Кто спит, кто не спит?

Пролог

В подводном городе Р’льех было темно, сыро и спокойно. Так продолжалось много веков, и его хозяина, демона Ктулху, это устраивало. Ктулху, Великий Спящий, спал под толщей чёрной воды, видел тяжёлые сны и временами переворачивался с боку на бок, отчего в Южном Городе проваливались канализационные люки, а на Очистных ходили ходуном шламовые поля, испуская в окружающий воздух волны смрада.

Но в то утро Великий Спящий внезапно открыл один глаз.

Разбудил его не шум. Шум доносился сверху постоянно: гремели поезда, работали насосы, челики двигали мебель и зачем-то сверлили стены. Теперь же Ктулху почувствовал нечто гораздо более неприятное — где-то в мире челиков проснулся другой Великий Спящий.

По Р’льеху прошла дрожь. С каменных сводов посыпалась вековая слизь, рыболюди выбежали из залов и остановились, боясь смотреть в сторону огромного глаза. Из глубины донеслось медленное, недовольное:

— ХРЮЧЕГО.

Никто не понял, к чему это было сказано, однако слово тотчас повторили в соседних туннелях, затем в коллекторах, а к полудню его уже можно было услышать даже возле Пятой Лавки.

Тем временем челики, разгребавшие завалы в Гараже Чернавского, обнаружили боковую дверь, которой ещё накануне не было. Она находилась за шкафом с подшипниками, между пожарным стендом и портретом давно уволенного директора. На двери висела медная табличка:

«МИСТЕР ГРЭХЭМ. СОБСТВЕННИК МИРА & АТЛАС (НЕНАСТОЯЩИЙ)»

Челики решили, что это старая кладовая. Потом кто-то заметил замочную скважину, вставил в неё отвёртку и повернул. Дверь открылась.

За ней находилась небольшая комната, обитая потемневшим зелёным сукном. Посреди комнаты стояло высокое ложе с медными ручками, а на нём лежал худой человек в старомодном костюме. Лицо его было бледным, усы — длинными, руки сложены на груди. Возле изголовья тикали старинные часы, хотя их стрелки не двигались.

— Покойник, — предположил математик Махмуджар, кстати заглянувший на огонёк.

— Спящий, — возразил Димасик.

— А в чём разница?

Ответить никто не успел. Лежащий человек открыл глаза, медленно сел и сразу спросил:

— Какой ныне год?

Челики назвали год.

Мистер Грэхэм некоторое время смотрел на них с выражением человека, которому сообщили неверную стоимость ремонта. Затем потребовал:

— Немедленно телеграфируйте моему кузену Э. Уормингу. Адрес: 27, Ченсери-лейн, Лондон. Сообщите, что я проснулся и нахожусь в добром здравии.

Ему объяснили, что телеграфом уже почти никто не пользуется, адрес Уорминга устарел на два столетия, а слово «кузен» осталось в старых переводах.

— Тогда пошлите нарочного.

Челики пообещали обсудить вопрос после обеда.

— Кто управляет моим имуществом? — спросил Грэхэм.

— Каким именно?

— Миром.

После короткого совещания ему объяснили, что миром, насколько известно, никто не управляет. Имеются начальники, директора, сторожа и заведующие, но каждый отвечает лишь за своё помещение, а иногда и за него не вполне.

Грэхэм потребовал свежую газету, карту воздушных путей и завтрак. Газеты не нашлось. Карта оказалась схемой автобусных маршрутов. На завтрак принесли пластиковую миску с серой массой, покрытой каплями жира.

— Что это?

— Хрючево.

— Хрючего, — поправил он и отодвинул миску. — Внешний вид ещё не определяет внутреннюю стоимость, но здесь запас прочности, боюсь, отрицательный.

В этот миг под полом что-то ударило. По стенам прошла волна, часы пошли назад, а в дальнем конце гаража сам собой включился токарный станок. Резец сделал проход вдоль пустого патрона и остановился.

К полудню то же происходило повсюду. В цехах вращались валы, гудели двигатели, нагревались печи, однако готовой продукции не прибавлялось. Служащие перекладывали бумаги и ждали обеда. В пельменной повар трижды замесил тесто, но не сделал ни одного пельменя.

Грэхэм вышел из гаража и посмотрел на неподвижный город, над которым висел жирный сизый дым.

— Я уже видел подобное, — сказал он. — Когда весь мир принадлежит Спящему, бодрствующие быстро привыкают ничего не делать.

Далеко под мостовой снова открылся огромный глаз.

Один Великий Спящий смотрел вверх. Другой — вниз.

И оба уже знали, что миру не хватит места для их сна.

Саломасса

Телеграмму Уормингу всё-таки попытались отправить. В Гараже Чернавского нашли старый аппарат, продули его от стружки, подключили к розетке и долго решали, кто будет платить за международную связь. Когда этот вопрос наконец разрешили, выяснилось, что аппарат передаёт только внутрь гаража. Лента выползла из соседнего кабинета с единственным словом: «ПРИНЯТО».

— Кем принято? Кто у аппарата? — допытывался Грэхэм.

К этому времени бездеятельность уже перестала быть просто настроением. Она оседала на вещах тонкой жирной плёнкой. Дверные ручки выскальзывали из рук, инструменты липли к верстакам, а в столовых суп покрывался радужными кругами ещё до того, как его наливали в тарелки.

На Очистных первыми заметили, что жир ведёт себя неправильно. Обычно он плавал сверху, забивал решётки и доставлял неприятности дежурной смене. Теперь же он собирался в длинные блестящие тяжи, уходил под воду и полз против течения.

Рабочий по фамилии Подкопытов ткнул один такой тяж багром. Тяж обвился вокруг железа и потянул багор в коллектор.

— Оно живое, что ли? — спросил Подкопытов, благоразумно выпустив багор из рук.

Из люка донеслось сытое чавканье.

К вечеру по подземным водостокам двигались уже не отдельные сгустки. Масса росла, принимая в себя кухонный жир, сало, маргарин, неизвестные пищевые смеси и серую начинку из пельменей, которую прежде считали мясной только из уважения к этикетке. Она проталкивалась сквозь решётки, обволакивала насосы и стекалась в сторону Южного Города.

