а затем и "Умри су...". Даже Павла Васильевича не пожалела!

- Представителя городской администрации в первую очередь! Закрывшийся музей его рук дело. Клуб это прикрытие. Как ты думаешь, чем там девушки занимаются?

- Понятно чем. Проституцией на корпоративах. Чем же еще? - я внимательно посмотрел на Оксану, она поняла намек и запротестовала.

- Думаешь и я - тоже? Это у меня первый выезд. Когда музей стали закрывать, я придумала, как можно вернуть картину.... В общем, согласилась принять предложение нашего Павла Васильевича. Он меня давно уламывал забросить музей и начать новую жизнь...

- Жора, когда твою коробочку вскрыл, чуть не умер со смеха, - перевел я разговор на менее щекотливые рельсы. - Говорит, что ничего, кроме мобильника там не было! И как ты могла за народом следить?

- Камеру в салон поставила. Безпроводную. Низкое финансирование музея, знаешь ли, хороший стимул получить навыки в самых разнообразных областях.

- А с Димкой? За что ты его так? - вспомнил я. - К чему та концертная постановка? С поцелуями перед женой?

- Ну, во-первых, мне нужен был ключ от подвесного багажника, а во-вторых, бабник он, напарник твой. До печёнок своими подкатами достал. Теперь за километр обходить будет.

Оксана с прищуром взглянула на меня поверх бутылочного горлышка и продолжила свой рассказ.

- А ты тоже, Антонов... Тот ещё фрукт. Не ожидала... Когда прощальную трель запустила, рассчитывала, кинетесь куда подальше, а я тем временем из багажника вылезу и картину заберу.... Герой. Рванул с автобусом вместе. Я уже думала тебе позвонить...

Мы немного помолчали. Картина найдена, музей откроют и что же дальше?

- Да, кстати, - я протянул руку, взял Оксану за подбородок и требовательно посмотрел в большие серые глаза. Она не отпрянула и не оттолкнула меня, что было хорошим знаком.

- Жора... Он после этого случая полностью восстановился. Вторую медкомиссию прошел. Уходит служить.

- И?

- Попросил меня об одолжении.

- О каком же?

- Доктора поцеловать...

Наши губы встретились, в тот самый момент, когда свежий весенний ветер распахнул окно. Придавленный томиком холст затрепетал, и если бы у нас не было неотложного дела, то мы бы заметили, как ожила на картине серая борзая...

Титаники. Их ничто не остановит.

— Джон! Джон, твою медь, какого ананаса делает осветитель! Передай, что я не буду убивать сразу… я его просто кастрирую без наркоза! Если по счету три эта гнида не прибавит в третьем и четвертом газовом рожке! Один… Да! Да! Так хорошо! — Камертон тридцать третий с хрустом отодрал от редкой бороды заиндевевший на арктическом холоде жестяной рупор и заорал уже по-настоящему. — Где эта гребаная звезда????? Я ему щас глаз на ЖПС натяну заместо грима, если через одну, две… Сюда его! Под мякитки! Что значит с Окулиной не ляжет?… глаз на ЖПС… Жестко ему? Да где вы только этого гондураса откопали? На Окулине ему жестко… Сам знаю, что он клон Дю-Каплио… в седьмом поколении… Стоп! Михалыч, зараза… Я тебя ваучер на просо зачем выдал? Чтобы ты комбайн запускал, а не на мостике отсвечивал… Так! Все лишние к едрене фене из кадра! Скрипач! Ты куда забрался?! Кто-нибудь, смахните падлу с насеста! Скрипач не нужен, его выход позже! Что? Гораздо, гораздо позже — сразу после контрабаса! Все на позиции? У нас одна попытка, лиммит газа на освещение никто не отменял! Дубль… А, к черту, дубль… Камера пошла… Джон! Медь, твою, глаз на… Что значит оператор замерз? Дуй ему на пальцы, чтобы камеру крутил! Начали...

Межконтинентальный комбайн «Титаник», гордое название которого «Красный Октябрь» было наспех замазано суриком, шарахнул в вечнополярное небо атомным выхлопом и рванул на ледовое поле. Острые лазеры отчекрыживали колосья замороженного хлорофилла по самое не балуй, создавая утраченный в эпоху ледникового периода эффект, что дает океанская волна под форштевнем. Триста тридцать три метра сельхозяйственного монстра, дымя всеми трубами холодного ядерного синтеза, шли на крейсерской скорости, степенно покачиваясь на ледовых торосах.

На борту кипела жизнь второй сцены. Клон Леонардо, скупо подсвечиваемый газовым рожком, полузадушенно стонал, раздавленный могутной, ядреной Окулинкой. Поговаривали, что сам Камертон принимал живейшее участие в кастинеге, где передовая доярка колхоза «Светлый Путь», произвела на потомка знаменитого режиссера древности неизгладимое впечатление. Расхрабрившийся потомок, соблазнившись упругостью филея в темном переходе киностудии, отделался легким переломом обоих запястий и обширной гематомой паховой области. Целое лето он забрасывал Окулинку хризантемами, выращенными в его личной оранжерее на три-дэ принтере, пока доярка, не сменила гнев на милость, и не согласилась на главную роль в «Титанике 22-а».

Больше повезло Камертону с Михалычем, мотористом атомной молотилки. Достаточно было раздобыть ваучер на меру проса, с которого предприимчивый механик гнал водяру градусов в триста, и вопрос с его участием в киноленте был решен положительно. Вся съемочная группа довольно скоро пристрастилась к просяному вырвиглазу, что позволило найти полноценную замену уходящему в небыытие доллару. Засаленные, веткие бумажки, некогда державшие голубой шарик в узде, не имели уже былого хода, поэтому более крепкие гонорары пришлись кстати. Оборзевший от собственной значимости Михалыч, правда, лез в каждый кадр, но Камертон в совершенстве владел мастерством ретуши кинокадров, что, в конечном счете, позволило сэкономить на статистах.

***

В ручной ретуши не было ничего удивительного — компьютерная графика закончилась сразу и навсегда, едва лишь электромагнитный импульс похоронил электронику триста лет тому назад. Сгорело все, что могло проводить электрический ток. Включая электрические зубные щетки и супергигаваттный коллайдер, который, собственно говоря, сгорел первым, породив электромагнитный песец на планете. В отместку кончившиеся разом мобильники попытались отбросить население в каменный век, но человек это такая подлая скотина, что привыкает даже к карманному арифмометру.

— Дьявол! — выругался Камертон тридцать третий, в четвертый раз пытаясь отправить сообщение в трюм, где декораторы организовывали сцену машинного отделения. Потомок славного режиссера древности в бешенстве передвигал заедающие рычажки. Механизм скрипел ржавчиной, но не сдавался, доводя хозяина до судороги. Капающий с высокого лба пот, замерзшим градом барабанил по палубе, с губ срывались грязные ругательства, но железный Феликс стоял на своем, не допуская никаких ошибок в девятнадцатом знаке после запятой. Наконец Рубикон был взят, и из прорези карманного телеграфа выползла СМСка. Она кокетливо поводила усиками и расправляла крылышки. Камертон снял с груди заводной ключик, висевший поверх распятия, и бережно завел пружинку механической блохи знаменитой фирмы «Левша и сын его Правша». СМСка сделала свечку, выполнила бочку, и через левое крыло с переворотом ушла в переговорную трубу. Секундой позже из раструба донесся вопль, быстро перешедший в неразборчивые ругательства.

— Вот из ю проблем? — не понял Камертон, склонившись к древнему переговорному устройству. В ответ он тут же получил выбитым зубом в глаз. Если бы книга рекордов Гинесса была еще жива, то плевок на сто метров свежевыбитым зубом попал бы на ее страницы как пить дать. Глаз заныл, заскулил и покрылся кариесным, в прожилках налетом.

— … Камертон, твою медь! Ты задолбал всех своими смсками! Западло в трубу сказать чего надо, миллионер хренов? Третий зуб уже за неделю!

Потомок великого режиссера древности вздохнул, передвинул на многострадальный глаз черную повязку и ничего не ответил. Он верил в прогресс!

***

— Я тебе покажу «батарейки сели»! У меня и бугаи доились за милую душу! – орала из-за фанерной перегородки знаменитая колхозница.

Автомобильное окно, интимно покрытое капельками пара ввиду негерметичности атомного котла, из последних сил выдерживало кипевшую за ним страсть. Глубокие борозды от ногтей рвавшегося наружу Дю-Каплио, испещрили плексиглас вдоль и поперек. Это был уже пятых дубль, но любовная сцена все не устраивала потомка знаменитого режиссера древности. Здесь не было смысла экономить на газовых рожках — раскалившийся добела реактор наполнял машинное отделение приятным зеленоватым свечением, и Камертон разошелся вовсю. Дю-Каплио уже трижды обливали забортной водой, четырежды вставляли ему в пупок ключ и до отказа закручивали пружину, но всякий раз завод кончался раньше окончания интимной сцены. В конце концов, дымящегося актера утащили в лазарет, и место на ложе любви занял робот-полотер со свинцовыми аккумуляторами на борту. Слепленная на скорую руку из папье-маше физиономия Дю-Каплио долбила исцарапанный плексиглас целых полчаса, пока не сдюжили номомодные аккумуляторы. Как и все остальные роботы, полотер был наделен инстинктом самосохранения на уровне BIOS – дверь бутафорского автомобиля распахнулась и, завывая всеми своими щетками, страдалец выцарапался наружу.

— Куда! – неистовствовала Окулинка, за ногу таща беглеца обратно. – У меня и бугаи…!

***

Индивидуальный счетчик Гейгера замигал самым красным из всех цветов опасности и снизил частоту гудение до инфразука. На Камертона сразу навалилась тоска, и пропало всякое желание снимать фильм.