Дядя Коля заглянул в люк канализации, помолчал и сказал:

— Это какая-то, — у-м-м! — Саломасса!..

Название прижилось немедленно. Оно ничего не объясняло, зато точно передавало размер бедствия.

Вскоре появился первый погибший от Саломассы. Костя, совсем молодой челик, спустился в погреб своего гаража и был насмерть задавлен просочившейся туда скользкой субстанцией.

На Очистных возник демон Быч с папкой, термометром и выражением служебного негодования на могучем лице. Он потребовал пробы воды, журналы питания и список всех организаций, которые сливали жир в канализацию.

— Тут не список нужен, — ответили ему. — Тут весь город.

— Тем хуже для города.

Быч распорядился выставить возле столовых два бака: «ПИЩА» и «ХРЮЧЕВО». Через час первый оставался почти пуст, второй пришлось менять.

Двойная Ольга действовала иначе. Она прошла по улицам и стала спрашивать челиков, чего они хотят. Одни отвечали, что обеда. Другие — чтобы их не трогали. Третьи не отвечали вовсе.

— Это стагнация, — констатировали обе Ольги.

Быч и Двойная Ольга устроили митинг против жира, хрючева и привычки откладывать всё до понедельника. На митинг пришли многие, но сели на принесённые стулья и вскоре задремали. Быч составил акт.

Грэхэм тем временем изучал городские отчёты. Цифры в них выглядели бодро: производство росло, снабжение улучшалось, потери сокращались. Однако склады пустели, машины стояли, а Саломасса прибавляла в объёме.

— Господин Рынок, — заметил Грэхэм, — способен каждое утро предлагать новую цену без всякой связи с ценностью. Но ваши отчёты превзошли его: они вообще не связаны с действительностью.

Он потребовал карту подземных рек. На карте несколько линий сходились под Южным Городом, возле места, где из мостовой когда-то выбирался Ктулху. Найдя на карте это место, Грэхэм обвёл его цветным карандашом и заметил:

— В глубине призрачных рек скрыты интереснейшие вещи...

Саломасса стремилась именно к этому перекрёстку.

Ночью жирная масса достигла старого водосброса. Под водой что-то огромное шевельнулось, и течение на мгновение остановилось. Затем из глубины поднялся пузырь, лопнул и выпустил одно слово:

— ХРЮЧЕГО.

Саломасса дрогнула, словно услышав зов хозяина, и поползла быстрее.

Грэхэм стоял у края канала, наблюдая, как под чёрной водой движется тусклый жёлтый слой.

— Всякое предприятие должно иметь запас прочности, — сказал он. — А это имеет только запас жира.

Он сложил карту и впервые произнёс имя соперника:

— Ктулху.

Глубоко под городом огромный глаз открылся шире.

Сердечный союз

Тёмный Товарищ узнал о пробуждении Ктулху раньше остальных. Ночью его разбудил влажный голос из выключенного радиоприёмника:

— ХРЮЧЕГО.

ТНТ сел на кровати и долго слушал тишину.

— Ёк-макарёк, — сказал он наконец. — Тьма венгерская. Значит, дождались.

Утром он разыскал Генриха Фотце в подсобке при старом складе.

— Steh auf, — велел ТНТ. — Великий Спящий пробудился.

— Какой именно?

— Наш.

— Тьма португальская, — пробормотал Фотце, протирая глаза. — А других много? Wie viele?

ТНТ объяснил, что появился ещё один Великий Спящий — человек по имени Грэхэм, собственник мира и Атлас (ненастоящий). Фотце не понял, чем ненастоящий Атлас отличается от настоящего, но решил не спрашивать: после встречи с Интергалактик Иванычем он осторожнее относился к званиям.

В подземелья они спустились через старый тоннель, начинавшийся возле пруда, соблюдая все меры конспирации. Чем глубже лежал путь, тем жирнее становились стены. Мимо них по желобам текла Саломасса, шевелясь сама по себе и выпуская пузыри. В одном из них Фотце увидел своё отражение и отшатнулся:

— Она меня узнала!

— Она всех узнаёт, — сказал ТНТ. — Потому что состоит из общего питания. Она даже меня узнаёт, хотя я ей не товарищ...

У входа в Р’льех их встретили рыболюди и провели в зал, где между колоннами лежало щупальце толщиной с канализационную трубу. В глубине светился огромный глаз.

ТНТ поклонился.

— О Великий Спящий, мы пришли предложить союз против самозванца.

Глаз моргнул. С потолка отделился кусок слизи и шлёпнулся на камни.

— ХРЮЧЕГО, — отозвался Ктулху.

— Совершенно согласен, — сказал ТНТ. — Грэхэм тоже так говорит. Это и делает его особенно опасным.

Фотце хотел уточнить, каким образом одинаковое произношение доказывает враждебность, но промолчал.

Ктулху показал им сон: над морем шла тяжёлая машина с башнями и винтами, то ныряя в воду, то поднимаясь в облака. На её палубе стояла установка, от которой расходились серые круги. Там, куда они доходили, люди замедлялись, садились и переставали что-либо менять.

Проснувшись, ТНТ понял замысел.

Старую моревоздушную субмарину нашли в затопленном доке. На борту ещё читалось имя: NAVIAIR. Корпус был покрыт раковинами, башни заклинило, в машинном отделении росли бледные грибы. Однако винты сохраняли ход, котлы не прогорели, а в трюмах оставалось место для нового устройства.

— Из этого выйдет отличное средство общественного успокоения, — объявил ТНТ. — Присоединяйся к восстановлению этой штуки, — предложил он Фотце.

— Auf jeden Fall, — не задумываясь, ответил тот.

— И что это значит?

— «Auf jeden Fall» ist «hundert procent ja»! — важно пояснил Генрих, вздёрнув рыжую бороду.

— Тогда пошли искать запчасти, — заключил ТНТ.

Установку собирали на верхней палубе. ТНТ принёс катушки, контакторы и старые громкоговорители. Фотце таскал трубы, сваривал раму и несколько раз спрашивал у ТНТ, зачем устройству кресло с подголовником. ТНТ отвечал, что серьёзная машина должна иметь место для оператора, даже если оператор предпочитает стоять подальше.