"Да ну его к черту! " — пожаловался он своему отражению в иллюминаторе, с которым распивал бутылку хлорофиллового виски. Пойло было урожая хорошего года и не требовало опохмелки ракетным топливом, пологающимся по этикету употребления просяного вырвиглаза. Причиной душевной тоски стала обезвреженная термоядерная боеголовка. По случаю завершения предпоследней сцены киноэпопеи, вышедшая из долларового обращения команда опохмелилась в ноль, вылакав всю горючку из ракеты-носителя.

Семигигатонный заряд возили с собой на тот случай, если хлорофилловоуборочный комбайн промахнется мимо айсберга и придется устраивать комбайнокрушение в лучших традициях Боливуда.

— У, дура, ржавая! — рыдал Камертон, чокаясь с собственным отражением в кривом иллюминаторе, — Навязали колхоз на мою голову!

Его можно было понять. Жизнь не удалась. Двадцать второй Титаник никак не хотел разделять судьбы предшественников. Вернее сказать… не мог по конструктивным соображениям.

Облицованный пенопластом Эльбрус, исполняющий обязанности рокового айсберга, был взят с ходу. Триста тридцать три метра передовой колхозной техники даже не притормозили перед столкновением. Потом, когда туман из гранитной крошки перестал застилать глаза, выяснилось, что комбайн прогрыз последнюю высоту мира насквозь и что в образовавшемся тоннеле вовсю продают участки под котеджную застройку. А ещё выяснилось, что на Титаник заходит стратегический бомбардировщик Гринписа, и что если они ничего не предпримут, то их забросают атомными бомбами не за пёс собачий.

Камертон чуть не рехнулся тогда от счастья, бегая с камерой наперевес между ракурсами " Титаника -22" и "Хроникой пикирующего бомбардировщика". Счастья хватило секунд на двадцать — Михалыч, на которого с похмелья накатил приступ геометрического дальтонизма, перепутал зеленые кресты на крыльях с красными звездами и на радостях погудел пролетающему самолету атомным выхлопом из оттопыренной средней трубы.

Камертон вспомнил разваливающийся на части Гринписовский аэроплан, и ему стало себя жалко.

— Сволочь! — выл он в полярную ночь, размазывая пьяные сопли по небритым щекам.

Комбайн "Красный октябрь" полным ходом шел к берегам Америки, а у потомка великого режиссера древности не было ничего, чем его затопить.

****

Нет, не так! К берегам Америки несся межконтинентальный хлорофилловоуборочный комбайн " Красный Октябрь" с семигигатонным ядерным зарядом на борту и ничто в мире не могло его остановить. Камертон по волосу рвал заиндевевшую бороду. Его ждали увольнение, расстрел и натянутый на ЖПС глаз в обратной последовательности. Это конечно в том случае, если после взрыва на САЛЬДО — Соединенных Американских Льдинах останется кто-нибудь способный уволить последнего режиссера планеты.

— Пьете, да? — неожиданно раздалось сбоку.

Камертон с трудом добыл из хлорофиллового салата голову и, капая силиконовым майонезом, обернулся на вопрос.

Рядом стоял пришедший с вахты Михалыч. О том, что он трое суток не сходил с мостика, говорили спички, забытые в красных глазах. Ракетное топливо кончилось, механик был страшен в похмелье.

— И пьете, и пьете! — грустно сказал он, присаживаясь напротив потомка великого древнего и окидывая пустые бутылки взором полным надежды. — Все пропили… Что, думаете, кончилась Россия? Да?

Он вдруг вскочил и выхватил из-за пазухи спрятанный от мороза кукишь.

— ВО! ВО! — грязный прокуренный палец вдавил кнопку режиссерского носа по самое основание. — ВО… тебе…

— А уот у нас в Уамеэке, за такие дела… — гнусавя отлип затылком от тумблера запуска ракеты-носителя Камертон …

На палубе грохнуло и "Титаник" качнуло.

— Не свисти, нет больше твоей Америки, — прислушился Михалыч к затихающему вдали грохоту.

— Уот дую мит? — гнусавя протрезвел Камертон.

— Да, не…, — сжалился механик, прописывая ему сливку и возвращая нос на место, — Митька никому еще не вдул, он на вахте. Это звезда твоя … Как в разум вошел… после дойки утренней, так, прикинь, на слабо меня взял. " Не полетит, да не полетит"… Ха! Да у меня с самогону и не такое чмо летать станет! Полные баки вырвиглаза! К утру САЛЬДО на БУЛЬки порвет!

— Семь гигатон все же, тудыть тя в качель, — сердечно добавил он. — Вот не повезло вам… И на Луну поперед китайца слетали… И кукурузу к нам завезли…

Михалыч снял видавший виды картуз с обломаным козырьком и витиевато высморкался левой ноздрей через правое плечо.

Камертон ничком повалился на ржавую палубу, как учили, ногами в направлении грядущего армагедона и, вихляя тощим бедром, пополз укрываться в складках местности.

***

— Джон, Джон, твою медь! — голос передовой доярки колхоза "Светлый путь" легко брал те самые четыре октавы, что заставляют вибрировать пломбы в зубах. — Какого ананаса Камертон у тебя со скрипачом в поддавки режутся? Отбери у обоих контрабасы, пусть палубу драют!

Михалыч! Глаз на жжж… Хватит водку жрать, пошли планету делить!

Как была, с Дю-Каплио подмышкой, могутная Окулинка, ловко спустилась по штормтрапу на обетованую льдину.

Та представляла собой штат Техас, отколовшийся в результате взрыва от прочего САЛЬДО и обредший таким образом долгожданную независимость. Жители штата с удовольствием переселились из ледяных пещер в, пусть и колхозные, но сносные, рубленные в лапу, бараки, прихотливо расставленные на верхней палубе комбайна. Запасы зернового хлорофилла пришлись кстати — как раз хватило на банкет и примерно на сорок лет прокорма десятитысячной оравы мигрантов. В награду за спасение от голодной смерти и правителей САЛЬДО, навязывающих собственным льдинам собственную же демократию, переселенцы презентовали колхозу оставленную без надобности льдину. Что с ней делать не знал даже верящий в прогресс Камертон. За разрушение территориальной целостности САЛЬДО и попытки распыла основ демократии на Бульдо, потомка великого режиссера древности обложили пожизненными санкциямии по самое небалуй, и теперь никто не знал, что делать с ним самим. На всякий случай Михалыч официально заявил, что "Кина больше не будет" и прикрыл самогонную лавочку. Платить съемочной группе стало нечем и Камертону пришлось устроиться палубным дворником, так как никто не хотел кормить его актеров задаром. Окулинка, как выдающаяся доярка своей эпохи, взяла власть под уздцы крепкой, в ежовой рукавице, рукой, и на первом же собрании ребром подняла вопрос о дележе халявной льдины.

***

Как всякая порядочная колхозница, звезда "Титаника 22" с рождения мечтала обзавестись халявным неделом земли. Валенок сорок седьмого размера уже вовсю бороздил вековой лед, нарезая Техас на неровные ломтики, когда соскучившийся Михалыч отвернул краник, наплевав на международные санкции, запрещающие наливать Камертону. Тот немедля выкинул за борт робо-уборщика, которым драил рассохшийся бронелист палубы и вернулся к жизни, едва первые капли огненной воды добрались до потрохов и выжгли застарелую язву.

"Это мне, это тебе, это мне..., это обратно мне… " терзало измученный трудоднями организм так долго, что Камертон не выдержал и высунулся в иллюминатор по пояс. Перед ним во всю широту и долготу простирался Техас, напластанный разносторонними треугольникамии. На его горизонте отсвечивала передовая доярка колхоза "Светлый Путь". Она была не одна — из правого кармана надетой на голое тело фуфайки торчала белобрысая голова Дю-Каплио, от чего скульптурная композиция напоминала скачущую кенгуриху с детенышем.

Даже с такого расстояния можно было признать, что утренние дойки пошли клону на пользу. По крайней мере звездонутое (а он звезда как-никак) выражение глаз, предустановленное системой, сменилось чем-то вроде осмысления.

Камертон оглядел просторы Техаса и мысленно улыбнулся такому подарку судьбы. Он снова был в деле.

Будучи коренным американцем, Камертон не желал терять ни секунды драгоценного времени.

— Джон! Джон, твою медь! — выдохнул он в полярное небо весь запас легких.

***

Сумерки машинного отделения разбавляли остывающий атомный котел и, наливающийся здоровым свечением фонарь под глазом Камертона. С врагами народа Окулина не церемонилась. Делегация комбайнеров, соблазнившаяся дармовым вырвиглазом проставленным Камертоном, аннулировала итоги коллективизации штата Техас и согнала передовую доярку с захваченных десятин будущего айсберга. Выдающаяся колхозница обиделась на весь белый свет и заперлась в гримерке навсегда. Проснувшийся в кармане фуфайки, Дю-Каплио мгновенно осознал весь трагизм положения и прикинулся умершим, но это его не спасло. Мягкая теплая ладонь кузнечными клещами сомкнулась на его лодыжке и потащила тело на свет божий.

— Ну ты, ивзерг, вылезай!

— Ууук! Ууук! — захныкал клон.

—Тыхо! Тыхо, деточка! — принялась утешать его Окулинка, вставляя плотные беруши— я щас из тебя мужика делать буду! Потом еще спасибо скажешь.

Пронзительный вопль покрыл бронированные, привыкшие ко всему, зеркала гримерной паутиной трещин, выбил оба иллюминатора и приложил распахнувшейся дверью потомка великого режиссера древности. Фонарь под глазом Камертона замигал и стало темно. Но не надолго. В черепной коробке что-то со щелчком встало на место и пришло и навалилось откровение.

***

Откровение было прекрасно до невозможности: Комбинированные съемки! Куда до них оставшейся в далеком прошлом компьютерной графике. Бледной и немощной. Работы не прекращались ни днем, ни ночью. Ретушь и домкраты, целлулоидный клей и заступы испокон веков включали человеческие мозги, когда в доме выключали электричество. Население бывшего штата Техас, хрюкая от напряжения, по-кадрово задирало корму хлорофиллоуборочного Титаника в тусклое небо. Камертон, до плеч засучив рукава, старательно соскребал с пленки троса, застилавшие изображения близких звезд. Джон-твою-медь дул на пальцы кинооператору, Михалыч догонял стопятьсотпервую порцию вырвиглаза, и даже звезданутый, ставший мужщинкой, клон принимал участие в постановке сцены утопления "Красного октября". Удерживаемый могутной Окулинкой за ноги, покрытый инеем, он свешивался с кормы над пропастью во колосьях хлорофилла и сводил с ума киношников и население штата Техас своим высокочастотным воем.

— Пилат! ПИЛАТ! — неслось под полярным небом, разгоняя кашалотов и покрывая трещинами льды.

***

— Джон, твою медь! — заревел Камертон, выплевывая изжеванный мундштук рупора. — Поднимай свою задницу на борт, нам веса не хватает! … Нет! Нет! Глаз на ЖПС… Один. Один!!! Скрипач не нужен, пусть и дальше камеру крутит, у него неплохо получается!

После того, как подобрали ритм, у того действительно выходило неплохо. Прикованный цепью к кинокамере, смахивающей на древнюю шарманку, несчастный, брошенный всеми за ненадобностью, скрипач вращал рукоятку под тягучеунылое " Мама! Мама! Что я буду делать? Ку! Мама! Мама! Как я жить! У меня нет теплого пальтишки! Ку! У меня нет теплого пальта! "

И это было правдой — скрипач потел от усилий в своих валенках и тут же покрывался арктическим льдом поверх атласного фрака.

***

Расчет оказался верным — едва Джон-твою-медь пристроил свою задницу между задницами населения штата Техасс, механизм разгрузочного устройства лязгнул и корма, не выдержав прибавления в весе, заскрипела шарнирами опускаясь вниз. Это было классикой жанра — точно так же затонул легендарный Титаник: сперва нос погрузился в воду, а затем корма, не рассчитанная держать на весу такую необъятную задницу, хрустнула и отвалилась на хрен вместе с последней. Все режиссеры планеты считали сцену отваливающеся задницы главной мулькой киноэпопеи и не считали ни сил, ни средств для ее реализации. Камертону невероятно повезло, когда он узнал, что в закромах Родины есть межконтинентальные хлорофиллоуборочные комбайны стратегического назначения, способные не только ходить, но и трансформироваться буквой "Г".

Потомку славного режиссера древности в тридцать третьем поколении вообще невероятно сказочно повезло, что сил населения штата Техас хватило, чтобы задрать корму в небеса и массой собственных задниц перехитрить противовес разгрузочного устройства. Однако, Камертон позабыл, что на самую хитрую "Жо"рано или поздно найдется чего-то там с винтом, и спустя час ему пришлось пить горькую с Михалычем, сидя верхом на букве "Л", прочно вгрызшуюся гребными винтами в льдину штата Техасс.

— Чего же он, холера не тонет? — обалдело спросил Камертон Михалыча. — Чего ему, паскуде, надо то?

Механик атомной сноповязалки не спеша выудил из банки мизинец с оливкой на грязном ногте и положил добычу в рот.

— …фу, …адость! — в сердцах бросил Михалыч, пытаясь разжевать закусь, как и все на планете отформованную из желированноного хлорофилла. Оливка не сдавалась, намертво склеивая челюсти.

— Тебе то конечно — радость! — ворчал Камертон, ковыряя вилкой в салате "хлорофилл по корейски". Салат был наструган в виде печальной собаки шестой категории. Особую ностальгическую нотку блюду придавали затесавшиеся гвозди и деревянные щепки. Именно такой, нарубленной вместе с будкой, сто лет назад и подавалась собачатина шестой категории.

***

Камертон помирал медленно, уныло и безнадежно. Распухший мозг вскрывал тупым консервным ножом черепную коробку с целью выбраться из камеры пыток и самолично проверить клятвенные заверения хозяина, что на борту не осталось ни капли ракетного топлива. Силиконовый майонез булькал в правой ноздре, а ко всему дьявольски чесалась левая, ушедшая куда-то курить, пятка.

Время тягуче било по ушам медным тазом, играя нескончаемый траурный марш по Титанику 22, накрытому этим же самым тазом. "Красный октябрь" навечно вмерз в лёд штата Техас и ничто в мире не могло его откуда выковырять.

Едкие слезы обиды на этот примитивный, не ставящий ни во что потомков славных режиссеров древности, мир насквозь прожигали матрас и бессильно дымились, пытаясь одолеть бронелист палубы.

Впервые, за многолетнюю карьеру съемок предыдущих Титаников, Камертону было по-настоящему себя жалко.

— Ну, что, гондурасс, маишьси?

От скребущегося ногтями по стеклу голоса на спор натянутые на ЖПС глаза задергались и раскатились по полушариям. На то чтобы собрать их в кучку ушли последние силы. Камертон попытался сфокусировать на собутыльнике взгляд, но ничего не вышло. Глазенапы провалились в какую-то щель и стало темно.

И наша книга закрылась бы на этих строках, если бы в этот самый момент у ПСРД (потомка славного режиссера древности) не открылся третий глаз. Прежде он взирал на мир из темных, непаханных глубин, и толком разглядеть ничего не получалось, но сведенные в кучку и удачно провалившиеся глаза изобразили собою оптическую систему класса перископ. И такова была сила вошедшего по самые томаты в ПСРД озарения, что тот замер, не в силах поверить своему счастью.

— Михалыч! — Камертон сжал руками голову, пытающуюся откинуть крышку черепной коробки, и продолжил хриплым шепотом, — Михалыч! Заводи!

— Полный вперед! — скомандовал ПСРД с вершины буквы "Л". Могучие гребные винты передовой колхозной техники бодро взрыхлили арктический лёд, затаскивая последний, двадцать второй Титаник в ужасную его глубину.

— Чао, буратины, — попрощался Камертон с техасцами, не желающими разделить участь съемочной группы и позорно бежавшими с комбайна.

Как и подобает капитану, успешно затопившему корабль, ПСРД величественно стоял на мостике, закутанный в песцовую шкуру. Старые, побитые молью клыки песца царапали благородный лоб.

***

Далеко наверху погасли звезды, а ледовая толща и не думала заканчиваться. Как и не думала заканчиваться пленка в шарманке, что крутил ненужный никому и никогда скрипач. Окружающую темноту слегка разбавляли отсветы газовых фонарей, было тихо и страшно до чертиков.

— Слышь, гондурасс, — начал было заводиться Михалыч, но испугавшись собственного голоса, сменил пластинку и торопливо присел.

— Начальник! Начальничек! — шепотом раздалось с пола, — Ты, куда нас затащил, сволочь нерусская?

— Уот из ю проблем? — невозмутимо, как заправский еврей, вопросом на вопрос ответил Камертон. — Мы снимать новый фильм! Путешествий к центр Земли по ЖюльВерну…

— Я те, падла, щас такую "жуль в верну" устрою, жопа отвалится! Давай вертай все в зад!

Больше Михалыч не успел ничего сказать. У Дю-Каплио, сидевшего в кармане фуфайки взволнованной Окулинки не выдержали нервы и…

…и лёд не выдержал звуковой волны и…

… и рухнул.

— Пилат! — неслось из падающего со скоростью акций Титаника.

— Я так и знал! — убито сообщил Михалыч, глядя на стремительно надвигающуюся землю. — Всю жизнь врали, сволочи!

— Михалыч! — заорал пришедший в себя режиссёр, — Врубай реверс! Только смотри, мостик мне не загадь!

Через секунду нужный рычаг был найден и дернут.

Завыл атомный реактор, запуская носовые и кормовые винты в обратную сторону.

— Птичку жалко, — высморкалась в подол Окулина, когда снизу вылетел сноп ярких перьев.

Падение замедлилось. Сверху ощутимо припекало привинченное саморезами (как на глаз определил Михалыч) к небесам солнце, вырезанное из Земного ядра. Внизу, под опускающимся Титаником разбегались маленькие фигурки.

— Укк! Укка! — успокаивался клон великого актера в тридцать третьем поколении

— Йыхо, деточка, тыхо, — погладила его по светлой голове Окулина.

Двигатель смолк. Гигантская буква "Л" епипетской пирамидой возвышалась над бескрайней равниной.

— Я, кажется, знаю, что сейчас будет, — впервые за повествование открыл рот Джон-его-медь. — Боги пришли. Боги пришли с небес.

И, словно в подтверждение этих слов, ПСРД поправил на темечке песцовую голову и простер руки над павшими ниц туземцами. С высоты переломившегося "Красного октября" те выглядели настоящими букашками.

"Боги пришли с небес. Фильм сороковой", думал Камертон.