Название появилось в последний день.

— Назовём нашу установку «Комма», — сказал ТНТ.

— Почему?

— Потому что после неё всё продолжается, но уже без прежнего смысла.

Когда «Навиэйр» поднялся из дока, вода стекала с него водопадами. Котлы задымили, винты раскрутились, и тяжёлая субмарина, дрожа всем корпусом, оторвалась от поверхности.

ТНТ включил «Комму».

Над доком прокатилась серая волна. Рабочие опустили инструменты. Чайник перестал закипать, хотя стоял на огне. В дальнем канале Саломасса ожила, стала мягче и потекла к Южному Городу.

ТНТ положил руки за спину и многозначительно произнёс:

— Комма: миру челиков жить хорошо.

Фотце посмотрел вниз, где люди уже устраивались спать на мокрых досках.

— Тьма португальская, — сказал он. — Похоже, миру челиков стало слишком хорошо.

Высоко над ними сиял ходовой прожектор «Навиэйра». Далеко внизу, в Р’льехе, Ктулху закрыл глаз, но не заснул.

Гроза пилотов

На следующий день челики впервые увидели «Навиэйр», парящий над Южным Городом. Он прошёл низко, едва не задевая заводские трубы, и оставил после себя широкую полосу серого тумана. Люди внизу останавливались, садились на бордюры и начинали ждать неизвестно чего. Даже собаки ложились посреди дороги и не лаяли.

Грэхэм наблюдал за субмариной с крыши Гаража Чернавского.

— Дорогая и плохо управляемая машина, — заключил он. — Но её внутренняя ценность не в металле, а в способности навязывать миру бездействие.

— Сбить бы её, — предложил Артём.

— Чем? — скептически спросил Грэхэм.

Артём посмотрел на лежавший рядом кирпич и промолчал.

Грэхэм потребовал найти человека, знающего всё о летательных аппаратах. Ему назвали нескольких инженеров, двух бывших военных и одного сторожа аэродрома, но всякий раз кто-нибудь говорил:

— Это всё не то. Нужен дед Руслан.

За дедом Русланом отправились его внуки. Через несколько часов они привели очень высокого, худого, величавого старика в длиннополой чёрной кожаной куртке. Лысый череп блестел, бледное угловатое лицо казалось высеченным из старой кости, а ярко-зелёные глаза смотрели так пристально, что челики невольно освобождали ему дорогу.

Через плечо дед Руслан нёс целлулоидный планшет для карт, под мышкой — авиационный шлем, а в другой руке держал тяжёлый металлический рычаг неизвестного назначения.

Внуки деда Руслана остановились у ворот, боязливо оглянулись и почтительно сообщили:

— Наш деда умеет летать.

Дед Руслан поднялся на крышу гаража легко, будто и правда умел летать. Он проводил взглядом удаляющийся «Навиэйр» и сплюнул в сторону водостока.

— Эта штука не летает, — сказал он. — Она висит на винтах и надеется, что её никто не заметит.

— Сможете её догнать? — спросил Грэхэм.

— Догнать можно всё. Вопрос — на чём.

В гараже им показали старый самолёт без одного крыла, недостроенный автожир, два котла, турбину с треснувшим корпусом и кабину неизвестного происхождения. Дед Руслан обошёл имущество трижды, постучал по металлу и потребовал мел.

На стене появился чертёж машины с широким корпусом, несколькими винтами, паровыми котлами и бронированной носовой частью. По бокам дед Руслан нарисовал короткие крылья, затем перечеркнул их и нарисовал крылья подлиннее.

— Это самолёт? — спросили челики.

— Это Бурный поток, — ответил дед Руслан, шевельнув своими большими ушами.

Он приписал на чертеже рядом с названием аппарата число сорок.

— Почему сорок? — спросил Грэхэм.

— Сорок — это с запасом.

Так проект получил имя «Бурный поток-40».

Грэхэм внимательно изучил чертёж. Его особенно заинтересовали две независимые системы управления, двойная обшивка и отдельная линия подачи пара к каждому винту.

— Запас прочности разумен, — сказал он. — Но здесь слишком много деталей, стоимость которых невозможно оценить.

— А ты не оценивай, — посоветовал дед Руслан. — Просто бери и делай.

— Именно так начинаются спекуляции.

— Именно так заканчиваются разговоры.

Они долго смотрели друг на друга. Затем Грэхэм кивнул.

— Хорошо. Но машина должна сохранить способность лететь после отказа половины механизмов.

— После отказа половины механизмов она только начнёт лететь как положено, — ответил дед Руслан.

Для строительства требовались жаропрочная броня, новые котлы, сложные валы и металл, которого в городе давно не выплавляли. Дед Руслан составил список, вычеркнул половину и вписал вместо неё: «Позвать Главного Металлюрга».

— Он ещё жив? — спросили челики.

— Главные Металлюрги не умирают, — ответил дед Руслан. — Они переходят на другую плавку.

С неба над городом снова прошла волна «Коммы». Рабочие, только что принявшиеся разбирать старый самолёт, отложили инструменты и начали расходиться.

Грэхэм преградил им дорогу.

— Господа, рынок ежедневно предлагает человеку выбор между страхом и жадностью. Но сейчас вам предлагают только сон. Это невыгодная сделка.

Рабочие остановились. Смысл речи был неясен, однако слово «невыгодная» подействовало.

Дед Руслан выпрямился во весь рост и поднял свой металлический рычаг.

— Кто уйдёт, тот потом не полетит, — заявил дед, и Грэхэму на миг показалось, что за спиной у того выросли перепончатые крылья.

Рабочие вернулись.

К вечеру от самолёта осталась груда деталей, а на полу гаража проступили первые очертания будущего корпуса. Внуки деда Руслана стояли у ворот и следили, как он распоряжается людьми, котлами и пространством.

Один из них снова оглянулся.

— Мой деда умеет летать, — шепнул он стоявшим рядом челикам.

Над городом тяжело разворачивался «Навиэйр». На его палубе серо светилась «Комма».

А в Гараже Чернавского уже начинали строить то, что должно было подняться ей навстречу.

Технологии Силверхеда

Главного Металлюрга нашли на одной из площадок Стальколяски, в кабинете без окон, где он сидел перед погасшей мнемосхемой и просматривал выцветший журнал плавок стали для Балок Жураховского. На стене висел его портрет в каске, написанный тогда, когда завод ещё считался вечным.

Дед Руслан положил перед ним чертёж «Бурного потока-40». Главный Металлюрг изучил лист, перевернул его, посмотрел на просвет и спросил:

— Кто это рассчитывал?

— Я.

— Вы уверены, что оно должно летать?

— Уверен. Я сам полечу на нём.

Этого оказалось достаточно.

Для корпуса требовался металл, способный выдерживать пар, вибрацию, морскую воду и попадание того, чем мог стрелять «Навиэйр». Обычная сталь не годилась. Главный Металлюрг открыл несгораемый шкаф и извлёк оттуда тонкую папку с гербом республики Силверхед.

— Эти технологии считались утраченными, — заметил Грэхэм.

— Они считались невостребованными, — поправил Главный Металлюрг. — Это хуже. Утраченное ищут, а невостребованное списывают.

В папке были составы сплавов, режимы термообработки и чертежи паровых машин, построенных ещё в те времена, когда воздушные корабли бронировали так, будто им предстояло штурмовать саму погоду. Главный Металлюрг выбрал один состав, заменил два недоступных компонента и велел готовить доменную печь.

Печь не работала много лет. Внутри лежали битые кирпичи, птичьи гнёзда и чей-то старый сапог. Челики, надсаживаясь, таскали к печи песок в вёдрах, роняли половину по дороге и спорили, считается ли потерянный песок производственным отходом.

К вечеру печь разожгли. Котлы задымили, в трубах забормотал пар, а по цеху поползло выражение:

— Из доменной печи и тлеющих котлов вот-вот должно явиться удивительное изобретение...

Сначала фразу произносили серьёзно. Через час, когда лопнула водяная линия, её повторили насмешливо. Ещё через два часа, когда из печи вылетел огненный ком и прожёг тележку, она стала ругательством.

— Удивительное изобретение опять выходит не с той стороны! — закричал мастер.

Главный Металлюрг даже не обернулся. Он стоял у выпуска и по отблескам расплавленного металла на потолке цеха определял то, чего не могли показать самые точные приборы. Когда пошла первая плавка, цех осветился бело-жёлтым светом, и даже волна «Коммы», докатившаяся до завода, на несколько минут отступила перед жаром.

Первая броневая плита вышла тяжёлой, тёмной и немного кривой. Дед Руслан ударил по ней своим рычагом. Рычаг отскочил и едва не сбил с ног двух челиков.

— Годится, — подытожил дед Руслан.

Всю ночь металл резали, гнули и стягивали заклёпками. На полу гаража рос каркас будущей машины. Пока он напоминал опрокинутый мост, но дед Руслан уже видел в нём крылья, Главный Металлюрг — опорную конструкцию, а Грэхэм — вложение с чрезвычайно высоким риском и, возможно, достаточной внутренней стоимостью.

Под утро над заводом снова прошёл «Навиэйр». На его палубе мерцала «Комма». Рабочие замедлились, но Главный Металлюрг открыл заслонку, и из печи вырвался столб огня.

— Спать будете после выпуска, — сказал он.

Молотки застучали снова.

Удивительное изобретение, которое должно было явиться из доменной печи и тлеющих котлов, обретало форму.

Сыпучий

Сыпучий появился на Стальколяске утром, когда песок для формовки почти закончился, а челики уже начали подметать вчерашние потери.

Он вошёл через ворота, неся на левом плече мешок песка, на правом — мешок железных окатышей, а под мышкой ещё один, на котором было написано от руки: "СПЁРЛИ ГАЙКИ". Телосложением Сыпучий не уступал демону Бычу.

— Куда? — спросил он.

Главный Металлюрг указал на формовочный участок.

Сыпучий отнёс мешки, вернулся и принёс ещё три. После четвёртого рейса дед Руслан поинтересовался, откуда взялся такой челик.

— Я с юности по сыпучей части, — объяснил Сыпучий. — Песок, порошки, стружка, комары.

— Комары? — переспросил Грэхэм.

Сыпучий рассказал, что однажды в юности за летние каникулы собрал килограмм комаров, сдал их в аптеку и получил за это пятьдесят рублей. Никто ему не поверил, но прозвище уже существовало много лет и служило достаточным доказательством.

— Рациональная сделка, — заметил Грэхэм. — Минимальные вложения, редкий товар и заранее известный покупатель.

— Там укусов было много, — заметил Сыпучий.

— Следовательно, запас прочности оказался недостаточным...

В юности Сыпучий любил также поджигать магний, который воровал на кладбищах старых самолётов. Теперь это увлечение оказалось полезным. Он принёс целый ящик магниевых деталей и пообещал не поджигать их без производственной необходимости.

Самые сложные и ответственные детали для «Бурного потока-40» изготавливал старший инженер Бибичков.

Бибичков работал в своей домашней мастерской. В одной из комнат у него стояли станки, а в коридоре лежали заготовки. Соседи давно привыкли к гулу, запаху масла и тому, что по вечерам из квартиры выносят металлическую стружку ведрами.

Чертежи «Бурного потока-40» Бибичков изучал долго. Потом снял очки, протёр их и спросил:

— А допуски кто назначал?

— Дед Руслан.

— Он старший инженер или старший среди инженеро́в?

— Он Гроза пилотов.

— Тогда понятно.

Он ничего больше не объяснил, но взялся за работу.

Сложные валы и втулки Бибичков точил сам. Подшипники заливал баббитом лично, не доверяя ни рабочим, ни инструкциям, ни состоянию современной цивилизации. После заливки он долго шабрил поверхность, снимая тончайшие пятна металла и проверяя прилегание краской. Милое Лицо, жена Бибичкова, молча носила ему чай и печенье, не задавая вопросов.

Когда первый подшипник установили на вал, тот провернулся без скрипа. Бибичков прислушался, положил ладонь на корпус и велел провернуть снова.

— Теперь годится.

— Один готов, — сказал Сыпучий. — Сколько ещё?