А что? Хорошее освещение, отличная массовка…

За двадцать лет до

Блики. Радужные всполохи приблизились, загудели, ломанулись в затылок, проясняя сознание. Темнота. Густая, липкая, непроглядная чернь. Никаких бликов, радуг и сполохов. Совсем ничего. Тягучий хрип. Его собственный хрип. Дышать! Кровавый сгусток грохочет в груди, с хрустом ломая ребра. Нечем дышать! Какая-то субстанция накрыла лицо. Дрожащие пальцы находят осклизлую тварь. Ее щупальца охватывают голову, хвост обвивает шею. "Лицехват!" - подсказывает память. Инстинкт не дает времени на раздумья. Отточенный коготь вспарывает трясущиеся покровы, хвост распускает петлю. Легкие судорожно тянут прогорклый воздух чужого нутра. Первый самостоятельный вздох. Острая боль пронизывает сломанные ребра. Фантомная боль. Как и ощущение твари, присосавшейся к его рту . Перед взором проносится чья-то жизнь. Дрожащие лепестки бутона яйца, бросок лицехвата, кровавый ошметок выломанной грудины... Все это тоже фантомы. Ментальные частицы носителя, вскормившего далекого предка. Мы рождаемся в муках. Мы рождаемся в смерти. Картинки гаснут, вытесняемые холодным инстинктом убийцы. Коготь взрезает остатки пуповины, что сознание приняло за хвост прилипшей твари. Верхняя пара лап нащупывает узкое ребро носителя. Нижняя скользит в требухе. Рывок. Еще один. Мы рождаемся в боли. Грудь пронзают фантомные вспышки. Фантомная горечь воздуха мутит сознание... Выломана одна кость, другая, третья... Мы рождаемся в смерти. Выпад. Единственный отросший коготь с хрустом ломается не пронзив утробы. Скафандр. Вот оно что. Его носитель в скафандре! Инстинкт тянет вверх. Любой ценой сохранить жизнь неокрепшего тела! Необязательно проламывать грудину. Прыжок. Верхние конечности хватаются за кость над головой. Недоразвитое тело невыносимо долго карабкается по ребрам к далекому горлу. Рудиментарные конечности раскачиваются за спиной, сбивая ритм.

Голова упирается в невидимую преграду. Чудовищное напряжение судорогой сводит усталые мышцы... Выжить! Любой ценой спасти жизнь! Мы рождаемся в смерти! Еще одно, последнее, самое яростное усилие и тяжеленная крышка поползла вверх. Из горла выхаркивается победный крик. Ему на смену приходят другие крики. Полные радости, изумления, ужаса...

Тело подхватывают руки. Много рук.

Кто-то сдергивает с лица маску противогаза, разнося на куски поглотивший сознание мир. Ослепительный свет бритвой режет слезящиеся глаза.

- Егоров! Жив!? - чужой и одновременно знакомый голос бьет по ушам.

Он. Это он - Егоров...

- Мальчик! - натужно выкашливает сожженное горло. - Как мальчик?

Заботливые руки отвязывают от спины невесомое тело, опускают на жухлую траву, снимают с зареванной мордашки кислородную маску. Врачи спасательной бригады споро осматривают зрачки, измеряют пульс...

- Что думаешь, старшина?

- Чертовщина, какая-то, товарищ капитан. Отыскали сломанный нож, обрывок шланга и три выломанные скобы шахты. И все. Никакого запасного баллона.

- Хочешь сказать, Егоров пацану свой кислород отдал, а сам на резерве этого паршивца тащил?

- Резерва ему хватило метров на сто. Как еще по подземелью этому шел, ума не приложу. Веcь пол - сплошной компот из просочившихся химикалиев. Падал, наверное, три ребра сломаны. А потом, видать, резерв кончился, он шланг и отсек...

- И как, он по-твоему, пятьдесят метров шахты потом одолел? Там же ядовитые испарения. Пусть и тяжелые, но концентрации на три вдоха хватит, чтоб окочуриться...Пацан и выжил то потому, что в отдушине застрял, пока спускался.

Не знаю, товарищ, капитан. Врачи тоже ничего не понимают. Никак. Никак Егоров живым остаться не мог. Горло обожжено только немного и все...

- Как он там, вобще?

- Завтра уже на выписку. Пойду встречать. Пацана с собой захвачу. Пускай Егоров самолично ему ухи выкрутит... Хе... Спрашиваю, какого рожна в бункер полез, написано же - "Запретная зона!" За селитрой, дяденька, отвечает. За селитрой! Представляете? Дитя войны...

- Ладно, старшина, опечатывай бункер. Дату не забудь указать. И год. Да. Тысяча девятьсот пятьдесят седьмой...

От автора.

Фильм "Чужой" вышел на экраны в 1977 году...

Ука-Ука

Ука-Ука поднатужилась и тяжелая глыба, закрывающая вход, отвалила в сторону, придавив ногу спящего Йыхо-Йыхо.

" Верно говорят, что его визг даже уши мастодонтов сворачивает в трубочку", — поморщилась Ука-Ука, раскачивая валун на быстро синеющем пальце.

Ее четвертый муж славился высокими нотами до самого предгорья куда, поджав хвосты, убегали саблезубые. С тех пор как она притащила его в дом, отпирание пещеры по утрам стало практически безопасным делом. Талант Йыхо-Йыхо проявлялся сильнее, когда Ука-Ука хватала его сзади за набедренную, пропущенную меж ног, повязку и приподнимала над землей. Тогда тигры прятались уже в самих горах, а из пещеры выметало не только семью, но и блох со змеями и тараканами. Однако сегодня был срок уплаты супружеского долга Йыхо-Йыхо, к тому же последнюю дезинфекцию жилища Ука-Ука проводила всего три дня назад. Она игриво подмигнула воющему мужу и, покачивая крутыми бедрами, вышла наружу.

Ее дети занимались утренним туалетом, старательно вычесывая из волос паразитов. Поговаривали, что каждую луну Ука-Ука водит семью к водопаду, где насильно отскабливает ее от засохшей грязи.

Ука-Ука внимательно осмотрев уши и волосы детей, разрешила поиграть в «Забей мамонта в пещере». Через мгновение глухие стенания Йыхо-Йыхо сменились сочными ударами и воплями. Страдалец попытался выползти из пещеры, но партия была не закончена, и его за ноги втащили обратно.

Дай-Дай, младшая из дочерей, устав колотить папу палкой по голове, прибежала к маме.

«Дай-дай!» — просила девочка, показывая пальчиком на парящего в небе орлана.

«Моя лапонька», — умилилась мама, выхватывая из перевязи искривленную дубинку.

Нижним броском, почти не целясь, она метнула ее в птицу. По широкой дуге снаряд настиг орлана и, отправив добычу в крутое пике, со свистом вернулся обратно. Ука-Ука на лету подхватила оружие, сдула прилипшие к нему перья, эффектно крутанула и вложила в перевязь на бедре.

Глухой рык сзади заставил ее обернуться. Громадный саблезубый тигр пружинил тело перед прыжком. Ука-Ука поняла, что час ее пробил. В это мгновение, кто-то сшиб ее на землю.

Ука-Ука невольно залюбовалась его тощей, покрытой синяками, шатающейся под тяжестью копья фигурой, вставшей на пути зверя. Нежные, доселе неведомые чувства захлестнули ее. Она поднялась, привычно забросила мужа себе на плечо, и коротким апперкотом отправила прыгнувшего к ним тигра в глубокий нокаут. Ука-Ука кивнула детям на упавшего хищника, выразительно проведя большим пальцем по горлу и, ласково похлопывая мужа по костлявому заду, понесла его к водопаду на омовение перед уплатой долга.

Мо-то-лок и все остальное

Мо-то-лок

Древний видик поперхнулся кассетой и зажигательная румба знойной красотки сменилась унылой рябью электронно-лучевого экрана.

—Вот зараза! — взвизгнула широкими гусеницами Лариска, теряя ритм. — Убью!

Всякий раз, когда ей удавалось сладить с огненной страстью танца, коварный Панасоник сжевывал очередную его порцию.

—Руки бы поотрывать этому конструктору! — вздыхала роботесса, по винтику перебирая механизм лентопротяжки. Сборщица смахнула с окуляров капельки минеральной смазки и щелкнула выключателем. Плеер зажжужал моторчиком, изображение на экране предательски дернулось.

—Вот только посмей, гад такой! — Лариска выразительно показала видеомагнитофону сжатый кулак манипулятора. — Повыдергиваю транзисторы и от Соньки вставлю!

Это замечание оказалось последней каплей для гордого Панасоника. Он еще мог простить заезженную кассету, набившую латиноамериканскими танцами мозоль на видеоголовке, но переход на транзисторы конкурирующей фирмы… Внутри грохнуло конденсатором и самурай утонул в облаке черного дыма.

Отчаянная попытка электронного харакири не спасла от вивисекции. Уже через полчаса механизм, собранный из утюга, куска водопроводной трубы и деталей конкурирующих некогда фирм, исправно крутил румбу. Лариска обожала танцы. Всю дорогу до пункта отправки готовой продукции ее бестыжие гусеницы, едва прикрытые вязанной из проволоки юбкой, ритмично елозили по выщербленному полу сборочного цеха. Роботесса звякнула колокольчиком и лента транспортера повлекла бренд фирмы Нонэйм за стену, к месту обитания доминирующего вида.

«Часа на полтора хватит, пока наиграются», — подытожила сборщица, отрывая листок нового заказа. «Что у нас здесь? Плюшевый пони?» Фотодатчики быстро сканировали подпирающую небо мусорную кучу. Безхитростный процессор мгновенно просчитал оптимальный вариант изготовления мягкой игрушки. «Будет вам пони!»

Давным-давно призыв «Еще больше, еще лучше, еще быстрее-мощнее-умнее» возвел в абсолют одноразовые побрякушки. Все, от гаджетов до автомобилей, и от сапожных стелек до кораблей дальнего плавания, служило неделю, максимум две. После чего подлежало обязательной замене на еще более совершенную модель. Производители из кожи вон лезли, пытаясь заинтересовать потребителя если не еще более вкусной штуковиной, то, по крайней мере, таймером, ограничивающим срок службы изделия. Это не могло продолжаться вечно. В конце концов, змей мировой экономики заглотил шелудивый хвост и умер мучительной смертью вместе с запасами угля.

Через две недели доминирующий вид планеты остался один на один с кучей мусора и загрустил. На счастье, каким-то умникам пришла идея заселить свалки эмбрионами ботов с моделью поведения типа «Новое — это хорошо забытое старое». Когда у мехатронных саженцев, которыми засеяли Великую свалку, проклюнулись первые манипуляторы, малыши в самый короткий срок обзавелись шасси, лазерными резаками и сварочными горелками. Началась увлекательная игра «Спасение цивилизации, подсевшей на бесконечную новизну».

Ее правила были простыми — роботы изготовляли ровно то, что требовали их высокоразвитые хозяева. К тому времени, технологическая революция до крайности развратила потребителя. Он полностью утратил способность придумывать новое. Собственно говоря, он даже себе не мог вразумительно объяснить, чего ему хочется.

В этом потребитель, конечно, был не виноват — за него столетиями решали, как первое, так и последнее. Регресс уверенно и прочно, по настоящему вступил в свои права. И чем быстрее забывались нанотехнологии, тем тяжелее приходилось роботам отыскивать под мусорными завалами древние, чудом уцелевшие вещи. С каждым разом доминирующий вид планеты все быстрее насыщался эффектом «новизны» и возвращал продукцию на переработку.

Пони был почти готов, когда видеомагнитофон, упавший из возвратного лотка, вдребезги разбился о бетонный пол. Роботесса подхватила утюг и кусок водопроводной трубы (авось еще пригодятся), а исковерканные остатки припрятала для Борьки. В последнее время его «картины» перестали возвращаться обратно и тот полюбил «чистое» искусство. Неуклюжий, по самые микрофоны влюбленный в Лариску, Борька-асфальтоукладчик гнал целые километры спресованного импрессионизма. Тяжелые катки без устали плющили обломки гибнущей цивилизации.

Роботесса отправила игрушку адресату и вырвала листок очередного заказа. «Гм… Мо-то-лок… Что за «Мотолок» такой?» В раздумьи ее фотодатчик сфокусировался на стопке Борькиного искусства. Тяжелые плиты прессованного мусора напилены по заказу в размер строгими прямоугольниками… «Из них, пожалуй, можно построить дом», — решила Лариска и тут ее осенило. Так вот для чего потребовался «Мо-то-лок»! «Будет вам Мотолок, граммотеи!»

Яркая вспышка сварки победным залпом осветила сборочный цех. Кусок трубы приварен к утюгу намертво. Роботесса поднатужилась и с наслаждением метнула тяжелую кувалду на выход. Где-то там, за стеной начиналась новая жизнь и бесконечное потребление уступило, наконец, созиданию. Лариска подкатила к главному рубильнику, вздохнула и обесточила цех навсегда. Ну, по крайней мере, на ближайшие три тысячи лет.

Жатва

Ключ мягко входит в скважину и поворачивается. Клубы пара обволакивают Стену и сгущаются, наслаиваясь на шершавый камень. Всего несколько ударов сердца и хлопья пара замерзают, приняв форму ворот. Киваю Привратнику, незримые засовы лязгают и ворота исчезают, обнажив широкий проход в Стене. Из горла вырывается хриплый рев. Он тут же растворяется среди сотен ему подобных. Лавина панцирной конницы пронзает границу мира. Тысячи Привратников ломают Печати Великой Стены и миллионы моих собратьев выходят собирать жатву. Крики ужаса встречают наше внезапное появление. Жалкие, не годные ни на что другое, кроме своего предназначения, людишки пытаются оказывать сопротивление. Сотни огненных пчел устремляются к нам и падают кусочками оплавленного свинца. Глупцы! Нашей броне нипочем даже Врата, что изменяют суть пространства и времени. Я простираю длань и огненная петля захлестывает и сбивает с ног мою первую добычу. Заклинание, сорвавшееся с губ, путами скручивает тела. Легким рывком петли забрасываю десяток людей в корзину за моей спиной. Железные ящик с длинной трубкой плюет смертоносной сталью. «Наверное это действительно грозное оружие», — думаю я, рассматривая сквозь металл оживленные лица. Одним ударом плети разваливаю на части и броню их укрытия и летящий ко мне снаряд. Тихое заклинание и оба стрелка оказываются в заплечной корзине. Верный конь увлекает меня к новой цели. Высокое, выше меня белокаменное здание с золоченым куполом. Сотни человек на коленях в молитве своему Богу. Презрительная усмешка, кривит лицо. «Кто и когда создал их? По чьей прихоти они появились на свет? Ведь не этот же Бог, о котором они не имеют ни малейшего представления?» Добыча слишком велика для огненной петли, и я создаю портал. Храм опустел. Его паства обзавелась хвостами в другом мире, и в этом белые стены никому не нужны. Удар и здание рассыпается в прах. Точно так же рассыплется в прах и тот другой мир, населенный отныне людьми. Я действительно не знаю, кто и зачем придумал их вид, но свое предназначение люди выполняют отменно. Старые, пришедшие в негодность, миры — возрадуйтесь! Не пройдет и двадцати тысяч лет, как человечность — высшая людская добродетель, вырубит ваши леса, выкачает недра и осушит моря, позволив засеять пепелище новой, прекрасной жизнью! О, каким мощным фонтаном забьет из древнего праха Великая Жизнь! Какой буйной фантазией и многообразием расцветут ваши неизмеримые просторы! Возрадуйтесь, о старые, пришедшие в негодность миры, ибо пришел час вашего Перерождения! Велика мудрость Природы, что дала своим мирам такой совершенный инструмент, как человеческая сущность, эти чудодейственные зависть, корысть и злобу, что не оставят Мироздание гнить на корню! И не оставят жнеца без работы!

Условия жатвы соблюдены. Большая часть населения Земли отправлена в старые, миры, а остаток мы забираем с собой в корзинах. Наш мир дряхл, очень далек и нуждается в Перерождении.

Я оглядываюсь назад и вижу, как новая Жизнь рвется на волю, ломая остатки Стены. Могучие деревья опускают на землю тенистый покров. Серебристые ручьи наполняют новые речные русла. Молодые единороги начинают свой бег на зеленеющих просторах. Откуда-то снизу раздаются удары гномичьих кирок. Ох уж эти гномы, всегда появляются первыми! Я ссаживаюсь с коня и с удовольствием разминаю ноги в высокой сочной траве. Шаг, другой, третий. Спотыкаюсь о крошечный молот, что лежит на прелой земле и с интересом беру его двумя пальцами… Точнее пытаюсь взять… Ничего не понимая хватаю ржавую круглую рукоятку, багровея тяну на себя и проваливаюсь по колено в земную твердь. «Ах вот оно что!» — догадываюсь я и осторожно вынимаю из корзины своих пленников. Знаками показываю на молот, что оказался мне не по силам, тогда один из них решительно подходит и поднимает грубое, не имеющее ничего общего с высокими технологиями, орудие с земли. Я смотрю им вслед, а затем бросаю взгляд на чистейшее небо. Кто я такой, чтобы спорить с начальством, решившим, что род человеческий обрел, наконец, созидание?

Конечно сам так не думаю. Пройдет двадцать тысяч лет...

Через Матумбу к звездам

Адмирал посинел лицом и грохнулся навзничь, выпятив пузо. Бард Крейзер разжал сведенные на пустом месте пальцы, с хрипом перевел дыхание под рогатым шлемом и кивнул следующему.

— Лейтенант Хигинс, принимайте командование!

Искаженный громкоговорителем голос был не менее страшен, чем свист покидающего станцию воздуха. Лейтенант позеленел еще больше и сглотнул.

-Но, милорд! — попытался возразить он, — Что мы можем сделать против чистой энергии?

Как бы в подтверждении его слов станцию приложило мощным разрядом и «Светило Матумбы» угрожающе накренилось. Владыка автоматически щелкнул пальцами, сломав с пяти футов шею новому командиру, и задумался глядя на падающее тело. «А в натуре, чего делать-то?»

В голове не укладывалось, что на свете может быть Сила такой чистоты и мощности. Его собственной Энергии, считавшейся в Галактике эталоном Темной Силы, хватало лишь на то, чтобы выдернуть из болота истребитель-перехватчик, эта же садила огненными шарами, способными разнести вдребезги порядочный астероид. Жалкие остатки флота Императора Галактики попытались укрыться за единственным спутником планеты, но это их не спасло. Шары легко облетали Луну по касательной, не давая случайно уцелевшим в баталии звездолетам ни единого шанса. Битва была проиграна, пора уносить ноги. «Запустить гипердрайв!» — отдал приказ Бард Крейзер и отправился в персональную кабину релаксации. Он плохо переносил сверхсветовую скорость.

Пьезомодулятор выдал сверхсложное заклинание в инфрадиапазоне, ржавая кувалда бабахнула в небесную синь парой шаровых молний и Лариска втянула телескопические фотодатчики. Проверять было нечего, с таких расстояний она не промахивалась. Роботесса подула кулером на дымящуюся стальную чушку, приваренную к обрезку водопроводной трубы и эффектно крутанула орудие созидания на указательном манипуляторе.

— Учись, студент! — буркнул гном Тримли покрасневшему от зависти Саварону. — Давай, подставляй, что-ли!

Великий Волшебник всех времен и народов плюнул вслед удаляющейся роботессе, чья короткая юбка едва прикрывала широкие гусеницы, и откинул со лба длинные седые волосы. Сзади что-то звонко щелкнуло, музыкой потекла эльфийская речь и Лариска обернулась. Гном Тримли сосредоточенно прописывал фофаны Саварону, а эльф Леговаз, с плеч которого велось взимание проигрыша, громко отсчитывал щелбаны. Роботесса покачала головой, одним движением манипулятора создала в пространстве грузовой портал и, покачиваясь на неровностях, заехала в мерцающий вихрь.