— Столько, сколько нарисовали. И два запасных. Летательный аппарат без запасных подшипников — это уже не техника.

Грэхэм, услышав это, одобрил решение. Запасные детали как нельзя лучше соответствовали его представлению о разумном предприятии.

К вечеру Бибичков привёз готовые узлы на Стальколяску. Дед Руслан осмотрел их и впервые за день ничего не раскритиковал.

Главный Металлюрг дал пар. Валы медленно повернулись, затем набрали ход. Корпус будущей машины задрожал, но подшипники скользили ровно.

Над городом снова прошёл «Навиэйр». Волна «Коммы» накрыла завод, и несколько челиков опустили инструменты.

Сыпучий взвалил на плечи два мешка и пошёл дальше.

Бибичков взял шабер.

Из доменной печи и тлеющих котлов вот-вот должно было явиться удивительное изобретение.

Донный Лёд

Тем временем Саломасса продолжала расти. Она уже не просто текла по коллекторам, а сама выбирала кратчайшую дорогу. Решётки забивались, насосы останавливались, задвижки выворачивало, а в каналах появлялись медленные волны, хотя ветра не было.

Грэхэм снова разложил на столе карту водостоков.

— Мы пытаемся сдержать следствие, — сказал он. — Разумный инвестор сперва выясняет, где находится источник убытка.

— Источник везде, — ответил Быч. — Столовые, пельменные, кухни.

— Это поставщики. Меня интересует маршрут.

Все линии сходились к Южному Городу. Саломасса питала Ктулху, а «Комма» не давала ей затвердеть. Чем дольше работала установка Тёмного Товарища, тем подвижнее становился жир и тем сонливее — челики.

Главный Металлюрг предложил перегреть каналы. Дед Руслан, вспомнив свою молодость, предложил взорвать каналы. Сыпучий принёс мешок цемента и предложил засыпать каналы. Грэхэм отверг всё: перегретый жир потечёт быстрее, взрыв откроет новые ходы, а цемент Саломасса обогнёт и съест.

Решение нашёл Бибичков. Он рассматривал крышку подшипника, на которой выступил иней, и спросил:

— А почему мы всё время морозим сверху?..

Через два часа на Стальколяске уже собирали донные холодильники: тяжёлые плоские ящики с трубками, клапанами и зубьями для закрепления в грунте. Их опускали на дно, и холод шёл снизу вверх. Вода ещё текла, но под ней росла прозрачная ледяная плита.

— Это же самый настоящий Донный Лёд! — воскликнул Сыпучий.

Название, как водится, заменило расчёты.

Первое испытание Донного Льда устроили в старом отводном канале. Сыпучий спустил устройство на тросе, Бибичков проверил соединения, Главный Металлюрг открыл подачу, а Грэхэм стоял на мостике с секундомером.

Сначала ничего не произошло. Потом вода побелела у дна. Лёд обхватил камни и трубы, оставив узкий проход посередине.

Из темноты показалась Саломасса.

Она занимала всю ширину канала. В её теле плавали корки хлеба, обрывки упаковки и нечто, похожее на варёное яйцо. Почувствовав холод, масса остановилась и попыталась повернуть назад.

— Сейчас уйдёт, — встревожился Быч.

— Не уйдёт, — ответил Грэхэм. — Она слишком долго принимала рост за безопасность.

Лёд сомкнулся.

Саломасса ударила в прозрачную стену, расплющилась и полезла вверх, но вода уже густела. Через минуту масса застыла слоями: сало, маргарин, жирный бульон и серая прослойка неизвестного происхождения, — всё оказалось запечатано во льду.

По Южному Городу прошла дрожь. Ктулху недовольно заворочался.

— ХРЮЧЕГО.

Но на этот раз призыв прозвучал слабее.

Быч составил план очистки освобождённых каналов. Двойная Ольга собрала челиков выносить застывший жир кусками. Первая Ольга командовала, а вторая Ольга следила, чтобы первая не садилась отдыхать. Улицы, освобождённые от Саломассы, понемногу оживали.

К вечеру перекрыли ещё два водостока. На третьем устройство лопнуло, на четвёртом Саломасса ушла через старую трубу. Однако путь к Р’льеху впервые оказался не свободен.

Внутри хрустального шара

Старый Корбут сидел в своём доме на Дураковом Поле и смотрел в хрустальный шар. За окном сгущались сумерки, но он не замечал ни времени, ни тишины, ни запаха сухого супа, доносившегося с участка дяди Коли. В шаре что-то мерцало — не отблеск лампы, не отражение звёзд, а что-то живое.

По стеклу прошла рябь, как по воде, и внутри шара проступила фигура. Высокий, сутулый старец в длинном плаще и широкополой войлочной шляпе, скрывавшей лицо. Один глаз старца тускло светился из-под полей — не то отражал свет, не то сам был источником. Старый Корбут не видел его много лет, но узнал сразу.

— Привет, Балин, — тихо произнёс Корбут.

— Ты смотришь, — сказал Балин, кивнув в ответ. Голос его был тихим и сухим, как шелест страниц старой книги. — А я уж думал, ты перестал.

— Я не перестаю, — ответил Корбут. — Ты пришёл или мне кажется?

— И то и другое, — сказал Балин. — Вы заморозили дорогу. Лёд лёг хорошо. Но тот, кто придёт по ней, ещё спит.

Корбут помолчал, вглядываясь в глубину шара. Балин не двигался, но тень его колыхалась, словно под водой.

— Ты много знаешь о спящих, — сказал Корбут. — О тех, кто просыпается. О тех, кто не может уснуть. А сам-то ты хоть спишь когда?

— Ты много знаешь о спящих, — сказал Корбут. — О тех, кто просыпается. О тех, кто не может уснуть. А сам-то ты хоть спишь когда?

Балин не ответил сразу.

— Жизнь — это серьёзная штука, и к ней надо относиться серьёзно, — наконец произнёс он, вздохнув.

Шар потемнел, фигура в плаще начала таять. Последнее, что увидел Корбут — край широкополой шляпы и слабый отблеск в единственном глазу. Потом стекло стало гладким и пустым. Корбут ещё долго сидел, не двигаясь. Он знал, что Балин не приходит просто так. Но что означали его слова — «тот, кто придёт по дороге, ещё спит» — предстояло понять позже. А может, и не предстояло. В конце концов, всё это было суетой.

Бурный поток

Утром Донный Лёд начал трещать.

Сначала лопнула перемычка у старого водосброса, затем в канале возле Очистных поднялась жёлтая зыбь. «Комма» работала над облаками, и Саломасса, ещё вчера застывшая слоями, размягчалась и выдавливала изо льда корки хлеба, упаковку и серые комья неизвестного происхождения.

Быч смотрел, как по прозрачной стене расходятся жирные трещины.

— Мы же всё перекрыли! — восклицал он.

— Перекрытие не равно устранению причины, — отвечал Грэхэм. — Разумный челик рассчитывает не на отсутствие ошибки, а на то, что она не станет последней.

Из тумана показался «Навиэйр». Он шёл низко, едва не касаясь крыш, и нёс на себе не только металл, но и сон. На верхней палубе серо светилась «Комма».

Генрих Фотце сидел за рычагами управления «Коммы», а Тёмный Товарищ прохаживался по мостику.

— Ёк-макарёк! Тьма венгерская! — радостно восклицал он, потирая свои маленькие руки. — Вот теперь будет миру челиков жить хорошо! Правильно я всегда говорю: эти, внизу, мне не товарищи!

Люди садились прямо на мостовую. Двойная Ольга отнимала у них пакеты с хрючевом и убеждала:

— Знаете, надо попроще, не очень мудрить, чтобы питание здоровое было, а то у нас норовят дать пожирнее, слоёное что-нибудь и так далее, а челикам это не полезно.

— Особенно когда оно оживает, — добавляла вторая Ольга.

«Навиэйр» дал новый импульс. Лёд разошёлся, и Саломасса хлынула к Южному Городу.

На Стальколяске заканчивали подготовку «Бурного потока-40». Машина занимала половину сборочного цеха и напоминала броненосец, которому понадобилось небо. По бортам стояли паровые котлы, над корпусом поднимались трубы, а крылья начинались там, где у обычного самолёта должен был кончиться здравый смысл.

Бибичков осмотрел машину кругом. Сыпучий загрузил донные холодильники и закрепил их цепями. Главный Металлюрг проверил давление, закрыл люки и осмотрел доступные заклёпки.

Затем все трое сошли на землю. На борт поднялись только Грэхэм и дед Руслан.

— Вы умеете управлять такой машиной? — спросил Грэхэм, застёгивая ремень.

— Такой ещё никто не управлял.

— Это не ответ.

— Это запас прочности.

Дед Руслан занял место у штурвала. Грэхэм сел рядом, разложил на планшете карту каналов и список отказов.

— Почему в списке отказов нет падения аппарата?

— Падение — не отказ, а режим полёта.

За воротами собрались рабочие. Внуки деда Руслана стояли впереди.

— Наш деда умеет летать, — сообщали они рабочим.

Главный Металлюрг поднялся в диспетчерскую будку. В кабине «Бурного потка-40» ожил радиоприёмник, зашипел и проговорил его голосом:

— Удачи!..

Над Стальколяской завыла сирена.

Её тревожный голос прокатился по цехам и улицам. Челики подняли головы. Даже те, кого клонило ко сну от «Коммы», на мгновение очнулись. Сирена предупреждала то ли о запуске, то ли об аварии, а возможно, сразу о том и другом.

Главный Металлюрг дал пар. Винты дёрнулись и пошли. Корпус задрожал, из труб вырвался дым.

— Из доменной печи и тлеющих котлов вот-вот явится удивительное изобретение, — произнёс кто-то в толпе.

На этот раз никто не засмеялся.

Ворота раздвинули, но машина оказалась шире проёма. Дед Руслан велел снять створки, затем выломать часть стены, а когда и этого не хватило — прибавил тягу.

«Бурный поток-40» вышел из цеха вместе с кирпичной кладкой.

Он покатился по двору. Пар валил из труб, заклёпки звенели, крылья дрожали. Грэхэм держался за поручень и пытался определить момент, когда предприятие перейдёт из инвестиций в спекуляцию.

Сирена продолжала выть.

— Взлетаем! — крикнул дед Руслан.

— Здесь нет полосы!

— Теперь будет!

Машина пересекла двор, снесла ограждение, перескочила канаву и тяжело оторвалась от земли. Несколько секунд она летела боком, затем дед Руслан выровнял корпус.

Над городом, навстречу «Навиэйру», поднималось удивительное изобретение, явившееся из доменной печи и тлеющих котлов.

В кабине были только двое: собственник мира и человек, который умел летать.

Временное охлаждение

«Бурный поток-40» набирал высоту медленно, но неотвратимо. Под ним лежал город, рассечённый каналами и жёлтыми полосами Саломассы. Впереди, в сером тумане, разворачивался «Навиэйр».

Грэхэм посмотрел вниз и тотчас отодвинулся от стекла.

— У меня страх высоты, — признался он.

Дед Руслан даже не обернулся.

— Да не будь ты сопливой девчонкой.

На палубе «Навиэйра» Генрих Фотце первым заметил приближающуюся машину. Он вытянул руку и закричал:

— Flieger!

Тёмный Товарищ вскинул бинокль.

— Ёк-макарёк! Тьма венгерская! Откуда ещё этот утюг?

— С неба, — ответил Фотце.

— Я вижу, что не из прачечной! — воскликнул ТНТ, хватаясь за штурвал наводки.

«Навиэйр» открыл огонь. Снаряды прошли ниже и разорвали облака. «Бурный поток» качнуло, с потолка кабины посыпалась окалина.

— Недолёт, — заметил дед Руслан. — Они там до сих пор по морю целятся.

Грэхэм сидел рядом с картой водотоков на коленях. Справа от него находился щит сброса: восемь рычагов, восемь ламп и табличка «ДОННЫЙ ЛЁД. НЕ СБРАСЫВАТЬ В ЦЕХЕ». Холодильники заранее закрепили под брюхом машины Сыпучий и Бибичков.