Спор, может ли она повторить «заклинание», на освоение которого у рядовых волшебников уходят целые века, и попасть им в инородные объекты, окружающие Землю, изначально казался ей глупым и безнадежным делом. «Да чего может быть проще, чем просканировать «заклинание» целиком и воспроизвести спектр излучений» — думала она, выходя из портала на следующем континенте. Она заархивировала протокол спора и стерла его из оперативной памяти — ей еще разруливать ситуацию с Борькой-асфальтоукладчиком. Дело не обещало быть легким: их гипотетическим хозяевам понадобилось четырехполосное шоссе через джунгли — вотчину бразильских кентавров. «Схемы наверняка перегреются» — поежилась Лариска, направляясь к хижине, где проходил междувидовый саммит. После слияния миров разных эпох, свойств и видов, на комиссиях по любым проблемам выжигались горыпредохранителей. «Робот не может причинить вред человеку» — на всякий случай напомнила себе Лариска, поправляя на поясе молоток.

— Милорд, вставайте, Милорд!

Бронелюк откинулся и на пороге вырос телохранитель.

— Да, как ты посмел… — зашипел Бард Крейзер, торопливо прикрывая лысину рогатым шлемом.

— Нам крышка, Милорд! — отрапортовал молодчик, радостно скаля белые зубы. Владыка нехотя взглянул на илюминатор и в ужасе замер. Ярчайшая лента скручиваясь меж пары сгустков абсолютной энергии, неотвратимо догоняла станцию. Бард Крейзер не успел насладиться последним щелком.

Оставив «Матумбу» одиноко разваливаться на части, космическая струна затрепетала и рванула к далеким звездам.

Сорванная башня

- Какого дьявола!? Обещали, что в конце лета здесь не бывает шквалов! - пожаловался Грег напарнику, когда тяжелый грузовоз снесло с траектории могучим порывом ветра. Дик попытался ответить, но фраза тонула в натужном грохоте двигателей. Влекомый автопилотом транспортник с трудом противостоял бушевавшей стихии.

- ...наступило! - донеслось до Грегори между порывами ветра.

- Двадцать шестое еще не наступило! – успел выпалить Дик, скрюченными пальцами борясь с пряжкой ремня безопасности. Очередной удар шквала едва не сверзил грузовоз в штопор, автопилот не стал испытывать судьбу и сложил полномочия. В свою очередь Грегори Нур не стал возражать. Штурвал в его лапищах принялся бешено раскачивать грузовоз.

- Нур! Чтоб тебя! - возопил Дик, покрываясь испариной. Упрямая застежка наконец поддалась, он попытался расслабиться, но тут же взревевшие двигатели сорвали транспортник в штопор.

Их рейс начался не просто хорошо, а подозрительно хорошо. Логисты не пудрили мозг, согласуя маршрут, роботы споро укомплектовали груз, диспетчера без волокиты назначили транспортное кольцо, а Дик удачно рассчитал точку выхода. Так удачно, что вынырнули они атмосфере Доротеи Одиннадцать, сэкономив тринадцать часов летного времени.

“Двадцать шестое число! - наставляли их бывавшие на планете. - С двадцать шестого по первое - тишь да гладь да божья благодать. А с первого по двадцать шестое, - цунами, ураган и “черт побери”.

“Да какая разница? - решил тогда Дик, запивая наставления глотком доброго виски. - Днем раньше или днем позже?”.

А Грегори и вовсе махнул на это дело рукой, залив пятью литрами пива двадцать шестое число, как таковое. Ему вполне хватало известия о том, что «ураганы», и «в конце лета», и «их не бывает».

Поверхность Доротеи Одиннадцать представляла собой океан с парой сотен прихотливо разбросанных островов. Мощные испарения океанской глади и приливы, создаваемые притяжением трех спутников, порождали нескончаемые ураганы. Здешние ветра отдыхали лишь несколько дней в году, благодаря тому, что спутники занимали такие позиции на орбитах, при которых порождаемые их тяготением приливные волны создавали усмиряющие друг друга циклоны. С двадцать шестого августа, по первое сентября на планете устанавливалась вполне себе погода, чтобы глубоководные рыболовецкие станции могли освобождаться от улова в надводном положении. Семь дней покоя, а затем новый циклон, ураган и «черт побери».

Когда хорошо раскрутившихся в штопоре их выкинуло из жадных объятий циклона, днище грузовоза уже вовсю обдавало пеной, сдуваемой шквалом с гребней океанских волн.

- Дружище, а что у нас по курсу? - поинтересовался пилот у штурмана. Дик с неохотой разжал судорогой сведенные на поручне пальцы и потянулся к информатору.

- Ничего особенного, - тусклым голосом прокомментировал он. - Какой-то невзрачный островишко.

- Пирс есть? - с надеждой спросил Нур. - Было бы здорово, окажись здесь пирс глубоководной станции.

- Нет тут никакого пирса, - справился Дик, перелистнув электронную страницу. - До ближайшего грузового терминала тысяча четыреста миль. Здесь вообще ничего нет, кроме Сорванной башни.

- Это чего такое? - озадачился Грегори.

- Таверна, - пояснил Дик. - Таверна и небольшая стоянка для челноков.

- И все? - сник Грегори. Ему совсем не улыбалось торчать в этом захолустье тринадцать часов, после чего плестись еще полторы тысячи миль и оказаться в хвосте очереди к терминалу.

- Даже не думай! - угрожающе рявкнул Дик, заметив работу мысли на лице Грегори. - Только самоубийца решится на переход в такой ураган! Сажай нас к чертовой матери безо всяких!

Грегори Нур хмуро оглядел своего напарника и, молча, кивнул.

Зодчий “Сорванной Башни” исповедовал тот самый дзен, что призывает “лепить из того, что под рукою и не искать себе другое”.

Под рукой оказалось немного валунов и кусков обшивки чего-то ракетного. Глиной и палками их скрепили с навершием древней угольной шахты и махнули рукой. Единственным сооружением острова, достойным упоминанием в атласе была стоянка для космолетов, где пятью минутами ранее они припарковали свой грузовоз. Скромных размеров, отлично оборудованная, стоянка настолько дисгармонировала с архитектурой “Сорванной башни”, что партнеры лишь тупо переводили взгляд с творения того самого дзэна на грузовоз и обратно. Вокруг было пустынно, слякотно и пропитано запахом ржавого тлена. Композицию дополняло хлюпающее на ветру полотнище силового поля. Перевиваемое разрядами атмосферного электричества, оно трепетало так, что казалось еще немного и ураган сметет жалкую преграду вместе с “Сорванной башней”, стоянкой, грузовозом и самим островом.

- Знаешь, что? - первым нарушил молчание Дик. - Мне кажется, что идея с перелетом на грузовые терминалы не столь уж плоха. Бьюсь о заклад, в этой дыре не отыщется и на палец доброго виски.

- И бочонка хорошего лагера, - подхватил Нур. - Валим отсюда.

- Пятьдесят, - неожиданно раздалось за их спинами. - Пятьдесят сортов солодового виски.

Напарники подпрыгнули и обернулись.

У подножия вопиющего сооружения с пивной кружкой в руках стоял… гном. Конечно же это был всего лишь низенький старикашка в огромном вязанном колпаке, тельняшке и суконных портках, подхваченных парой широченных ремней, но у Грегори с Диком обнаружилась только одна устойчивая ассоциация. Это гном. И пора валить. И пусть там, куда они свалят, окажется хороший нарколог.

- И двести сортов отличного лагера! - продолжил гном, отхлебывая из кружки. Та соблазнительно поблескивала запотевшим стеклом и исходила пеной.

- Никогда о “Сорванной башне” не слышали? – спросил искуситель, рассматривая вытаращенные глаза и отвисшие челюсти.

- Угмх…, - кивая, помотал головой Дик.

- Никогда, - севшим голосом перевел Грегори. И икнул.

В «Сорванной башне» оказалось на удивление сносно.

Виски было отличным, а пиво и того лучше, компаньоны сами не заметили, как их одолел зверский аппетит, нагулянный транспортным переходом.

- В этом заведении положено кормить изголодавшихся путников? - не выдержал Нур.

- А как же? - изумился старик.

- Так чем покормишь, отец? - оживился Дик.

- Рыбкой могу угостить. Жареной на решетке в оливковом масле. Моллюски, припущенные с чесноком и петрушкой, Стейк из рыбы-скалы рекомендую…

- Значит так, - едва не захлебнулись слюной компаньоны. - Вот всего этого и побольше!

- Не вопрос, - просиял хозяин заведения. – Только рыбки схожу наловить!

И, прихватив со стены какую-то авоську, старик тут же скрылся в дверях.

- Псих, - заключил Дик, оторопело переглянувшись с напарником.

- Ага, - просипел Грег – Рыбки он наловит. В такую погоду. В морозильник пошел. Как пить дать.

Друзья едва-едва успели погрузиться в депрессию ожидания размороженного полуфабриката, как на пороге объявился старик. Вид он имел немного расхристанный, с пояса стекала вода, правая рука сжимала пустую бутылку, в левой трепыхалась авоська.

- Ты где был? - на автомате спросил Дик.

- Пиво пил, - по инерции уточнил Нур. - В морозильнике.

- Почему в морозильнике? - удивился старик. - Пока рыбу ловил.

В подтверждение слов он потряс мокрой извивающейся авоськой.

- С берега? - прищурился Дик.