— Наше предприятие держится на одном пилоте и восьми неподтверждённых механизмах, — заметил Грэхэм.

— На двух пилотах, — возразил дед Руслан.

— Я не пилот.

— Пока не упали, каждый из нас пилот.

«Навиэйр» нырнул, коснулся воды и пошёл по поверхности, поднимая жирную волну. Потом винты изменили шаг, и субмарина снова полезла вверх. На палубе вспыхнула «Комма».

Серая волна ударила в «Бурный поток-40». В кабине потускнели лампы, стрелки приборов поползли назад. Грэхэму показалось, что карта становится мягкой и удобной для сна.

— Комма: миру челиков жить хорошо! — провозгласил ТНТ.

Фотце посмотрел на перегретую установку.

— Тьма португальская. Ему скоро станет слишком хорошо.

Дед Руслан стиснул штурвал. Веки у него опускались, но руки продолжали работать.

— Поговори со мной, — велел он Грэхэму.

— О чём?

— О деньгах. От них не уснёшь.

Грэхэм расправил карту.

— Всякое предприятие следует оценивать не по бодрым обещаниям, а по способности пережить неблагоприятный исход.

— Вот и переживай. Первый канал справа. Самое время открыть консервную банку.

Руслан бросил машину в разворот. Внизу показался водосброс, по которому к Южному Городу текла Саломасса. Грэхэм дёрнул первый рычаг.

Под корпусом что-то лязгнуло. Донный холодильник пробил маслянистую поверхность и ушёл ко дну. Через несколько мгновений вода побелела, а жёлтый поток остановился.

— Раз, — сказал Грэхэм.

— Не считай раньше времени.

Второй холодильник лёг точно в канал у Очистных. Третий не отделился: лампа погасла, но удара снизу не последовало.

— Механизм отказал.

— У него просто такой характер, — сказал дед Руслан и резко накренил машину.

Холодильник сорвался сам.

«Навиэйр» снова приблизился. Две тяжёлые машины разошлись в нескольких метрах. Воздушный удар сорвал с субмарины лист обшивки, а у «Бурного потока» погнуло край левого крыла.

— Вот он, запас прочности, — заметил Грэхэм.

— Теперь правильно говоришь.

ТНТ навёл излучатель «Коммы» прямо на кабину противника.

— Ёк-макарёк! Даю полную благодать!

Сон навалился так сильно, что Грэхэм уронил планшет. Внизу оставался последний свободный водосток.

— Рычаг, — сказал дед Руслан.

Грэхэм не ответил.

— Собственник мира! Твоё имущество утекает!

Это подействовало. Грэхэм открыл глаза и дёрнул восьмой рычаг.

Последний холодильник ушёл в воду. Лёд стал расти снизу вверх, сжимая Саломассу между прозрачными стенами. Жёлтая масса метнулась, распухла и застыла.

Далеко под городом Ктулху пошевелился.

— ХРЮЧЕГО.

На этот раз его голос донёсся только из одного люка.

«Навиэйр» потерял высоту. «Комма» мигнула, задымилась, и ТНТ повторил, но уже не так уверенно:

— Миру челиков жить хорошо...

Фотце посмотрел вниз, на замёрзшие каналы.

— Тогда почему у нас всё так плохо?

В Р’льехе огромный глаз начал закрываться.

Спящие должны спать

Летающая крепость Тёмного Товарища теряла высоту, заваливаясь на левый борт. Из пробитой обшивки валил пар, «Комма» мигала и выпускала серые кольца уже во все стороны. Под ними замёрзшие каналы блестели, как разбитые зеркала.

— Он садится, — сказал Грэхэм.

— Он падает, — поправил дед Руслан. — Садятся обычно заранее.

«Бурный поток-40» шёл следом. Левое крыло дрожало, давление в котлах падало, но машина держалась. Дед Руслан вывел её к пустырю за Очистными и посадил на брюхо. Она пропахала землю, снесла какую-то будку и остановилась у забора.

— Посадка успешно завершена, — объявил дед Руслан.

— Ваше определение успеха чрезмерно зависит от того, остался ли кто-нибудь жив.

— А твоё от чего зависит?

— От запаса прочности.

Они выбрались наружу как раз вовремя, чтобы увидеть, как «Навиэйр» ударился о воду, выскочил на берег и застрял между двумя бетонными опорами. Корма осталась в канале, нос торчал над пустырём. На палубе продолжала работать «Комма».

Тёмный Товарищ стоял у пульта и судорожно крутил рукоятки.

— А ну без истерик! Мы врезались в берег, ёк-макарёк!

Установка загудела ещё громче. Челики возле Очистных начали засыпать стоя.

— Да не выключается эта тьма португальская, — сказал Фотце.

— Она поддерживает общественное спокойствие, — ответил ТНТ, вновь хватаясь за рычаги.

— Да она сама нас сейчас успокоит, — как взорвётся, и всё!..

От ворот Стальколяски уже бежали Главный Металлюрг и Сыпучий. Бибичков остался у «Бурного потока» проверять подшипники: после такой посадки они нуждались в моральной поддержке.

— Пора смываться, — заключил Тёмный Товарищ, напряжённо разглядывая приближающиеся фигуры. — Генрих Фотце, ко мне, — скомандовал он, поворачиваясь к дверям трюма.

В голове Генриха Фотце, кажется, созрел какой-то план. Он вновь подошёл поближе к раскалённой «Комме», затем оглянулся на своего шефа, с которым уже столько раз его разлучала судьба, и медленно покачал головой.

— Auf keinen Fall, — ответил Генрих, и в этот раз ТНТ понял его без пояснений.

— Тьма ты венгерская, Генрих Фотце! — воскликнул он, скрипнув зубами от досады, и скрылся в дверях трюма...

Сыпучий взобрался на палубу первым. Он оторвал кожух, отбросил его и увидел внутри раскалённые катушки.

— Куда поворачивать?

Главный Металлюрг изучил схему на крышке.

— В сторону от города и вниз.

— Там Р’льех, — предупредил Фотце, заглянув в свой блокнот.

— Именно, — ответил Грэхэм.

Он стоял на берегу и смотрел, как подо льдом колышется обессиленная Саломасса.

— Мы ошибались, пытаясь уничтожить Ктулху. Великий Спящий опасен не потому, что спит. Он опасен потому, что проснулся.

— А второй Великий Спящий? — спросил Фотце.

Грэхэм помолчал.

— К нему относится то же правило.

Главный Металлюрг попытался повернуть распределитель, но рукоятку заклинило. Сыпучий навалился плечом. Металл застонал.

— Ещё! — крикнул Металлюрг.

Фотце оглянулся на проём, в котором скрылся ТНТ, затем схватился за рукоятку с другой стороны.

— Тьма португальская. Я не хочу погибнуть от прибора с двумя «м».

Втроём они повернули «Комму» вниз.

Серая волна ушла в воду.

Далеко внизу содрогнулся Р’льех. Ктулху поднял голову, но к нему больше не текла Саломасса. Донный Лёд держал каналы, жир застывал в прозрачных пластах, и силы Великого Спящего уходили вместе с последними пузырями.

Грэхэм подошёл к краю воды.

— Великий Спящий должен спать. Иначе он всего лишь Великий Невыспавшийся.

Из глубины донеслось слабое:

— ХРЮЧЕГО...

— От хрючего надо избавляться, — ответил Грэхэм.

Каменные башни Р’льеха начали погружаться. Вода сомкнулась над ними, огромный глаз закрылся, и древний сон вновь принял Ктулху.

Но «Комма» продолжала действовать.

Грэхэм пошатнулся. Лицо его побледнело, движения стали медленными.

— Выключайте! — крикнул дед Руслан.

Главный Металлюрг разомкнул контактор. Катушки погасли, однако было поздно. Каталепсия, прерванная чужим пробуждением, возвращалась.

— Что с вами? — спросил дед Руслан.

— Срок моего владения истёк, — тихо ответил Грэхэм. — Рынок закрывается.

Он лёг на уцелевшую скамью у стены Очистных и сложил руки на груди.

— Телеграфируйте моему кузену Уормингу, когда связь восстановят.

— Что передать?

— Что мир пока недооценён.

Грэхэм закрыл глаза.

На пустыре стало тихо. «Навиэйр» дымился, «Бурный поток-40» лежал у забора, а подо льдом неподвижно белела Саломасса.

Оба Великих Спящих снова спали.

Эпилог

Засыпающего Грэхэма перенесли обратно в Гараж Чернавского. За шкафом с подшипниками снова обнаружилась зелёная комната, над дверью которой висела медная табличка:

«МИСТЕР ГРЭХЭМ. СОБСТВЕННИК МИРА & АТЛАС (НЕНАСТОЯЩИЙ)».

Его уложили на прежнее ложе. Часы у изголовья опять тикали, не двигая стрелок.

— Когда проснётесь, телеграмма Уормингу, возможно, уже дойдёт, — сказал дед Руслан.

— Это будет означать превосходную доходность при крайне долгом сроке вложения, — ответил Грэхэм и закрыл глаза.

Сначала ему привиделся пустой заводской коридор. По стенам тянулись трубы, из-под решёток поднимался пар, где-то вдали выла сирена Стальколяски. Затем из тумана вышел человек в помятой шляпе и полосатом свитере. Лицо его было обожжено, а на правой руке блестело странное приспособление с длинными ножами.

Грэхэм внимательно осмотрел незнакомца.

— Вы представляете кредитора или управляющую компанию?

Человек усмехнулся и провёл лезвиями по трубе. Посыпались искры.

— Инструмент выглядит эффектно, — заметил Грэхэм, — но не имеет достаточного запаса безопасности.

Кто это был, он не знал. По одежде незнакомца нельзя было определить ни профессию, ни общественное положение, а его намерения не поддавались разумной оценке.

Тогда поверх сна зазвучал быстрый мужской голос, словно кто-то на ходу переводил происходящее для невидимого зрителя:

— Знаком ли вам ужас того, кто засыпает? Ему страшно до мозга костей, потому что прод ним... под ним проваливается земля, и начинается сон. Фридрих Ницше.

Земля действительно разверзлась.

Грэхэм, полосатый незнакомец и весь коридор провалились в темноту. Но собственник мира не испугался. Он успел решить, что падение рынка само по себе не опасно, если инвестор не приобрёл его целиком.

В Гараже Чернавского продолжали тикать старинные часы.

Под океаном спал Ктулху. Р’льех погрузился на дно, а замёрзшая Саломасса лежала в каналах слоями, как дурно составленный завтрак.

Тёмный Товарищ уснул возле выключенной «Коммы», положив голову на пульт. Генрих Фотце спал в машинном отделении «Навиэйра», обняв трубу и временами бормоча:

— Am morgen früh… Тьма португальская…

Быч лёг спать строго по расписанию, предварительно составив акт об окончании бодрствования. Двойная Ольга спала за двоих.

Бибичков задремал возле разобранного подшипника. Сыпучий прилёг на мешках. Главный Металлюрг уснул в диспетчерской Стальколяски, даже не выключив радио.

Дед Руслан остался в кабине «Бурного потока-40». Он спал, не выпуская из рук штурвал. Один из его внуков заглянул внутрь, почтительно оглянулся и прошептал:

— Мой деда умеет летать.

Старый Корбут в последний раз посмотрел в стеклянный шар. В нём отражались ветки, ночное небо и его собственное лицо.

Балина не было.

Корбут поставил шар на стол и уснул.

Спал весь мир челиков. Спали дома, заводы, Очистные, Свинарник и Птичник. Спала Стальколяска. Спал Р’льех. Над замёрзшей Саломассой не двигался воздух.

Только по Пьяной дороге шла маленькая фигурка.

Человечек шагал неторопливо, переваливаясь с ноги на ногу и временами исчезая за поворотами. Никто его не видел, потому что все спали.

Не было его и в стеклянном шаре Старого Корбута. В шаре лежала пустая дорога, блестевшая под луной, хотя на самой дороге продолжала двигаться маленькая тень.

Это был Бицек-Цек.

Он шёл неизвестно откуда и неизвестно куда, тихо приговаривая:

— Я не сплю… Бицек-Цек не спит…

Дорога качалась перед ним, как сон, который никак не мог начаться.

23.07.2026