- Нет, мля, из морозильника! - съязвил хозяин “Сорванной башни”, отправляясь за стойку. Гном завозился под ней со своей ношей, что-то лязгнуло, щелкнуло и, скрытое прилавком, затопало в направлении кухни.

Грегори с Диком недоуменно переглянулись. Воображение тут же нарисовало старичка на карачках с мокрой авоськой в зубах.

- Отец, ты это чего, а? - начал беспокоиться впечатлительный Дик, но тут из-за края стойки вынырнула голова старика. Огромная и чуть-чуть покачивающаяся.

- Чего это я? - не поняла голова.

- Кто у тебя там? - спросил Дик.

- Нечто вроде робота, - качнулась голова, - оно вам сейчас рыбки пожарит.

Старик закрыл рот, но продолжил мерное покачивание головой, рассматривая гостей отсутствующе-сосредоточенным взглядом.

- А, тогда понятно... - протянули Дик с Нуром, хотя им было совершенно ничего не понятно.

Кухня не заставила их долго ждать. Через десять минут, наполовину скрытая прилавком, дверь распахнулась, и нечто протопало к старичку. Тот снова нырнул под стойку, немного там повозился, и спустя минуту торжественно вышел к друзьям, неся в каждой руке по солидной тарелке.

- Стейки! - воскликнул старик, жестом опытного метрдотеля откидывая с блюд серебристые колпаки. - Рыба-скала а-ля натюрель!

От стейков взошел такой аппетитный дух, что у компаньонов мигом закружились головы.

Старик угощал их на славу. Покрытое румяной корочкой нежнейшее филе наполняло души миром и всепрощением. За стейками последовали морепродукты дивного вкуса и аромата. За морепродуктами грянула хрустящая, зажаренная на решетке в оливковом масле рыбка, незамедлительно спросившая себе парочку пива. Словом…

- Уф, - икнул Грегори на втором часу безостановочного обеда. - Вот угостил, так угостил, старинушка!

- Сколько с нас, благодетель? - оттер лоб вспотевший Дик.

- Приятного пищеварения! – довольно осклабился гном, протягивая счет. – Позвольте спросить, какое у вас кредитное обеспечение?

- Только не говори, что жратва из чистого золота! - мигом вскинулся Дик.

Вскинулся и тут же выпал в осадок, изучив представленный счет. На то, чтобы протрезветь Дику хватило секунды.

- Я ошибся. Жратва из платины. Валим отсюда, - громко шепнул Дик напарнику. - Я постараюсь задержать старикашку, а ты дуй к транспортнику и разжигай атомные котлы!

Нур в свою очередь изучил счет и изумился, выпадая из орбит.

- Я все понимаю, заведение на ладан дышит, но ведь это не повод гнать такой ценник. Последний нолик тут явно лишний.

- Это единственная забегаловка на тысячу миль в округе, - обиделся благодетель.

- Так и клиентов здесь всего двое, на ту же тысячу миль, - нашелся Дик. – Как насчет скидки?

Старик в задумчивости пошевелил губами, подняв глаза к потолку, и тяжелея сердцем, предложил компромисс.

- Вот как поступим, ребятушки. Устроим пари. С пивом. Первый, кто в нужник сорвется - проигрывает. Вы осилите - заплатите сколько сочтете нужным. Мне повезет – извольте осилить ценник по- полной.

-Что с чаевыми? - деловым тоном справился Дик.

- С чаевыми поступим так. Стану вам байку травить. И если к утру поверите, что байка не вымысел, то чаевых мне пятьдесят процентов отвалите. От уплаченной суммы. Идет?

Грегори с Диком в изумлении уставились на старичка.

- Нас с пивом пересидеть? В штаны ходить собрался? В чем подвох?

- Да нет тут никакого подвоха, - грустно улыбнулся старик. – Тутошние циклоны чего только к острову моему не притаскивают. И корабли, и яхты, и катера, и грузовозы. Редко, когда целыми тушками и с экипажем. Так что скучно мне здесь ребята. Только и всего. Ну, чего надумали? Станем пари держать и байку слушать или и вправду мотать намылились?

Грегори с Диком заинтересованно переглянулись. Старик им определенно начинал нравиться.

- По рукам! Но если мухлевать затеешь, мы тебе эти самые руки поотрываем! - решили братья-пилоты.

- Что будем пить, девочки? - мигом пришел в хорошее настроение гном.

Хозяин расположился за стойкой, наполнил бокалы лучшим своим нектаром, и тяжелый тройной перестук обозначил начало пари.

- Случилось это почти сорок лет тому назад, - начал старик, прикончив свой первый бокал. - В те времена, по причине отчаянной молодости решил я немного побраконьерствовать на дальних планетах. Бурное развитие сети транспортных коридоров, и повсеместная нехватка сотрудников эко-полиции, настраивали на успех. В те времена я с отличием закончил кулинарный техникум на Элизиуме Сорок Один и желал побороться за место в плеяде лучших кулинаров планеты. На моей стороне были несомненный талант, молодость, бесшабашность и вера в успех. Не было только денег на покупку ингредиентов. Один лосось чего стоит! И осенила меня тогда замечательная идея. Что такое малое транспортное кольцо, знаете?

- Это такая штука, которая позволяет транспортировать органику на сколь угодно большое расстояние, - пояснил Нур, отодвигая четвертый по счету бокал. - В системе продуктопроводов используется.

- Она самая, - кивнул гном, наливая компании очередную порцию. - Работает на том же принципе, что и обычный нуль переход, но исключительно с продуктами органического происхождения. В те дальние времена, никто и не помышлял о том, что с помощью малого нуль-кольца можно рыбачить. Ведь для включения транспортировки требуется человеческое ДНК на кольцах входа и выхода.

- И в чем идея? - заинтересовался Дик. - Примотать к кольцу отрезанный палец и сбросить в море?

- Я, конечно, хотел победить на конкурсе, но не до такой степени, чтобы возиться потом со сращиванием. А потому решил транспортировать часть своей руки.

У гостей в который раз за день со стуком отвалились челюсти.

-Совсем рехнулся, отец? - подскочил Грегори. - Это же технический нуль-переход! Он не предназначен для транспортировки живых существ! Да если бы шеф-поварам не требовались сверх свежие кальмары, осьминоги и прочие морские гады, то за каким чертом дальнобойщикам сдалась бы тогда Доротея Одиннадцать?

- Обычные кольца продуктопровода не работают с живым организмом, - согласился рассказчик. - На выходе тот окажется мертвеньким без шансов на реанимацию. Но у меня имелись особые кольца.

Друзья внимательно посмотрели вверх, куда указывал назидательный палец гнома, но не увидели ничего кроме дырявой крыши

- Особые! - подчеркнул старик. - Я позаимствовал их в классе изучения продуктовой транспортировки. Разработчики правильно поступили, выключив функцию межатомной дезинтеграции на учебных нуль-кольцах. Дети вечно суются в розетки и другие опасные дырки.

- Заполучив кольца, я покинул планету на арендованном космокатере и прямиком отправился на Доротею Одиннадцать, слава о морских гадах которой, гремела уже в те времена.

- Ага, - догадались Дик с Нуром. - Ты не знал о семи днях затишья местной погоды, и тебя забросило на этот остров?

- Ураган разорвал космокатер на две половинки. К счастью я был настолько увлечен предстоящей рыбалкой, что провел весь полет в машинном отделении, занимаясь настройкой колец. Треск разрываемого металла, да вспышка боли в затылке, вот и все, что запомнилось перед темнотой.

- Очнувшись, мы с моими ушибами и переломами кое-как выползли из-под обломков, - продолжил старик, разливая очередную порцию. - И что мы увидели? Пустынный остров, на котором не было ничего, кроме полуразрушенной угольной шахты и кормы моего космокатера. Представляете?

Глотнув живительной влаги, Грегори с Диком очень живо себе это представили.

- Три дня я провел, испуганной мышью забившись в какую-то щель. Лишь на четвертые сутки ураган стих, и я смог покинуть убежище. Как оказалось, в этой части планеты мой остров был не единственной каменной глыбой, торчащей из недр океана. По соседству, милях в пяти на юг, стоял еще один островок. Крошечная скала послужила пристанищем для носовой части моего космокатера. В бинокль я хорошо различал искореженную груду металла.

Старик помолчал, наполняя бокалы притихшей аудитории.

- И если бы среди изуродованного корпуса я не заметил двигатель, оторвавшийся от установленной на корме спасательной капсулы, то вряд ли бы стал бороться за выживание. «Если удастся перевести двигатель на мой остров, то наверняка сумею приладить агрегат к самой капсуле и подняться на ней до транспортного кольца», сказал я себе. Сказал и, в конце концов, перевез! Угадаете, как?

- Плот! Ты сделал плот! - вскочил нетерпеливый Нур.

Гном отрицательно помотал головой.

- Здесь очень сильное течение, - пояснил старик. - Даже если бы в шахте и нашлось достаточно дерева, грести пять миль туда и обратно это безумие чистой воды.

- Нить! Ты отыскал мономолекулярную нить! - вскинулся Дик, - Кто-то из сервисной службы забыл моток мономолекулярной нити на космокатере!

Старик молчал, улыбаясь, и воодушевленный Дик решился продолжить.

- Затем ты соорудил нечто вроде воздушного змея, дождался очередного урагана… Словом тебе удалось закрепить конец нити на том островке, соорудив своеобразную подвесную дорогу! - закончил идею Дик, мелко приплясывая.

И ему и Грегори уже давно и серьезно хотелось, но приходилось терпеть, ибо старик опрокидывал в себя кружку за кружкой, не выдавая признаков беспокойства.

- И нити никакой не было, - ответил старик. - Я перенес двигатель по частям. По воздуху.

- Ты соорудил самолет? Автожир? Экраноплан?

- Не угадали, - возразил старик. - Я построил орнитоптер. Не удивляйтесь. В мое время поварская выучка была ни чета нынешней. Я мало соображал в аэродинамике, но прекрасно знал, как устроено птичье крыло! Разбуди меня среди ночи, сразу отвечу сколько костей, мышц и сухожилий в гусином крыле, как они расположены, и к чему прикреплены.

- С одним только знанием птичьего устройства орнитоптер не построить, - насторожился Дик.

- Разумеется, - кивнул гном. – Но кроме поварского искусства нам преподавали и механику. В той части, что касается кухонных приборов и утвари. Нет ничего более печального, и безрадостного, чем созерцание пароконвектомата, захандрившего в разгар подготовки к банкету. Когда на счету каждая минута, поневоле приходится откладывать нож и вооружаться отверткой. Ведь хорошо известно, что сервисные службы, как и пожарные, прибывают не раньше, чем филей безнадежно сгорит.

- Итак, - провозгласил хозяин, - я приступил к постройке орнитоптера. На корме нашелся уцелевший три-дэ принтер, печатающий металлонаполненным композитом. Такие принтера входят в стандартное оснащение любого машинного отделения. Используя запас пластика, я изготовил цилиндры, тяги, клапаны и прочие составляющие паровой машины Уатта. Да-да, в качестве движущей силы я решил использовать пар. Из кусков обшивки с помощью молекулярной сварки был сооружен паровой котел, а трубы гидравлики космокатера приспособлены для передачи давления в цилиндры. Больше всего пришлось повозиться с материалом для крыльев. На них я пустил кожу глубоководного ската, выловленного с помощью моих колец. Подготовительные работы заняли всего четыре дня, и уже на пятый я испытал всю радость полета и…

- Твоя взяла! - скороговоркой выпалил Нур и метнулся в сторону туалета.

- Не задерживай! - заорал отставший на корпус Дик, которому едва не прилетело в лоб захлопнувшейся дверью.

- Там у тебя что? - боднул Дик головой в сторону двери за стойкой.

- Служебный туалет, - поведал старик. – И тебе туда нельзя. У меня могут отобрать лицензию…

-Ааааа! - пустился в мелкий припляс Дик, но тут за стеной призывно заурчала вода, дверь распахнулась, и из туалета вышел счастливый лицом Нур. Никогда прежде Дик не ненавидел своего приятеля сильнее, чем в этот момент, когда нечеловеческим усилием воли сдерживал артезианскую скважину внутри себя.

- Итак, платим по счету? - осведомился старик, стерев вселенское счастье с лиц компаньонов. – И мы еще не договорились о чаевых!

- Туфта твой рассказ, - махнул рукой Дик. - Я точно знаю, какой объем металлонаполненного пластика содержит стандартный набор ремонтного три-дэ принтера.

Дик выхватил из кармана логарифмическую линейку и бодро задвигал визиром.

- И отлично знаю аэродинамику, - он вывел на салфетке несколько рядов цифр. - Вот полный расчет площади крыла, обладающего достаточной подъемной силой, чтобы поднять в воздух тебя, паровую машину, запас угля, воды и до кучи - кусок двигателя спасательной капсулы! На все про все - шесть с половиной тонн пластика! Откуда такой запас мог взяться на космокатере?

- Дик, - тронул за рукав приятеля Грегори. - Не кипятись, Дик! Ты забыл кое-что главное!

- Да ничего я не забыл! - отмахнулся Дик. - Расчет точен. И чаевые в нем не присутствуют!

- Ты забыл про нуль-кольцо, Дик, - назидательно сказал хозяин “Сорванной башни”. - Для того, чтобы подняться в воздух, нет никакой необходимости тащить с собою котел с запасом угля и воды.

Дик в немом удивлении воззрился на старика.

- Я оборудовал крыльями и тяговыми цилиндрами лишь транспортное кольцо. Мое тело оставалось здесь, на острове, руки подбрасывали уголь в топку котла, переключали клапаны, а голова, фигурально выражаясь, витала в облаках. Нуль-кольцу все равно в каком агрегатном состоянии находится вода, составляющая основу органики. Паропровод же в районе колец соединялся сильфоном, изготовленным из кожи глубоководного угря. Как понимаете, кольцо передает лишь органику. К коей относится моя голова, сильфон и сам пар.

Дик в изнеможении откинулся на спинку стула. Такого развития сюжета он не ожидал.

- И сколько потребовалось времени, чтобы перетащить двигатель? - заинтересовался Грегори.

- Управился за пять лет, - пожал плечами старик. - У меня все равно не было другого выхода. Самым трудным в моих рейсах оказались погрузочные работы. Я не мог потерять телесный контакт ни с одним из колец. Ведь едва он исчезнет, и я застряну либо на одном, либо на другом острове. Мне приходилось максимально близко подлетать к добыче, а потом, вылезать из кольца по самые плечи, и тащиться себя на руках. Гаечный ключ в зубах, одна рука судорожно сжимает кольцо, вторая гребет щебень в выбранном направлении. Со временем пришли и знания, и опыт. Я обвыкся на этой планете, в совершенстве научился управлять орнитоптером, а наслаждение полетом стало настолько сильным, что, когда шлюпка была готова, мне уже не слишком хотелось покидать остров. Я слетал на Элизиум, победил на всех мыслимых и немыслимых поварских конкурсах, работал в ведущих ресторанах планеты, но не переставал скучать по полетам. Тогда я окончил высшее курсы атмосферного пилотирования, и испробовал все виды летательных аппаратов, но по ощущению полета они и рядом не стояли с моим орнитоптером. Вам не передать ту эйфорию, что охватывает душу, когда неотягощенная телом голова уходит в свободный полет! Это поистине совершеннейшее, райское наслаждение! Вы спросите, а почему я не мог использовать свой орнитоптер на других планетах? Да потому, друзья мои, что любой полицай обратил бы внимание на транспортировочные нуль-кольца с отключенной межатомной дезинтеграцией. Лишь здесь, на Доротее Одиннадцать я чувствую себя абсолютно свободным. Семь дней в году до моего острова никому нет никакого дела, так как планета уходит в торги, а остальные триста пятьдесят восемь - бушует ураган.

- Так что с моими чаевыми, господа хорошие? - спросил гном, окончив рассказ.

- Нуль-кольца с отключенной дезинтеграцией, орнитоптер на паровой тяге…, - скептически принялся загибать Дик, - Не думаю, что это…

В это мгновение скрипнула, отворяясь, дверь служебного туалета… Дик с Нуром подскочили на стульях и разом перегнулись через высокую стойку. И тут же их челюсти вошли в контакт с нержавейкой столешницы. Прямо перед их носами из туалета вышла нижняя половина стариковского тела. Из-под широкого ремня, опоясывающего круглый животик, торчали кисти рук, оправляющие гномьи штаны. Как зачарованные Дик с Нуром проводили взглядом исчезающую в поле транспортировочного кольца левую кисть, тут же показавшуюся из-за края столешницы. Небрежным жестом рука сдернула гномий колпак и компаньоны в страхе отпрянули от распахнувшихся кожистых крыльев. Множество тяг связывало их каркас с миниатюрными электромоторчиками, закрепленными на месте выдающегося затылка. “Вот почему черепушка казалась такой огромной”, - подумали, вяло сползающие на пол Грегори с Диком.

Меж тем, руки старика подтянули верхний пояс-кольцо к самому горлу и зафиксировали в зажимах летательного аппарата.

- Нужны еще доказательства? - спросил нетерпеливый старик. По всему было видно, что ему до чертиков хочется полетать.

Он пожужжал своими моторчиками, вызвав пенную бурю в напрочь забытых кружках и, словно оправдываясь, хмуро сказал:

- Мне, оно, пар конечно ближе, да стар я уже кочегарить.

- Вечные аккумуляторы и управление посредством сигналов мозговой активности, - добавила голова, зависнув под потолком, где с жаром рассекала воздух огромными крыльями. - Ссыпайте мой гонорар вон в тот призовой кубок, ребятки, на подиуме.

Очумевшие напарники вяло полюбовались многоярусным подиумом, уставленным призовыми кубками, грамотами и вымпелами.

- Семь дней? - первым очнулся Нур. - Жить у черта на куличиках, ради семи дней полетов в году? Не слишком ли большая плата за удовольствие?

- А кто сказал, что их всего семь? - зашлась голова гомерическим хохотом, - За сорок лет знакомства я нашел с ураганом общий язык!

Часть потолка распахнулась наподобие шахтного створа, и голова, мощно взмахнув крыльями, пробила лысиной защитное поле и ушла в ночное безумие Доротеи Одиннадцать.

- Может еще по одной? - донеслось из нижнего кольца, опоясывающего безголовое тело на уровне шеи. - За счет заведения?

- Угкхм…, - кивая, помотал головой Грегори.

- Хорошо бы, - перевел Дик.

Руки споро наполнили кружки, составили их на поднос, безголовое тело вынесло угощение из-за прилавка и устроилось за низеньким столиком зала, закинув ногу на ногу.

Затем рука отсалютовала бокалом и потащила добычу в кольцо.

- Это специальный бокал, - донеслось с той стороны. - Выточен из позвонка рыбы-хвоста, сплошная органика!

Наверху крякнули, с чувством оттерли губы, и рука со стуком вернула опустевший бокал.

- А вам особое приглашение надо? - поинтересовался хозяин “Сорванной башни”.

Этого компаньоны выдержать уже не смогли. Угощаться в такой компании было выше их сил.

Не сговариваясь, они опустошили карманы в огромный, украшенный золотой надписью - “Победителю соревнования в “слепой” кулинарии среди зрячих поваров”, кубок и, не прощаясь, бросились вон из таверны.